ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

СКРОМНО О СЕБЕ

Как помнится, родился с нормальным весом и вполне средним ростом в июне 1944 года. Вскоре поменял морозный Крайний Север на юг Западной Сибири: там, в деревне, жила моя бабушка. Она же заменила мне родителей, о чём я не сожалел. Так что вырос вполне деревенским пареньком с крепким здоровьем. Образование как-то меня не удручало, а с пяти лет особенно хорошо давались надписи на заборе председателя. Бабушка была глухой, неграмотной и, ко всему, верила в Бога. Антагонизм на этой почве и колхозные трудодни вынудили меня в шестом классе сбежать в город. Вдовствующие многодетные тётки вскоре избавились от меня через ВЛКСМ, устроив на мебельную фабрику и в вечернюю школу. Так и пошло-поехало: работа, школа, вечерний институт, служба в подплаве. Опять институт, семья, аспирантура и вновь моря-океаны. Будучи в отпусках, обзавёлся детьми. В перестройку угодил на пенсию и взялся за перо, став газетчиком на двадцать лет кряду. А войдя во вкус, дошёл до ручки: публиковал книги с рассказами и повестями. Чем остаюсь доволен по сей день. В 2014 году отметил 70-летие и полное отсутствие здоровья, что почти не влияет на мой мажор и недостаток в друзьях. Искренне ваш, Валерий Граждан.

МОРСКИЕ БАЙКИ

НУ, СПАСИБО, НУ УГОСТИЛИ!

Случилось сие «знаменательное» событие на заре атомного флота Камчатки. Лодок было меньше трёх, а женщин на берегу пока не насчитывалось и одной. Общепринято, что в отсутствии прекрасного пола сильный пол почти деградирует. И «шуточки», имеющие хождение между ними, принимают, мягко говоря, удивительнейшие формы. К примеру, могут заспавшегося по подъёму молодого матроса (это в назидание и вовсе не больно) выбросить в открытое для проветривания казармы окно в глубочайший камчатский же снег. К концу физзарядки бедолага выбирался на поверхность с красными, как у гуся лапы ногами. Стресс напрочь исключал простуду. Зато информация о таковом прочно оседала в подкорке, и матрос, даже став старшиной, при команде «подъём» буквально взлетал над коечкой. И лишь утвердившись в мысли, что он «годок» и ему «положено», блаженно обнимал подушку вновь. Здесь оговоримся, что на службе не редкость делать эпистолярные, а то и вовсе исторические надписи, наколки. Самые популярные три буквы, одни абсолютно цензурные – это ДМБ, сиречь демобилизация. Другое троебуквие не шибко литературное, но чаще употребляемое, случается, что даже внутрь. А так как ложки на береговом камбузе подводников общеармейского образца, т.е. алюминиевые, то уж на них-то выплёскивали перлы из числа «ну надо же такому!». Кроме вышеописанных букв пользовались спросом (особенно в учебках): «Ищи, курва мясо!», «Не промахнись!». Но были ложки-раритеты.

Вернёмся к нашим баранам, вернее к одной из тех многочисленных комиссий, которые наезжают на Камчатку именно в период хода лососёвых. Мы их, честно говоря, не переваривали: у нас столуются и нас же, грубо говоря, сношают… Но ведь служба и есть служба. На ней всё «положено», а положенных, как известно, как раз и…

В общем, привели наши начальники прибывших инспектирующих высоких начальников в новую столовую попотчевать. А чёрт их принёс к нам по настоянию их руководителя-адмирала: «Хочу попробовать матросскую пищу!» А чего её пробовать, когда паёк подводников одинаковый: что у офицеров, что у личного состава. Вот только на офицерской посуде шиш с два что накарябаешь: фарфор и нержавейка.

Накрыли столы на всю комиссию. Всё было вкусно и сытно: к борщу – сметана, компот из свежих фруктов, закуска отменная, вот только ложки и чашки – алюминиевые. Но ничего, едят, не брезгуют (адмирал-то ест!). Дежурный по камбузу в позе гарсона подле начальства: мало ли что! Да и где вы видели камбуз без «стасиков»? То бишь, без тараканов. Правда, даже старпом, снимая пробу, шибко не возмущался, а молча выплёскивал суп с насекомым дежурному по камбузу на ботинки. И всего-то! Но тут… Адмирал так швырнул ЛОЖКУ, что вся курточка дежурного старшины окропилась свежим борщом. Старшина был «главным» и нам подумалось, что теперь не бывать ему и старшим матросом. Комиссия удалилась вослед адмиралу. И тут же весь камбузный наряд сгрудился возле адмиральско-матросской чашки. Но криминала, как ни искали, не нашли. Так ПОЧЕМУ он швырнул ложку?

И тут нас осенило: «Ах, да, ведь ЛОЖКУ!» Ну, конечно же, впопыхах из сотен ложек попала именно она, с надписью из трёх букв с рекомендацией: « х… в рот». Но «разбора полетов» не было. Просто обед перенесли в офицерскую кают-кампанию, откуда довольно долго был слышен басовитый смех адмирала и его сподвижников.

 

Камчатка,1965 год.

ЧИСТЕЙШИЙ, КАК СЛЕЗА

Конечно же, дело было во время ремонта корабля. Варят, стучат, долбят, выламывают, красят и опять выламывают. Нечто среднее между Вавилонским столпотворением и гибелью Помпеи. Одно спасение: отсидеться (отоспаться) в каюте. Сие в этом бедламе не всегда удаётся, да и мало корысти: один, даже с выпивкой, завоешь от тоски. Тем более что в ремонте с «шилом» (спиртом) всегда напряжёнка. Начальство жмотится, экономит на товарообмен с заводчанами. Боевые посты и шхеры напрочь забиты полками, шкафчиками, трельяжами и джакузи из нержавейки. Корабль потерял свой уют, и даже запахи: испечённого хлеба из пекарни, супа харчо из камбуза и солярки из трюмов. Какая-то сволочь даже спёрла дверь с гальюна: и стал сервис с газетой и адреналином. С проходящими по коридору мимо сослуживцами теперь можно степенно раскланиваться, не прерывая процесса.

С корабля всё более «сходили». Матросы – «вынести мусор», офицеры – по «делам и на склады», мичмана – «прошвырнуться в поисках провианта для кают-компании». Возвращались реже, а то и вовсе на следующий день. Причину длительного отсутствия умалчивали или, вздымая глаза к субтропическому небу Владивостока, изрекали нечто на манер Кисы Воробьянинова: «Да…уж, этот мне… м-мда, вот». Старпом понимающе кивал, но рекомендовал с недельку остепениться и отдаться целиком службе. Но никто упорно «отдаться» не желал даже во имя «тягот и лишений». Все алкали сейчас и побольше. Даже корабельный пёс Тобик, отправлявшийся с неофициальным визитом к заводским сучкам ещё до подъёма флага.

Положение пытался выправить Большой Зам, убеждая похмельные личности «отдаться» и «проникнуться» в полуторачасовых беседах-исповедях. Испытуемые согласно кивали головой, ели глазами начальство, а более графин с влагой, неизменно украшающий сукно на его столе. Вся команда знала, что там «огненная вода» и Зам утешался ею в случае явной потери консенсуса с вернувшимися «подшофе». «Не тот моряк ноне пошёл: жирный, ленивый и тупой!» – сокрушался идейный наставник экипажа и наливал себе из графинчика.

А проникшийся идеями партии и Правительства флотский денди шёл по каютам в поисках похмелки. Один такой зашёл ко мне. Он был как бы на полпути к заветному похмелью: была сама выпивка и довольно приличное количество. Но… не было закуски и компаньона. В довершении же всего шило, было явно вне всяких кондиций, его вид не отличался прозрачностью, а попросту грязным. Зрительный диалог затянулся и перешёл в раздумье: как очистить ЭТО с наименьшими потерями и наивысшим эффектом. Но в дверь постучали. Бутылка со стола мигом исчезла, задумчивость на лицах-нет. Зашёл химик. «Кому сидим? Откуда запах любви от зелёного сукна зама? Он чувствуется даже здесь!» – высокопарно намекнул вошедший офицер, вглядываясь в лицо визави Лёши. Тот массировал мешки под глазами. «Мой юный друг, да ты с похмелья, вижу… Не принести ли мне гитару?! Шампанское, коньяк, лимончик?». «Пшёл вон, у нас вот горе: бутылка целая шильца, но грязная изрядно. Очистить бы… Не присоветуешь чего, чтобы добро зазря не портить?». «Спросил кого! Я ж химик!! Чему обучен в высшей школе!? Сидите, мигом я».

Шаги по коридору, условный стук, заходит Жора-химик. Торжественно кладёт на стол противогазную коробку: «Валяй, братва! Минут пятнадцать-двадцать и будет спирт кристально чистым. Испытано поколениями! Где реактив?» – Лёша подал злополучную бутылку потомку Менделеева: «Держи, кудесник! Вверяю тебе будущее ещё не зачатых нами детей». На глазах изумлённой публики Жора, он же Георгий Валиулович, водрузил коробку горлышком на жерло штатного каютного графина. Стык укрепил изолентой ПХВ, полюбовался сооружением сам и убедился в безусловном эффекте своего творения на наших лицах. «Жора, не тяни бодягу. Шланги горят!» – это взмолился Лёша.

Химик жестом заправского бармена вскинул бутылку, крутанул в воздухе и воткнул в донышко композиции: «Оп-па! Ву-аля!». Мы с Лёшей только и успели ахнуть в предчувствии стеклянного «Блям!» о палубу каюты. Вместо этого послышалось глухое: «Шлюп-шлюп-шлюп-фыр-рх!» – звук заливаемого в углеприёмник противогаза очищаемого спирта.

