БЕЗДЕНЕЖНЫХ АНДРЕЙ

НЕМНОГО СОЛНЦА

юмористические рассказы

Как набрать немного солнца?

Открыть коробочку в ясную погоду, чтобы лучи солнца осветили дно, затворить поплотнее и нести в мрачные места, где думают о смерти.

Сюжет

рис. О.Дурбан
рис. О.Дурбан

Спят женщины. Кошка, вытянув чёрные с белым лапки. Женщина, подобрав под грудь руки. Я сижу, освещаю кусочек тьмы. Электрическая лампа как маячок, отмечающий мое присутствие. Из чашки высовывается монстр и на меня смотрит.

– Не пей кофе! – говорит монстр.

Действительно, достаточно. Это уже пятая банка за ночь. Хочется ответить что-нибудь доброе, но язык давно уже спит, свесившись через губы в неприличной позе. Я переписываю рассказ. Главный герой становится девственницей в притоне, потом матросом на разбитом бриге, потом столом в доме заядлого доминошника. Я не удовлетворен и всё зачеркиваю. Теперь главный герой – пёс на живодёрне. Монстр сидит на краю чашки и устало смотрит на это безобразие.

– А может быть, напишешь про небо и солнышко? – предлагает он.

Я качаю головой. Нет, нет, интрига не та.

– Ну тогда иди в туалет, – говорит он, обидевшись.

Я брожу по комнате, скрипом половиц привлекая внимание проезжающей милиции. Они направляют фары в окно и грозят кулаком: «А ну, спать!» Сны призывно смотрят из углов, одеяло принимает формы женщины и томно приподнимает симпатичный задик. Всё жаждет заполучить меня в постель.

Наконец, перепробовав червячка на попавшем на тёрку яблоке и космонавта

с начинающейся агорафобией, я клюю носом и вижу бедного писателя с заляпанным чернилами носом, изжёванными ногтями и воспалёнными выпученными глазами, уткнувшего лицо в гору крошек.

– Вот он, садистский сюжет! – кричу я, очухиваясь настолько, что одеяльные женщины и кофейные монстры пропадают.

Доведённые до экстаза соседи лупят ночными горшками в стены. Я пишу рассказ.

Маньяк Тарасов

Рис. Л.Нецветаева
Рис. Л.Нецветаева

Маньяк Тарасов перелез через забор.

Где-то равнодушно и нестройно зудели трамваи, шипели колбаски на сковородках, а здесь была тишина. В зарослях лопухов, скрываемый листьями, лежал

с прошлой зимы чемоданчик с ужасными инструментами. Маньяк Тарасов вспомнил дату своего рождения, вычел разницу между днями рождений тёщи и двоюродного брата Коли, к остатку прибавил две тысячи девятьсот четыре и набрал полученную цифру на замке. Инструмент поблескивал хирургической беспощадностью, и маньяк Тарасов зловеще улыбнулся.

Лишь один раз в полгода он выходил на преступную тропу, чтобы потом, в ужасе от содеянного, припрятывать чемоданчик и вновь копить в себе природную ярость.

Он взялся за твёрдую ребристую ручку чемоданчика, и, не таясь, словно не леденило кровь и не заставляло бешено прыгать сердце его содержимое, вернулся домой.

Он хищно зыркал глазом и насвистывал любимую песенку «Бесаме мучо», что в переводе означает: «Елизавета, пришёл твой последний час!».

Дома маньяк Тарасов выкатил из тёмного угла мрачную и покрытую паутиной стиральную машину, достал из тёмных тайников души тёмные мысли и с ожесточением, словно колорадское чудовище на картофель, набросился на застывший, давно неработающий мотор.

Через два часа соседи услышали леденящий человеческий вой и страшные проклятия: «Да чтоб я маслом за столом облился! Чтоб я в вишне весь перепачкался, если ещё раз починить тебя попробую! Да лучше я всю жизнь вручную стирать буду, чем ещё раз за инструмент возьмусь!». После этого раскрылось окно, и раздался знакомый свист летящего в лопухи чемоданчика.

Убийство в шахматном порядке

Рис. Л. Нецветаева
Рис. Л. Нецветаева

На часах было девять утра. В расположенном напротив восьмиэтажном здании, занятом офисами, раскрывались окна: верхнее правое окно, потом через одно – влево, через одно – вниз, и от каждого следующего открытого – снова влево и снова вниз.

Скоро дом напоминал шахматную доску с чёрными и белыми клетками закрытых и распахнутых окон.

Потом в офисах двух первых и двух последних этажей показались служащие. Они не выделялись цветом одежды или какой-то необычностью, характеризующей их положение – место на «доске» говорило само за себя.

По центру – директора и их всесильные замы, потом – сошка поменьше, и просто рабочие лошадки – боевая гвардия.

В 9.15 всё пришло в движение. Человек из комнаты «Е2» перешёл в комнату «Е4». «Чёрные» ответили «Е7 – Е5». Со стороны это выглядело обычным перемещением сотрудников в обычный рабочий день. Может быть, я сходил с ума, видя в этом иной смысл, но я наблюдал шахматную партию, когда до полудня велась позиционная борьба, обходящаяся без крови, с равными шансами у обеих сторон.

В час здание опустело – сотрудники разошлись на обед. Около двух все заняли прежние места.

