ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

МОРСКИЕ БАЙКИ

ШТУЧКИ-ДРЮЧКИ

В учебной роте готовились к смотру. От его результатов маячили увольнения. На вратах гражданского мира стоял Цербер, он же строевой ротный старшина Баштан. Сам он кичился тем, что признан на смотре лучшим строевиком Владивостока. Каково же было нам, вчерашним студентам в подчинении у по сути безграмотного, хотя и фронтовика! Даже при следовании на обед он умудрялся раза четыре «корректировать» наш шаг на предмет: «Выше ногу, шире шаг! Спину не гнуть, горох не сыпать!» Последнее означало разнобой в шагистике. А «выше ногу» таило в себе не просто ногозадирание, но и «тянуть носочек», что было сродни балетным «па», но в «гадах» (яловые ботинки с кожаными шнурками). При подходе к камбузу мошонка, подмышки и спина истекали потом в родниковом подобии. Желудок сосал в режиме пожарной помпы при недостатке воды. Действо «обед» продолжалось: - «Первый взвод слева по одному бегом марш! Второй взвод бегом марш! Третий взвод…»

Потом дозволялось «сесть», что одновременно означало начало процедуры дележа съестного: хлеба, похлёбки с запахом мяса, при чудесном отсутствии такового, каши «шрапнель» и компота из очень сухих фруктов. По слухам, туда медики добавляют бром, чтобы мы реже просились в увольнение. Сам процедуру не наблюдал, хотя в самоволки ходил регулярно. Хлеб и компот делили «на глаз». Самым глазастым оказывался я: шесть кусков хлеба и почти полная кружка компота. При раздаче каши надо было успеть хотя бы одну плоскую тарелку с ней подложить кому из соседей под зад. Каши всегда доставало. Поедали же до дна макароны «по - флотски»: там были прожилки тушёнки. Первое и компот ценились при поедании хлеба. Хлебные тарелки всегда оставались пустыми: остатки исчезали в карманах. Так как есть в учебке хотелось всегда, даже тем, кто дома ненавидел манную кашу. Здесь в неё клали МАСЛО. Наряд на камбуз был своего рода праздником живота. Почти всего можно было наесться вволю. Табу было на масло и сгущёнку. Вершиной гурманства было поедание мослов. То есть мозговых костей с остатками мяса на них. Происхождение мяса никого не интересовало, даже завзятых мусульман. Есть хотели все, а двадцатилетние мужские организмы - особенно. Некоторые съедали на спор целый бачок (пять литров) макарон по - флотски или выпивали столько же компота. Завершением «праздника «живота» была разгрузка хлебной машины: каждый после этого прижимал к животу тёплую коврижку хлеба.

Чего и говорить, жившим в неге, то есть «маменькиным сынкам» здесь было до ужаса неуютно. Они нигде не поспевали, давясь остатками и первыми получали «наряды вне очереди». Прежде всего, за то, что не могли вовремя смыться при появлении старшины. Они не умели справлять нужду и чистить зубы одновременно. А когда писали за углом казармы, то непременно получали пенделя от Цербера и обязывались тут же залить мочу тройным одеколоном . Киоск был рядом и открывался не без участия Баштана часов в семь, аккурат ДО ПОСЕЩЕНИЯ угла казармы курсантами. Смешение запахов давало потрясающий для экологов микрорайона результат: он перекрывал военные предельные нормативы ОВ (отравляющих веществ). Но не под какие, разработанные НИИ ОВ данного типа не подходило. Годами назревал гневный протест населения. Но наша казарма, как и сам учебный отряд ВМФ, являлась «режимным объектом» и на мнение муниципалов чихала.

К смотру готовили всё, прежде всего, надписи на всём: от кальсон до шапок. Это номер военного билета и фамилия: на ремне и ботинках, на бескозырке и робе, на формах одежды номер «раз», «два», «три», «четыре» и «пять». На робе - боевой номер, на кровати и одеяле - бирки. Старшина при своём четырёхклассном церковном образовании вывел несокрушимый постулат: «Матрос без бирки, что баба без дырки». Мы вынуждены были верить на слово и шлёпать нумерацию даже во сне и на всём, вплоть до гениталиев. Позже, при переходе экватора, нам ставили типографский штемпель на ягодицу.

Вызвал скандал приказ сдать журналы дежурных по роте. Кого - то из бонз штаба не устроила форма заполнения приёма - сдачи дежурств (звание, рота, дата, смена и так далее). Но едва не в этот же день ВСЕ журналы принесли из строевой части подсменные дневальные. В разделе «замечания» в виде факсимиле значилось: «Не указан размер и вид контрацептива старшины роты». А в самом конце перечня замечаний стояла штампуля строевика: «Замечания устранить до сего числа и доложить: начальник строевой части майор Костиков». И витиеватая роспись САМОГО Костикова.

В ротах всполошились: почти никто из старшин не знал значения слова (как видно, и сам Костиков, боевой офицер «без академиев») «контрацептив». Но ведь приказано САМИМ начальником строевой, значит надо измерить и доложить! И никто не осмеливался спросить об этом строевика. Курсанты ржали до слёз. Баштан ревел от бессильной злобы: ему кто - то пояснил, что сия «штучка» именуется «презерватив», а в народе и того проще. А приказано-то «измерить и доложить!»

«Цидуля» - факсимиле дошла до начальника учебного отряда, на беду, а может к счастью, имел высшее образование и ту самую «академию». От души насмеявшись проделке студентов, он издал приказ: «Всем, не имеющим среднего образования принести справки о поступлении в вечернюю школу. В случае невыполнения приказа военнослужащие будут уволены в запас. Командир Учебного отряда».

 

Город Владивосток,1964 год.

НЕ ПРОМАХНИСЬ, СТРЕЛЯЯ!

- Становись, равняйсь, смир-рно! Говорю всем: завтра будут стрельбы. Кто не отстреляется на зачёт, будет стрелять во время сна! Отставить смех! Я хотел сказать вместо сна. Из… рогатки. Вольно! Теперь объясняю: патронов будет одиннадцать. Три на стрельбу из карабина. Восемь для автомата. Три из них - одиночными. Остальное очередью. Одной или двумя. Р-разойдись, долбанный народ!

Так строевой майор Костиков воодушевлял нас перед зачётными стрельбами по случаю принятия присяги. И не сказать, чтобы никто из нас не держал в руках оружия. Но это были воздушки, мелкашки, изредка - охотничьи ружья. Но чтобы такое боевое оружие как карабины и тем более автоматы - боже упаси! Хотя кое-кто и сделал с десяток выстрелов из карабина на школьных уроках НВП (начальная военная подготовка). Меня не обошла чаша сия.

На берегу бухты, где предстояло нам удивить мир своей меткой стрельбой, стояла удивительно мерзкая погода. Уже через пять минут после прибытия нашего строя к месту стрельб многие щёголи пожалели, что напрочь отказались одевать кальсоны. Это были вполне приличные полотняные кальсоны образца 1905 года с экстравагантными тесёмочками на концах штанин «а ля Паниковский». Иногда они чудным образом как бы оттеняли короткие брюки синей робы. Ко всему, в эдакий собачий холод, да в яловых рабочих ботинках, самое время оттачивать степ, сиречь - чечётку.

Декабрьский ветерок с Японского моря был явно недружелюбен. Как видно из-за исторических русско-японских неурядиц вообще или Курильского вопроса в частности. Шинели, подбитые «рыбьим мехом», тепла, даже душевного, особо не прибавляли. Наш «гуру» строевого шага и сапёрной лопаты Костиков, скорее всего из солидарности с нами и тяги к простоте щеголял в овчинном полушубке, валенках и кожаной шапке. Подстать были и его армейские меховые рукавицы. Курсантов бравый и раскрасневшийся вид майора явно вдохновлял на подвиги.