В каюте наступила напряжённая тишина. Все ждали сладостное «Рю-рю-рю!» – струйки чистейшего спирта о дно пустого графина. Но «рю-рю» всё не наступало. Прошли контрольные жорины пятнадцать минут, потом десять нашего терпения. Мы с Лёхой переглянулись: «Пора!». Жора перехватил наш взгляд и было задал стрекача. Но Лёша тяжёлой похмельной рукой сгрёб его у самой двери: «Куда, паскудная твоя душонка! А кто шило высасывать обратно будет? А?!!». Химик взмолился едва не на коленях: «Ребята…Христом богом… я щас!» и пулей вылетел из каюты. «Ушёл, гад! Живым ушёл, алхимово отродье! Это ж последнее шило на всём Чумикане!!! Дай, я его покусаю!». Но в коридоре опять послышались крадущиеся шаги охотника Дерсу Узала. Дверь без скрипа отворилась и… в образовавшуюся щель просунулась рука в обшлаге с флотскими нашивками офицера. Из щели же донеслось: «В-вот! Целая бутылка… Простите ради бога!».

«З-заходи!» – выдохнули мы. К этому времени на дно графина накапало около стакана чистого, как слеза спирта.

Так что выходило, что условия эксперимента выполнены, хотя и наполовину. Вторая половина из коробки создавала в каюте нестерпимое амбре грязного спирта до самого утра. На утреннем построении перед подъёмом флага старпом с особым вниманием разглядывал лёхины мешки под глазами.

 

Владивосток. Борт «Чумикана»

«НЭСЭ ГАЛЯ ВОДУ»

Жителям славного города

Николаева посвящается.

 

То, что Николаев – самый чудный (чудной) город для нашего брата моряка, – истина бесспорная. И отправились мы, моряки-подводники, в град Николаев с нескрываемым восторгом. Там для нашего флота отстраивали корабль, доселе на Тихом океане не виданный. Этот город и корабелы, живущие в нём, сами по себе люди необыкновенные. Широкие душой и крепкие натурой. Видно поэтому и корабли у них получались ладные, надёжные. Жаль, если урбанизация исказила сегодня его изумительную украинскую окраску с русскими задатками. Ныне, как утверждают, стараниями бывших властей почти нанесли не то что отпечаток, а изрядный ляп на облик Николаева 60-х годов. Хотя бесспорно, что хата, пусть и побеленная, но уступает благоустроенной многоэтажке. Но это так, с высоты полёта и досягаемости дымовых труб. Мы же, собранные с атомных субмарин моряки, судили иначе.

Ещё в Харькове, где поезд стоял около получаса, на нас пахнуло Украиной по всей розе ветров. И прежде всего это были цветущие сады, сирень, акации, липы и просто шикарные клумбы. Дополняли цветники восхитительные дивчины в юбочках, которые… ах, лучше не бередить душу!

А уже в воскресенье с утречка наш вагон поравнялся с окнами пассажирского вокзала города невест Николаева. Вываливались мы из вагона как двугорбые верблюды: вещмешки, скатки шинелей. Весь матросский скарб мы пёрли на себе. Если всё это барахло, именуемое ФОРМОЙ ОДЕЖДЫ, заменили двухпудовой гирей, но плоского исполнения с лямками, – было бы куда легче. А так все мешки и узлы сваливались, сползали под ноги и мы едва не падали. Глаза заливал пот, смахнуть который было нечем: не хватало, как минимум, ещё двух рук…

Но и это было терпимо, если можно было бы материться чуть громче. Но вдоль тротуаров на нас созерцали «дуже гарные дивчины». Мало того, они подбадривали (как им казалось) нас: «Здоровеньки булы, хлопчики! Приходьтэ у вечор на танцы! Мы вас кохаем!!» О боже, сделай так, чтобы они молчали: мы и так скрипим зубами. Но… Впереди нас вдруг остановился порожний «ГАЗик». Водитель посигналил нашему старшему лейтенанту, махнул рукой: «Эй, старшой, куда ребят ведёшь? Случаем не в Третий городок идёте, что у Коммунаров? Давайте ваши баулы в кузов! Зараз пидвезу. Я сам с Тихого! (Тогда ещё не меняли погоны на «Ф», а оставались родные «ТФ»). Садись, кто со мной!» Вот уж тут мы воспряли духом и кто-то крикнул: «За-апевай! Нашу запевай!»

И Иванов с Абряровым рванули:

 

За кормой бурун вскипает,

В светлом зареве восток!

В голубом тумане тает

Наш родной Владивосток!

И мы подхватили полутора сотнями глоток:

Расстаётся с берегом лодка боевая:

Моряки – подводники в дальний рейс идут!

За кормой след белой пены тает,

Чайки провожают нас в далёкий путь!

 

А вместо шарканья по асфальту хлёстко вжарили подошвы флотских прогар!

Уж сколько мы успели «сбацать» песняка, но к воротам своего пристанища на почти восемь месяцев добрались бодро. Нас ждал водитель – «корефан», служивший не просто на «ТФ», а на нашей, ставшей родной, Камчатке. Наши вещевые аттестаты были уже уложены у стенки КП. Нас не просто ждали, а даже накрыли на камбузе столы! А нашего благодетеля звали Виктор Коба, он же приглашал нас в гости. Махнул рукой с наколкой якоря и укатил. Потом-то мы сообразили: более половины мужского населения Николаева – бывшие моряки, пришедшие на перегон кораблей. Да так и присохшие к одной из здешних дивчин. И кто только потом не приглашал нас в гости!

Уже сразу после расселения нас в казарме военного городка, мы поняли: привезли нас, тихоокеанских моряков по сердечному адресу. Николаев превосходил знаменитое обилием невест Иваново. Здесь их было по две и более в каждой украинской хате. Хаты же утопали в садах и слепили глаза белизной стен и разноцветием крыш. А к нашему приезду в каждом саду расселились, как минимум, по паре соловьёв. И представьте нас, окамчадалившихся моряков, чаще видевших чаек, бакланов и ворон да кривые каменные берёзы, в таком сказочном раю! А женского рода у нас была разве что палуба, которую надо было драить, да каток из шинелей килограммов под двести «Катька» для натирки паркета в казарме после отбоя. Что в обиходе так и зачитывалось строевым старшиной: «Сидоров, Ломакин и Синюхин будут иметь акт с «Катькой» сразу после отбоя. Разойдись!»

Ко всему, мы года по два-три не видели женских ног в чулках или без оных. Корячки, коих лицезрели изредка и издалека, носили круглый год меховые сапожки ичиги. Русскую женщину в Рыбачьем в 60-е годы если и видели, то в санчасти. Служили на флоте тогда четыре года с гаком. «Гак» в идеале с видом на гауптвахту достигал восьми месяцев. А тут сразу всё, да ещё без ичигов и кухлянок! А вдобавок к соловьям прошёл слух о том, что неподалёку, на Зелёном острове танцы. Ну, кто ж такое выдержит! С офицерами, похоже, происходило то же самое: после ужина на аллеях городка даже честь отдавать было некому. Разве что замполиту каплею Кляцкому, у которого жена как бы была, но где-то далековато. Да к тому же чужих каплеев даже подгодки (третий год службы) честью не жаловали. Годки же, как известно, устав лишь уважали, хотя и не блюли.

Вскоре мы отметили, что загорать всего лучше на широком торце бетонной стены, что окаймляла городок. Стена стала нашей вотчиной, и уродовать её колючей проволокой никто не посягал: здесь не тюрьма. Кстати, насколько помнится, даже на гауптвахте «колючки» не наблюдалось, дабы не оскорблять души моряков. Так что принимали солнечные ванны, лёжа на стене с удовольствием: не сгоришь и картина «зазаборья» как на ладони. Хотя, если в самоход (самоволку), то можно сбегать и на речку. Сразу оговоримся, что патруль солдатский «по умолчанию» не трогал матросов. Моряки в патруле на солдат вообще не обращали внимания. Хотя гауптвахта каким-то образом пополнялась: сам убеждался дважды. Всё дело было в том, что в самоволку ходили по робе, а это очень удобно – не запачкаешься и подготовительных трудов минимум. В увольнение же следовало стирать до идеальной белизны форменку и отглаживать до острия бритвы с мылом брюки, ботинки драили до изнеможения. Ко всему, в увольнении многое было «низзя» и возвращаться ко времени. Но зато… по форме два (белый верх, чёрный низ и бескозырка с чехлом) на танцплощадке ты был королём и без проблем выбирал «найкращую дивчиноньку». А возвращался в казарму, заведомо договорившись о самоволке на берег Буга.

Был и другой вариант «культурного» увольнения. Шли вдвоём, реже – втроём. Расчёт был прост: примечали хатку, где две-три девушки на выданьи, – туда и шли. Повод банальный: купив бутылку сухого вина, просили у хозяина стакан.

– Ой, хлопцы, та вы проходьте! Жинка, ты глянь, яки гарны парубки до нас прийшлы! Та чого там, будэ вам стаканы, вы сядайтэ пид вышню в холодок (там вкопан летний столик с лавками персон на десять). О це ж, хлопчики, вы цю погань (наше вино) сховайте куды! Я вам свого кваску дам поснедать(попробовать)! – И тут же несёт бочонок с ведро ёмкостью.

– Та вы не чурайтэсь, квасок не дуже крепкий, никто и не побачит. Жинка, зови Галю, да Наталью с Любанькой, хай помогут накрыть стол, да кавун (дыня) поспелее, шо с кисельком булькае!..Та-й почнём трохи.

Тут же следует разлив по бокалам чистейшего домашнего сидра. Безусловная застольная чашка со слоёным салом, яички, зелень, фрукты… А к салу картошечка со шкварками, да селёдочка домашнего копчения… Ах, боже мой, до чего же богат и прост укранский стол!

