ДАРЬЯ ЦЕЗАРЬ

Цезарь Дарья Алексеевна родилась 5 декабря 1987 года. Место рождения - юго-запад Москвы, близ усадьбы-заповедника Коломенское. Среднее общее образование получала в общеобразовательной школе с углублённым изучением английского языка им.В.Г.Белинского. В школе особенное внимание уделяла точным наукам, однако в старших классах укрепился появившийся в раннем детстве интерес к творчеству, и всё свободное время посвящалось игре в школьном театре и собраниям в литературном поэтическом кружке «Лира». Позднее, в дневном институте, принимала активное участие в создании профилирующей научной газеты «Наука и жизнь» при МИЭПП.

Высшее образование получила в вузах: 2003- 2008 Московский Финансово-Экономический Институт при Финансовой Академии РФ. 2004- 2010 Московский Институт Экономики, Политики и Права 2008-2010 Бауманский университет, специализация «Программирование» 2012-настоящее время аспирантура Дипломатической академии МИД РФ.

Публиковалась в сборниках научных статей Межвузовских Научных конференций Москвы, принимала участие в конференциях. На тот период особенный интерес составляла философия, и как предмет, и как наука. В 2007-2008 году стало тяжелее учиться в двух вузах одновременно, надо было писать диплом, и проходить настоящую практику на предприятии. То был период творческого кризиса, так как иные занятия поглощали всё время полностью, без остатка. В 2008 году устроилась на постоянную работу в области программирования, где Дарья надеялась скомбинировать творчество и точную науку. Однако последняя вытесняла первую, и, как отпор страху потерять дар писательства, в 2009 году происходит первая проба пера - публикация стихотворения «Детство» в сборнике Золотая строфа-2009.

В июле 2010 года Дарья Алексеевна выходит замуж за Михеева Юрия, ставшего опорой в трудный период, когда, казалось бы, умирало творчество.

В конце 2010 года начались первые попытки публикации прозы - философского романа «Еретикъ» и любовного романа «Рок и Розы».

В 2011 году завершается заброшенный роман, начатый в 2009 году: «Звуки музыки. Легенда о дьявольской скрипке».

В 2012 году – поступление в аспирантуру Дипломатической академии МИД РФ. Возвращение к поэзии. Проба пера.

РОК И РОЗЫ

ЗА  БЛАГОДАТЬЮ

Отвергнутая благодать.

Что обрести взамен?

 

Я бы хотел изложить на бумаге известную мне историю, которая просто не должна затеряться среди многочисленных пыльных монографий и книг в моей старенькой библиотеке, когда в права собственности вступят мои расточительные потомки.

Старый замок, в котором я живу, уже много поколений принадлежит графам Дорсетам. Он расположен в необыкновенно красивой и, пожалуй, одной из самых живописных, частей Англии. Он стоит на скале, величественный и монументальный, и острые шпили башен, как кажется стоящему внизу, рассекают облака. Внизу же на многие мили вдаль простираются зелёные английские поля, пестреющие цветами хмеля и клевера, и блестят на солнце ослепительные зеркала озёр.

Этельхэмптон-хауз всегда был близок мне. Даже когда я был взбалмошным юнцом и много путешествовал, на месяцы покидая его каменные стены, всё равно в моём сердце жила мечта вернуться сюда опять. Это действительно прекрасное место, пожалуй, сказочное место. В пережившем сотню лет саду должны были непременно существовать леприконы, а шёпот листвы по вечерам напоминает мне совещание колдунов, слетевшихся с разных концов света и ныне рассказывающих друг другу в дружеской беседы старинные легенды на неведомом языке. Правда, я всегда старался разгадать этот язык, и, наверное, поэтому стал писателем. Я сейчас сижу за письменным столом и любуюсь из окна, подпёрши рукою щёку, на просвет неба, затянутого тучами. Я люблю подолгу в чуть прохладные ночи угасающего лета смотреть на небо. Это небо особенно прекрасно именно тогда, когда потихоньку сменяется осенним обычный для этих мест зеленый пейзаж, когда отступает жара, и когда невидимый художник разливает в нём глубокие тона, тёмно-синие, чёрные, фиолетовые краски. И каждый раз, когда я смотрю на далёкие бледные точки звёзд или на пурпурно-фиолетовые облака утопающего в сумерках заката, думается мне о философии, что уносит меня выше в эти далекие и прекрасные небеса, о времени, которое, раз ступив на крохотный кусочек земли, уже что-то изменило, и теперь, оттолкнувшись от земли ногою, парит где-то в космосе, этот капризный бог, наблюдая, за тем, что происходит с теми, кто был им пленен, и продолжая творить великие изменения. Под этим небом проносятся, сменяя друг друга, исторические события, точно в киноленте, которую крутит неведомая рука через гигантский мистический синематограф. И вот, перед нами вся наша жизнь. Это небо – единственный вечный зритель. Оно наблюдает за течением времени, которое меняет эпохи, как эпизодические сцены, рукоплещет градом и стихией и улыбается солнечными лучами, горько плачет дождём и грустит холодным белым снегом, который сейчас кружится за стеклом и падает на тротуары, освещённые рядами высоких чёрных фонарей.

