ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

СКРОМНО О СЕБЕ

Как помнится, родился с нормальным весом и вполне средним ростом в июне 1944 года. Вскоре поменял морозный Крайний Север на юг Западной Сибири: там, в деревне, жила моя бабушка. Она же заменила мне родителей, о чём я не сожалел. Так что вырос вполне деревенским пареньком с крепким здоровьем. Образование как-то меня не удручало, а с пяти лет особенно хорошо давались надписи на заборе председателя. Бабушка была глухой, неграмотной и, ко всему, верила в Бога. Антагонизм на этой почве и колхозные трудодни вынудили меня в шестом классе сбежать в город. Вдовствующие многодетные тётки вскоре избавились от меня через ВЛКСМ, устроив на мебельную фабрику и в вечернюю школу. Так и пошло-поехало: работа, школа, вечерний институт, служба в подплаве. Опять институт, семья, аспирантура и вновь моря-океаны. Будучи в отпусках, обзавёлся детьми. В перестройку угодил на пенсию и взялся за перо, став газетчиком на двадцать лет кряду. А войдя во вкус, дошёл до ручки: публиковал книги с рассказами и повестями. Чем остаюсь доволен по сей день. В 2014 году отметил 70-летие и полное отсутствие здоровья, что почти не влияет на мой мажор и недостаток в друзьях. Искренне ваш, Валерий Граждан.

Мне бы ломтик...с голодухи

Жаль, но с чувством юмора на «материке» недостаток явный. Жизненные наслоения при недостатке общения в урбанизированных поселениях обволакивают нас неким панцирем.

Как-то в отпуске с неделю живём в некоем цивильном санатории сельского типа для городских. Сельчанам заведение без надобности: у них и так за огородом сосновый бор и речка через дорогу. Заезд, а равно отвальные в нашем заведении делались произвольно. Всех вышедших из автобуса обязательно и по расписанию встречают деревенские собаки. У них напрочь отсутствует кусательный рефлекс. Хотя горожане вряд ли об этом догадываются и на любое собачье «Гав!» высоко подпрыгивают с крепко зажатыми в руках чемоданами и мажорным «а-яй!». А из чемоданов, господи, боже мой! Чем только не пахнет!! Копчёности, окорока, курятина-гриль, колбаски по-польски и… Ещё бы собаки не лаяли!

До парадных санатория не то чтобы далеко, но с поклажей – внушительно. У входной калитки собаки, отчаявшись в хлебосольстве приезжих и тявкнув по разу, убегали в деревню. Там-то они брехали во всё горло, расписывая соседским шавкам городские вкусности, которые… И опять брехали.

Довелось встретить приезжих на завершающем этапе дозированной ходьбы: «Здравствуйте несчастные романтики сена и перегноя! Неужто сюда сами решились пожаловать? (Гости ставят чемоданы, желая услышать из первых уст самое сокровенное). Экие баулища накрутили! Однако на неделю запас. А там и до дому подадитесь…(недоумение на лицах). Вы вот что, извините, конечно, оголодали мы здесь. Пока у вас не раздербанили сумки во-он те отдыхающие, дали бы мне чего, ломтик, с голодухи … А то мне не поспеть к раздаче…На лице изобразил скорбь кающейся Магдалины. Где-то поблизости от слёзных мешочков грозила выкатиться «скупая мужская слеза».

Гости тут же начали в авральном режиме совещаться. Далее произошло следующее. «Тройка смелых», оставляет под охрану оставшемуся десятку свои снеди и одеяния на случай предсказанного нашествия либо дождя. И решительно прошествовали к начальству. Нутром почувствовал: вполне разумно где-то на время укрыться. Главврач наш не держал на столе книги Ильфа и Петрова и моей репризы мог не оценить должным образом. И, указав на окна босса от джакузи и тайского массажа, благополучно отбыл до обеда на лоно, с надеждой на мирное возвращение.

В столовой за обедом все уже обсуждали «хохму» с гостями. У дверей стояла сама Главная медсестра, явно кого-то ожидая. Страшные подозрения уже рисовали меня, одиноко ожидающего городской автобус. Но, менее чем через минуту я, переминаясь на кабинетном ковре, слушал мягкий голос шефа «Всея санатория» Ашота Мансуровича: «Это ви враль гостям, что здесь морят голодом? Идытэ и скажите сэгодня, сычас всэм, что у меня нэту голодных!»