Снега пока не было, но уже образовалась наледь вдоль берега. Мы спотыкались о кучи валунов, будто специально свезённых со всего побережья Приморья. Кто и в какое время разбросал их здесь - неведомо, но собирать булыжники пришлось нам. Следовало из них сделать некую гряду, обозначающую линию огня. «В жизни всегда есть место подвигам», вспомнилось нам из школьной программы, когда мы голыми руками выковыривали примёрзшие камни. И новоявленные «корчагинцы» сопели порознь и все вместе, стаскивая библейские валуны в единую гряду - линию огня. Для красочности вдоль каменного гребня укрепили красные флажки.

А уже ближе к горизонту, но в пределах видимости, водрузили щиты с мишенями. Щиты виделись сносно. Хотя «гуру» уверял, что на них есть ещё и мишени. Вот в них-то и следовало хотя бы вообще попасть. А ещё лучше – в частности, причём каждый в свою. И это с напрочь замёрзшими пальцами, красными, как у гуся лапы!

Патроны роздали первой десятке стреляющих. Им же вручили по карабину, которые, по словам строевого босса, очень даже пристрелянные. Охотно верилось, но требовалось ещё и лечь, широко раздвинув ноги. В такой позе карабин был явно лишним: нечем придержать воротник, за который дул ветер с моря. Этот же ветер с успехом «одаривал» нас водяной пылью, а то и брызгами с волн. От эдакого «сервиса» шинели заледенели, отчего похрустывали, а х/б перчатки гнулись с трудом.

- Так, долбанный народ, чего разлеглись, как бабы! Ноги ширше и носки врозь! Найдите свои мишени по номеру. Все видят? Стрелять по моему сигналу. Жать на крючок плавно, дых притаить!

Все затихли, как на булыжном бруствере, так и поодаль, сгрудившись за выступом скалы от ветра. Мы застыли, «притаив дых», желая лишь побыстрее вскочить и срочно размять окоченевшие ноги и руки. Но вот майор махнул красным флагом и скомандовал: «Огонь!» Тах, трык, та-тах, та-та- трык, - зачастили выстрелы хлёстко, как пастуший ремённый кнут. И так же быстро всё стихло: три патрона выпалили кто куда. Вариантов было немного: в белый свет, в соседский щит, в свой щит ближе к краям и, что вполне допустимо - в мишень. Очень эффектно визжали пули, отрекошетив от камней уже ниже щитов.

- Курсант Сазонов стрельбу закончил!

- Курсант Михайлов стрельбу закончил!

Стрельбу закончили все. Ну и я тоже. Ринулись к мишеням, словно на штурм Сапун-горы. Чёрта лысого! Даже до 20-ти очков не добрался никто. Моя мишень оказалась образцовой: 28 очков! Не сдавшие отсиживались за скалой в ожидании второго захода.

Но, вопреки стрельбам, Костиков построил нас всех, лишив укрытия от жуткого ветра.

- Вы что, в душу мать, растак твою в туды и обратно! Якорь Холла вам в задницы по самую вымбовку от лопаты! Чего, стрелять сюда пришли или говном мишени мазать! - примерно так, если с сокращениями, «вдохновлял» нас чуть ли не полчаса человек в полушубке. Так что мы теперь готовы были хоть голышами расстрелять мишени, лишь бы быстрее назад, в тепло казарм.

Тут же был перезачёт стрельбы из карабинов, но уже стоя. Ложиться на промёрзшие камни – не в парной на полок, себе дороже. Так что вскоре карабины сложили в кузов грузовика и разобрали по номерам автоматы. Сменили мишени. А может, и щиты перенесли поближе: кто их теперь упомнит, эти нормативы. Автоматы, осточертевшие на строевых занятиях, теперь вызывали интерес: из них стрелять будем ПО - НАСТОЯЩЕМУ! И у каждого был свой автомат, испробованный на стенде по пристрелке. Но это на стенде, а здесь…

И всё-таки строевик приказал стрелять лёжа. Ну и чёрт с ним, хоть раком, лишь бы быстрее. Вызывали по десятку по алфавиту. Мне повезло: опять в числе первых. Застучало сердечко: ведь первый раз в жизни заряжаю автомат. Залегли. Первые три выстрела - одиночными. Ставим флажок на «ОД». Мушка, что тот указательный палец, планка для прицела как у верблюда на горбу и пронизывающий ветер. Там, в казарме на стенде было тепло.

Упал в ледяные объятия шинели, разбросил в стороны почти бесчувственные ноги. Наш инструктор, пинал лежащих, матерясь безостановочно. Те же вымбовки вперемешку с якорем, бабами и развратной матерью летели в наш адрес, слегка напоминая о «тяготах и лишениях» военной службы. В этот день мы с лихвой нахватались этих «тягот», пожалуй, перекрыли все нормативы, ежели таковые имеются. В голове звенело лишь одно: попасть бы в эту долбанную мишень и поскорее отсюда. Можно даже бегом во-он за тот поворот, откуда не видать всю эту экзотику! Век бы её не видеть!

Ну да ладно. Ах, «дых притаить» надо. Палец в рваной и мёрзлой перчатке едва просунул в скобу курка. Теперь надо прицелиться и держать автомат, чтобы не увело отсечкой патронов в сторону. Сказали, что из этого «ружжа» стрелять проще и не так громко, как из карабина Симонова. Сейчас испробуем…Где там эта мишень №5! Вроде вижу. Так, теперь «прорезь эту с прорезью той», вспоминаю слова Костикова и совмещаю. Всё: планка, мушка и мишень…Жми!!! Ну и нажал. Даже плавно.

Но раздался неимоверный грохот, почему?! Может, ещё что рвануло? В голове стоял малиновый соборный звон. Искоса огляделся: соседи о чём-то галдят, Мишка справа снял невесть почему порванную шапку…В голове шумело: видно оглох от «одиночного выстрела». Но тут же получил той самой солдатской перчаткой в другое, ещё слышащее ухо…Синхронно почувствовал тупой удар в зад, сопровождаемый знакомым набором мата, но парой-тройкой этажей выше. Офицер отобрал у меня, очумевшего от происходящего, автомат. Поставил на предохранитель.

Вынул рожок и кинул оружие мне: «Держи, раздолбай! Под трибунал пойдёшь! Не дай бог, ежели токмо ранил кого!»

И, как выяснилось, никого я «токмо» не ранил, разве что Мишкину шапку задел. А задело-то осколками камня, в который я с усердием упёрся дулом автомата. Вот те и «планка – прорезь - мушка и мишень»! А куда там стволом угораздило усоседиться, то мне это вроде и без надобности: поди на эдаком холоде, угляди!

Не прошло и часа, как наша учебная рота утопала своими яловыми ботинками восвояси. Человек пять «двоешников»-неудачников остались подле машины по распоряжению Костикова. И стреляли мы, пока не вспотели: лёжа, стоя, с колена…По мишеням, пока от щитов остались одни щепки, а потом по щепкам и воронам. Пока не расстреляли почти весь запас трассирующих патронов.

Но в боевой листок меня всё же разрисовали: с зажмуренными глазами стреляю в огромный валун. И внизу подпись: «Курсант, не промахнись, стреляя!!»

ВИНОВАТ ИЛИ: СУЗТЫНЛА РДА, БАШЛЫК

(СЛУШАЮСЬ, НАЧАЛЬНИК)

В казарме учебного отряда подплава, что на Дунькином Пупу, сопки Владивостока наводили порядок, и потому стоял несусветный бардак. В одном углу навалом койки с тумбочкой дневального и телефоном наверху, чтобы молодому служба мёдом не казалась. В другом – экзотический терем из матрасов: «Вигвам матросов-пацифистов» или – дворец Семирамиды из 1000 и одной ночи. В нём обитали мы – «дюжина смелых», остатки от некогда легендарной третьей роты курсантов-химиков.