– А оце цибуля с селэдкою! Будь ласка, визьми трошки. Меня Петром кличут, а це мои дочки: Галя, Наташа, та младшенька – Любаша!

И пошла гулянка на славу. Старались вначале, до визита, приглядеться, а то и вовсе договориться с дочками на тех же танцах. А уж потом, как бы невзначай, приходили. Нередко знакомства завязывались теснее. Часто переходили в сватовство и свадьбы. Но старпом на наши любовные фортели заявлял категорично: «Четвёртый год демобилизую после приёмки корабля. Третий год обойдутся письмами. А салагам служить надо, а не о юбках думать! Танцоры, мать вашу!»

Было начали водить на завод, где строился наш корабль. Водили строем по «вулыце Садовой». Конечно же, с песней. Мы, хотя и по робе посещали верфь и цеха, но отглаживали её не хуже «формы два». Не работать шли, а так, вроде как на экскурсию. Приводили и… уходили наши офицеры «по срочным делам», оставляя строевого старшину – годка. Мы разбредались по заводу, хотя поначалу мы всерьёз лазали по нашему кораблю – громадине. Поначалу захватывало дух от его монолитного величия. Никак не укладывалось в голове, что вот эти горы железа будут идти по морям и океанам наперекор штормам и течениям. Но горы приобретали формы. Привезли из цехов форштевень и линию вала, водрузили дизеля, цистерны, варили пиллерсы, мидельшпангоут. Многое для нас, подводников, было незнакомо. А потому интересно.

Но в цехах было интересней: у станков всё больше стояли молодые девчонки. И когда возле каждой табунились по три-четыре матроса, а по территории носилась девичья тачанка – электрокар с матросами, заводское начальство нашу острую «любознательность» к заводу решило временно отклонить. И нас перенаправили на подсобные хозяйства и внезаводские работы в городе. В садах созревали фрукты, а на полях арбузы, виноград. Но там поступали разумней: нас по двое-трое прикрепляли к «смуглянке-украинке», отчего наша производительность в уборке перекрывала все нормативы. Руководители хозяйств безмерно благодарили: кормили досыта, и мы вдобавок везли в городок «для вахты» едва не по тонне снеди для камбуза. Однажды угостили необыкновенным вином, а по сути, – винградным спиртом. Самое смешное – на сбор винограда нас сопровождал замполит. Он старался казаться «ярым поборником дисциплины».

Поехало человек тридцать. Управились быстро. Председатель накрыл для нас столы с благословления самого каплея Кляцкого. Даже намёка на крамолу среди выставленных на столах блюд не было. Вот разве что виноградный сок… Но запах (нюхал лично замполит) был исключительно тонкий, присущий ТОЛЬКО редкому сорту винограда «Лазорёвый» (вымышленно). А коли Николаев изобиловал соками куда более именитыми, то наш попечитель лишь отведал снедей и прилёг в теньке отдохнуть. Принесли на подносе некие бокальчики и дубовый бочонок. Председатель, тоже в прошлом флотский, что-то шепнул старшине и кивнул на зама. Старшина Головко лишь махнул рукой: «А-а, давай по махонькой!» Выпили кто сколько: от одного до двух-трёх бокальчиков. Это был просто божественный нектар. Пился изумительно легко, прямо-таки как газировка с двойным сиропом. Замполит отошёл ото сна на природе, когда все уже мертвецки спали и тоже в теньке. Отведавшие «сочку» просыпались с изумлением: в голове легко и ясно, а вот тело расслабилось и весьма. Пока доехали, организмы реставрировались напрочь. Замполит о ЧП докладывать (на себя?) не стал. Как, впрочем, и ездить более на сбор винограда.

Если хочешь услышать «мову», то бишь незамысловатую речь на некой смеси украинско-русской-западеньской, то следует сходить на базар. Уверяю: ни в одном цирке, либо театре вы такого не услышите и не «побачите». Базар по-николаевски – «привоз». Сразу оговоримся, что с нашим «жалованием» на привозе «дуже важко» (трудновато). Но это если что куплять (приобретать). Хотя на деле, если «трошки поснедать» (попробовать), то бери, будь ласка (пожалуйста)! Так что мы, матросы, ходили между рядов привоза как на приёме у шведского короля. А «шведский стол» – не что иное как закусь (и выпивка) неограниченно и, по слухам, бесплатно, то есть «на халяву».

– День добрый, тётенька! Як це говорят…– Пытаемся изложить «на мове» запутавшуюся мысль отведать солёных рыжиков. Но «тётенька» оказывается полиглотом от греческого до австриякского, а то и на мадьярском и включая Европу без окраин вроде Испании. Не редкость на привозе реплики на иврите и даже идише. С нами общались на «москальском», сиречь на русском «як воны це разумиют», то есть в переложении на наше понимание.

– Шо, парубки, як в мэне грыбочки? Снедайте, не лякайтеся (без боязни)! Оце вам вилка». – Едим, хвалим, получаем «добро» снедать ещё, «бо дуже смачно».

Прилавки нескончаемые и всего-то на них полно. Но ряды с салом… о них можно слагать оды, поэмы! Слоёное, копчёное, поросенок молочный целиком, окорока, буженинка, корейка, рёбрышки копчёные (с мясом!!), свиные головы и гениталии «тильки шо с пид кобанчика, осмалени, е варени»(хвалят гурманы)… Развороты сала как такового: толщиной в мизинец, палец, ладонь… Шпик и по-домашнему, с перчиком красным, горошком. С чесночком особым и корицей, лаврушечкой и гвоздикой. Эх, нет сил описывать всё это великолепие, и мы среди него: только протяни руку, и тут же тебе длинноусый «дядьку» протянет вилку с куском лакомства на пробу. На привозе вообще было не принято с матросов брать деньги. Мы же старались «пробовать» в меру: съестное – кусочек, вино – стаканчик, горилку – стопку. Горилку брали редко: пьяный матрос на улицах города в нашу бытность практически не наблюдался. Разве что вечерком, да и то так себе – «навеселе». Таких даже патруль «не замечал».

Но разыгрывались на привозе и сцены целиком, без антрактов, а акты шли сплошняком, без пауз.

– Куды тикать! Ты в менэ трохи, аки шпак заспиваешь, чахлик невмирущий! ( У меня не убежишь, сейчас соловьём запоёшь, кащей худосочный), я тоби, вужик огнепальный у тры горла наллю горилки, щоб тоби перекондубасило, та гепнуло! Це будэ сниданок, тай вечеря и кава с силью! (я тебе, Змей Горыныч трёхглоточный, залью горилкой на завтрак и ужин! Будет тебе кофе с солью!) – Мутузила здоровенная бабёха своего подгулявшего втихаря тщедушного мужа. Публика всего привоза внимала с благоговением, подбадривая обе стороны.

– Дядьку, тикай, бо вбье до смерти!

– Горпина, врежь твому гуляке! Вин в мене выжрал задаром цельный кухляк горилки, та сала впер шмат. Наддай богато! (Врежь ему как следует, он у меня кувшин самогона и шмат сала на халяву сожрал!)

– До побачення, хлопци, а то захдьтэ до менэ, я на Грамадяньской вулыце в пьятом будынке.

И это лишь крошечный эпизод из полигамной, восхитительной картины УКРАИНСКОГО ПРИВОЗА.

Хорошо запомнилась нам улица Садовая, очевидно, и мы её жителям. Вначале на завод, а потом и во всякого рода музеи мы начинали поход с неё, либо с моей однофамилицы: Гражданской (Грамадяньской), это если в культпоход.

Тогда был изумительный солнечный день, каких в Николаеве большая часть в году. По выходным нас водили куда-либо для «культурного обогащения». На сей раз экипаж почти целиком ждали не то в Краеведческом, не то в Военно-историческом. Их не мудрено спутать, ведь город-то флотский и по любому – военный. Как и вся его история. Ко всему из гарнизона нам прикомандировали духовой оркестр из моряков (другой бы мы и не приняли!). Замполит наставлял:

– Пойдём по центру города, по Ленинскому проспекту. Разрешено идти под военно-морским флагом. Песни на всём протяжении и самые лихие. Можно шуточные, вроде «Топ-топ!». Ага, с мамой по дорожке…Ха- ха. Всем ясно?! Форма одежды – два! Разойдись!»

Выход в 9 утра, к обеду должны управиться. Туда-сюда пешком и с песней под оркестр. Построение на плацу, выход – с него же. А к оному времени жара уже стояла несусветная. Суконные парадные брюки, как бы это подоходчивее, – в жару несколько мешают ходьбе. И не только, если к проблеме подходить комплексно. Но мы пошли… А оркестранты выжимали из нас ресурс, как из реактора на ходовых испытаниях лодки. Так что при выходе на проспект подошвы хромачей (ботинки) дымились, а пятки ног гудели. Пот ручьём тёк по спинному жёлобу и ниже. Но мы орали, как морпехи в атаке:

 

Наверх вы, товарищи,

Все по местам!

Последний парад наступа-а-ет!

Все вымпелы вьются

И цепи гремят…

 

Вдоль улицы задул мощный тёплый ветер. С деревьев были сорваны первые листья и брошены нам в лицо. Но даже наши брюки взмокли от пота, потемнели от влаги форменки. Ветер закручивал листву, срывая на ходу новую. Из-за домов поползли иссиня-чёрные тучи. Повеяло живительным холодком. Мы перешли от строевого шага на циркулеобразный. Ноги переставляли с отлётом в сторону: сукно брюк тёрло всё и вся. А оркестр гремел неустанно. Неужто трубачам было легче? Сомневаюсь.

 

Наверх якоря поднима-а-ают!

 

Сверкнули прямо над головами сразу несколько молний. Невообразимый гром, треск ударил по ушам! Но мы уже шли будто полупьяные, ослеплённые молнией… В перерывах между раскатами грома слышали медь оркестра:

 

Прощайте, товарищи, с богом, ура!