Спешным порядком я пошёл и сказал, встав в дверном проёме в позу блудного сына: «Граждане отдыхающие аборигены и вновь прибывшие! Обращаюсь к вам, ибо грешен есмь! Отныне и до скончания заезда Ашот Мансурович пообещал всех кормить досыта … с сегодняшнего дня включительно!». Теперь уже весь зал грохнул от смеха. Главврач недоумевал. Видно у него на стезе юмора в каком-то поколении гены смеха были утеряны. Но мы живём и сегодня.

Но день без «хохмы» для меня не день. До завтрака слонялся по коридорам, вдыхая ароматную пыль с фикусов и читая призывы «Не есть сырые овощи» и информацию об изобретённых учёными принципиально новых контрацептивов «расширяющих, продлевающих и удлиняющих…эякуляцию, эрекцию и ещё что-то». Тут же были красочно оформленные противопожарные таблички – лейблы: «В случае пожара звонить 8422-2-34-01». Сообщались ещё три номера. Узрев некую незавершённость в призыве звонить, добавил крупно: «Спросить Васю!» На последующих табличках перечень имён расширил соразмерно величине предполагаемой техногенной катастрофе. Первым рекомендацию «позвонить Васе» узрел в этот же день пожарный инспектор. Багровея от нанесённого унижения, произнёс: «Это как же, вроде как мне, что ли? С какой это стати вдруг мне?!» (Его звали Василий). Так что в обед Ашот Мансурович угощал имярека у себя в кабинете котлетами по-киевски и блинчиками с икрой. В карман разгневанному Васе сунул объёмистый пузырёк. Надо полагать с медицинским спиртом. Мне же сделали «последнее китайское предупреждение» и пересадили с диеты за общий стол.

А чтобы крамола не рассеивалась по учреждению, то мою персону с пожитками отселили этажом выше в незаселенную палату. Там обвалилась штукатурка потолка. Тут же обосновали: «Соседям досаждает Ваш храп». Ах, какие неженки! Они издают чёрте какие звуки, сопровождая несносными запахами – сие приемлемо?! А я лишь всхрапнул… Но, действительно, будила меня неизменно дежурная сестра, почивавшая через две палаты от нас: «Ну, просто невыносимо!»

Ну и ладно. Обойдусь без созерцателей моего изгнания. Вот только бардак же здесь!». Лишь на одной койке лежал скрученный матрас. Как видно – для меня. В почти обвалившемся с потолка углу валялись куски алебастра и чья-то каска. «Уж не убиенного ли ремонтника?» Но трупного запаха не ощущалось. Выбрал почти целую тумбочку и подобрал ящик к ней. Цвета разные, зато комплект. Мебель присовокупил к кровати. Каску водрузил на вешалку. Явно недоставало экзотики в виде кадки с пальмой. Нечто раскидистое стояло явно не у места: напротив моей двери. Зато в палате она будет смотреться экстравагантно. Может и Ашот не осудит. Замысел тут же воплотил в реалии.

В дверь постучали: вошёл один из встречаемых мной. «Здрасте! Я Эдик, меня Главная сестра послала, я тоже храплю. Где мне можно разместиться?». И переминается у порога. «Привет, Эдик. Тебя-то за что? Меня за систематическую пьянку и домогательства к медперсоналу. Да и ночью я того… Вроде как бодрствую. Из горячей точки я, и, одним словом, за себя не особо ручаюсь. С часу на час ждут врача психоаналитика. Так что смотри, если тоже…храпишь. А койку занимай во-он в том углу! Он один свободен от обрушения. Каску только получи свою и страховку заполни. Это приказ Ашота. А то там тоже того и гляди саданёт, чем тяжёлым. Спать главный приказал только в каске. Топай, а то до ужина не успеешь.