В 14.15 полилась первая кровь. Мужчина из кабинета «С5» аккуратно сложил документы в сейф, запер его и вышел (я видел, как он покидал здание). Его место заняла женщина из кабинета «В4», но и она скоро вышла.

Поле «С5» переходило из рук в руки ещё довольно долго, после чего «белые» перешли в наступление. Их люди заняли ключевые кабинеты, но и «чёрные» не дремали, сконцентрировав силы на левом фланге.

Ближе к пяти большинство сотрудников уже покинуло свои кабинеты, они уходили по одному и группами, положение оставшихся же было таково, что я, не раздумывая, согласился бы на ничью за обе стороны. Но незримые противники продолжали сражение, и всё меньше людей оставалось в здании.

Развязка оказалась неожиданной: «чёрный король» подошёл к окну на восьмом этаже, перевесился через подоконник, и через мгновение его мёртвое тело лежало на асфальте.

Повторяю, капитуляция была совершенно нелогичной. Но «чёрные» сдались. Из этого я делаю вывод, что не был свидетелем самоубийства. В партии явно случилась какая-то подтасовка, это было именно убийство.

Но кто мне поверит? Кто, кроме меня, наблюдал за перипетиями игры? Кто ещё фиксировал все переходы из одной комнаты в другую? Никто.

Но что больше всего мне не даёт покоя, так это вопрос, кто же действительно стоял за этой партией? Кто принимал решения и придавал им вид случайных перемещений? Вы скажете, что тут я точно сошёл с ума, но если хотите, приходите ко мне, и мы по записи разыграем партию вновь… в ограниченном пространстве шахматной доски, которая стоит напротив, в которой столько же этажей, и в которой находится мой офис... на поле «В7»…

Последний волшебник

Рис. Л.Нецветаева
Рис. Л.Нецветаева

В заброшенном доме сидят старики.

Всеми забытые, они снимают друг друга древней кинокамерой, чтобы осталась хоть какая-нибудь память. Они подолгу репетируют каждый эпизод, а что им ещё делать, как ни добиваться тщательности.

К дому подходит молодой человек, заглядывает в пустые окна и входит в комнату с соломенными тюфяками, лежащими на том, что осталось от пола.

– Здравствуйте, – говорит молодой человек и снимает шляпу. – Я к вам, Игнатий Игнатьевич.

– Игнатий Игнатьевич? – удивляется тот, к кому он обратился. – Где-то я слышал это имя.

– И мы слышали, – кивают остальные старики.

– Меня прислал к вам академик Чеботарёв, – чуть смутившись, продолжает молодой человек. – Он сказал мне, что только вы можете помочь.

– Мы много чего можем, – говорят старики.

– Он знает, что вам никто не верит, но он помнит вас. Он знает, что вы… – Молодой человек заминается.

– Последний волшебник, – подсказывают старики, а тот, к кому обратились как к Игнатию Игнатьевичу, вдруг начинает суетиться и доставать какие-то вещи.

– Так… не то... не то… не то… – Он перебирает рухлядь, выкладывая из сундука изъеденные молью старинные книги.

– В Екатеринославе болен мальчик. Медицина ничего не может сделать,– тоже оживляясь, говорит молодой человек.

– Сразу о тебе вспомнили, – ворчат старики. Но они довольны и, еле заметно улыбаясь, теребят пальцами бороды.

– Так… едем? – Игнатий Игнатьевич готов, глаза блестят, и голос нетерпеливо дрожит.

– Я скоро, – кивает он остальным, и те кивают в ответ, добродушно подтрунивая:

– Не забыл волшебную палочку?

Похвала скверному слову

Рис.Нецветаева
Рис.Нецветаева

Если где-нибудь в компании, собравшейся на вечерок, начнут говорить матом, а это уж непременно начнут, то с наибольшей симпатией смотрят на того, кто знает все ругательства до конца. А если за столом два таких человека, то вечер уж точно запоминается, и долго ещё будут передавать услышанное друг другу на ухо восхищённые гости. Слава ругальщиков разнесётся быстро, и, глядь, уж любое застолье зачахнет без их присутствия. Только и будут слышны разговоры: «Да когда же, когда же они придут!»

Если вы один из обладающих этим даром, то с каким восторгом будут смотреть, как вы вперевалку входите, снимаете шляпу, передаёте пальто в любящие руки и не спеша, сознавая свою значимость, проходите к лучшему месту. Вы уж не томите, ругнитесь вот так сразу, без подготовки, а потом, пока в блаженном трепете гости переваривают сказанное, ешьте и пейте вдоволь. Потом вас будут вызывать на “бис”, вы не смущайтесь, воздуха побольше наберите и выдавайте по матушке. Главное, помните, чтоб насморка не было, в вашем деле ясное произношение очень важно, чтобы те, кто втихую на коленях за вами записывают, каждое слово услышали.

Не скупитесь, повторите одно и то же дважды, а то и трижды, вам за это будут только благодарны. Трезвую голову можете не сохранять, но знайте меру, мысль должна быть остро отточенной. Если вам уже не по силам что-либо трёхэтажное, говорите односложно и ёмко, вкладывая в слова как можно больше смысла.

И желательно, не употребляйте ни одного цензурного слова, исключите даже предлоги, помните, что вас пригласили именно из-за вашего неповторимого умения и в другой раз могут не пригласить, если вы собьётесь и, разволновавшись, станете разговаривать как все.

Ещё об одном прошу отдельно: ни в коем случае не кладите локти на стол, а то прослывёте невежей и испортите людям праздник.