И история эта – про любовь. В её владениях всегда найдётся место для фантазии. Однако в мире когда-то давно мыслящим и прогрессивным человечеством уже была стёрта грань между реальностью и вымыслом, и теперь ни один философ мира и ни один профессор точных наук не способен разрешить этот необыкновенной значимости диспут, имеют ли мечты привычку сбываться, или просто ответить на вопрос – почему человек летает – благодаря силе мысли и веры или всё же благодаря правильной и отлаженной работе рычащей и грохочущей железной машины. Парадокс, однако, – близки по конструкции находящиеся рядом в воображении изобретателя белоснежные крылья ангела и мотор, рассекающий воздух. Здесь не нахожу должным упоминать об опостылевших всем вопросах: «что есть жизнь» и «что есть смерть». На них никто не может дать однозначного или доказуемого ответа. Ибо даже попытка создать подобную теорему в глазах любого живого существа будет ужасным издевательством над самим созданием, над мировоззрением, которое подобными опытами возможно погубить, ведь оно перестанет существовать, искажённое, как полотно одного художника, на которое лёг мазок другого.

И вот, уже пожилой, с сединою, тронувшей бакенбарды, с днями молодости, утонувшими навеки вместе с безумием богемной революции в море страстей и переживаний, сегодня я вернулся в свой уютный кабинет с печальным сознанием, что меня никто не ждёт, с длительной прогулки по огромному, но холодному парку, и теперь дерзко мечтаю: написать про вымышленный человеком красивый мир и довольно жестокую реальность, про их сосуществование на земном шаре и в его городе и про последствия этого рокового сочетания.

Май 1689 года памятен для истории Лондона прекрасным парадом, отданным в честь Вильгельма III и королевы Марии Второй. И отсюда, не из столь горячо любимого прекрасного Этельхэмптон-хауз, а из старого доброго города рыцарей, и начинается история семьи Вербер.

Лондон ожил под натиском съехавшихся со всех деревень и городов жителями, которые пожелали увидеть великий праздник. Зеваки стояли вдоль всей Главной Улицы и даже на крышах домов, чтобы получить возможность разглядеть хоть что-то, хотя такая возможность даже теоретически не существовала, ибо во главе парада шествовало скопление разодетых в пёстрые одежды приглашённых артистов и являло собой настоящее буйство красок. Узкие пыльные улочки украсили цветными лентами, а вывески местных лавок и кабаков прибили с той стороны улицы, с которой должно было начаться шествие. Колыхавшаяся несколько часов назад толпа застыла в ожидании, ибо пришла весть, что скоро по главной улице проедет королевский экипаж.

Время тянулось очень медленно. Казалось, каждая минута щекочет нервы напряжённо смотревшего на дорогу в ожидании чуда потока людей. Наконец, воздух сотрясли трубы глашатаев и удары барабанов, и процессия рыцарей, яркая и величественная, пестреющая доброй сотней разноцветных знамён и гербов, двинулась по Главной Улице. Вслед за рыцарями в окружении стражников, скакавших верхом сбоку, ехала роскошная карета, запряжённая четвёркой белых лошадей, в которой ехала королевская чета. Народ аплодировал, на землю и в процессию кидали розы. Правление короля Вильгельма и его супруги радовало многих, кроме самых бедных. К сожалению, голод, о котором не ведала элита общества, настиг страну из-за войн и эпидемий. У людей даже при хорошем правителе оставались проблемы, но, увы, эти проблемы оставались много лет сокрытыми от его глаз из-за коварного окружения, желавшего заработать на простых людях. То же окружение плело против государя козни, которые, когда их всё же открывала доблестная тайная полиция короля, отправлялись по самой известной в городе дороге – через улицу Сент-авеню и далее по Трафальгарской Площади – к ступеням Большой виселицы.