Через десять минут медсестра, за неимением лечащих врачей (отпуска), докладывала самому шефу: «Вот, ещё один с храпом из шестой. Ему каска нужна и страховая расписка». ???. «Так Вы же приказали…А потом этот…из восьмой, он того?...Из горячей точки что ли и псих?». «Какой псых, какая каска?!! Это мнэ нужна каска и скоро мнэ психиатр понадобытса! Визови врача, надоели эти практыкантки! Всо, уйду на пэнсию, сыл моих нэт!».

«Действительно, слишком много юмора – та же передозировка!» – подумал я и пошёл позвонить по межгороду домой. Ещё вчера на кабельтрассе связи рылись воинские связисты. Обещали в скорости закончить. Даже телефон свой местный в кабинке записали. Поднял трубку: телефон исправен. Переговорил с женой. Ах, да! Ведь всё равно пора съезжать из ашотовых пенат! Чего бы такого на память оставить? Во!

Вновь снимаю трубку и набираю любезно предоставленный связистами номер. Сходу давлю на воинскую психику: «Дежурный, дежурный… какой дежурный! (ору) Представься по уставу!.. Твою в душу! Так-то! Оперативный гарнизона подполковник Ухнов (неразборчиво)! Командира роты связистов! Да! И бегом! Спите, понимаешь, на службе. Здравствуй, капитан! Доложи, что у тебя со связью на трассе у кардиоцентра! Ну и что? А результат?! Немедленно взвод своих архаровцев туда! И чтобы связь у меня через час была! В душу, ухо и по спине! Доложишь!» С тем самодовольно повесил трубку. И минут через десять через открытые ворота медицинского рая влетел на бешеной скорости БМП. На его броне примостились с десяток, а то и более связистов с лопатами, ломами и прочими причиндалами вплоть до гранатомёта.

Чуть позже встретились у Ашота Мансуровича в присутствии дежурной медсестры с кислородной подушкой (я не заказывал) и валерьянкой. Разговор был хотя и душевный, но короткий: «Паслюшай, я тебя как брата прошу: ехай домой! Я тебе свой БМВ дам и водителя! А? Хочешь, я тебе настоящего саперави из моих погребов в Казбеги налью…Дэньги дам! Толко уезжай!».

От вина и БМВ мне, «как брату» отказываться было нельзя: кровная обида визави! А так что: я – пожалуйста!

Гальюн с высоты

И вот что удивительно: все речки имеют правый берег крутым, левый – пологим. Но жители обоих берегов хотят жить поближе к благам природы – воде. Причём хотеть предпочитают правобережники. И это обходится для них не то что неудачей, а просто катастрофой. Кто жил у реки, знает: левый берег пологий. По нему аккуратными рядами построены дома и домики. Почти все занесены в план городской застройки и имеют приусадебные участки в сотках. Есть у них сарайчики, гаражи и, извините, отхожие места, именуемые на флоте гальюнами. Правый же берег – падчерица природы. Он крутой, высокий и осыпается. Мало того – он ещё и сползает в реку и усеян помойками. Нет даже мало-мальских и заскорузлых «соточек»-участков. Разумеется – нету и планов застройки. Прилепил халупу наподобие ласточки-стрижа, вот и живи себе между небом и… помойкой. И это неизбежно: помоям и этим самым, то есть фекалиям следует стекать, падать, катиться до самого подножия берега.

Освещение крутизны в плане не подразумевалось и было более чем скромным. А чаще отсутствовало вовсе. Вечерами разгорались минискандалы между верхними жителями и их соседями внизу и теми, кто ещё ниже: «Ты куда, сволочь помои на моё бельё льёшь?! Я ж тебя, гада, завтра же подкопаю, скворец хренов!». Или: «Что, скотина. До гальюна лень дойти! Я т-те поссу, канализка поганая, перестань щас жа!!». И всё-таки жильцы-ласточки умудрялись расширять свои крохотные участки до обозримых, местами измеряемых в шагах. Туалеты, они же гальюны, крепили особым инженерным способом: на деревянных брусьях – лагах. Лаги первоначально были толстыми, но с годами подгнивали. Причём делали это самым подлым образом: во мраке, сырости и снизу. Сооружение типа «М» и «Ж» или сортир, крепилось консолеобразно, то есть на дальних оконечностях лаг. И, прямо скажем, напоминало ялтинское «Ласточкино гнездо» над морской пучиной. Пучину заменяли помойки и строения ярусом ниже. Неплановые жильцы стремились к подобию немецкого «лебенсраум», то бишь места под солнцем. Тырили по ночам трамвайные рельсы и вколачивали их, обозначая тем самым «лебенсраум» с подсыпкой землёй и золой от печек. Отвоеванную таким оккупантским методом земли следовало охранять. И от столба калитки до сортира-гальюна натягивалась проволока. На проволоке кольцо с цепью, а на цепи цепная собака. Порода не имела значения: абы лаяла. Днём пса приструнивали, цепляя кольцо за здоровенный штырь в боку сортира. Из дыры сортира наблюдались отдыхающие у самого берега речки.