Кипящее море под на-а-ами…

 

Ливень, гром, музыка, и наше стремление перекричать стихию… Всё это создавало поистине феерическую картину и ошалелые чувства. Мы забыли о брюках, о воде в ботинках и насквозь мокрых форменках. В нас вскипала некая ярость к стихии! И единственное средство борьбы с ней была наша песня. А впереди строя, как в жарком бою шёл наш знаменосец комсорг, старшина Володя Иванов!

Изумлённые горожане стояли на тротуарах и тоже под дождём, но не прятались. Их завораживала наша песня. А мы, будто смеясь в лицо разнузданной стихии, запели нашу хохмовую строевую, перелопаченную со шлягера «Топ-топ,- топает малыш!» А брызги летели из-под наших ботинок, едва не достигая тротуара.

 

Топ, топ, топает малыш!

С мамой по дорожке, милый стриж…

 

В сотню глоток мы давили стихию, а впереди в белых перчатках нёс наш флаг ВМФ наш заводила и вожак «комсы» экипажа Володя Иванов. Зрители хлопали в ладоши, кричали кто что: «Гарно, хлопцы, браво! Во даёт, флот!!» И, конечно же, нами восхищались те, ради кого мы были готовы повторить всё заново… Конечно же, это были несравненные дивчины Николаева. В музее с нас стекло не менее десятка вёдер воды, и мы перестояли основной «слив за борт» в тамбуре. След в виде ручья так-таки за нами тянулся по всем залам. Но грело то, что здесь нам были рады.

Хотя, если по правде, то в Николаеве нам везде были рады. И не помнится НИ ЕДИНОГО случая эксцессов, а тем более драк с местными парнями. А вот юмора – хоть отбавляй. В тот день нас привели на какую-то исключительно сельского вида «вулыцю» с беленькими хатами. Привезли на грузовике лопаты, носилки, кирки и даже мётлы. До места событий нашу «джаз-банду» препроводил лейтенант Шпак. Впрочем, он совершенно не имел намерений разделять с нами компанию.

Так что после краткой беседы с нашим главстаршиной Головко, Скворец (по украински – Шпак) упорхнул в не менее экзотические кущи. По отработанной схеме командование перешло к Кузе с двумя лыками. Мерзляков служил всего два года и лычку пришил с неделю назад. Парень вначале опешил, но командование принял как медаль «За отвагу» при освобождении Праги. Мы на это не обратили внимания, ибо лопаты были розданы, а участки поделены. То есть выходило, что командирские функции вроде иссякли. Тем более что за вином гонца уже послали. Мерзляков тешил себя тем, что он теперь СТАРШИЙ и копать не обязан. Мы тоже не особо горевали: копать следовало на два штыка вглубь и около полутора метров в длину на брата.

Потянулись на работу служащие. Традиционное «здоровеньки булы», «добрый ранок, хлопцы!». А кто позже, то уже скороговоркой: «Я выбачаюсь, трошки проспав, до побаченя!» (Извиняюсь, проспал, свидимся!). А на лавочки выходили в расшитых узорами юбках пенсионные тётки с мальцами для присмотра и семечками. А мы уже докапывали. Зной не докучал: акации и липы веяли прохладой и ароматом. Вернулись гонцы с банками вина по 50 копеек литр. Было завозражал Мерзляков (пьянка всё же!). Но потом спохватился: он ведь тоже деньги сдал, правда до облечения властью.

А мы быстренько помогли докопать тем, у кого грунт попал не ахти податливый. Осталось снести землю в кучу под погрузку. Таскали явно без огонька.

– Ой, хлопчики, як важко працюваты! Та пийшов он до трёх бисов цей газ! (Канава назначалась под газ.) – посочувствовала тётя на наш «непосильный» труд.

– Кума, а ты не побачила, що воны не справы, кваску бы парубкам! Вона яку канавищу зробылы!

Тёткин почин подхватили соседки. На лавочки вышли деды, в прошлом бравые флотские. Мы сложили инструмент и расселись вдоль канавы. Перезнакомились, и угощение вошло в кульминационную фазу. По краю земляного сооружения расстелили газеты и рушники (полотенца).

– А то, хлопцы, тоди я на «Стерегущем» сигнальцом був. А фрицы пидойшлы до Одессы…– Уже травил байку дядьку Степан.

–Дядь Степан, а вот у нас на лодке, когда был смотр…

За полчаса до обеда прибыли Кузя, за ним Головко и последним прибежал Шпак: «Ой, ребятки, я припозднился, давайте строиться. В часть пора!» – Но его, похоже, никто не слышал. А дядька Степан уже сколотил хор и учил «заспивать песняка»:

 

«Нэсе Галя воду-у, коромысло гнэтся-а-а.

А за ней Иванку як барвинок вьеться:

Галю, моя Галю, дай води напиться…

Ты ж така хороша, дай хоч подывиться

 

И наш Шпак пошёл на компромисс, разделив трапезу с местным населением, у кого-то во дворе. Не пить же ему с матросами! А так всё «под контролем».

Пришли мы в городок к ужину. Наше отсутствие заметил разве что дежурный по камбузу и окрестные собаки, наевшиеся на халяву от пуза. Хотя животным в Николаеве и в обыденные дни живётся не скучно.

А что касаемо нас, то даже по истечении полувека мы с благоговением вспоминаем лучший город нашей лучезарной и полной приключений юности. И сегодня, став седыми, мы с душой «спиваем» ту песню:

 

Вода у ставочку, пиды, та й напийся.

Я буду в садочку, приди подивися.

Прийшов у садочок, зозуля кувала.

А ти ж мене Галю, та й не шанувала…

 

 Николаев – Ульяновск,

 

1967-2010гг.

СНЯТЬ НСС ДОСРОЧНО И ПРЕДСТАВИТЬ…

Хотя дело было давно, но ручаюсь, что основная суть рассказанного соответствует действительности. Просто не вспомнить об этом было бы грешно. Да и в назидание потомкам: знай наших. А коли доведётся прочесть эти строки герою этого действа Ване Лупику, урождённому брянщины, то пусть вспомнит, сколько хохм было на самом деле. А заодно посмеётся от души.

Кабы не слукавить, но помнится, что дело было в году, эдак в 1978-ом. Стоял наш гидрограф – КИКовец (корабль измерительного комплекса) «Чумикан» в ту пору в Дальзаводе. А что такое стоять в заводе, это… Одним словом, хватали мы все вместе и порознь взыскания, щедро одаряемые начальством. «Разбор полётов» происходил на вертолётной площадке на вечернем построении.

Зачитывал приказы кто-либо из корабельных командиров по поручению старпома, а то и командира. Но уж так повелось, что «вкусные» документы оглашал (что было очень и очень редко) конечно же, командир. «Чернуху» и «порнуху» читали кто ни попадя. А иногда и сам старпом, отворотясь от документа как от свежих фекалий: противно ведь!

Самую откровенную «порнуху» читал помощник, а то и вовсе корабельный писарь – Ваня Лупик, в звании мичмана. Тот «чытал» с неким белорусским акцентом, с брянским выговором и скороговоркой, что кроме смеха ничего не вызывало. А Ваня, закончив чтиво, заправлял свою «секретную» сумку за спину и, как бы невзначай, гоготал: «Гы-гы». Что следовало понимать как «доклад закончен» и вызывало неизменную ржачку команды.

Ваню любили, Ваню уважали по-свойски все: от матроса и до командира. Случалось, что и подносили «за труды праведные» стопу-другую шила. Ваня много кое- чего мог. Например, снять ранее наложенные взыскания, НСС (неполное служебное соответствие), что частенько «хватали», как наш корабельный пёс блох, равно как офицеры, а более того – мичмана. Случалось, что «нечаянно» и вовсе повышал кого из старшин в звании. Просто так, хохмы ради. А подчинялся он старпому. Лично. Добродушный весельчак мичман Лупик злостному криминалу и крамоле подвержен не был. Старпом же, хотя слыл мужиком строгим, но был истинно флотским, то есть юмор ценил, и сходило Ване с рук многое. Другому бы за подобные штучки-дрючки было бы не сносить головы, но Ване…

Но случилось как-то, что Лупика уговорили на коллективную пьянку в его же каюте. И собралась там компания дай боже: вся отъявленная мичманская «элита». От снабженцев (а кто закусон организует!) до старшин команд. Не было лишь мичмана-секретчика. И не надо. Да так бы всё ничего, но в соседней каюте, то есть за переборкой, угораздило старому мичману-зануде (нам так казалось, молодым) рискнуть отдохнуть. Скорее всего, до утра. Но уже через часик «светского раута», когда тамада Ваня Вершута произносил чуть ли не шестой тост, его тёзка рванул меха любимой гармошки: «Рас-скинулось мор-ре широка-а!» Мы добросовестно загорланили о бушующих волнах вдали, да так, что кто-то из доброжелателей позвонил из ПЭЖа (а это вообще по другому борту): «Вы чё там, охренели, вас поди сам старпом слышит!»

Так оно и случилось. Старпом нас услышал, да ещё как! Зануда – сосед по каюте, попросту позвонил именно ему и доложил всё как есть, вплоть до нашего «позывного» на открытие каюты. А надо было брямкнуть по вентиляционной обрешётке двери и сопроводить это как бы непотребным в общественных местах звуком. Всё это воспроизвёл пришедший к нашему вертепу старпом, причем очень даже естественно и достаточно громко. Пожалуй, почти мастерски. Как тут не открыть…

Открыли, конечно. Ну и что? А ничего: «Выходи по одному и не спеша!» – были слова любимого и уважаемого начальника. Первым вышел Лупик, предупредив: «Гармошка карабельна, а мене бить тожа не след!»