 

РОЖДЕНИЕ

ла в сказку – она смотрела по сторонам и дивилась хрустальным люстрам, позолоДворец, озарённый тысячей свечей, стоял прекрасный и торжественный. Когда Элеонора поднималась по белокаменной лестнице наверх, ей казалось, что она попате на стенах и огромным портретам. Роскошь, которую она знала дома, не шла ни в какое сравнение с тем, что она увидела здесь. Наконец она поднялась и заняла место на диванчике у небольшого столика с чайными сервизами. На юную девушку, ожидавшую в зале приёма своей очереди, сурово взирали знатные дамы, давно пользовавшиеся всеми привилегиями двора, включая самое желанное развлечение – возможность распускать сплетни, особенно если дело касалось новых его обитателей. «Household government» постепенно стал необычайно важен для короны, и все, кто приходил к королям, должны были пройти через него. Пожилая леди, стоявшая неподалёку от Элеоноры, заговорила с ней.

– Вы ведь в первый раз на приёме?

Она кивнула.

– Да…

– Что ж, по вашему волнению очень легко судить.

– Я действительно весьма беспокоюсь.

Леди смерила её неожиданно хитрым взглядом и, слегка наклонившись к ней, тихо сказала:

– Смотрите, будьте осторожнее с Его Величеством.

Поймав испуганный взгляд Элеоноры, её собеседница ухмыльнулась и отошла от неё чуть в сторону. Элеонора обратила свой взор туда, куда внимательно смотрела теперь эта леди. На последней ступеньке роскошной белокаменной лестницы, которой хвастался Дворец, появилась высокая дама в тёмно-голубом платье. Когда она подошла ближе, двигаясь величественно и медленно, многие мужчины в зале задержали дыхание, а леди, нахмурившись, лишь громче стали вести свои разговоры и только изредка бросали в её стороны злые взгляды. Девушку потрясла её красота. Лицо её, не столь резко вымазанное белилами, как у прочих, выражало задумчивость и интеллект. Глаза были большими и серыми, а на шее сияло прекрасное колье. Элеонора стояла ближе всех к дверям. Незнакомка, поравнявшись с ней, увидела незнакомое лицо, пару мгновений задержала на ней свой взгляд и, найдя её весьма привлекательной, гордо вскинула подбородок и прошла в двери, которые пред нею тут же распахнулись.

Элеонора заворожено смотрела ей вслед. В зале усиливался недовольный шёпот. Элеонора, повернувшись к группе стоявших подле леди, спросила у них:

– Кто это был?

Дама рядом с нею, покачав головой, сказала ей:

– Это любовница короля.

Повисло напряжённое молчание. Элеонора вздохнула. Дамы держались с ней весьма высокомерно, и она чувствовала неприязнь со стороны чопорных людей, находившихся с ней рядом в зале. Она никогда не была такой. И она не понимала барьера, неожиданно возникшего между ней и обществом, частью которого она по праву являлась.

Наконец вышедший из дверей лакей объявил её имя.

Двери распахнулись, и Элеонору втолкнула внутрь струя помпезности и величественности, которая создавалась всем в этом зале: и пышностью убранства, и ярким светом. Это был самый освещаемый зал во дворце Марии Великой. Надлежит сказать пару слов о самой церемонии представления ко двору. Девушки готовились к ней весьма основательно. Короли стран мира наделили её волшебными свойствами, цель которых везде сводилась в общем-то к одному – разрешению обычным людям приблизиться к короне, к людям, называемым Сан Грил. Совсем иначе обстояло дело в Англии, где в ходе бойни (война Алой и Белой розы в 15 веке) была уничтожена почти вся древняя знать. Пришедшие к власти в конце 15 века Тюдоры всячески подчеркивали свои, в общем-то, небесспорные права на английский престол, «макая» придворных в бесконечные коленопреклонения.