Большинство давно распределили по базам и кораблям. Но вовремя спохватились: в карауле-то некому стоять! Пока молодое пополнение примет присягу, все посты остаются без «охраны и обороны». Но мы, то есть оставшиеся, успели «забить болт на службу», выражаясь точнее – «шланговали». Командование в нарушении всех и вся вменило нам караулить ВСЕ объекты и сразу от супостата оставшимися силами. Силы – это были мы.

Теперь единственное, что входило в наши обязанности (кроме приёма пищи и сна и справления нужд), – это стоять в карауле «через день на ремень». Посты сдваивали, а то и утраивали. «Трёшки» особенно ценились, ибо ни начкар (начальник караула), ни проверяющий часового не могли сыскать даже засветло. Ночью проверять опасались, ибо «абреки», то есть мы, стреляли почём зря.

Периметр и прочие объекты располагались по квадрату с немереной стороной с версту, а то и более.

Мы действовали по схеме: «Когда бдим мы, – бдят все!» Боезапас выдавали на все внешние посты, на охрану арсенала штаба и знамени части. Начинали стрелять часовые у химскладов или боезапаса. Их с удовольствием дублировали на вышках, осыпая ночной город пулями на излёте. Начкар, мичман в «положении», то есть с животом и в возрасте, мчался по тревоге к крайнему стрелявшему: «Стрелял? А чего стрелял? Ах, дублировал…» На следующем посту та же картина. Отмахав 4-5 километров в стиле «стрекоча», начкар выслушивал очередного и крайнего караульного: «Ты-ых-ых (задыхаясь) стрелял- ых- ых-ха? А ч-чего стрелял?» И на сей раз марафонец КС (караульной службы) слышал легенду:

– Да, эвона там, нет, вроде во-он там как зашевелится! Ну, я и кричу, стой, мол. Лежи, вернее, как бы стой! А он опять: как зашевелится, аж страшно стало, вроде много их. И, похоже, уже окружают…Ну я и опять: «Стой, стрелять буду!» Затвор передёрнул, а флажок на автоматической стрельбе. Ну я и… Может и убил кого…Или дальше. Я их очередью! Мне отпуск дадут?

– Дадут! Я, бля, прямо здесь тебе отпуск дам! Скоко патронов спалил? Твою в душу! Меня Костиков повесит на яйцах за них! Вместе в «отпуск» отправит на губу! – Мичман с караулом ещё долго шарят по густющей субтропической траве, добросовестно собирая клещей. Из темноты периодически доносилось «Ой, бля!» Это они падали, запнувшись о старый ящик или наступив на ржавый обруч от бочки, что ещё больнее, чем на грабли. «Учения» проводили при завидном совпадении вахт наиболее «почитаемых» начкаров. Снимать, а тем более наказывать нас, запретил САМ строевой школы майор Костиков. Его побаивался даже капраз Эпштейн – начальник школы, характеризуя подчинённого: «Напьётся, – зверь!»

Самыми паскудными постами были те, что в самом штабе. Там, особенно днём, стоишь, как «три тополя на Плющихе»: даже до ветра не сбегать. Их «продавали» за четыре пайки сахара или масла. Хочешь махнуться «на вольные хлеба» у складов ГСМ или химимущества – гони сахар! Отстоять за меня в долг «оловянный солдатик» Кондыбин не согласился: «Да ну вас, скоро сам золотуху лечить буду! Вот отосплюсь на складах, тогда и отъедаться начну. Копи масло, корефан!» И пошёл я гладить суконку и брюки первого срока: на мою долю выпало стоять в штабе. Что поделаешь: сахара с маслом в рационе учебки за один рубль и пятак в сутки, равно как и хлеба с компотом недоставало всем. Мне есть хотелось даже во сне: культуризм требовал калорий.

Стояли по два часа через четыре по стойке «смирно». Ночью – аналогично. Три поста и дневальный у входа. Его как не принявшего присягу, а это был «парень с гор и в тюбетейке», научили самым необходимым словам на русском. Привожу перечень с переводом, чтобы не повторяться. Если чего перепутаю, то будьте снисходительны: я вырос в Сибири, где учился с казахами и немцами. Так что не обессудьте и попробуйте на досуге найти словарь или разговорник бурятского или адыгейского языка. То-то же!

А потом ведь не мемуары слагаем, а байки «травим».

С развода чётко печатаем шаг к чугунному парапету и мраморной брусчатке штаба. По дороге успел подобрать пару «жирных бычков»-окурков: курева за 80 копеек не больно накупишься. Про СПИД в те времена не слышали. Не брезговали и «стрельнуть». Ночью покурим втихаря. Нельзя, конечно, но ночью особенно хочется затянуться дымком, вспомнить о доме…

Развели: арсенал, секретка, знамя. Все одеты по «форме три» – парадной. Чехлы на беске белёхонькие – муха не сидела! Её средина продавленная затылком при «отдыхе» в караулке. Там, как известно, подушек не выдают. Так что, будьте любезны: головку на бескозырочку. А под бочок сосновые доски, крытые кузбаслаком в прошлом столетии. Сооружение скромно именуется топчаном (не путать с нарами – это в полуэкипаже, и там одеяло на троих выдают).

И ведь надо же: к старости человек совершенно теряет вкус к жизни. Ему даже на мягчайшем матрасе без инородных катышей и пуховой (!!) подушке не спится. Ну не уродство ли?! Помнится, только сменишься, затолкаешь «кирзуху» (перловую кашу) в ливер, прольёшь стаканом чая и… Хоть стреляй над ухом: ни один мускул не дрогнет, за исключением любовного, да и то по молодости.

Опыт стояния в карауле у штабных дверей и знамени в чехле из плексигласа (оргстекло) был и немалый. Где-то к 19-00 кабинетных служак «как Фома буем» сметал. Дежурный по отряду уходил из штаба на «государеву службу», становясь оперативным «всея школ и окрестностей». Получалось, что его функции на ночь выполнял «парень с гор» у телефона на тумбочке. Ему даже разрешалось сидеть.

У оперативного же была где-то неподалёку «оперативная изба», там благоразумно предусмотрели диван в полный рост лёжа. Подушка, правда, ватная, но имелась в соседствующем шкафу. Дежурь себе и не горюй. И не мешай нести вахту другим. Так нет…

Местное время 21-00, может позже. Сон на посту – преступление. Но Штирлиц-то спал! Хотя делал это по-особому и недолго. И мы старались не нарушать… в принципе. Расклад такой: дневальный (тот самый) запирает двери на швабру и дремлет вполглаза, сидя за столом. Те двое, что у дверей, намотав ремень автомата на руку, сидя на газете и ковровой дорожке, умудрялись прикрыть полтора глаза. У знамени вообще не дремал: не тот пост. В разводе через раз на недреманном посту будет бдеть следующий из трёх караульных. Всё бы так, только…

Часа в три ночи входную дверь дёрнули. Затем ещё раз и посильнее. Батыр Салтынбеков (имя вымышленное) даже не дремал, а вовсю наслаждался во сне картинами цветущих лугов предгорий. Я стоял «во фрунт» с автоматом шагах в десяти от спящего. Но был полностью убеждён, что сын гор видит отроги Памира и не меньше. Как мог тише и внятней попытался внедриться на альпийские луга: «Батыр, курку!! Кель монда!» (Батыр, полундра, иди сюда!). Но, увы: изуродованная, но всё-таки родная речь сделала его калмыцкую физию ещё шире: он улыбался. Ничего не оставалось, как перейти на казарменно флотский сленг старшин: «Батыр, твою в душу и отверстия для вентиляции, – подъём!!»