Однажды на жиденьком песочке-суглинке отдыхали мы с приятелем. Почти у уха журчала вода. Чуть поодаль росла не очень буйная трава, подпитываемая невесть какими удобрениями от помоек и отхожих мест. Амбре было вполне сносным и компенсировалось щекотанием солнечных лучиков. Где-то орали коты и лаяли собаки. Но лето было в разгаре и недоставало лишь мороженного пломбир, да морса из клюквы.

Вдруг откуда-то сверху донёсся истошный крик приговорённого к аутодафе. Мы и рядом возлежащие полуподнялись на локтях. В лучах полуденного солнца кувыркалось нечто крупное. Рядом и исключительно синхронно по некой синусоиде мотался пёс на цепи. Крупное оказалось кувыркающимся по помойкам гальюном. В будке сортира кто-то орал благим матом. Мат приближался, обречённый рёв собаки – тоже. Гальюн, издав последнее «бяк- хрясь!», распахнулся. Изумляя отдыхающих прыщеватым задом, из сооружения выполз некто. Страдальца тут же увёз в речную даль подоспевший катер. В этот день больше никто не падал. Видно лаги были рассчитаны грамотней и долговечней.

Граждане, отдыхайте в специально отведённых местах! А ещё лучше-на левобережье!

Такси по-цыгански или танк на халяву

В оригинальности цыганам не откажешь. Их фантазия просто неуёмная. А подчас парадоксальность их поведения попросту малодоступная для нашего понимания. Именно для нас, оседлых провинциалов, ведущих размеренный и почти планомерный образ жизни. Здесь важно усвоить, что жизнь у цыган имеет смысл лишь тогда, когда они в движении. И абсолютно не имеют значения сопутствующие этому движению условия. И, если русскому свойственны, пусть по случаю, ухарство, неуёмная удаль, то совсем другое дело у цыган. У них, ежели что принято, то непременно по зову крови кочевых предков. Отсюда зажигательные танцы и песни в их жизни роднятся с некой напевностью, степной лирикой, романтикой костра и звёздного неба. Извечные кочевники не прочь насладиться мерным покачиванием кибитки и мелодичным напевом гитары. А куда спешить в бескрайней степной шири, исконной колыбели этой загадочной нации!

 

Случилось как-то в нестерпимый зной заниматься неблагодарным делом: искать пропавшую искру в моторе. Машина приютилась у обочины, а сами мы изнывали от жары в скудном теньке от кургузого «газика». Кругом благоухала, дурманила запахами степь, а высоко в небе рассыпались трелью почти невидимые жаворонки. Почти с час, в ожидании оживления мотора, мы с грустью провожали проезжающий транспорт. Через дорогу от нас стоял невесть откуда взявшийся минитабор. Человек эдак с десяток. Два бородатых «шаро-баро» и куча спорящих между собой цыганок с малышнёй. Не переставая горлопанить, все дружно «голосовали» всем машинам без исключения. Будь то даже велосипед. Их вовсе не смущало, что желающих везти эту ораву они вряд ли дождутся.

 

Попыхивая трубой и гремя всем и вся, по пыльной гравийке надвигался громадный асфальтный каток. Так себе, вроде горы грохочущего железа, раскаленной на солнце.