Элеонора осторожно, практически забыв об устремлённых на себя изучающих взглядах, вошла в залу, воистину потрясавшую своею роскошью. Наконец она сделала над собой усилие и попыталась сосредоточить свой взгляд, как требовали того правила этикета, придав ему почтительность, на невысоком человеке, стоявшем у трона. Подойдя ближе, она почувствовала, как краска ударяет ей в лицо – король был далеко не некрасив, как о нём говорили её знакомые. Он не был худ или широк, лицо его было благородным и спокойным, очи сияли красивым блеском серой стали, а на лоб спадали выбившиеся из-под парика каштановые пряди. К своему ужасу, она заметила, что дольше положенного смотрит в его сторону, и при поклоне, состоявшем частью церемонии представления, неожиданно встретились серьёзные серые и большие изумлённые, напуганные синие глаза.

– Ваше Величество…

– Мы приветствуем очаровательную леди…

Сплетни быстро разносятся по дворцу. Уже скоро многие были осведомлены, что молодой король был сражён красотою девушки, пришедшей на бал.

Она встретила его случайно в одном из длинных сводчатых коридоров дворца.

– Дорогая Элеонора, – он расплылся в улыбке, – у меня зависит от настроения, как именно я отвечаю, но, – вздернув бровями и немного наклонившись к девушке, многозначительно прошептал, – если вам угодно…

 

Действительно, очень скоро начались их встречи и тайная переписка. Любовь подарила обоим крылья. Короля не узнавал никто – он сделался счастлив, у него, говоря языком придворных поэтов, появились волшебные крылья. Прежде же, несмотря на свои успехи в любви, он чаще всего пребывал в настроении весьма хмуром и угрюмом, за что придворные дамы именовали его нелюдимым и неприступным. Когда они виделись с Элеонорой, он на краткое время превращался в обыкновенного человека из плоти и крови, ибо Элеонора никогда не делала и не говорила ничего, что бы заставляло его вспомнить о своём положении. Она старалась просто любить, не думая много о будущем, которое, однако, чёрной тенью нависало над влюблёнными, с каждым днём захватывая всё большее пространство. Король тоже волновался, даже больше за неё, чем за себя. Сам он был достаточно сильным и жёстким человеком. Но он знал, что творилось за его спиной. Многочисленные интриги могли навредить Элеоноре. Его официальная любовница с ума сходила от ревности, а бывшие возлюбленные, появляясь на балах и приёмах, где могла быть Элеонора, иронизировали над её нарядом и манерами, пытаясь найти любую сколько-нибудь стоящую насмешки деталь. Но она не боялась интриг или насмешек. Она направляла против них свой ум и свою гордость. Единственное, что беспокоило её, это одно желание, что тайно селилось в душе. Она хотела быть с любимым вместе, и не хотела, чтобы будущий брак короля разрушил её мечты, их хрупкое счастье, которое она теперь носила под самым сердцем.

Элеонора лежала на шёлковых подушках, тесно прижимая к кружевам распахнутого ворота рубашки маленькую девочку, которая удивлённо глядела на находившихся в комнате людей большими, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, самыми синими в мире глазами.

– Она будет настоящая наследница Сан Грил, Мария Антуанетта. Вот только у неё непростое имя. Вместе оно означает «Прощающая благодать». За благодать в Англии велось столько войн. Но каждый воин в сердце знает, что за благодать надо бороться.

Шли годы. Непростые, полные горечи и любви. Было непросто дышать волшебством романтики с провозглашённым монархом. Элеонора всё чаще задумывалась о собственном желании быть отлученной от двора, к которому привязал её обязательствами король, не желавший отпускать её домой более всего на свете. Но она упорно стояла на своём. В конце концов, удручённый подобным желанием король был вынужден под влиянием королевы отпустить Элеонору и её дочь в родовое имение, к матери, обеспечив им дальнейшее безбедное существование. Более всего Элеонора не хотела, чтобы король узнал ту тайну, сокрытую истину, что, подобно магниту, отталкивала её от суровых и прекрасных стен дворца к отчему дому. Тяжкое сознание, что сила, большая, чем дворцовые интриги, способна иметь власть над её судьбою – сожаление о предательски пошатнувшемся здоровье тревожило молодую женщину снова и снова.