Сушечная церемония в доме Айранских

Рис.Л.Нецветаева
Рис.Л.Нецветаева

Не знаю, откуда и как появилась эта церемония.

Выносились две вазы с сушками (одна со свежими,

а другая с совершенно сухими), металлические кружки, лимонное варенье и кипяток.

Гости, которых было либо двое, либо пятеро, и сами Айранские садились за стол, и каждый мог взять себе три любые сушки, кипяток и варенье без ограничений. Ритуал состоял в поедании сушек.

Никто не считал достойным сразу съедать угощение, и пиршество затягивалось на два-три часа, в течение которых велись разговоры, писались письма, демонстрировались полюбившиеся картины и книги. Причём, сушки всё это время оставались наиглавнейшим центром внимания, и каждый в первую очередь останавливался на созерцании их форм, вкусе, а потом уже поддерживал беседу.

Иногда надолго повисало молчание, но не тягостное, а сосредоточенное и глубокомысленное, когда никто не стремился оторваться от своей сушки и проявлять внешнее присутствие.

Дурным тоном считалось, как я уже сказал, быстрое поедание сушек, вообще всякая спешка и суета.

Люди, однако, здесь присутствовали солидные, и не было ни одного такого случая. Хотя каждый участвующий проявлял свои генетические особенности и резко индивидуальный подход к тактическому вопросу поедания сушек. Некоторые разламывали сушку одним молниеносным движением, зажимая в кулаке, другие запихивали в рот и, придерживая пальцем, подолгу сусолили. Кто-то просто разжёвывал без затей, откусывая по половине или трети. Кто-то съедал две сразу,

а третью оставлял на потом, а кто-то, наоборот, начинал с одной и под занавес баловался ещё двумя.

В общем, нравы за столом наблюдались самые невероятные. Разговоры тоже велись презамечательные. Например, такие:

– Человек падает во все стороны, пока его не отпускаешь, – говорил седой полковник, переживший девять квартирообменов и переездов через страну, очень почитаемый и любимый у Айранских. – Отпустишь, и он начинает карабкаться.

– Но все, оказавшиеся сливочным маслом, не считаются, – возразил молодой человек, учащийся в университете. – Некоторых отпустишь, а они падают и лежат с удвоенной силой. Разные подозрительные личности размазывают их на что попало.

– Да, бывает, – подтверждал седой полковник, – но, говоря «человек», я имел в виду именно то, что означает это слово.

Иногда пришедшие пользовались выведенным одним из старейших участников церемонии правилом: «Люди. Предмет их обсуждения не рекомендуем», и говорили только о ботанике.

А однажды встал Исаак Аркадьевич, педагог с тридцатилетним стажем, и с просветлёнными глазами, оторвавшись от созерцания трёх колец и надев их на воздетый к небу палец, произнес с пафосом:

– Воды в природе больше не существует! Она существует только в кранах.

И вся компания поднялась из-за стола, прервав церемонию, и направилась в ванную, где зачарованно долго рассматривала водопроводные краны, склоняя головы то направо, то налево.

Купание

Рис.Нецветаева
Рис.Нецветаева

– Дети – изверги. А если их много, это настоящий ад,

Она медленно вынимает из пены изящную ножку и любуется её формами.

– Бегают по дому грязные, оборванные. Кормить их, денег не напасёшься.

Она проводит рукой от колена к аккуратной розовой пяточке.

– Муж – сволочь. Потный, вечно лезет, всё ему мало. Зарплату пропивает. Друзья эти ещё его, дегенераты. «Дай, литр», больше ничего не знают.

Она напрягает упругие мышцы и встаёт под душ, гибкая, как кошечка.

– Цены – дерьмо. В прошлом месяце молочница в два раза меньше брала.

За квартиру платить, стричься, маникюр! Ужас! Простое платье купить невозможно!

Она играет животом, придирчиво осматривая, не появились ли складки.

– Начальник – скотина. Работу всё подбрасывает, а денег не платит. А за руку возьмёт, дышит, как бык, и всё норовит что-нибудь уронить, чтобы под юбку заглянуть.

Она растирается, заворачивается в мягчайший халат и опускает ноги в белоснежные пушистые тапочки.

Выходит из ванной и слышит заискивающие голоса фрейлин: “С легким паром, Ваше Величество.”

Сватовство

Рис. Л.Нецветаева
Рис. Л.Нецветаева

Василий Сахов попросил разрешения войти, услышал девичье «Конечно», протиснулся между ветвями сирени и очутился в просторной комнате, чисто выметенной и обставленной застеленными лопухами ящиками.

У отдельного ящика, разложив свои драгоценности, сидела, прихорашиваясь, Вика Земнова. На одном из диванов развалился с ручкой-сигаретой во рту и старой газетой её муж Пётр, а посередине, держа маленького куклёнка, восседала, не сводя с Василия глаз, Маринка – предмет долгих ухаживаний Василия Сахова. Василий поставил пустую бутылку из-под лимонада, степенно прошёл через комнату, с достоинством поздоровался с Викой Земновой, пожал руку её мужу, Петру, и чмокнул в щёчку красавицу Маринку.

– Ну, это, – начал Василий Сахов.

– Нет, – перебила его Маринка, – ты должен не так начинать, ты должен сказать: «Уважаемый Пётр Семёнович», а потом уже главное.