Но, как видно, наши визави рассудили иначе и, гортанно споря, стали вразнобой махать руками. Тем же занялись и босоногие цыганята, время от времени привскакивая то ли от избытка чувств, то ли от припекающего подошвы гравия. Не прошло и получаса, как махина поравнялась с уже ликующей кочевой, но безлошадной публикой. И, можете себе представить, «транспорт» отреагировал на требования и остановился. Тут же опрометью весь горланящий и ликующий народец оседлал каток. Впереди, почти на капоте, восседал старший из бородачей. Он невозмутимо, почти философски взирал на окружающий мир, синхронно с трубой машины пускал колечки дыма из своей вычурной родовой трубки. Юбки цыганок полоскал степной ветер. Дети умиротворённо примолкли: все они наслаждались СМЫСЛОМ ЦЫГАНСКОЙ ЖИЗНИ – ДВИЖЕНИЕМ. Где- то через час случилась оказия, и наш «газик» взяли на буксир. Буквально через десяток-другой минут мы обгоняли «транспортный» каток. Нет, во взорах цыган мы не заметили и тени зависти к обгоняющим их и к нам, соответственно. Может, просто чересчур быстро проезжали…

 

Позже мы досконально убедились, что правы в своих выводах по поводу образа и смысла жизни цыган. А было это уже осенью, в самую непролазную, слякотную непогоду. Неподалеку от автоостановки всё в том же «газике» ждали в дорогу замешкавшегося сотрудника. Автобусов, как видно, долго не было, и народу накопилось изрядно. Цыгане стояли особняком. На сей раз десятка полтора. Соотношение цыганок с детьми и главенствующих среди них мужчин совпадало. Одно было не совсем понятно: какой вид транспорта им потребен. Для всего их сообщества вряд ли нашлось хотя бы одно место среди отъезжающих на работу горожан. Автобусы, чрезмерно нагрузившись пассажирами, скрежетали на ухабах так называемого асфальта обшивкой кузова, едва не роняя висящих в дверях трудящихся.

 

Но минут через пяток стал ясен замысел многоопытных любителей «халявы». К излучине дороги, где расположились дети степей в цветастых одеяниях, примыкала булыжная мостовая. Это была своеобразная дорога не только по покрытию, но и по предназначению. По ней могли без ущерба для города проезжать большегрузные «Уралы», тягачи с военной техникой и даже танки. Ездили они не часто. Тем более танки. Это случалось в разгар учений, когда «условный противник» умудрялся менять места дислокации. Тогда ошалелые «синие» шарахались по полям и весям в поисках противника – «зеленых». Осмыслить всю эту чехарду было невозможно, но грохота хватало всем и с избытком. Как видно, таких «сине-зеленых» и поджидали цыгане, в надежде совершенно задаром наведаться на базар, что почти примыкал к пресловутой мостовой, но уже почти в центре города. Так оно и бывало не раз. Солдаты со смехом водружали в объёмные кузова смешливых цыганок. Проезд был исключительно безвозмездным. Консенсус, одним словом. Но тут…

 

Рев мощнейших дизелей, лязг гусениц и клубы дыма ворвались в окраину города так неожиданно, что стоявшие на остановке вздрогнули и в изумлении вперили глаза в броню этих серозеленых монстров. Махины неслись на немыслимой скорости. Грязь из-под гусениц летела так высоко и с такой силой, что падала даже впереди танков, а то и на них. Мы озадачились: неужто отважатся…Да, так и есть, мы предугадали: цыганский инстинкт и здесь сработал вопреки здравому смыслу.

Наши кочевые герои бесстрашно ринулись едва ли не под танки, размахивая руками. «Вот ведь, черти черномазые, ничего не боятся! Неужто голосуют?!», – крикнул в изумлении кто-то из горожан. Действительно: просто нелепо пытаться остановить эту лавину несущихся напропалую стальных чудищ. Но попал-таки один истый танкист-удалец, да и остановил свой танк, да так резво, что тот черпнул грязь чехлом ствола. Благо, танки держали интервал, а то бы быть беде.