Тем временем в дверь начали стучать уже ногой с истошным криком: «Вахта, вашу в душу! Открывайте!» И ошалевший дневальный чуть было не вытащил из ручки швабру, но осёкся, услышав: «Куда, твою мать, кет эргэ! Анда ёкларга кораллы за углом!» (Назад, разбуди часового за углом!). Но караульный у секретки уже смекнул и свистнул в полумрак коридора, добавив: «Мишка, атас, дежурный!»

Мгновение – и сложенные газеты убраны под дорожку, физиономии разглажены. «Батыр, ач, ач арга башлык!» (Батыр! Открывай начальнику быстрей!» Он и открыл. На пороге стоял офицер с повязкой дежурного. Парень, кланяясь на восточный манер, испуганно залепетал: «Урын бар дневалиня Султанбеков! Бик якши, башлык! Рахмет… Чаепле, башлык! Яш, яш чаепле!» (Дневальный Султанбеков! Всё хорошо. Спасибо. Виноват, начальник…Не знаю. Молодой ещё). Но проверяющий, выслушав этот бред, рявкнул: «Смир-рна!» И тотчас пошёл по коридору вглубь штаба.

По сути, он шёл без начкара или разводящего. Грубое нарушение Устава караульной службы. И я взял автомат наизготовку: «Стой!»

– Я т-те постою! Всех посажу! Спят, понимаешь, закрылись…

– Стой, стрелять буду! – и тут же дослал патрон, клацнув затвором. Этот звук знает каждый военный и уважает его как никакой другой.

– Да ты что, гадёныш, ослеп? Я де-жур-ный! Дай пройду!

Но здесь капитан «сам себя высек»: зная, что неправ, полез на рожон. А это предписывало часовому стрелять. Что и было сделано: классически одиночным выстрелом и в воздух, то бишь в потолок.

Ужасный грохот отозвался эхом во всём штабе. Осыпавшаяся штукатурка и пыль покрыли ковровую дорожку. Дежурный присел «на карачки», дневальный и вовсе упал и закрыл голову ладонями. С автоматами наизготовку из полумрака коридора выскочили Мишка и Стас. Теперь уже три ствола смотрели в сторону покрытого пылью штабиста. И он, трясясь на полусогнутых ногах, несвязно бормоча: «Нет, нет, нельзя! Вы не посмеете! Я сейчас уйду… ухожу уже…», прошёл вдоль стены к выходу. И исчез в ночном поёме двери.

Но на улице ошалевший дежурный заорал: «Караул! Караул, ко мне!» Дважды грохнул выстрел из ПМ (пистолет Макарова). Потом крики и топот яловых ботинок, именуемых «гадами».

«Ну и ладно, подумаешь, цаца какая! Штабной, а устава не знает. Де-ежурный! Видал я такого дежурного…», – размышлял я, вполне реально готовя себя к гауптвахте: кто он, и кто я. «Гусина кака», – так говаривала моя бабушка.

Тем временем просунулся в дверь начкар.

– Начальник караула ко мне, остальные на месте! – заученно прохрипел от волнения я.

– Ты эта, Валера, поставь флажок на предохранитель! А то сдуру и в меня пульнёшь! Да убери ты автомат за спину! Во! – совсем по свойски попросил мичман. Конечно же, убрал я этот чёртов АК.

–Товарищ мичман, я ему всё как надо сказал. А он всё равно идёт. А так нельзя. Ведь знает, поди! Ну я и…ведь не ранил даже!

– Ты успокойся. Утром разберёмся. Тебя уж через полчаса менять надо. Остаёшься? Да патрон из патронника убери. Уже убрал? Ствол подними и нажми на курок. Ну и всё. Не балуй боле! А вы чего рты раззявили, басурманы хреновы!

Это седой начкар выдворил двух сопровождающих его вооружённых караульных. Ушёл и дежурный капитан. Всё стихло. Вскоре пришла смена караула. Начкар, мичман Шевелёв, уже ждал нас, «штабную» троицу: «Ну, соколики, повеселите старого мичмана! Уже и по-ихнему бормотать наловкались? А кто научил «Батыра» швабру в дверь воткнуть?! Еле отбрехался. Да и вы помалкивайте. Хрен с ним, с этим капитаном! Батька у него больно высоко сидит. Вас-то послезавтра «ту-ту» на теплоходе «Союз». Уже приказ есть: старшины-срочники за вас стоять будут… Так-то! Ну, чисто «абреки»! Отдохнём хоть от ваших фокусов.

А по прошествии суток мы стояли на плацу школы с вещмешками за спиной и слушали приказ. Сопровождающим до Камчатки назначили нашего преподавателя по дозиметрии старшего лейтенанта Хрипунова. Это был на редкость лояльный к курсантам офицер. Мы ему отвечали взаимностью. И, вопреки сложившейся традиции, мы не выпивали все трое суток пути. Вне каюты, конечно, потому как охота, и деньги были.

ТОБСОН

Если бы было принято, то заголовок следовало набирать более крупным шрифтом. Потому как Тобсон – это наш корабельный пёс – любимец Тобик. А Тобсоном его стали величать матросы-салаги, едва пришедшие на «Чумикан». Именно ВЕЛИЧАТЬ. Ибо «за хвостом» у него вполне могло числиться кабы не сотня тысяч миль в самых разных широтах и долготах. А это не фунт изюма, а кило шоколадных конфет по праздникам, что компенсировало «мореману» значки «За дальний поход» и «Пересечение экватора».

Прямо скажем, что Тобик особо не возбуял гордыней и откликался на любой зов. Звания для него ровным счётом ничего не значили, потому как воспитан он был в исключительно демократической, морской среде матросов, старшин и…боцмана. Даже командир корабля был для пса чем-то вроде «посаженного генерала». То есть его (командира) следовало почитать, но вроде как дурашливо, понарошку. Он мог облаять (не громко) любой приказ по кораблю, зачитываемый на вечернем построении, что вызывало гомерический хохот команды. Даже если приказ был грозным. Положим, то же объявление СС ( служебного соответствия) или схода на берег могло быть истолковано Тобсоном исключительно со своей точки зрения. Все ржали. Хотя приказ отмене или смягчению в связи с «трактовкой собачьей» не подлежал. Но никто и никогда не обижался на корабельного любимца, даже если он занимался святотатством в высшей степени. А именно: при подъёме флага совершал туалет своим гениталиям. Прилюдно и даже при команде «смирно!»

За эдакие «коленца» втык получал боцман, а коли дело касалось командира, то замечание в весьма корректной форме получал старпом. А тот уже безо всяких сентенций посылал (уже) Тобика на три и более букв открытым текстом. Пониженный в чине Тобсон, поджимал обидчиво хвост и демонстративно (через центр) покидал вертолётку.

Было бы удивительным, если такого умника (и хитреца) матросня не обучили такому, чего ни в одном цирке мира не узреешь. Ну, например, громко пукать, а скромнее – испускать непотребные газы анусом принародно. Да так громко, что за сей «номер» он срывал аплодисменты, хохот и, что самое существенное – обожаемую исполнителем сахарную косточку, а то и целый мосол с боцманского стола. Но это был коронный номер, и исполнением его Тобсон не всех и не всегда жаловал. Во всяком случае, даже за шоколадку «Алёнушка», пусть и целиком, наш артист мог учудить репризу разве что «на бис» и в приподнятом состоянии духа. Последнему предшествовало отсутствие на корабле боцмана и приличное удаление старпома.