Пётр Семёнович усиленно зашелестел газетой и поднял спадающие на кончик носа очки.

– Ну, это, – снова сказал Василий Сахов, – мы тут с Маринкой…

– Нет, не так, – перебила Маринка, – говори: «Уважаемый Пётр Семёнович».

Василий Сахов покраснел.

– Ну что же ты, Василий? – стал помогать Пётр Семёнович, откашлявшись и стараясь говорить солиднее. – Ну что же ты? Мы все знаем о вашей дружбе. Ты, наверное, что-то хочешь попросить у нас?

Виктория Земнова восхищённо посмотрела на Петра Семёновича. Василий Сахов вконец смутился.

– Я это, – пробормотал он, постоял, переминаясь с ноги на ногу, и под уничтожающим взглядом Маринки ушёл, продираясь сквозь кусты.

Вика Земнова кокетливо потрогала причёску перед маленьким зеркальцем.

– Ну вот, – осуждающе заявила Вика, – такого жениха упустили.

– Даа, – веско поддержал Пётр Семёнович.

– Петя, домой! – послышался голос. – Давай быстро!

Пётр Семёнович напрягся и покосился на Викторию Степановну.

– Иди уж, – жеманно махнула рукой Виктория Степановна.

– Вика! Марина! Домой! – крикнул другой голос.

– Нуу! – заголосили Вика и Марина. – Ну, мамочка, ещё десять минуточек!

– Только десять минут, – согласился голос, – потом чтоб дома были!

Кусты сирени дрогнули от порыва ветра, и тени ветвей на земле и ящиках задвигались в живом узоре.

Первое посещение

Рис. О.Дурбан
Рис. О.Дурбан

В неприметном семиэтажном особняке на Бугор-стрит, стоящем в окружении аккуратных двухэтажных домиков, у единственного подъезда висит скромная вывеска: «Частное агентство Ш. Хомса, великого сыщика и прекрасного человека». Под ней карандашом коряво приписано: «Я здесь был. Король Англии Григорий Черемшанский. 12.12.1999».

Смею заметить, что это служит лучшей рекомендацией.

Если вы пройдёте через несколько дверей, минуете металлоискатель и камеру дезинфекции, то попадёте в уютное, пропитанное духом конца прошлого века помещение с традиционным камином, видеомагнитофоном и картой Ульяновской области. Ещё вы увидите двух истинных джентльменов, вытянувших ноги к огню и лениво потягивающих кларет. Один из них и есть, собственно, мистер Шурлак Хомс,

а другой – его друг и биограф доктор Дж. Вытьсон.

Мужчины со свойственным им сарказмом обсуждают вопросы секса, политики и прошедшие бега. Наблюдателю может показаться, что фразы слишком банальны и произносятся через равные промежутки времени, но вряд ли он придаст этому значение.

Только пробыв в комнате не один час, вы заметите, что беседа не прекращается ни на минуту, ведется по кругу, и в пепельнице дымится все та же сигара.

Устав от ожидания, вы вежливо покашляете, но это не внесет никаких изменений в поведение джентльменов. Ещё через какое-то время вы решитесь заговорить и только тогда поймёте, что здесь что-то не так. Вы подойдёте поближе, заглянете в глаза и увидите мёртвые зрачки механических кукол. В гневе вы соберётесь уйти, но вдруг вникнете в смысл огромной, указующей на лестницу в глубине комнаты стрелки: «Кабинет Ш. Хомса и Дж. Вытьсона». Вы рассмеётесь и подниметесь на второй этаж, где застанете прежнюю картину, но на этот раз не купитесь, а будете подниматься всё выше, пока на седьмом этаже ни увидите, что стрелка теперь показывает вниз, а у камина сидят всё те же два механических истукана.

«Я сам поначалу всегда путался», – скажет вам потом доктор Вытьсон.А сейчас вы, наверное, разозлитесь, сбежите по ступеням, хлопнете дверью и уйдёте, не удостоив вниманием неприметный ход, словно бы ведущий в чулан, из которого за вами давно наблюдают добрые смеющиеся глаза великого сыщика и его друга.

Дело об антигазетном садизме

Рис. Л.Нецветаева
Рис. Л.Нецветаева

Я просмотрел газету ещё раз, взял за края, потряс, а потом внимательно осмотрел пол. Моей статьи не было. Я подержал газету над огнём, желая, чтобы проступили невидимые чернила. Статья не появилась.

– Фиг знает что! – пробурчал я и взялся снова разглядывать каждую букву.

– Что-то потеряли? – спросил Хомс.

– Статью, – выдохнул я.

– Вашу? – издевался Хомс.

– Мою, – я не терял самообладания, продолжая своё занятие.

– Редактор наверняка не обещал вам, что опубликует её в этом номере, – попытался успокоить Хомс.

– Не обещал, – сердился я, пробуя расслоить бумагу и найти что-нибудь внутри.

– Давайте, я вам помогу, – загорелся Хомс. – Нужно растянуть страницу и взять скальпель поострее...

– Хорошая статья? – поинтересовался он через несколько минут изощрённого антигазетного садизма.

– Нет, – сказал я и взял другую газету.

– Позвольте! – удивился Хомс. – Вы что, даже не знаете, в каком издании она может быть?

– Не знаю, – я был недоволен.

Хомс задумался.

Тем временем я прикончил всю утреннюю прессу и выкинул остатки в камин.