 

ПРОКЛЯТИЕ

В мае 1893 в местечко Сильверспунз в Англию приехал молодой граф Карл Фредерик Шевалье. Город был небольшой, и приезд высокого гостя был воистину большим событием для его обитателей. В честь графа жители, обожавшие праздники более всего на свете и за народом любившие семью его доброго отца-старого графа, ранее частого визитера поместья Саут Хилл, сэра Рокфора, владельца всех близлежащих земель, решили устроить пир, по случаю чего три дня не только в доме богатого дворянина Джона Смита Рокфора, но и в самом городке, кипела работа – шли приготовления: городок украшали флагами, на главную площадь тащили бочки с вином, возле которых назначали стоять сторожей, на кухнях варили и парили. На праздник были приглашены жители Сильверспунза и всех ближайших деревень, и все надеялись, что хозяева Сильверспунза удостоят их чести продлить праздник и устроят Севашскую Охоту. Такая охота проходила в городке каждую весну, но немного позднее, в конце мая, и приглашались все самые опытные охотники, и после такой охоты настрелянной дичи хватало до осени, когда устраивалась ещё одна Севашская Охота.

Его друг, Джон Смит Рокфор, наследник этих земель, славившихся на всю западную Англию богатыми охотничьими угодьями, был несказанно рад компании. Он встретил Карла ещё за воротами Сильверспунза и привечал его. Карл не показывал, насколько тяжелой показалась ему дорога. Дворянские манеры делают на лице человека некий отпечаток, вроде клейма, что человек принадлежит к особой породе. Философы часто разбирали вопросы класса и происхождения, и по сей день затрагиваемые в современном обществе, и проводили долгие часы в обсуждении этой темы или изложении ее на бумаге, однако все известные измышления все же обращаются к среде, из которой человек выходит. Именно она, этот маленький мир, манеж для юного разума, лепит из маленького кусочка глины статуэтку, и потому настолько она будет хороша, насколько искусен коснувшийся её мастер. Карл Шевалье, воспитанный по всем приличествовавшим французскому дворянскому обществу обычаям, вырос, однако, без жёсткой руки отца и потому не обладал его самым драгоценным, пожалуй, для человека того времени даром – умеренностью. Издали было видно, как хорошо он себя держит, как старается себя приподнести. Он ехал на белом резвом коне, красиво выпрямившись в седле, и всеми силами привлекал внимание проходивших мимо симпатичных деревенских девушек, направлявшихся к источнику. Они всё же не решались с ним заговаривать. Это был красивый высокий человек, благородный овал лица которого обрамляли тёмные кудри, с открытою, ребяческой улыбкой на лице и озорными огоньками в глазах. Образ его столь напоминал людям, не знакомым с ним, повесу, что некоторые благовоспитанные джентльмены и леди при первой встрече с ним всегда старались соблюдать дистанцию. Однако молодые люди были хорошими друзьями, вместе учились и проводили праздники. Немного скромный по своей природе Джон составлял со своим улыбчивым другом поразительный контраст. Однако Карл обладал замечательным свойством заражать окружающих своею весёлостью, и потому в его обществе Джон практически преображался, так же задорно радовался и шутил. Старому Рокфору подобная дружба была только в радость. Он знал и уважал семью Шевалье, бывшую с Рокфорами в старинной дружбе, и любил потолковать с молодым человеком, знавшим многих из его давних знакомых. Потому ожидаемый приезд друга племянника был одним из его немногих наиболее приятных развлечений.

Увидев всадника, Джон приветливо махнул рукой и поскакал к нему через дорогу.

– Рад видеть тебя! Как же давно тебя не было в наших краях!

– Рад нашей встрече! – Карл хлопнул его по плечу и засмеялся. – Как дядя?

– Неплохо.

– Он столь же стар и зловещ?

– О да. И столь же метко шутит.

– А Виктория? Твоя любовь?

– Ооо… Поехали скорее. Сам всех увидишь.