Всевозможные кульбиты и стойки Тобсон делал даже задаром и даже для молодых матросов. Скорее всего – это было его хобби, если не призвание по жизни. Во всяком случае, свой сладкий кусок пирога в буквальном и переносном смысле наш любимец имел всегда, но свой авторитет выше боцманского, а тем более старпомовского никогда не ставил. И даже малейших попыток не предпринимал: себе дороже. Хотя прецедент на уровне Штаба ТОФ Тобсон умудрился возыметь.

Вернёмся к репертуару Тобика. То, что он курил (не в затяг!) и делал стойки – мелочи для дворовой публики. Но как-то раз, сидя, он непроизвольно махнул лапой, что по-человечески могло означать: «Вот, на тебе, выкуси!». То бишь махнул исключительно случайно в направлении, указующем причинное место…

Жест немедля заметили, и «талант» развили в широчайшем диапазоне. Отныне, отрепетировав номер до автоматизма, Тобсон делал его уже непроизвольно. Стоило сказать: «Тобсон!», как пёс садился на хвост. А уж при слове «низ-зя», а тем более угрозе пальцем, собака почти с охотой чуть ли не колотила себя по причинному месту. Причем откровенно недоумевая успеху номера: ведь это было проще, нежели громко пукнуть.

Сюда же следует добавить, что Тобсон исключительно не переваривал, не переносил на дух тех, от кого не пахло кораблём и морем. Они все для него были минимум – чужие, максимум – враги. К своим же Тобсон причислял команду «Чумикана» и членов других кораблей. В том числе были и заводские рабочие: запах-то один и тот же, корабельный! Но стоит лишь взойти на трап «сапогу», то бишь сухопутному, то уж, извините, – Тобсон облает его по всей форме.

И случилось так, что на борт «Чумикана» прибыл с проверкой некий адмирал со свитой из Штаба ТОФ. Стоял корабль в ту пору в Дальзаводе в очередном ремонте. С адмиралом шло непременное сопровождение проверяющих офицеров. К сожалению, но ни от кого из них давненько не пахло кораблём.

Тобсон это воспринял как личное оскорбление: «Мало того, что без запаха корабля, так ещё целая толпа!» По громкой связи сыграли «захождение», и адмирал взошёл на трап. Прибежавший по случаю (шутка ли: из Штаба ТОФ!) старпом скомандовал «Смир-р-рно!!». Но тут же, как чёрт из табакерки, выскочил Тобсон и принялся истерично лаять…

Боже мой, какой скандал! А пёс, войдя в раж, тем временем чуть ли не вцепился в штанину адмирала! Старпом в ужасе, прибыл командир, примчался боцман…Но Тобсон стоял на своём и лаял взахлёб. Старпом заорал чуть ли не матом на боцмана: «Твою в душу, в печенку …. Мать, убери скотину!!!», – у боцмана от натуги даже лопнули штаны поперёк. А Тобсону хоть бы хны: лает!

Первым, поняв причину нервозности собаки, разрядил обстановку адмирал, обратившись к старпому: «Как звать пёсика, старпом?» Старпом и назвал: «Тобик. Мать его…»

Адмирал, смеясь, пригрозил пальцем: «Тобик, нельзя на начальника лаять!»

И Тобсон выдал свой коронный номер: сел на хвост и сделал всему миру известный жест. Штабная свита покатилась со смеху. Тобик это принял за некий своеобразный «бис» и пукнул так, как он и за мосол не делал. Замечаний по кораблю в тот день от штабных не было. Зато в кают-компании флагмана хохот стоял невообразимый. А боцман стал с тех пор в фаворе у начальства.

К ВОПРОСУ О ЗАБОРАХ

«Ох, ё!!» – возопил я, ко всему, достаточно громко. Ибо за переборкой услышал голос соседа: «Ну какого х.. не спится!»

«Тебе бы, з-зараза, так средний орган прищемили, как мне палец на ноге!», – мысленно ответил я, вытаскивая ногу из крысоловки. Её настроил с вечера на «лариску», слопавшую пятку моего носка. Носки были форменные, смотровые и единственные. К тому же ещё не стояли. А ну, как скажут на строевом: «Носки к осмотру!» Хотя можно аккуратно нашить заплатку от галяшки с «карася» на списание.

Ужасно ныл придавленный пружиной крысоловки палец. Надо зайти к врачу Чемезову. Он помажет или чего присоветует. А то и молча перебросит окурок в другой угол рта, что означало: «Да пошёл ты… Не до тебя!»

А с носками что-то надо делать…Так и второй сгрызут! Разве что подвесить к подволоку? Но затею не поймут гости: не у всех же «лариски» жрут потные носки! Но с перешибленным пальцем и на большой сбор теперь не выйти. А надо: вечером маячит сход. А это понятия мало совместимые. Я и так дважды без берега на «сиде» был. Попробовал встать, но невольно вырвалось: «Ох, ё!...». Но уже потише: сосед возобновил храп.

Достал пузырёк с йодом, помазал вспухший палец. Хорошо, что на пружине проволока единичка. А то этот Буев, изувер проклятый, всё тройку подсовывал: «Ставь, не пожалеешь! Пополам крысу перерубает!» Тоже мне, металловед нашёлся! А коли себе, да по пальцу!

Вот и завтракать надо идти. По ходу дела забежал к доку. Он сказал матросу-медику пришпандорить на палец неимоверно вонючую мазь. Я поперхнулся, но изобразил «японскую» улыбку «чи-из». И с душевным «банзай!» одолел трап в кают-кампанию. Болящую ногу вытянул под стол.

Запах мази предательски пополз, местами вздымаясь к обонянию снедающих флотские яства. Приколист Мейке тихо, но во всеуслышание сказал «на ухо» мичману через стол: «В приличном обществе газы испускают до трапезной, а не как некоторые засра…» Я подтянул ногу к себе, но вонь только усилилась. Давясь куском и не допив кофе, вылетел в коридор. На построении встал в заднюю шеренгу, но лёгкий бриз, подлюка, растащил «амбре» вдоль строя. В мои уши лезли убийственные обрывки фраз. Рекомендовали трясти штаны до построения, жрать умеренно редьку, а то и «век тебе дышать этой гадостью». Благо, ко мне, вроде, бы сие не относилось.

В каюте я побрызгал палец одеколоном «Саша». На политзанятиях, куда надо было прибыть НЕПРЕМЕННО, все резко размежевали элегантного «Сашу» с подобием тухлятины. Меня взорвало: «Да, это мне ногу намазал чемезовский выродок! И куда мне с ней теперь!»

Нет, день был явно не мой. Вот уж точно: «не с той ноги встал». Но всё таки спасибо бойцу-медику – опухоль спала, боль утихла, запах улетучился. И я воспрял всей душой, предчувствуя сход. Теперь мой слух обострился до уровня Шаляпина – я ждал заветную команду на построение по громкой из динамика: «Имеющим право на сход построиться…» И проверил свои боевые джинсы на свет иллюминатора. На ягодицах они просвечивали, но пока в сеточку и мелко. На два – три схода протянут, если не елозить задом.

С «манями», то есть с деньгами, вопрос решался (а он решался всегда!). Занимали даже у самого старпома Бобачёва!

Не гнушались и широких погон (а пусть не ходят по нижним палубам!). До смерти испугали штабного контр-адмирала, испросив «до получки», заверив: «Бля буду, отдам. Я из 17-ой, а ты…Да ладно, не ссы, занесу». Штабист что-то пробормотал в полумрак. Туда же сунул купюру. Счёл видно, что так себе дороже. Ну всё: мани в кармане, хиповую куртку перехватил, штиблеты подбил днём.