– Кретин! – хлопнул себя по лбу Хомс и выбежал из дома. Скоро он вернулся и довольно запыхтел трубкой.

– Вы чуть было не провели меня, Вытьсон, – гордо заявил он, словно бы между прочим поглядывая в мою сторону. – Я и вправду поверил, что вы от волнения ищете свою писанину между строк! И я спокойно дал вам уничтожить все газеты! – воскликнул он возмущённо. – Ах вы, гадкий докторишка! Думали, что я забыл наш вчерашний спор о том, выиграет ли лондонская команда! Вот! – он взмахнул купленной у разносчика газетой. – Выиграла!  Гоните шиллинг, моя взяла!

Я покраснел.

Кошмар на Бугор - стрит

Рис. Л. Нецветаева
Рис. Л. Нецветаева

– Что вы на это скажете? – Хомс кивнул на грубо оторванный клок серой бумаги, лежащий рядом с убитым прямо под окнами нашей квартиры на Бугор-стрит человеком.

Я почесал в затылке, поскрёб лоб, высунул язык.

– Ничего, – сказал я.

Хомс подцепил бумагу тростью.

– Видите, лист пытались отрезать четырьмя разными ножницами: сначала маникюрными с загнутыми кончиками, потом парикмахерскими, потом садовыми и ножницами по металлу. Когда ничего не вышло – просто оторвали. Хомс ходил, поддевая старый башмак, дырявые пакеты, пустые коробки, и недовольно кряхтел.

– Какой мы можем сделать из всего этого вывод, Вытьсон? – снова спросил он.

Я поморщился.

– Потом вы скажете, что я – гений, заметил Хомс. – Но вы просто не желаете связать факты. Это же очевидно: с Бугор-стрит уволился дворник! Идемте из этой клоаки!

– А труп? – поразился я.

– Какой труп? Вы что, не чувствуете, как от него разит виски? У вас больное воображение, Вытьсон!..

Новый сюжет

Если вы растерявший пространственно-временные координаты путник по вселенным, и вам не ведом сей необычный способ, с помощью которого борется с налоговыми инспекторами великий детектив, если ваше дело действительно замешано на безотлагательном стремлении к нездоровому образу жизни, спросите у любого беззаботно резвящегося в песочнице и контролирующего улицу малыша, как вам найти знаменитого сыщика, заплатите за «крышу», заплатите за информацию, и вам тут же, без промедления, укажут нужное направление движения и дадут пару дельных советов для скорости.

Конечно, потом обиженный оскорблением к своему гостю знаменитость спустится разбираться, но сорванцов уже и след простынет, во всяком случае, так вам скажет детектив, отчего-то потирая покрасневшую щеку.

Теперь вы можете удобно расположиться в кресле, комфортно протянуть ноги от невыносимого жара камина, рядом с которым вас посадят радушные хозяева и начать рассказывать свою скучную историю о наследстве, несправедливости родственников, поддельном завещании или бракоразводном процессе.

Вас будут внимательно слушать, кивать головами, иногда вынимая изо рта тлеющие сигары, и смотреть на вас глазами всё тех же мертвых механических истуканов…

Но это будет после, когда вы придёте, сейчас же у знаменитого сыщика посетителей нет, он медленно прогуливается по комнате, иногда останавливаясь и посматривая в окно, где дождь, сыро и осень.

Хомс мается со скуки.

– Вытьсон! – окликает он своего друга, описывающего очередную захватывающую погоню с участием великого детектива. – Как вы считаете, тот человек, пытающийся попасть к нам вчера на приём и измаравший дверь, действительно есть наш губернатор Гриоргий Черемшанский?

Ну что мне сказать. Я с сожалением отрываюсь от своих записей, ибо ко мне, к кому же ещё, обращается наш заскучавший гений сыска, поднимаю голову, выдерживаю минутную паузу, (знаю, он любит, когда я отвечаю, подумав) и произношу теперь уже широко известную фразу, положившую начало новому литературному направлению:

– В книгах появилась орфографическая плесень, Хомс, а вы со своими вопросами под руку. Началось, как обычно, с одной-двух типографских опечаток, которые заражают окрестные буквы. Так пятна расширяются, зияя островками бессмыслицы. Скоро глядишь, вся книга – полная ахинея…

– Что?! – взрывается Хомс. – Что вы за ерунду несёте?! Что за шалости на страницах серьёзной книги?! Думаете, раз вы – автор, то можете вводить в текст совершенно нелепые высказывания, якобы говорящие о вашем высоком интеллекте?! Что за скучное начало у нашей истории? Что за «крыша»? Что за сюжет вообще? Откуда эти малолетние преступники?! Ну-ка, пишите нормальную поучительную историю с неожиданной развязкой и со счастливым концом! И чтоб мне без ваших авангардных выкрутасов, понятно?!

Ну что ж…

...Стоял приятный летний день…

– Так хорошо? – интересуюсь у Хомса.

– Да, – бурчит он.

…Один из тех замечательных июльских деньков, когда короткий добропорядочный ливень прибивает готовые ворваться в вашу форточку полчища пыли и (о, джентльмены, где вы?!) элегантно уходит, раскланиваясь клочьями рваных облаков, оставляя эфир для ласковых, играющих в свежести травы и асфальта солнечных лучей.

Великий сыщик только что вернулся в свою квартиру на Бугор-стрит с проветрившей головоломно закрученные извилины его исполинского мозга прогулки, снял мокрые башмаки и переоделся в домашний костюм («От Кардена!» – шептали завистники).