Дело в том, что наш морской волк – старпом ко всему ещё и был перворазрядник по боксу (если не выше). Фактор в сложившейся ситуации весьма существенный и всеми, хотя и в изрядном подпитии воспринят «с пониманием». Правда, Ваня Вершута лишь уточнил, что он всё-таки мастер спорта. И офицер учёл эту деталь. Всем остальным было вынесено «ФЭ» в виде пенделя под задницу (чтобы не изводить бумагу на приказы). Ну и ладно бы. Но, как видно, лично к мичману Лупику у старшего помощника был свой счёт. Скорее всего, – немалый.

Приказ на самого себя писал Ваня опять-таки сам. По прочтении его, шеф даже не скорректировал написанное: «За неоднократное и грубое нарушение корабельной дисциплины и нарушение установленного распорядка, повлекшее… мичману Лупику объявить НСС и…(далее шли не менее звучные, но совершенно декларативные наказания, придуманные самим же Ваней).

И, понятное дело, уже назавтра САМ старпом зачитал всё по тексту и нарочито громко. Ваня стоял рядом и отрешённо подавал из «секретной» сумки бумаги. «Гы-гы» в этот вечер не было. И уже на следующем вечернем построении… Но прежде напомним, что Главный корабельный писарчук писал практически (и теоретически, ибо начальство предпочитает лишь подписывать бумаги) все приказы единолично и по СВОЕМУ уразумению. Носил приказы он же (не старпому же!) на подпись командиру корабля. Всё по чину-рангу. Что Лупик и сделал. Ну а коли Ваня был в опале, то «чернуху» уже читал старпом, а Ваня лишь услужливо продолжал подавать очередные листки.

Один из них гласил: «В связи с ухудшением международной обстановки и резким улучшением общекорабельной дисциплины, бдительности…. Учитывая предыдущие заслуги перед Родиной… снять ранее наложенные взыскания и представить к….» Далее шёл целый список наших корабельных товарищей. Очевидно, почуяв подвох, старпом дважды вопросительно воззрился на Лупика. На лице визави реакции не наблюдалось, «…и ходатайствовать о досрочном присвоении звания «старший мичман»…» Тут читающий чуть ли не поперхнулся: «Мичману Гордееву, мичману Лупику, мичману…»

Голос старпома осёкся. Он всматривался в текст, в конце которого узрел знакомую подпись… командира корабля капитана 1 ранга Макарова. И, резко повернувшись к Ваньке буквально прорычал: «Лупик, твоих рук дело, бл…ь?!!» Отскочив подальше от разъярённого начальника, Ваня проблеял нечто похожее на: «Это нечаянно». Тут же заводское эхо отозвалось дружным и заразительным смехом команды «Чумикана».

Весь экипаж корабля, в том числе и офицерский состав, по достоинству оценили изящный юмор Вани. С неделю, а то и более, все смеялись до слёз. Старпом вначале едва сдерживался и изрыгал имеющийся запас матерных слов. Но уже спустя пару недель с благоговением пересказывал рассказ-легенду вновь прибывшим на корабль молодым офицерам, как бы в назидание о «происках» подчиненных. Нетрудно представить, как эту историю пересказывали на других кораблях.

СЛУЧИТСЯ ЖЕ. ОБМЫВКА

Лодка со вторым экипажем была в походе и ожидалась едва не через пару месяцев. И для «поддержания боевого духа со снятием сонливости» (со слов замполита) нас решили отправить на уборку урожая.

Старпом добавил, что «любовь к морю возникает при невыносимой жизни на берегу, поезжайте!». Ну мы и поехали. Финансист, едва не смахивая слезу, выдал нам жалование и «подъёмные» от совхоза. А это в десятки раз больше штатной получки с куревыми. Кока Мишку брали с собой, ибо лучше готовил лишь бог, если чего шурупил в этом деле. Сопровождать нас приехал сам председатель и пообещал кормить «на убой», кино и танцы с сельскими девчатами. Всем срочно понадобились плавки на смену военно-морским трусам. Лишь Миша-«паук» не озадачился этим вопросом.

А всем как-то было невдомёк такое безразличие. У Мишки была богатая шевелюра на манер папуасской, отчего и был прозван «паук». Прекрасного пола наш кок сторонился и даже не ныл перед строевым, просясь на берег. Ростом парень был небольшого, но уж больно здорово напоминал гориллу. Грудь широченная, руки до палубы, кулаки как бачки под первое. По утрам на зарядке им любовался даже замполит: «И чего ему бог и папа с мамой не сделали ноги подлиннее – чудо, а не джигит был бы!

Но «джигит» даже спал где-то в подсобке у камбуза. И видели его торс только на физзарядке перед завтраком. Трусы он снимал разве что в бане, но кого это интересовало! А когда баталер раздавал запасные трусы и тельник, наш «бог желудка» готовил завтрак. К обеду мы уже подъезжали на двух крытых «ЗИСах» к селу. Пели во всё горло: «За комой бурун вскипает, в светлом зареве восток….!» Вороны в ужасе улетали в берёзово-ольшанную чащу меж сопок. Их к строевым песням со времён гнездования не приобщали.

Выгрузились у довольно просторного дома на местный манер. Скорее, это был сибирский пятистенок из камчатской лиственницы. Такой трещит за всё время существования, то есть столетие и более. Сырой климат Камчатки ему только на пользу. Хозяйка, дородного вида тётя, отобрала из нас четверых самых ладных и скомандовала: «Айда со мной на сеновал!» А когда мы грохнули смехом хором, обернулась: «За сеном пойдут. За сеном!» При этом сунула каждому по огромной матрасовке. Сено свалили в углу. А сполоснувшись ключевой водичкой, сели за стол.

Кто служил на лодке, на паёк не обижался, – грех зря на душу брать не стоило: вкусно, сытно и вволю. За столом, что для нас накрыли, было всё, чего у нас и в помине, да ещё в таком количестве не было. Пельмени по-сибирски, икра нерки, баранина, квас из клюквы, море молока и хлеб на травах. Было там полно и царь-ягоды, жареный папоротник, опята камчатские, что растут на каменных берёзах и…когда офицеры ушли, хозяйка поднесла нам по кружке вина из жимолости, наливая из пузатого жбана: «Это для пищеварения! Да не бахвальтесь». – пояснила наша горничная.

Уборочная была не в тягость. Бригадир развёл кого куда: ремонтировать коровник, грузить «золото» (навоз) в тележки-самосвалы, перебирать картошку и затаривать в хранилище. Вечером – кино и танцы. «Шеф, нам кинуха на базе надоела, давай две порции танцев!»

«Сделаем, отчего же не потрафить. Работники вы – что надо!»

И были танцы…Некоторые из нас разве что в отпуске танцевали. Да во сне. Почти все после мероприятия бежали сломя голову «на хату»: начался циклон с проливным дождём. В кухне на столе стоял знакомый жбан, но уже с холодным молоком. На полу нас ждали духмяные матрасовки с сеном. Странно: травы, цветы и даже кедровый лапник на Камчатке без запаха, но скошенные и высушенные – они издавали тонкий аромат. Разделись ко сну. Наш кок – тоже. И тут…на всеобщее обозрение обозначились Мишины «трусья», вернее, то что от них осталось после первого срока носки, то есть года с копейками. Это было некое подобие дырчатой юбочки чуть ниже колен в отдельных лохмотьях. Низа, сиречь – днища, даже не угадывалось. Лохматая грудь горца пропадала в недрах того, что при выдаче называлось трусами. Как видно, матрос получил сей реквизит одежды ещё в учебке. А тому почти полтора года. Сняв робу, наш джигит дал волю накопившимся на исподнем запахам. Хата их вместить не могла. Открыли двери в сени. А Мише «посоветовали» освежиться под хлещущим дождём. Кто-то одарил его баталерскими «военно-морскими», взяв обязательство купить в кооперации замену.

Насмеявшись вдосталь над горемыкой и порешив завтра же купить ему по возможности мужские трусы (днём мы видели лишь женские рейтузы и сапоги 45 размера), улеглись спать.

С утречка нас навестил бригадир. «Хлопцы, прогноз худой ещё дня на три. Так что отдыхайте. А работы для вас у нас хватит. А то и вовсе оставайтесь у нас после службы!» С тем и ушёл. В сенцах на насесте сиротливо пережидали дождь куры. Некоторые гнездились на охапке сена в углу, норовя снести пару-тройку диетических яиц. Тихой струйкой мочился телёнок, что не мешало ему жевать нечто.

Задуманное решили осуществить немедля. Накинув штормовки, двинули в кооперацию. Она была буквально через три дома. В «торговом центре» стояли в углу косы, вилы и лопаты. На гвозде висела «последняя модель» кирзовых сапог «на вырост» 45 размера. Их брали, не меряя. Лишь у конюха Силантия был 47 размер. Остальным в деревне «обужа» подходила. Пацаны ходили босиком, а зимой в валенках. Пахло дегтярным мылом и керосином.

Трусы были. Но тоже одного размера, и его номер продавщица не знала: «Та хто его знат! Все берут, даже бабы на сенокос – прохладнее!» Взяли и мы. Примерочной не наблюдалось, разве что за бочонком с постным маслом.

«А обмыть?», – дурашливо намекнул кто-то из наших. В те времена уборочная не сопровождалась сухим законом. И продавщица молча пододвинула к нам ящик с водкой. Прикинули, вроде хватит на всех. Конечно, если не в «зюзю».

Офицеры со времени приезда потеряли к нам всякий интерес. Тем более что «службу мы знали» и менять деревенский рай на «усталую подлодку» особого желания не было. В общем, хозяйка нами была тоже довольна. Колодец почистили, сеновал поправили, плетень обновили, ворота сладили.