Как чёрт из табакерки из люка высунулся чумазый танкист. Проорал сквозь рев двигателя: «Чо надо?!» Тут и спрашивать не потребовалось: в мгновение броня машины боевой скрылась под подолами цыганок. Как уж там умостились все остальные – неведомо. Народ ахнул, всплеснув руками: «Батюшки, а ведь поедут!?» Но, упреждая недоумение, лихой механик-водитель хлопнул люком и газанул с места почище Шумахера на старте. Грязь лавиной низринулась на цветастый десант. Сожалеть «пассажирам» о поспешности и несуразности своего занятия мест в десантном «партере» по боевому расписанию на скобах по бортам было поздно. Бить кулаками по броне просто бесполезное и смешное занятие. Но развязка ситуации была исключительно проста: танкист так тормознул, что его седоки продолжали движение в заданном танком направлении прямёхонько в сторону довольно приличной по размеру и грязи лужи. Где и приземлился весь минитабор без ощутимых потерь, хотя и изрядно вывалявшись в жирной грязи исключительного чернозёма.

 

Нет, не слышал хулиганистый чумазый лейтенантик завзятые цыганские проклятия в свой адрес, наподобие: «И чтобы не было утехи члену твоему! Да засохнет помет в стволе пушки танка! И не видать тебе пайковых с полгода! И пусть ты порвешь свои галифе на заднице!». Зато мы слышали безудержный хохот всех, кто упорно дожидался автобуса. Нам цыган было несколько жаль, надо же так опростоволоситься! Но кто-то из ожидающих автобус пояснил: «Да это «военные» цыгане. Живут табором у танковой части, они-то службу знают! А тут неувязочка вышла».

Трудно же им все-таки совладать с инстинктами, приобретёнными веками от предков, в условиях военной урбанизации тем более. Да и незнание воинских уставов сказывается.

 

Подвёл под монастырь

В исключительно теплый и по-летнему безмятежный денёк мы с Мишкой трудились «в поте лица» на разгрузке огурцов. Колхозный гараж на время служил овощехранилищем. Овощ же шёл первосортный, духмяный, с пупырышками и с налётом некой пыльцы от огуречной грядки. А некоторые ещё не успели расстаться с цветком нежно-жёлтого цвета, и он манил гурмана: отведай! Вот только сие мы с моим родственником, коим доводился мне Михаил, понимали совсем по-разному. Вкушать, лакомиться, есть попросту, насыщаться и…жрать. Я был не прочь разговеться огурцом, но иначе, чем это делал беспрестанно напарник.

 

Сказать честно, то колхозные огурцы меня привлекали лишь при первом созревании на грядках. Там, среди ещё цветущих пупырышей, можно было сыскать вполне созревший экземпляр. Он лежал скрытно в тени от густой зелени огуречных листьев эдаким подарочно-экзотическим манером. При такой находке сердце билось учащённо: ПЕРВЫЙ огурец мой! И тут же, сгладив девственные бугорки о штаны, с блаженным хрустом откусываешь дар природы! И тебя никто из бахчеводов не узрел за этим занятием и не шуганул от манящего огуречного рая. Красота! Тут же с азартом грибника срываешь ещё два-три красавца и рассовываешь по карманам на потом.

Но нам подвозили несметное количество огурцов телегами-тонками. Вообще-то они предназначались под зерно и ко всему имели сбоку окошечко с крышкой-задвижкой. Зерно ссыпать из тонки через оконце весьма сподручно. Но огурцы…И Мишка беспрестанно матерился:

– Ну нахрена здесь эта дыра! Лучше бы присобачили два шарнира, так борт бы открывался целиком! А так всё пузо об закраину обдерёшь, пока эту долбанную тонку разгрузишь.

Дело в том, что мой невольный напарник ГОРОЖАНИН. А приехал «попить молочка и отдохнуть на природе» к тётке Макарихе. Работал он на заводе и считал сельчан природными недоумками. Ко всему, мой дальний родственник кичился своими техническими свершениями: внедрением двух рацпредложений. А на разгрузку согласился за мешок огурцов на выбор под засолку. Те огурцы, кои Мишка неустанно поглощал, в счёт оплаты не шли. Чем варяг пользовался непрестанно.

– Ой, Миш, а не пронесёт тебя? Так много, да без хлеба! – остерегал я как мог.

– Ха, я даже маринованных могу трёхлитровую банку окучить! А желудок у меня – будь спок: гвозди варит со шляпками!