Ему было хорошо.

Я, его друг и биограф, скромный трудяга, а по совместительству боксер и невропатолог Додо Вытьсон, закончил последнее на сегодня письмо с ответом очередному поклоннику Хомса и собирался почистить запылившиеся после недавней перестрелки с мафией револьверы, когда в дверь постучали. Потом дверь непродуманно, вопреки этикету и сюжетному развитию, раскрывая агрессивные намерения, пнули ногой, и в комнате появился первый в этом произведении отрицательный персонаж – злобно размахивающий кулаками здоровенный детина в голубом с розовыми цветочками пиджаке.

– Кто тут из вас Хомс?! – прорычал детина, так и пыша членораздробительными намерениями.

Конечно, я мог сказать, что ничуть не испугался, но вдруг нашёлся бы въедливый, привыкший уличать авторов в прямой лжи читатель, вдруг бы он вздумал придти ко мне, вот так запросто размахивая здоровенными кулаками, и проверить сие спорное утверждение. Так что этого я не скажу. Знайте, я просто остолбенел от страха с намертво сжатыми в руках… револьверами.

Можно, конечно, сказать об этом моём состоянии, что я «не дрогнул». Но кто действительно не дрогнул, так это великолепный Хомс. (Вот его и проверяйте!)

– А вы к кому? – холодно осведомился он.

Не знаю почему, но его голос всегда успокаивающе действует на подобных джентльменов.

Детина отступил и, вежливо косясь на мои руки, улыбнулся:

– К доктору Додо Вытьсону.

– Вот, – скорбно поморщился Хомс, – я всегда говорил вам, Вытьсон, что мои клиенты – беззащитные фурии по сравнению с вашими посетителями.

Я суровым волевым усилием поднял сердце из пятки в приличествующее ему место, опустил револьверы и откашлялся:

– Я доктор.

Мои пациенты обычно так умиляют меня своим беспричинным доверием, так упрашивают, чтобы я постучал по ним молоточком, так расцветают, видя, что я записываю что-то в их амбулаторную карту, что я невольно становлюсь пушинкой, попавшей под выходную струю пылесоса, кувыркающейся, носящейся из угла в угол, растрачивающей силы на пустяшное самолюбование и не ведающей, что попадёт скоро во чрево беспощадного гудящего чудовища…

– Вытьсон! – оборвал мои фразеологизмы Хомс. – К вам человек пришёл, а вы ерундой занимаетесь!

– М да? – спросил я, отчаянно вспоминая первую фразу из медицинского разговорника.

«Как поживаете?» – так что ли?

Не спросишь же его: «Вы уверены, что вам не нужна консультация гробовщика?». Главное, отдать пациенту нить беседы и подвести его к осознанию неизбежного диагноза.

– Да вы больны, батенька!..

– М да, – утвердительно откашлялся посетитель...

Мессия

Рис. Л. Нецветаева
Рис. Л. Нецветаева

…А следующей ночью ко мне пришел ангел…

– Представляешь, – сказал он, – сколько невинных душ в этом мире страдают от моего невнимания? А я пришел не к ним, молящим о чуде и заранее благодарным.

Я пришел к тебе, лжецу и дегенерату! Не знаю, как уж так получилось, только в Небесной Книге Перемен написано, что твое ежедневное лжесвидетельство закончится не геенной огненной, а превращением тебя в Мессию! Но смею огорчить – в Мессию лишнего, бесполезного и бездействующего. Сам понимаешь, все вакансии публичных Мессий заняты еще с позапрошлого тысячелетия…

В этот момент я хрюкнул, проснулся и понял, что меня разбудило – кто-то отчаянно барабанил в дверь. Я поднялся и открыл. За дверью стояли люди в голубых мундирах…

…Теперь мне хотелось бы сделать небольшое лирическое отступление. Дело в том, что буквально вчера на землю пришел Мессия. В венке из роз и с дирижерской палочкой подмышкой он спустился с гор, извинился за свой нескромный вид, показал пару чудес из «самоучителя юного волшебника», собрал учеников и уединился с ними в горах. Недобрые языки говорили – для того, чтобы там коллективно трахаться, я же в это не верил; думаю, они там просто онанировали…

Так вот, пришествие Мессии в корне изменило наше существование. Первым делом рясы одели ди-джеи и телеведущие, за ними – все остальные граждане. Стало модно рядиться в священника, говорить как священник, спать со священниками… Естественно, параллельно все учили Божьи законы и хотели помереть праведниками. Наступила полная Гоморра. Но нашлись и здравомыслящие люди. Они называли себя «Живой Организацией Противников Антихриста» (сокращенно – ЖОПА) и носили строгие голубые мундиры. Вот именно они и явились ко мне в тот памятный день…

…Первым делом меня вежливо скрутили и уткнули лицом в грязный половик. Потом отвели на кухню и попросили напоить кофе. Я не сопротивлялся.

– Такой смиренный человек, как вы – просто сокровище, – наперебой, толкаясь и зажимая рот друг другу, принялись доказывать они. – Мы провели тест среди неподвластной новому Мессии части человечества, у вас – поразительные результаты! Только вы можете быть нашим человеком в стане врага! Тайным агентом среди религиозных фанатиков! Согласны?