– Что? Она тебя ещё не одарила поцелуем? Любовь всей твоей жизни? Ладно, не сердись. Едем же!

Молодой человек свистнул и двинул во весь опор. За ним последовал его друг.

В доме его сразу же проводили к сэру Рокфору, который, сказать по правде, был стар и толст, чтобы передвигаться из залы в залу, потому всех всегда принимал в парадной, самой красивой зале, в которой стоял огромный диван с турецкими подушками, подарком покойной графини. Когда вошли молодые люди, граф сидел на этом диване и размышлял. Его мучили воспоминания. Уходящие от нас любимые люди всегда остаются в нашей памяти, и сама эта память должна быть нам дороже, чем склеп, в котором они сохранены, ибо память – это сокровищница, в которой они живут такими, каким было радо наше сознание – молодыми, добрыми, красивыми… А земля, поглотив человека, превращает его в одно из своих глубинных чудовищ… Мы не способны более узнать их, ибо дух их, запечатлённый в чувственном разуме, иной и отличен от смерти. Значит, воистину Дух значительнее Плоти. Сэр Рокфор потерял супругу, скончавшуюся от неизвестной болезни, а ранее – отца и брата, когда тот поехал на охоту. Он очень любил Карла, ибо тот сильно напоминал ему брата – и внешне, и весёлым характером, и всегда баловал его, когда тот бывал у них, будучи ребёнком, даже немного больше, чем собственного племянника.

– Ну, я приехал прямо к сезону вашей знаменитой охоты?..

Громкий дерзкий голос заставил его встрепенуться. Но увидев весёлое юное лицо своего любимца, старик сразу же смягчился, подошёл к вошедшим и по очереди обнял их.

– Да, да. Ну, здравствуй, Карл… Здравствуй… Давно не видел я тебя! Как матушка твоя? Как отец?..

– Хорошо, сэр. От них вам большой привет и почтение!

– Хорошо… Хорошо… Да, сынок… Сразу же через пару дней как ты отдохнёшь, мы дадим приказ начать Севашскую охоту! Джон, я надеюсь, вы развлечётесь на славу! У нас все ружья исправны? Вели узнать…

–Хорошо, дядя…

– Сэр… Давно хотел спросить, а почему Севашская?

– Есть в моих лесах одно местечко, Севаш. По старинной легенде в конце весны эльфы и злые духи собираются там на полянах и водят свои хороводы, и обманывают путников. Место это скрыто для простых смертных, кроме тех, кто нужен им в качестве жертвы, и тогда они зазывают его в свой круг и приглашают сыграть с ними, и предоставляют ему выбрать, каким путём пойти, чтоб вершился исход игры. И в зависимости от его поступков дарят ему вознаграждение. Если он делает верный выбор, они дарят ему славу и золото…

– Я не верю в старые легенды, дядя.

– Напрасно. Не дай бог тебе, Джон, попасть к ним на пир. Ведь если ты ошибёшься, они наградят тебя смертью или чем похуже…

– Я тоже не верю в это, сэр Рокфор… Тем более, сами посудите, ради награды эльфов стоит рискнуть!

– Напрасно смеетесь, молодые люди. Ещё матушка рассказывала нам, детям, эту легенду, и один Бог знает, почему не вернулся с охоты мой брат…

Старик вздохнул и позвонил в колокольчик. Тут же в зал вбежал расторопный слуга.

– Принеси нам ещё вина…

– Слушаюсь, сэр… – и юноша быстро вышел исполнять приказ.

На минуту в зале воцарилось молчание. Сэр Рокфор грустно смотрел на свой драгоценный пустой бокал и думал об ушедшем много лет назад брате. Карл думал о неразумности тех, кто верит в легенды, и о забавности, которая чудилась ему в серьёзнейшей манере сэра Рокфора говорить о власти сказок на его земле. А юный Рокфор думал, как же быстро умирают сказки и былины о великих подвигах и о жестоких духах в этих краях. А эту сцену сквозь просвет между тяжёлыми тёмными балдахинами освещало Солнце…

 