– Тебе жить, да и без хлеба…– увещевал я горожанина.

 

Прямо скажем, что тогдашнее село выглядело по благоустройству в плане удобств может и лучше, чем нынешние центры российских городов: справить большую нужду можно было в любом скотском сарае. Но этими благами пользовались лишь сами хозяева приютов коров и овец. Приезжие в счёт не шли.

Был и ОДИН общественный туалет возле правления. Но ему более подходило название «сортир»: стен у строения не было, хотя дверь со щеколдой имелась в наличии. Издержки деревень лесостепей Сибири: сыскать доску даже для книжной полки – дело безнадёжное. Так что сразу же после возведения оного нужника, а может и в присутствии «почётного посетителя», колхозники начали отдирать доски от стен. Может, не так помпезно и прилюдно, но дар цивилизации перестал существовать, даже не нарушив девственности выгребной ямы.

Ко всему, гараж МТС от правления отстоял примерно на полкилометра. Может, ещё и по причине удалённости аборигены предпочитали оставаться при своём: в сарае уютно, просторно и не хлопотно. А до правления ещё добежать надобно. И это может стать «точкой невозврата»: кроме как в сенцах управы другого подходящего места опорожниться страждущему не сыскать.

А за гаражом стояла отдавшая душу колхозу техника. Вернее, то, что от неё осталось. Одновременно это был импровизированный склад запчастей: комбайны, копнители, жнейки и плуги. Дальше произрастал реденький березнячок. Между деревцами не то что кусты, но и трава были вытоптаны коровами и доярками местной фермы.

 

Как и следовало ожидать, даже не осилив выгрузки третьей телеги, мой визави засуетился у ворот гаража.

– Мишка, не вздумай! Опозоримся!, – поняв его намерение, отговаривал как мог товарища. А «товарищ» вполне тянул на «дядю» по отношению ко мне, четырнадцатилетнему: выглядел на все тридцать.

– А куда тут у вас, поблизости? Да быстрее ты, видишь ведь – невмоготу!

– А чё тут видеть, – вон копнитель. Дуй туда. Всё три стенки и решётка с видом на лесок. Да не боись, бабы с фермы не скоро пойдут!

Михаил заячьими скачками достиг первый копнитель и взобрался на его блестящее от соломы днище-подиум. Дальше, по всей видимости, процесс пошёл неуправляемый. И, скорее всего – бесконечный, сопровождаемый стонами любителя огурцов на халяву. А коли днище копнителя имело ладошкообразную отполированную поверхность, то в его ложбинке вскоре образовалось некое озерцо из полупереваренных огурцов и желудочного сока.

От стонов варяг-неудачник перешёл к завываниям.

– Ы-ы-ых! Ну чего стоишь, кинь лопухов, да полезай наверх. С площадки виднее будет! – сквозь зубы взмолился «рационализатор».

Я не стал ждать упрашиваний и взлез на дощатый настил. Действительно, видно стало куда дальше. Кинул страждущему лопухи и залюбовался природой. Я огурцы не ел и торжествовал про себя: «Поделом тебе, жадина!» А под ногой у меня торчала педаль сброса соломы из копнителя и сейчас там корчился пожиратель огурцов… Словно обожгла мысль: «Не нажать бы ненароком!» Ведь тогда Мишка бултыхнётся навзничь и вместо соломы выкатит из копнителя!»

Но коварный рок случая сыграл с нами злую шутку. И те самые бабы с фермы, бдеть которых мне было велено, уже были едва не в десяти шагах. «Увидят меня! Надо слезть вниз. Может, и пройдут мимо!» Метнулся к ступенькам, но споткнулся…о педаль.

Так что нос к носу с доярками мы столкнулись одновременно: я, спрыгнув с площадки и Мишка со спущенными штанами и весь в… Ну, в общем, с ног до головы в непотребном виде.

С неделю мне было явно не до встреч с дальним родственником, кем доводился мне Михаил.

«Убью гадёныша! Ведь как ловко подвёл меня под монастырь…нужду справить!»

А вскоре он уехал доделывать свои рацпредложения.

Видно воздух и деревенское молоко ему пресытили.

Да и смеются все, от мала до велика.

Комментарии: 0