Я был согласен. Меня еще немножко попинали («Не смогли удержаться», – как мне потом объяснили), вынули кляп, затычки из носа и отпустили.

– Завтра в восемь забросим тебя к верующим, – сказали напоследок. Твоя цель – убить Мессию. Вот тебе пакет, вскроешь его, когда подберешься к Мессии на расстояние плевка в глаз…

Как истинный тайный агент, первым делом я поселился в предгорьях и принялся формировать агентурную сеть. Я решил бить Мессию его же оружием и выступил с критикой пункта пятого подпункта «А» Всемирной Религии, призывающей агитировать за вступление в ряды этой организации простых смертных (каждому свежеприбывшему – сто рублей подъемных).

Когда вокруг меня собралось достаточное количество единомышленников, с лозунгом: «Не тронь атеиста! Пусть мучается!», я победил на выборах и вошел в число Ста приближенных к Тридцати приближенным к Одному приближенному к Трем Личным Ученикам Мессии. Такая система приближения к Учителю была введена специально для избежания попадания в окружение Мессии атеистических террористов.

Только сейчас, осознав, что придется потратить не один день, пробираясь к телу Мессии, я плюнул на все и подался в пустыню, подальше от назойливой «Живой Организации», которая непременно решила бы отомстить мне за отступление от задания. Причем мой поход увлек за собой толпы учеников, теперь считающих меня великим гуру, отказавшимся от мирского почитания, полагающегося Победившему на выборах. «Он всегда в движении! Учитесь у него!» – говорили они.

В пустыне меня прихватила голодуха, и чтобы не рухнуть, лишившись сознания, на раскаленный песок, я часто бормотал под нос первое, что приходило на ум. Но я мало знал о людском коварстве. Очень скоро я обнаружил, что места, где я бормотал свою галиматью, постоянно оказывались начиненными микрофонами, каждое мое слово записывалось, а потом тиражировалось на магнитофонных пленках.

Устав от голода и решив, что из-за внезапно свалившейся на меня популярности «Живая Организация» на открытое устранение не решится, я бросил скитаться и поселился в тихом городке. Люди же восприняли мой переход от движения по пустыне к оседлому образу жизни как новый поворот учения и не переставали восхищаться моей мудростью.

Доходили слухи, что многие из учеников Мессии, устав от постоянных выборов и борьбы за продвижение по иерархической лестнице, начинают роптать и признают меня более великим Учителем!

«Ожидай тчк Ты все делаешь правильно тчк Скоро Он придет Сам», – пришла мне ободряющая телеграмма из центра. Я показал язык и вытер ей задницу…

А в один из теплых, но пасмурных апрельских дней в мой дом вошел человек.

То есть, сначала он, конечно, постучался, открыл дверь, плюхнул у порога дорожный чемодан, а потом бросился мне на шею, прервав молитвенную церемонию.

– Мессия! – прокатился шепоток.

Я держался с достоинством. Скосил на него недовольный взгляд, жестом приказал сесть и довел церемонию до конца. Это вызвало новые восторги у моих сторонников.

Вечером, забравшись от соглядатаев поглубже в колодец, я вскрыл сокровенный пакет. Ни бомбы, ни пистолета там не было. «Действуй по обстановке, – было написано во вложенной в него записке. – После прочтения эту шифрограмму съешь!»

Я впал в уныние и не вылезал из колодца, пока у меня не кончился припрятанный там на черный день бочонок славного винца. Так как мочился я тоже исключительно в колодец, скоро вода приняла характерный горьковатый вкус. Дальше терпеть было невозможно...

Когда я вылез, меня подняли на руки и два дня таскали по окрестным деревням, распевая хвалебные гимны. Вокруг колодца возвели часовню, воду из нее смешивали с чаем и выдавали только особо приближенным и сдавшим в мой фонд не менее полцарства в придачу. Мне неудобно говорить, но, по-моему, именно я изобрел уринотерапию.

Мессия признал меня своим Учителем, таскался теперь за мной с прочим людом и внимал каждому ночному бормотанию. Забавно, знаете ли, быть Учителем Мессии. Ему говоришь: «Вымой пол!» А он тебе: «Не буду. Я – Мессия!»

Когда вся эта праздничная возня мне надоела, а сообщений из центра так и не поступило, я понял, что нужно что-то делать. На душе было муторно и тоскливо.

Дальнейшее мои биографы описывают как начало Великого Похода. На деле же было следующее – я очень рассердился на бездействие центра. Мне захотелось помахать кувалдой, побить стекла и, вообще, расслабиться. Вместе с присоединившимися к моему «священному ритуалу» экзальтированными поклонниками со своим городом я расправился очень быстро. Да и пиво кончилось. Пришлось идти в соседний…

На беду губернатором в нем оказался один из самых ярых сторонников «Организации». Клянусь, тогда я этого не знал!

Летопись гласит, что Воттутгура Первый (так стали называть меня впоследствии) и сорок четыре (с тех пор это число стало священным) его самых преданных ученика вошли в город А., дабы огнем и мечом проповедовать великое Учение.

Когда я протрезвел и понял, что натворил, было уже поздно. Город стоял в руинах,

а его губернатор – лицом к стенке.

Но самое удивительное, что центр поначалу даже не дернулся в мой адрес.