Три дня прошли в городке и в доме Рокфоров в забавах. В городке пировали, в доме Рокфоров устроили маленький бал. Каждый день молодые люди отправлялись на конную прогулку в ближний лес. Места в Сильверспунзе волшебно живописны. За зелёными ветвями оквой виднелись маленькие цветущие поляны, а вдоль широких ручьёв росли мохнатые лиственницы; то и дело торопливо убегал, мелькнув между стволов, потревоженный громким топотом лошадиных копыт, пугливый зверь. Молодые люди беседовали на важные для юного разума темы – о влюблённости, об искусстве, о путешествиях, об охоте…

Настало то самое важное утро. Карл проснулся рано, сразу быстро подошёл к комоду, вытащил одежду и нетерпеливо выглянул в окно покоев. На дворе уже было полным-полно народу. Громко ржали красивые чёрные кони, которых Карл давно приметил на конюшне Джона, повсюду бегали слуги, а у оградки и возле входа в поместье толпились громко разговаривавшие охотники, лаяли охотничьи собаки. Всё вокруг точно преобразилось, ожило. Карл поспешил одеться и выбежал из комнаты, сразу же столкнувшись с так же торопившимся наружу Джоном.

– Доброе утро, дружище! Ты готов?

– С добрым утром! А как же!!

Внизу их ждал сэр Рокфор. Обычно он сопровождал охотников до ворот, но сегодня объяснил молодым людям, что ему нездоровится, и пожелал им славной охоты.

Молодые люди, кивнув старому графу, отправились в конюшню, где тотчас же вскочили на своих коней. До него вскоре донеслись только весёлые голоса:

– Спасибо, дядюшка!

– До свиданья, сэр Рокфор!

Охотники двинулись в лес. Погода, обещавшая быть дивной, всё же изменила собравшимся в путь – повсюду был странный серебряный туман. Но не прошло и часу, как собаки учуяли большого зверя, и охотники устремились за ним в погоню. Но внимание Карла и Джона привлёк грациозный олень, которого они увидели мирно пасшимся между деревьев. Они не присоединились к ожесточённой толпе, а спрыгнули с коней и, взяв в руки по ружью, начали тихонько красться за ним вдоль густых кустов шиповника. Однако под Джоном предательски хрустнула ветка, олень заметил их и помчался прочь. Молодые люди вскочили на коней и помчались за ним во весь опор, жутким гиканьем потрясая весь сонный лес. Постепенно чаща становилась всё более густой и непроходимой, и это заставило друзей сбавить ход. Они ехали уже медленнее, оглядываясь с изумлением по сторонам. Карл заметил, что Джон несколько раз испуганно посмотрел на деревья дубов, высившихся грозно меж других деревьев.

– Что увидел ты там? Может, тебе померещились русалки?

Но голос Карла подвёл. Он сам выглядел немного испуганным. Оба молодых человека ощущали, что потерялись. А место, и правда, выглядело загадочным.

Джон вздрогнул.

– Нет… Но… я подумал, за нами наблюдают…– он указал на раздвоенный дуб, – вон из тех ветвей.

Карл обеспокоено глянул туда, куда указывала рука Джона. Действительно, на ветке кто-то сидел. Он подумал, ему померещилось, но молодые люди подошли поближе, и увидели, что это была молодая девушка в лиловом платье, украшенном полевыми цветами.

– Кто вы?

Девушка не ответила. Она легко спрыгнула на землю и, оглядев их, засмеялась серебристым смехом. С этого момента молодые люди стали словно зачарованные. Они следовали за девушкой, которая манила их рукой вглубь леса между ветвистых серых деревьев, сквозь лесной туман, лишённые сознания, куда они идут и зачем. Очнулись они на лесной полянке, пронизанной необыкновенно ярким солнечным светом. Над полянкой было необычайно синее для весенней Англии небо, а над лесом с восточной стороны были облака. Вся полянка была усеяна яркими цветами, а кругом веселились и плясали молодые юноши и девушки. Несколько юношей отделилось от толпы и весело поприветствовали пришедших. Джон и Карл стояли молча и смотрели изумлённо.

Наконец Джон решился заговорить.

– Здравствуйте и вам, господа! Не будете ли вы так любезны объяснить нам, где мы и что это за праздник, на который мы попали без спросу…

Пожилой человек, сидевший недалеко от них, возле ломившегося от яств стола, немедленно ответил им напевным тоном:

– О, ну конечно! Извольте… Вас, видимо, пригласила Фэйри…

При этом имени Джон вздрогнул и обернулся, ища взглядом обладательницу сказочного имени.