Стол накрыли краше прежнего. Семёновна ахнула и всплеснула руками, увидев ящик водки: «Деточки, вы токмо ешьте получше! Я вам сальца копчёного подрежу!» И посидели над «обмывкой» прямо скажем – славно. А дождь всё хлестал под посвист ветра. Тут же, вокруг стола, и разлеглись на сене. Трусы лежали на столе поверх банки с грибами. Теперь их там не было, видно примерил да лёг.

На ужин будила хозяйка: «Давайте, ребятки, поснедайте! Ужин приспел! А чо, как трусы-то Мишке, ай подошли? Чи большеваты? Дак я ушью!» Начали будить кока: «Кацо, как трусы-то?»

«Да вон, на банке лежали…А теперь не видно что-то».

Начали искать. Да пошли умываться. Дождь стихал. А под ним стоял телёнок и дожёвывал…мишкины трусы. На обозрение принесли лишь резинку. Порешили купить ещё.

«А обмывку брать будем?», – дурашливо спросил кто-то из нас.

«Да ну её, эту обмывку…Похмелиться бы!»

 

ЧТО ПОЛОЖЕНО ТИГРУ

Судя по всему, в нынешние времена шибко большие начальники не бывают на перекурах у низов. Не усматривают, как видно, в этом крайней необходимости. Но во времена нашей молодости всё почему-то было проще. И лодок, тем более атомных, насчитывалось единицы. Скорее всего, именно поэтому нас, экипажи первых атомоходов, всё-таки посещали едва не первые лица флота. И не только нашего, Тихоокеанского. Даже в аббревиатуре атомную подлодку так и указывали – АПЛ. Сейчас марокуешь, что за посудина предложена к прочтению: АПКСН (атомный подводный крейсер стратегического назначения). Хотя именно предназначение субмарин то же самое, что и десятки лет назад.

Ко всему добавим, что даже сама флотская форма располагает к простоте общений. Положим, если офицер в кожаном реглане и без головного убора, то адмирала от того же капитана третьего ранга не отличить. Разве что по возрасту… Бывали и казусы. Дневальный, в береговом, конечно, кубрике – казарме экипажа особо не усердствовал на приход младших офицеров. То есть не орал суматошно: «Смирно!! Дежурный на выход!» Да и не принято было у подводников зря сотрясать воздух. Разве что для командира и иже с ним устав соблюдался. Так тут и напрягаться не было смысла: их знал экипаж в лицо, а они доподлинно всех своих подчинённых.

И довелось-таки одному неведомому лично для экипажа адмиралу посетить наши пенаты. И что самое удивительное – без свиты. Не мудрено, что ему просто понадобилось… Да мало ли чего ему понадобилось! Такого ранга начальники мало кому подотчётные. А в умывальной комнате, куда зашёл офицер, хотя и курили, но проветривалось. Так что поговорить «за жизнь» ничто не мешало. Ну и поговорили бы себе вволю, да разошлись.

Но тут в экипаж прибыл наш командир, так что дневальный скомандовал с подобострастием «Смир-рна!! Дежурный на выход!» А это, как следовало полагать, относилось ко всем уже присутствующим в казарме-кубрике. Инстинктивно выполнил команду и адмирал. Но тут же спохватился: «Эт-та кому ещё «смирно»?» И вышел навстречу капитану 1 ранга Вереникину.

Все опешили. Небывалый конфуз был налицо. Сгладил его сам высокий гость: «Здравствуй, милейший Игорь Иванович! Давненько мы с тобой не виделись!» С тем и удалились в глубину казармы, где ютились офицерские комнаты – каюты. А часа через два нас построили по центральному проходу. Вышли к строю наш командир и адмирал. Как и положено в таких случаях, он поздоровался с командой, на что мы лихо гаркнули: «Здравия жлам тащ-щ адмирал!» Вот уж теперь все разглядели, кто нас посетил: адмиральская форма говорила за себя.

Тут же был реабилитирован и дневальный: «Молодец, сынок! Своего командира чествуешь верно, а в казусе, пожалуй, виновен я сам: одет был не по форме. Бывает». И это был день первый нашего знакомства со знаменитым флотоводцем советских лет, представителем целой морской династии адмирал Касатонов… Тому минуло почти полвека, и доподлинно сейчас можно назвать лишь фамилию нашего командира. Хотя дух подводников сохранён в основе и поныне.

А в день второй, уже понедельник, мы построились на плавпирсе у нашей лодки на подъём флага и утренний осмотр.

Старпом, капитан 2 ранга Хайтаров, едва успел построить нас, как со стороны КДП (контрольный пост дозиметрии) увидели бегущего старшего лейтенанта Магомеда Гаджиева. Он даже не успел переодеться в рабочую форму. И как был на берегу «при параде» и в фуражке, так и встал в строй. Старпом буркнул своё «фэ» и …Но тут все увидели идущих к подъёму флага командира и адмирала. Кэп (командир) был в пилотке и спецробе СРБ (по радиационной безопасности), проверяющий одел её же, но фуражку оставил парадную: он начальник! И флаг ВМФ с гюйсом подняли.

Адмирал Касатонов поздоровался и перешёл к строю офицеров. Они поочерёдно представлялись… И вот Касатонов поравнялся с Гаджиевым. Одна флотская династия напротив другой. А по возрасту – отец и сын. Старлей представился подчёркнуто лихо, без тени зависимости: «Старший лейтенант Гаджиев!» А его кавказские усики и шикарная, шитая на заказ фуражка при этом вздёрнулись горделиво. Адмирал молча разглядывал стройного красавца. Затем подчёркнуто тихо процедил:

–Лейтенант! Почему неуставная фуражка?

– На Вас такая же, товарищ адмирал! – звонко отчеканил Магомед.

На пирсе тут же воцарилась тишина. Её нарушал разве что скрип швартовых нашей лодки. Лицо военачальника исказилось от благородно-снисходительного до удивлённо-негодующего.

– Лейтенант, запомни: что положено тигру, о том кошка и думать не смеет! Пять минут даю: заменить фуражку!! – очень даже тихо, но чеканно отдан был приказ. Но слышали его все, даже матросы.

Лихо ответив «Есть!» и щелкнув щеголевато каблуками, старлей мгновенно исчез в рубке над центральным отсеком.

– Центральный, кинь фуражку с КДП! Да за стойкой валяется. Ну и хрен с ней, не на парад!

И в ту же минуту молодой офицер рапортовал: «Товарищ адмирал, Ваше приказание выполнено! Старший лейтенант Гаджиев!..

Тут же весь экипаж грохнул от смеха. Изысканный франт, покоритель дамских сердец, гордый горец стоял в фуражке… невесть на кого шитой в неизвестно каком году с искорёженным козырьком и напрочь вымазанной в неком тавоте-мазуте. Не удержался, хохотнув, и адмирал.

– То-то же! Встать в строй!

Знал, как видно, Герой Советского Союза, что перед ним не заурядный старлей, а лихой подводник – орденоносец. Знал… Но, «что положено тигру…»

Многие ветераны помнят этот смешной и поучительный случай и неизменно поднимают тост «за тех, кто в море!»

ТРАП

Трап…По нему ходят, хотя морская этика гласит: «По трапу – бегом» Его балясины-ступени вроде как топчут и нещадно, разве что с перерывом на дальние походы. Тогда он сиротливо ютится вдоль борта. И внимание сиротинушке уделяют лишь при команде «Крепить по штормовому». Но стоит кораблю причалить к пирсу, стенке, а то и бросить якорь на рейде, как трап становится, никак не менее, связующей пуповиной между экипажем и вожделённым берегом. Нет слаще момента, чем сход по трапу на берег. О, трап – ты становишься вожделением святости!

На любом корабле, а тем более военном, немало почитаемых предметов, мест. Часть из них святы по уставу: флаг, гюйс, вымпел. Затем идут предметы рангом ниже: рында, комингс, штурвал, вахтенный журнал…Но как-то не вписывается в этот перечень трап. А ведь именно он становится ценен уже потому, что он есть!

Во-первых, по нему сходят, отдавая честь флагу, все от матроса до командира и выше, равно как и поднимаются. По нему выносят с парохода практически всё непотребное и не только: от пищевых отходов до «шила» (спирта), от проржавевших труб до дембельских чемоданов.

Свой первый шаг на борт, будь то матрос-первогодок или послуживший немало на других кораблях офицер, делают по трапу. Я уж не говорю, что в увольнение, на сход – только по трапу!

Да ещё и бегом. Обратно, может, не так резво, но тоже принято по трапу идти не прогулочным шагом, а как бы тоже бегом. Хотя тут уж кому как.

Хотя даже маститые адмиралы чтут за серость заходить по трапу вразвалку: сие есть явное неуважение к традициям флота, к военно-морскому флагу, к команде и к кораблю в целом.

Так вот, как бы не соврать, на нашем «Чумикане» от ватерлинии до фальшборта метров с пятнадцать будет. А в базе, на заводе, когда трюмы пусты, то и того более. Это к тому, что водрузить трап на ют океанского лайнера, почти то же самое, что на карниз крыши 8-9 этажного дома. Хотя это почти не замечаешь, сбегая, положим, на сход в катер, либо на стенку того же Дальзавода.

И вот, однажды, после восьмимесячного похода наш «тазик» сразу ошвартовали для ремонта во Владивостоке. Оговоримся, что лично мне нелицеприятно ТОГовское (Тихоокеанские гидрографы) прозвище «тазиками» своих кораблей. Во всяком случае, «Чумикан», по сравнению с малыми кораблями типа «Спасск» или «Чукотка», тянул не менее чем на хорошее корыто, а то и ванну.