Теперь в строй и на трап. Деньги дал душечка Финкель. Я их мял в потной ладони и слушал назидания отца-замполита: «Не пить, не есть, боже упаси – не драться. И вообще: «Нести с доблестью! А не как злостный пьяница и разгильдяй Кривокоркин!» (фамилия раз от раза менялась, как и на очередном суде чести. Всё. Трап ногами задеваем слегка, уподобляясь лани. Теперь выбрать направление. Основных – три. И один забубённый – в «Алые паруса». Мы туда даже с Ваней Вершутой уже не ходим. Там рыбаки высадили мне фиксу. Спьяну они не распознали в нас маститых спортсменов, а просто буздалыкнули по мордасам бутылкой из-под «Сембяга». Вслед за бутылкой вылетел мой почти новый зуб. Еле наскрёб на другой.

А первые три маршрута были исследованы годами предыдущих ремонтов. Это «Рога» и «Аквариум» – раз. Там удовольствия раздавали безвозмездно (на выходе) и даже на подходе к раздевалке. Ближние «Зеркала» и «Бригантина» разнообразились кулачными боями с морпехами. Туда вваливались всей командой после дальних морей и перед длительным ремонтом. Нужно было застолбиться. Рвались «портупэ» и разлетались по площади короткие десантные полусапожки. Потом ситуация «устаканивалась», увеличивая «молочное братство» при разделе (на время) дам.

Второй маршрут более посещали женатики, усиленно вешая лапшу Большому и средним замам о приезде во Владик жены и троих (можно и более) деток. Деткам негде жить. Надо снять угол и пока (до приезда жены) пожить там. Иначе могут перехватить!!! Район был удобен беспредельно: вся сопка напротив проходной завода была заселена кладовщицами (продскладов!), официантками, парикмахершами, поварихами и прочими завотделами гастрономов.

Мой путь лежал направо и под ж/д мост. Намечалось смачное рандеву с халявным столом на пару персон. Пока доехал до бани, стемнело. Круто в горку вела лестница времён русско-японской войны. По описанию её следовало преодолеть. У основания раритетного трапа мотался фонарь на подобии столба. Тени и свет играли прелюдию к убийству.

Я напрягся и было шагнул в светотеневую какофонию. Но среднего роста негодяй кинулся наперерез мне с рифлёной арматуриной. Хорошо отработанные уклон, подсечка и остаток «мельницы» повергли мужичка на землю. Фонарь осветил нас обоих.

«П-пр-рости, братан, ошибся! Другого ждал! А ты того, прости! Вот и пузырь…Это моя гулёна ждала фраерка. Ну вот и получилось…Давай глотнём по чутка!» Я буркнул, что-то вроде «бывает» и подался наверх. И не зря: вечер удался на славу. И, не желая усугублять ситуацию схода опозданием и чрезмерным возлиянием, я откланялся. «Отелло» под лестницей уже не дежурил. Хотя фонарь всё-таки высадили.

Трамвай намеревался дотащить меня к проходной уже позже часа. И ведь на остановках никто не садился, но тётка-водитель наслаждалась стоянками. Зараза. На огибание забора завода явно ушло бы с полчаса! Спрыгиваю на ходу.

В кромешной темноте угадываю чёрную громаду деревянного забора. Колючку наверху доводилось видеть днём. «Куртке будет хана!», – мелькнуло в голове. Но, главное – не попасться охране! И полез, цепляясь за шляпки гвоздиков, за сучки и щепки…Одна, вторая, третья попытка, но тщетно. Руки ободраны, штаны в клочьях, в голове улетучились остатки эйфории вечера. И вот она, заветная вершина забора! Осталось едва перехват-другой…Но… кто-то из темноты явно по хозяйски окликнул: «Эй, паря, не майся дурью, спускайся!»

Руки обречённо ослабли, и я в очередной раз рухнул к основанию забора. Дикая боль усиливала душевную обиду: «Стоит ли этот дерьмовый сход таких мук! Запишусь в библиотеку и худсамодеятельность…Подружусь с Большим замом».

Но голос из темноты после падения звучал совсем рядом:

«Ты чё, с самохода? Видно салага, даже забор не знаешь. Подь сюда, да нет, левее! А теперь пошарь впереди! Нету тут никакого забора вообще! Ты с какого корыта? С Чумикана? Классная кастрюля. Тысяч на тринадцать? Не, а я с боевого «Стремительного». Приходи в буфет. Я годок!»

Пришлось буркнуть сдуру в темноту, что мне тоже немного осталось: лет пять-шесть. Мой спаситель тут же исчез за надстройками кораблей.

НА ФЛОТЕ БАБОЧЕК НЕ ЛОВЯТ...

Раньше, при четырёхгодичной службе нас делили по признаку: «Службу понял!» или то же, но с приставкой «не». Позже этот критерий стали выявлять на ранней стадии. Если «годки» послали молодого матроса в самоволку за водкой, то такое считалось высшей оценкой доверия и его смекалки (если он, конечно, выполнил задание). Скажу сразу, что реквизированную на КП или патрулём водку матрос НЕ ВОЗМЕЩАЛ: нынешней «годковщины»-дедовщины не было. А гауптвахта почиталась за некую доблесть, разве что без высылки фотографии на родину, а пуще того – у Знамени части. Но молодой – он и есть молодой: учись всем премудростям на практике – пригодится. А то, что следует «дружить с головой» – это первейшая заповедь. Положим, особо грязную работу следует делать… голышом, либо в трусах. Робу-то стирать до полуночи стирать будешь, а сам отмоешься за пять минут. Чужую робу ленивому (по просьбе) на ходу корабля лучше спустить на шкерте (фал, шнур) на ночную постирушку в иллюминатор за борт. К утру стираемое будет иметь вид лохмотьев, а посему, как максимум, через час-полтора роба обретёт вид трёхлетней носки. Но чистота будет изумительной: стирающий парень службу понял. Не редкость затачивание лап якоря, выравнивание по уровню и осаживание кнехтов и палов (стальные тумбы для швартовки). Салагу посылают делать приборку, либо пить чай на клотик (вершина мачты). А то и получать вещевой аттестат в шпигатную кладовую (там боцман хранит своё имущество).

Иногда, а вернее чаще, «поручают» нечто запоминающееся для тщательного усвоения «тонкостей» службы. Как обычно, молодой матрос в позе «ню» или камчатского краба клеваком (заточенный под углом «клюва» напильником) отдалбливает ржавчину на палубе нудно и методично: «Тяп-тяп, дык-дык, тюк-др-р». Затем все это зачищает пайольной (металлической) щёткой: «Щап-щап, чишик- чишик!» Ему до фонаря, что там, под палубой – каюты мичманов, и часть из них отдыхает после вахты. Причём немало из них не в почёте у команды. На объекте прохаживается старшина четвёртого года службы (годок) Берзин.

Молодой приветствует старшину, разгибая спину: «Здравия желаю, та-щ старшина! Вот, палубу под окраску клевачу!

- Молоток, салага! (В этом месте под палубой размещалась каюта секретчика мичмана, редчайшего зануды, и жившего совершенно как стаоплм - В ОДИНОЧКУ). Только так ты до ДМБ (демобилизация) будешь драить. Давай-ка я тебя научу всю работу за час сварганить без дураков. Видишь аварийный щит? А на нём лом и «понедельничек», усёк? Это вон та кувалда, она так названа потому, что ею тех, кто с бодуна, похмелье лечат. Бери её и лупи по ржавой палубе. Всё махом и отлетит и в кучку соберётся, как от Б-52. Видел американский бомбардировщик Б-52? От него иллюминаторы без броняжки лопаются! Даже щётка не понадобится! Созрел? Или службу не понял?

– Понял, та-щ старшина! – и что было сил врезал по палубе над секретчиковой каютой. Вся внутренняя обшивка из пенопласта внутри осыпала пребывавшего в неге бумагодела.

– Какая бл-.ь наверху?!! Ах ты, сучонок! Немедленно ко мне!