Они посчитали, что я выполняю их инструкции! Но, видимо, какое-то подозрение возникло, и в мою резиденцию под видом безногих, полоумных и незрячих потянулись проверяющие. С каждым нужно было поговорить, объясняя свои действия, каждого нужно было (на нас же смотрели!) попытаться исцелить. Не знаю, может быть, не все из них были агентами центра. Некоторые так блестяще исполняли роль исцеленных, что я подумал: «Может, я действительно исцеляю?!» Чтобы это проверить, я начал устраивать налеты на похоронные процессии. Сидел с учениками где-нибудь в кустах, а когда катафалк приближался, выскакивал, воскрешал покойника, пока никто ничего не понял, и – бежать. Покойник вставал, а родственники часто были недовольны, лопатами его глушили и все равно закапывали. Так что проверить «долгосрочность» моего нового «дара» не было никакой мочи. Некоторые процессии даже нанимали военных для охраны, и всех внезапно появившихся на дороге больно били в живот.

Потом мне надоело и это… По правде говоря, так достало постоянное внимание прессы! Хотелось никем не замеченным толкаться в городском транспорте, выстаивать очереди за пособием по безработице и не иметь ничего общего ни с «Живой Организацией Против Антихриста», ни с Мессией, ни с Учением. Чтобы скинуть с себя всю эту ерунду, я изрек знаменитое пророчество о том, что скоро Мессия и Его Учитель должны слиться в одно. Я распустил слух, что в день солнцестояния собираюсь обменять свою жизнь на жизни всех усопших за последнее столетие. Это вызвало панику. Делегации палачей, президентов, скорбящих зятьев и производителей полуфабрикатов, сменяя одна другую, призывали не совершать этой трагической ошибки. Общество раскололось, и, во имя восстановления порядка, меня заточили в подвал и досаждали идеей отречения. В мою ванную каждый день доливали на полсантиметра кислоты и говорили, что когда перельется через край, мое тело погрузят в жидкость и, вычислив таким образом объем, разделят его на плотность и узнают мой истинный вес. Но я оставался непреклонным…

За два дня до великой даты я занозил палец и к вечеру скончался от передозировки обезболивающего. Правда, в назначенный срок мертвые все равно воскресли,

и Мессия, которому досталась вся слава, стал ходить, выпятив грудь…

Дальнейшее оказалось весьма забавным. Мгновенно создались комитеты по делам воскресших. Кладбища огородили, и военные суды решали, достоин бывший мертвец жизни или нет. Признанных недостойными тут же резали бензопилами и снова хоронили…

Но, в общем, обо мне осталась добрая память. Моим именем назвали три школы,

вытрезвитель, и в еженедельном списке гениев я прочно удерживался в лидирующей десятке.

Ну а Мессия (надо отдать ему должное) с достоинством принял свалившуюся ему на голову популярность: перестал плевать ученикам в кофе и, вообще, проживал положенный срок без подобных моим выпендронов. Он оказался типичным рядовым Мессией. В редкие дни, когда я посещал его, он, закрыв поплотнее двери, жаловался на отсутствие вина, женщин, отвратительное питание и на плохо поставленную службу сбора пожертвований. Воплощенный в теле дворовой собаки, я сочувственно вилял хвостом и лизал ему руку. А потом, чтобы хоть как-то его развлечь, бегал с заливистым лаем за проезжающими мусоровозами…

Тихий репортаж

Заканчивался трудовой день. Народ наездился на трамвае, настоялся у станка, насиделся над бухгалтерским отчётом, выкурил пачку сигарет. Народ как зеленая губка, что лежит и дожидается своей очереди помыть ванную. Он вбирает всё слышанное, виденное, сортирует его, повязывает милой ленточкой и расставляет на видные места в чердаке черепной коробки. Сюда – анекдот, сюда – забавную сценку.

«А знаете, любезные, – говорят друг другу мысли, – сегодня наше общее количество увеличилось на четыре единицы. Общая масса извилин увеличивается, и мозг скоро будет походить на итальянский пирог из спагетти со стразбургским сыром. Ха-ха-ха!»

Мысли смеются, обладатели же оных расправляют усталые члены, вперивают взгляд в телевизор и блаженно расслабляются.

А иногда к мыслящим существам приходят гости. Мозг мобилизуется, проникаясь чувством коллективного разума, и вот уж сидят не отдельные представители рода человеческого, а коллектив, единомышленники, соучастники общества вбирающих чай вперемежку с окружающей действительностью.

Тут и пригождаются расставленные на чердаке вещи – строки из прочитанных стихов, услышанные фразы, избранные места из красноречивых жизнеописующих и жизнеутверждающих ругательств.

Тут уж будьте спокойны.

Комментарии: 2
  • #2

    Ирина Андреева. (Среда, 23 Январь 2013 08:50)

    До чего же забавные некоторые рассказы! И с подтекстом (например, "Сушечная церемония в доме Айранских"). Все эти короткие рассказы читаются с интересом и легко.

  • #1

    Ирина Андреева (Ерусланова). (Суббота, 13 Октябрь 2012 13:27)

    Прочитала пока первые 3 маленьких рассказа.Интересно, конечно.

    "Убийство в шахматной порядке" - это забавная аллегория. На что? Кто захочет, тот прочитает и поймёт. Рассказ произвёл на меня впечатление, наверное, запомнится, поскольку необычен, жутковат и с оригинальной развязкой (имею ввиду " чёрного короля").

    А рассказ "Маньяк Тарасов" смешной и написан таким непринуждённым слогом, что очень уж приятно читать.