Так вот о трапе…

Уже где-то в Желтом море чувствовался запах материка. За восьмимесячный срок поотвыкли мы от него. Запах туманил мозги, будоражил воспоминания о береговых утехах…Равно как у матросов, так и у мичманов, и офицеров (у старших офицеров явных признаков приближающегося «гона» не усматривалось, скорее всего, внешне). Швартовый бум миновал, и палуба опустела – ВСЕ без исключения кинулись готовиться ринуться в город. Даже те, кто умудрился нахватать замечаний,

как собака блох. Первым рванул к местным сучкам наш корабельный пёс Тобик. Благо, в назиданиях ни боцмана, ни старпома он не нуждался. Нам такие привилегии явно не светили. Прежде всего, следовало подсуетиться насчёт «добро» на сход. Суетились лавинообразно и по уставу. Матросы – у старшин, старшины – у офицеров, офицеры…Одним словом, к вечеру – построение всех алкающих немедленных утех и получивших на сие «добро» от начальства членов команды.

Строили и назидали всех порознь: матросов, мичманов и офицеров. Что касаемо «назидания», то оно было практически одинаковое и для всех: «Никаких пьянок и баб! Прибыть ко времени и «как стёклышко!» Ко всему ещё следовало «блюсти честь и достоинство». Речь обильно сдабривалась военно-морским сленгом, за счёт чего она становилась убедительнее и раза в четыре-пять длиннее. Назидаемые в нетерпении переминались с ноги на ногу, нервно теребя в карманах денежные купюры запотевшими пальцами. Кое-кто откровенно возмущался неоправданному по длительности «пиндежу». И… о, бедный трап! За минуту-полторы по нему отгрохали до сотни каблуков – сатисфакция за невостребованность за все минувшие месяцы разом.

Проходная завода заработала в режиме станкового пулемета, пропуская осатаневших чумиканцев. Уже на этом этапе звания даже для приличия как бы «не замечались». Этот же принцип был соблюдён при НЕМЕДЛЕННОМ посещении ресторанов «Зеркального» и «Бригантины», что прямо через площадь от проходных. Где нашли пристанище матросы, особо никого не интересовало. Хотя потом… В отличие от непьющего Тобика, приступившего огуливать особей противоположного

пола НЕМЕДЛЕННО, наш брат заострил своё внимание, прежде всего, на возлияниях всего и по многу. Почти уверен, что до «баб» не добрался практически никто. «Оттянувшиеся» по ускоренной программе в первом часу ночи донесли себя и товарищей до родного причала.

Вся чрезмерно подгулявшая «смесь» из офицеров и мичманов с приличным запасцем спиртного «на случай завтрашнего сида» толпилась вначале у проходной. К вахте команда относилась исключительно любезно как морально, так и материально. А посему, торможения не усматривалось напрочь.

Около часа ночи, контрольного времени прибытия офицеров и мичманов, трап с укоризной поскрипывал от волны прибоя в ожидании и одиночестве. У его вершины «гостеприимно» ждали с берега своих подопечных вахцер (вахтенный офицер по долгу службы), старпом (в порядке соблюдения дисциплины) и замполит (из любопытства и предвкушения обильной воспитательной работы).

Офицерско-мичманская «смесь» сгрудилась почти рядышком с кораблём, за кирпичной подстанцией. Теперь предстояло вроде простое дело: следовало выяснить, кто самый трезвый, дабы уже ему первому рвануть по балясинам к фальшборту кормы или, как мы соразмерили, к карнизу 9- этажного дома.

Перебрали всех. Причем повторили опрос и осмотр многократно и с пристрастием. Испрошая испытуемых: «А ну дыхни! Ой, бля! Закрой глаза, но не падай. А теперь ткни пальцем в нос! Не-а. Совсем не фурычит!» Едва ли после третьего раза выяснили, что степень моей трезвости наивысшая. Попытки опровергнуть «мнение большинства», я обречённо раза два выглянул из-за угла будки. Стоят наши начальники. Ждут моей крови как на заклании агнца. А «обчество» ждёт развязки.

Мало того, с начальственного «Олимпа» заметили мою нерешимость, рассмотрели меня в свете кормового прожектора. А старпом приветливо эдак приободрил: «Ну, что же ты, иди, иди милок!» Пришлось идти. Поначалу почти по уставу – бегом.

Но уже метров через 5-6 трап из-под меня резко выдернули. Едва успев выматериться: «Ой, бля…Ну что за шутки, в бога…», и тут же услышал хохот как сверху (очень сверху), так и снизу, от посланников.

Оказалось, что трап тут был ни при чём, он не сместился и на дюйм. Всего лишь нарушилась моя координация. Из-за неё, проклятой, старпом и иже с ним стоявшие как бы сместились чуть ли не в зенит уже звёздного приморского неба. И, оценив в пространстве и во времени обстановку, моей милости стало доподлинно ясно, что истинного флотского шика на трапе сегодня не выразить – не мой день…

Однако, добравшись до кормового флагштока, я изобразил отдание чести старпому, доложив более-менее внятно, что: «Со схода прибыл, за время схода замечаний не имел!...» На что К2Бобачев (это был он) тихо и как-то с грустью послал меня на х…Это следовало понимать, что «приём окончен, иди спать!»

На следующий день, а это было воскресное утро, в дверь каюты кто-то постучал…Это

был замполит. Особо не рассусоливая, он сообщил, что мой «героизм» старпом оценил. А это означало, что кроме меня вся «смесь» получила втыки. С чем они чуть позже и пришли меня поздравить. А заодно и похмелиться. За поясом у меня всё-таки сохранились три бутылки ликёра

«Сембяк» по 0,75 л. и 70 градусов крепостью.

 

КВАРТИРАНТ НА ПЕРЕКОВКЕ

Моему первому художественному редактору

Масюкову Виталию Андреевичу посвящаю.

 

Стояли в ремонте, несусветная суета, полным-полно новых людей на корабле. Стучат в каюту чуть ли не ежеминутно. Но это днём: строители, инженеры, сметчики, ну и старые друзья по Владивостоку. А тут почти затемно стучат снова. Кого ещё чёрт принёс! Я уж было собрался всласть окунуться в рассказы О*Генри. Но приглашаю войти. Некто за дверью начал манипуляции с ручкой: дёргал и так и эдак – значит за дверью явно не корабельный. Открою-ка дверь сам. В проёме стоял светловолосый симпатичный мичман с сельского вида лицом. Видя его нерешительность, хлопнул его по плечу: «Чего встал, заходи, гостем будешь! Чьих будешь, дядя?», – нарочно цитирую цыгана из «Неуловимых мстителей». Гость и вовсе стушевался, видя перед собой уж очень «морского волка» в трусах и в кожаных тропических тапочках с книжкой в руке. Незнакомец смущённо протянул руку: « Валера! Меня к Вам помощник послал для вселения в каюту».

– О, даже тёзка! Меня можешь звать аналогично. Так, говоришь, послал? Привыкай. Раньше не посылали? Где служил-то? – огорошил незнакомца, пригласив его присесть на принайтованный(привинченный) к палубе стул. Он попытался придвинуть его поближе к столу, но тщетно.

– Бесполезно надрываешься. Видно, первый раз на корабле? Ничего, освоишься. У нас ведь, браток, всё как в каталажке – всё привинчено и укреплено. Да и бежать в океане некуда: кругом вода, а в воде – акулы. А вообще-то крепят на случай шторма. Ну а захочешь в туалет или ещё куда – вот телефон, звони дежурному по кораблю, он даст «добро». Кстати, коли мы с тобой тёзки, то держи «краба». – Пожали друг другу руки, присели. – Так и будешь сидеть? Или разденешься? Вот твой шкаф, а это, как догадываешься – твоя коечка. Располагайся, а я звякну баталеру, чтобы бельишко принёс.

Вскоре мой «квартирант» рассказывал о деревенском житье-бытье и службе в танковых частях. А я прикидывал: сработает мой прикол насчёт дежурного и «добро» на выход из каюты.

Новосёл оказался разговорчивым и, слегка заикаясь, как видно от волнения: «Валерий…В-в-алера, а какой номер у дежурного, мне бы с дороги…(звонит). Это мичман Щанников, я сегодня прибыл и поселился в каюту №14. Да, к Зуеву. Мне бы разрешение на выход из каюты. Валера, он просит дать трубку тебе».

– Задолбал этот дежурный! Чего неясного (стоял на вахте мой друг Миша)! – И беру трубку. – Слушаю, мичман Граждан! Есть сводить самому! Куда сводить? Миша, ну приспичило парню, а на самоуправление ещё не сдал».

– Пошли, дружище! Когда сдашь на самоуправление, будешь ходить сам, без разрешения. Понял?

Гальюн, то бишь туалет по граждански, находился буквально через переборку от нас и отличался от домашнего отсутствием сидячего унитаза и наличием поручня для поддержания устойчивого положения во время шторма. Всю эту информацию я в некоем импровизированном инструктаже выдал тёзке. Визави даже покрылся потом: тяжело, видно, познаётся флотская житуха! «Да, Валера, не забудь в рубке расписаться в получении инструктажа по пользованию гальюном!» В принципе, на той же подводной лодке первое, что изучают и получают зачёт как матросы, так и все прочие, – это ВИПС (аварийно-сигнальное устройство), ДУК (для выброса за борт мусора), гальюн и камбуз.

Конечно же, придя в каюту, заговорили «за жизнь». Валера служил механиком-водителем танка где-то в Приуралье. А после службы ремонтировал тракторные дизеля. Женился, да жизнь не ладится: обеднело село. Его друг служил на наших кораблях, вот и присоветовал.

Скажем прямо, что на флоте исконно принято изучать корабль во всех ипостасях от темна до темна и даже…во сне. Или вместо сна, ежели учение даётся с трудом днём. Но это, когда обучаемый начинает «шланговать, то есть делать вид, что не понимает, а проще – ленится. Но есть ещё «курс молодого бойца», когда методом нескольких общепринятых приколов вновь прибывший на корабль познаёт азы. Таковые существуют не только у матросов, но и у мичманов, а то и у офицеров из «сапоговых» училищ. И как только «объект» прибывает на корабль, вся команда вносит в дело перевоспитания «посильную лепту». А тут стопроцентный претендент на «курс». Да ещё у меня в каюте…

–Тёзка, а у тебя профсоюзный стаж большой?