– Та-щ мичман, а я не знал, что вы внизу сидите!

– Я те, бля-.ь сопливая, посижу! Ты у меня на толчке до ДМБ сидеть будешь. И на всю жизнь запомнишь, где секретчик отдыхает!! И бегом со своим мичманом ко мне, мать вашу в дышло и кнехт в задницу!

Такие «шуточки» были сплошь и рядом. Грубо? – Конечно же, но среди огрубевших в морях мужиков другого не жди. Так скорее «службу поймёшь», и где каюта секретчика, «лучшего друга» команды. И что в морях курорта не бывает! А на флоте «бабочек не ловят…».

ТРУСЫ ДЛЯ ГЕШИ

– Миш, спроси у Овчинникова, может, сводит нас в культпоход на пляж по робе. Хотя бы на Патрокл! – спросил изнемогающий от Владивостокской июльской жары курсант Сазонов.

– Спохватилась Меланья, когда ночь прошла! В увольнении наш товарищ главстаршина. По парадной с утра приоделся. А его роба во-она, на вешалах сохнет. К ночи, поди, причапает, вот и искупнёшься…Под душем у забора. А может в самоход? – тут Мишка посмотрел в мою сторону. С ним я не единожды хаживал за забор к местным девчатам. Но это было поблизости и после отбоя в выходной: минимум начальственных глаз. А тут…

– В принципе, мысль неплохая. А наглость – второе счастье! Значит, идём на Патрокл! Кто ещё изнемогает и до смерти хочет воткнуться в волны Амурского залива? Замечательно, значит весь взвод. А кто обожает гауптвахту? Странно: ведь вполне реально при нашей затее именно туда и попасть. А вы нос воротите! Хотя, если будете слушать меня, как и Овчинникова, то риска почти никакого. Сазончик, тащи сюда робу главного!

Суть авантюры была проста: строимся, берём лопаты, мётлы и идём «убирать территорию» за забором учебки. Это был наш объект, и номер должен пройти как по мастерству, так и художественно-артистически.

– Значит так: шаг делаем предельно строевым, а петь как на праздничном смотре. И не дрейфить ни в коем случае! Даже если встретим патруля от авиаторов. Ведь мы, как есть подводники!

Уже через пять минут вся наша «джаз-банда» была готова в «культпоход» с мётлами и лопатами в положении «на пле-чо!». Я напялил робу Овчинникова с погончиками главного старшины.

– Стано-вись! Р-ряйсь, смирно! Ша-аго-ом марш!

В роте, кроме нас, последних из отбывающих по распределению на Камчатку, не было ни души. Если не считать дневального и его сменщиков, да дежурного по роте. Хотя и роты в обычном понятии не было, одно название, да молодёжь для приборки.

– Р-рясь, р-рясь, р-рясь, два, три! – входил я в старшинский раж. Голосом бог не обидел, и командных ноток было не счесть. Вот только лычек не было…своих.

– Левое плечо вперёд! Не частить! Р-рясь, р-рясь. Два, три!

Вышли на плац. Здесь желательно по-шустрому: упаси бог кого из знакомых офицеров увидеть! Хотя маловероятно: кто в отпуске, кто на сходе, а прочие в отъезде за молодым пополнением со старшинами. Но, бережёного бог бережёт.

– Запевай!! – Тут ребята переглянулись, не лишка ли дал новоиспечённый «старшина»?Хотя тут же исправили заминку и загорланили что есть мочи:

 

За кормой бурун вскипает.

В светлом зареве восток!

В голубом тумане тает

Наш родной Владивосток!

 

Расстается с берегом лодка боевая,

Моряки-подводники в дальний рейс идут…

 

«Куда уж дальше: до бухты и обратно, если повезёт!», – невольно подумалось мне. Но, чеканя шаг и держа «шансовый инструмент» почти «во фрунт», строй благополучно достиг ворот части. Здесь следует пояснить «режим» пропуска через КП (контрольный пункт). Если идет офицер, либо мичман, а того хлеще, – гражданский, то следовало: «затребовать пропуск, сличить фотографию, удостоверится устно, позвонить…» итого на 2-4 листах инструкции. Но, если идёт строй бравых матросов под предводительством куда более бравого старшины срочной службы, то…

Ничего этого в инструкции нет и быть не могло: строй – дело святое! Так что мухой открывай пошире дневальный ворота. Да не забудь строю честь отдать, а то и наряд схлопотать недолго. Так оно и было. Разве что на вахте не достаточно резво «мухой» среагировали. Видно спорили, чья очередь открывать. Служба-то знакомая: сам не раз стоял. Но для порядка рявкнул:

– Кому спим, мать вашу в дых! Давно гальюн не драили!!

Бедный матросик, как видно из свежеприбывших, застыл по стойке смирно, побелев от страха быть наказанным.

То-то! Знай наших!

И строй промаршировал уже за ВОРОТА.

– Направляющий, правое плечо вперёд! Марш! И р-рясь!

Далее дорога очень даже знакомая: мимо складов и на раздолбанную шоссейку. Главное – замаскировать мётлы с лопатами. Благо, бурьяна в этом году, как, впрочем, и в предыдущие, выросло достаточно. Так что управились запросто. А спустившись с сопки, надо было непременно прошмыгнуть через городской квартал. Хорошо, что не забыл два красных флажка у дневального в тумбочке взять. Это чтобы строй обозначить по всей честь-форме.

Оп-па: патруль! И откуда он только здесь объявился! Да ещё от летунов, наших исконных врагов по увольнениям. Они вылавливают моряков, мы – голубопогонников.

Закон моря! Не нами заведён и не первый год.

– Строй, смир-рно! Равнение на-право! Взво-од!!

И какая-то злость овладела всеми, вроде как: «Врёшь, не возьмёшь!!» Ко всему выдался кусочек асфальта без колдобин, и наши прогары чётко выдавали безукоризненный строевой шаг. Будь бы здесь лучший строевик Владивостока, наш ротный мичман Баштан, то не избежать ему восторженных рыданий и слёз радости.

Видно прониклись и патрульные, увидев такой букет почестей в их адрес, и все трое застыли в отдании чести.

Хрясь, хрясь, хрясь-рясь-рясь! – чётко отдавался эхом от сопки Дунькин Пуп наш исключительный хоровой топот.

Кажется, пронесло!

– Запевай!! – поспешил упредить события «главстаршина» в моём лице. А рассудил я так: «А ну, да как вздумается догнать нас, и пошерстить! Уж лучше песняка: всё не так подозрительно. Одним словом – повезло. Так что вскорости мы разоблачались на золочёном пляже бухты Патрокл. Робы благоразумно разместили поблизости в кустиках.

Пляж пестрел разноцветными купальниками молоденьких приморочек.

– Эх-ха! Вот где разгуляться! А, братишки?! – чуть не задыхаясь от восторга воскликнул Геша Колеватов, наш ротный Геркулес. Хотя среди нас хиляков не наблюдалось, как и «стропил» под два метра ростом. Ясное дело: медкомиссия своё дело знает. Но добряк Геша был необыкновенно крепок с фигурой «аки Аполлон». И всё бы хорошо, если бы не одно «но»: трусы парень носил те, что выдала Родина в лице ротного баталера.

А чтобы было понятней, то Геша в военно-морских трусьях очень даже напоминал клоуна Олега Попова в годы безденежья. Свои же трусы мне удалось ушить в первый же день. Не у мамочки рос, и со швейной машинкой знаком не понаслышке. Были у меня и вполне приличные плавки. Самтрестовские и с завязками на боку. Очень даже удобные при отсутствии пляжных кабин: подсунул под трусы и завязки на бантик.