– Да года два будет, два с половиной, после службы. А чего?

– Видишь ли, у нас корабль-то по сути гражданский, и выслуга защитывается по непрерывному профсоюзному стажу. А здесь, на северах – год за два. Вот и прикинь. А для пенсии?! Книжку, карточку взял?

– Да нету у меня с собой. Да и дружбан ничего не сказал.

– Плохо дело. Но ты тово, дуй к замполиту Григорьеву и падай на колени. Четыре года – не фунт изюма (год – за два). А он втихую тебе карточку заведёт и впишет стаж. Понял? Дуй, он сейчас у себя! Как раз до вечернего чая успеешь! Поднимешься палубой выше и до конца. На каюте табличка.

Тёзка вихрем вылетел в коридор и застучал по трапу на офицерскую палубу. Наш кап.2 Григрьев был истинный профессионал своего дела. И ходоки к нему были в большей части – жалобщики. Щанников же был совершенно из другого разряда и для зама – редкостная штучка. А посему, на приёме он просидел около часа (рассказывал про деревню и про своего соседа, то есть про меня, про странные для него порядки на корабле…). Спросил замполит и об обустройстве новоявленного мичмана: это же надо, впервые к нему пришли поговорить ЗА ЖИЗНЬ. И Валера сказал, что Григорьев пообещал все дела с профсоюзом уладить (он-то понял, откуда ветер дует!), а меня просил зайти к себе.

Ну я и зашёл уже на следующий день. Зря в команде спорили, что старпом матерится чище боцмана. Замполит го-ораздо хлеще отделал меня всего минут за 20, не повторяясь. Что скажешь, – профессионал! Знает, как ближе и проще пронять приколистов. В надежде что легко отделался, я было хотел «откланяться», попятившись к двери, но…

– Постой-ка, я вот что удумал: ты на меня не обижайся шибко (во, демократ!), но мальчонке надо бы помочь…

А вдобавок к сказанному «посоветовал» не сходить с корабля, пока мой квартирант не сдаст на самоуправление и устройство корабля. А вдогонку замполит крикнул: «И на профсоюзный учёт его поставь! Тоже мне, профсоюзный деятель сыскался…твою мать!»

Эх, ма! Такой облом! Это же теперь меня в кают-компании заегорят на неделю, как минимум. Да и схода по «совету» замполита не видать как свинье неба. И таскал я своего визави от форпика до кормы и от трюма до клотика почти полторы недели. Уж больно домой хотелось.

Но было даже обидно, что прикол вроде как на меня и пришёлся.

Но замполит упустил главное: не обмолвился Щанникову, что на ВМФ профсоюзом отродясь и не пахло. А, возвратясь от зама, я буркнул Валерке, что пока нету карточек: кончились.

– Да, вот что, Валера, не лезь ты к начальству. Я и забыл, что у вас, в БЧ- 5 есть свой замполит. Тебе всё равно завтра к нему идти знакомиться. А карточку тебе наш писарь Ваня Лупик напечатает сам.

А мичман Лупик, наш корабельный зав. канцелярией слыл первым весельчаком едва не на всём соединении. И гармонист классный. А я ну не мог удержаться от того, чтобы не провернуть хохму с профсоюзом. Один чёрт я втык получил сполна.

Ваня всё понял «с порога». Позвонил мне и уточнил, какую печать ставить на документ: гербовую или «для секретного производства БЧ-5». Сошлись на том, что достаточно «Для делопроизводства ВМФ СССР».

Вот с такой резолюцией и штампом «карточку» наш ученик преподнёс уже своему заму. Заодно сообщил, что своё заведование он, благодаря мне, изучил и зачет сдал старшине команды.

От уже своего зама, каплея Журкова, Щанников вышел со счастливым выражением лица. Начальник поздравил тёзку с успехом, а на карточку наложил визу: «Мичману Зубкову (это мне) для постановки на учёт». А вечером у меня в каюте состоялась «постановка на учёт». Все ржали до слёз, особенно «новый член профсоюза» мичман Щанников. В связи с этим событием я выпросил втихаря у «деда»-командира БЧ-5 два литра «шила» (спирта). А карточку Валера взял себе на память, пообещав поместить её в рамку и повесить в каюте. Здесь же мы ему посоветовали: «Обо что ударишься, спрашивай, так быстрее изучишь корабль до мелочей».

– Во дела, мой командир танковой роты то же самое про танки говорил! – воскликнул Валера.

– А вот про танки на корабле старайся не поминать, а вот дизеля у нас ку-уда мощнее танковых! Уразумел? – сказал я.

Так и пошло: на очередной прикол смеялись все и от души. Смеялся и сам Щанников, зная, что злого умысла на корабле не бывает. А традиции… они и есть традиции. И со временем поводов для очередного юморного всплеска становилось всё меньше. А то бы и вовсе иссякла, исчерпала себя тема – повод мичмана-танкиста. Бывало, кто либо, зайдя в кают-компанию, как бы невзначай спрашивал: «Слышь, братва, чей это танк на баке стоит? Старпом сказал, чтобы закрепили по-штормовому!» И все смеялись.

Но как-то случилось ЧП с нарушением НБЖ (наставление по борьбе за живучесть). А проще – мичман Буев умудрился сварганить «козла» – самодельную электроплиту для собственного обогрева в каюте. В итоге где-то, что-то вышло из строя, и чуть ли не случился пожар. А вечером на построении старпом и «бычок» делали разнос всему экипажу на тему: «Низ-зя! А вот я вас!»

Уже в каюте я начал как бы исподволь: « Валер, а ты зачем верхний свет включил? Там же дросселя (пустой звук для бывшего механика-водителя танка), а они чаще всего коротят. Вон, слыхал, как Буеву НССом (неполное служебное соответствие) пригрозили! А это довольно резкое понижение зарплаты».

Ну меня и понесло сызнова: «Валера, а вот ты зря нарываешься, и давно! Верхний свет врубаешь, кофе кипятишь, приёмник приволок, лампу настольную... Вот пройдёт с проверкой «Бычок» и влепит нам обоим по первое число за перерасход электроэнергии!»

– Как перерасход? А какая норма? В киловаттах что ли?

– В них родимый. Только стоят они, если свыше нормы, то ой-йо-ой какие денежки. Топливо покупное и завозное с материка. На дизель-генераторах тьма народу зарплату хавает – будь здоров, а накладные!.. Где-то рубля два киловатт потянет. Вот и считай, ежели на берегу четыре копейки, то тут…штаны снимут, если проверят, да посчитают!». Мой сосед приуныл: ему буквально накануне было дано «добро» привезти семью. А её кормить надо. Плюс я ему скормил (пока без последствий), что за шинель и обмундирование, и телевизор с баней будут высчитывать в течении года. Квартирант задумался и глубоко.

– Валер Аркадич, а счётчик нельзя поставить? (Ура, клюнуло!)

– Да оно бы можно, да нештатное оборудование в каютах можно содержать только с ведома помощника командира. А мы у него за перерасход спирта злейшие враги, почти как деникинцы. Он так и кричит на нас: «Нет на вас Чапаева! Он бы дал вам спирту!» Какой уж тут счётчик! Последней рюмки лишит!

– А я спирт не получаю…Может мне?

– А что, давай! Он, хотя и злыдень, а порадеть может. На детей сошлись, на жену без работы, да и вообще, мол, жить не на что. Понял?

Ещё до обеда Валера подался с написанным с моих слов рапортом к помощнику командира. Но вернулся быстро. Даже очень: «Выгнал, выматерил, а рапорт порвал. Спросил, кто надоумил, ну я и сказал, что жить не на что. Сам, мол сподобился… »

К долгожданному сходу Щанникова вызвали в рубку дежурного. В катер Валерка садился с объёмистой сумкой и мне шепнул: «Помощник распорядился выдать мне сухой паек за две недели. Жена завтра прилетает с сынишкой!» Бывает же: вроде как прикололся, а провиант недели на две всей семье Валеркиной обеспечен. У Валерки-то жена должна была приехать только после похода. А тут – на тебе: двойная радость – и семья в сборе, и на еду тратиться не надо. Зато я был просто поражён сметливостью моего квартиранта. Он время от времени отлавливал у мичманского гальюна матросов и заставлял рассказывать некие «Правила пользования гальюном», после чего отправлял справлять нужду по общекорабельному адресу, то есть в матросский гальюн. Мало того, в коридорах офицерских и мичманских кают всё чаще слышались маты и удары падающих тел: Щанников всецело предавался экономии электричества в масштабах кают его воспитателей. Благо, устройство корабля он уже знал досконально, потому как свет стал пропадать ещё и в самих каютах. Правда, пока верхний.

Больше я не «шутил». Надоело при «ночнике» читать книги. А заодно «обрадовал» его, что у Лупика видел приказ Командующего ТОФ об отмене оплаты за обеспечение обмундированием и переводе нас на полное гособеспечение. «Приказ пока секретный, ты там никому в БЧ-5 не трёкни!» Но уже на следующий день о «секретном приказе» знало всё БЧ-5, включая замполита. Он тут же мне позвонил: «Зуев, твою мать, вот я тебе сошью кальсоны и шинель на меху с самовывозом из Бурятии! Ещё хочешь без берега?!»

Но через пару недель мы ушли на боевую работу в Тихий океан сроком на восемь месяцев. Не было ещё случая, чтобы за время «длинного» похода парень не перевоплощался в матёрого морского волка. Океан – учитель суровый, но «на второй год» учиться не оставляет.