Колеватов, хотя и сельский, но природным умом сообразил, что мои ушитые на нем будут как плавки.

– Валер, ты мне свои трусья не одолжишь?

– Да на, носи на здоровье, пока не накупаешься.

Наш Аполлон тут же исчез в кустиках, откуда вышел с лицом

Геракла после очередного подвига. В подтверждение сходства он сделал колесо и прошелся на руках. Девчата неподалёку

захлопали в ладошки.

– Браво, браво, бис! – это было адресовано нашему другу.

Девчат было четверо, а посему почти все пошли осуществлять

«вековую мечту народов» – купаться. А у Геши начался внесезонный гон. Встав на руки, он двинулся к пассиям. И, если кто из вас пробовал себя в этом нелёгком номере, то знают, что спина при движении направлена вперёд. То есть и ягодицы в трусах – тоже. Так вот на них, о, ужас, прямо по центру начал разъезжаться шов! Как видно нитки у баталера оказались если не гнилые, то очень даже лежалые. Но девчата, увидев оказию, заходились, захлёбывались в смехе. Геша относил это к несомненному успеху, предвкушая вечернее рандеву, а то и вовсе – приглашения в гости.

– Гешка, Колеват!! – безуспешно взывал я и ребята тоже. Но наш Дон Жуан лишь раззадорился и крутнул колесо чуть ли не на половину пляжа. Дырка затрещала оставшимися нитками и бесстыдно распахнулась…

Почувствовав неладное, из воды вышли почти все наши явно без энтузиазма. Смеяться уже не было сил, а на наши крики Геша

 не реагировал. Миша рискнул образумить парня. Получилось…

 И мне было уже не до купания. Неудавшийся ухажёр во всём обвинил, конечно же, меня. Назад в учебку шли хотя и строем, но без песни. Ворота нам открыли уже другие дежурные, но мой руководящий пыл иссяк. Так и хотелось подытожить: будь прокляты этот «культпоход», трусы, гнилые нитки, баталер и вся наша затея с купанием.

Уже позже плавание в бухте Авача длительного удовольствия никому из нас не приносило.

Даже в модных, фирменных плавках: холодно. 

КАМУФЛЯЖ ДЛЯ "ЗАПОРОЖЦА"

В 60-е годы во Владивостоке дефилировало легковых авто – мизер, по сравнению с днями нынешними. Заграничные же машины были предметом безусловного интереса и могли принадлежать ого-го каким людям. Фамилии таких людей боялись произносить вслух прилюдно. Сюда входили дипломаты, директора ресторанов, разведчики, да ещё Герои Советского Союза, хотя особо следует отметить элиту горпром и пищеторга. Было довольно много на той же Ленинской в хилом грузопотоке как то: машин-инвалидок трёхколёсок, трофейных «Опелей» и «Виллисов». Для первых, вроде, и прав на вождение не требовалось. Кстати, сдача на права велась запросто за один рубль пятьдесят копеек. Без каких-либо курсов вовсе. Отечественные легковушки почти не мельтешили в глазах. Первомодельный «Москвич», «Победа» и раритет «Волга» ГАЗ-21 с оленем на капоте. Как вдруг…Автопром Советского Союза начал серийное производство «Запорожца». Он одномоментно был прозван «горбатым», «мыльницей» и «консервной банкой». Но машины шли нарасхват. Теперь эту модель имел право купить любой, имеющий достаточно денег и стоящий на очереди в соответствующих учреждениях. Блат расцветал повсюду, а уж на авторынке – безусловно. Теперь подвинемся с другой стороны повествования. Есть в «нашенском городе» неподалёку от бухты Золотой Рог учебный отряд подводного плавания. И разместился он почти у вершины сопки, именуемой местными «Дунькин пуп». На соответствующих пропорции местах возвышались «Дунькины груди». А наша школа подплава была первейшей среди школ всего учебного отряда. И по сему, ограждалась дополнительным забором как на даче Хрущёва: высоченным и с «окантовкой» из колючей проволоки. Так что попасть к нам можно, лишь минуя ДВА КП. Как водится, курсанты к окончанию учёбы, перед выпуском «годкуют». А это означало, что все непотребные работы уже перекладывались на плечи вновь прибывших. Так и шло: первый год – «без вины виноватый»; второй – «хождение по мукам», третий – «весёлые ребята», а уж четвёртый – «у них есть Родина». Так что нам предстояло хождение по мукам, то есть определяться с экипажем. Но тут…Начальство порешило, что соков в нас ещё достаточно и можно жать. А требовалось из учебного корпуса «сделать конфетку»: чистить, драить и красить. Лозунг задан: «Краски не жалеть!!» Так заявил на общем построении как вновь прибывшим на учёбу, так и нам – выпускникам, наш наипервейший начальник, он же глава школы. И надо такому случиться, что именно в эту пору упомянутый начальник школы №1 подплава капитан 1 ранга Эпштейн купил себе… «горбатый» Запорожец. И не смейтесь! Тогда это был кусочек счастья на колёсах. Так что офицер в нём души не чаял. И попирая все каноны режимности, Эпштейн под восхищёнными взглядами сослуживцев торжественно проезжал одно КП за другим. В апофеозе своеобразного действа начальник разворачивал машину по большому кругу на плацу перед зданием корпуса. И, насладившись ездой в ПЕРСОНАЛЬНОМ авто, ставил его прямёхонько под окнами. Стояла августовская жара. Аврал с покраской был в разгаре. Нами овладел раж руководства молодыми: «Принеси, унеси, подкрась, выкинь к едрени матери, «кому спим!!» А остатки суперэмали польской всех цветов сливали в камбузный лагун литров на 50. Насливали едва не половину, и пора было снести «добро» в гальюн, что на сопке метрах в пятидесяти. Кстати, офицерский санузел был всё-таки в тепле, то есть тут же. – Эй, вот эти двое! Ко мне! – будто копируя старшину роты мичмана Баштана, произнес Стас Михайлов. «Двое» подошли, и Стас вручил им посудину, пояснив задачу: «Шнуром, салаги! Пять минут на всё. Вылить смесь и махом сюда! Время пошло!» И салаги тут же «рванули под уздцы». Никто особо не обратил внимания, что уж больно «шнуром» справились матросы с заданием. Главное – справились и вовремя. Молодцы, одним словом, службу поняли. На пожаре так не кричат, как кричали минут через десять под окнами школы. Мы высунулись поглазеть, ведь окна были все настежь. Между плацем и КП сновал военный люд всех званий и рангов. Они орали, стенали, матерились. «Скорее всего, японцы что-то насуропили в наших водах. Да и не мудрено: во Вьетнаме шла война», – подумалось нам. Но, как видно, стряслось нечто неслыханное: бежал САМ Эпштейн прямиком к школе. Следом за ним семенили дежурный по КП и начальник караула с двумя вооружёнными матросами из караулки. И тогда мы глянули под стены нашего здания…И, о Боже! Под палящими лучами солнца переливался всеми цветами радуги и её оттенков АВТОМОБИЛЬ капраза…Так вот куда эти стервецы сбагрили краски «шнуром»! Они попросту шандарахнули её, не глядя, в первое же окно этажом ниже. И надо же было угадать прямёхонько на раскалившийся во владивостоксом зное корпус злополучной «мыльницы». И было море крови. В том числе и нашей. Так что вместо Палдески на Прибалтике нас упекли на Камчатку. Ну а молодым Эпштейн в знак «благодарения» пообещал «нескучную работёнку на машзале до самого начала учёбы». Дежурных и начкара попросту сняли, и им обещано «через день на ремень». Без малого неделю бритвочками соскабливали «камуфляж» с Запорожца. Уж больно хорошая краска.

 

Валерий Граждан

Владивосток – Ульяновск

Комментарии: 0