Милая белокурая девушка в лиловом платье тут же подошла к ним и мило ему улыбнулась. Сердце Джона моментально успокоилось. Он поклонился и отошёл в сторонку. И тут же, как по какому-то волшебству или внушению, забыл о своём вопросе. Фэйри подошла к нему и пригласила присоединиться к танцам. У нее была легкая походка, какую трудно найти и у самой утонченной дамы, и когда она шла, казалось, она слегка касалась земли. И у нее были самые прекрасные глаза, которые молодому графу только довелось видеть на свете. Джон немного покраснел, и, приветливо кивнув, согласился.

Карл же стоял у поваленного дерева, молчал и испуганно наблюдал за хороводами. В голове его и рассудке поселился первобытный страх, и по мере того, как он наблюдал за буйным весельем танцующих, он мрачнел всё более и более.

Наконец к нему подбежала хрупкая рыжая девушка и два улыбающихся юноши.

– Почему бы вам не повеселиться с нами?

– Я бы с радостью, но мне не до веселья. Я потерял и своих товарищей по охоте, и дорогу. Скажите мне, а что это за праздник? Ведь среди христианских святых чисел нет сегодняшнего дня?

Лица говоривших заметно помрачнели.

– Вы попали к нам на весенний праздник Дарданелло. До глубокой ночи мы будем петь и веселиться, а потом вы отгадаете наши загадки и покинете лес.

– Однако помните! У нас есть свои правила. У нас нельзя поминать святых и креститься святым знамением!

– Вот отчего вы помрачнели, господа фаэри * … – подумал Карл, припомнив в своей реплике слово «святой»… А ежели сотворю я знамение, что будет?.. Возможно, всё исчезнет под землю, как в легендах… А может, они все разом на нас двинутся и причинят нам зло! Нет, рисковать нельзя, пока Джон здесь и танцует с ними… Надо сначала отыскать его.

– А где Джон? Джон! Джон! – и Карл двинулся сквозь толпу, осторожно протискиваясь между танцующими. Наконец, он увидел его весело кружащимся с Фэйри. Что-то злое неожиданно затронуло его душу, когда он их увидел, и он быстро подскочил к ним и властно подозвал Джона к себе, угрюмо глядя на хорошенькую девушку.

– Ну, Джон! Опомнись! Очнись! Мы должны отсюда срочно уйти!

– Так скоро?.. Подождём ещё чуть-чуть! Мне так весело никогда не было!

– Нас ждёт пир в доме твоего дяди!

– Пир? – лицо Джона на миг помрачнело, но потом он вновь задорно глянул в лицо своему другу и весело рассмеялся. – Тут тоже пир! Смотри, они приготовили напитки вдоль тех столиков под пригорком!

– Ты их пробовал?

– Конечно.

– Послушай! Я никогда не верил в легенды и мало слушал твоего дядю…

– Что? Легенды?

– Друг мой! Это же дурман, это легендарный эль, что ты пил!

– Зато, признаться, у него отменный вкус!

Джон подошёл к скрестившему на груди руки другу и заглянул ему в глаза. Затем он продолжил, уже совершенно серьёзно.

– Одумайся, Карл! Здесь же настоящее веселье! Разве приходилось тебе бывать на подобных балах в столице? А? Ну когда же человеку вроде меня выпадал подобный шанс – присоединиться к празднику эльфийской братии. Да они почти не общаются с людьми последнее время. Про них помнят только сказочники. И в них верят лишь малые дети. Как мы с тобой, помнишь? Ну, скажи, помнишь?

– Рокфор, я считаю твоё желание остаться здесь безрассудством. Да, я помню наши детские игры, и веру в сказки, и то разочарование, которое я испытывал, когда мне открывалась очередная ложь. Сказки умирали в моём воображении…

– И вместе с ними ушла часть тебя. Ты ранее был романтиком.

– Когда умер мой отец, я мгновенно повзрослел.

– Да. Ушло прекрасное время. Осталась только горечь…

– Я не желаю более об этом говорить. Так ты идёшь со мной?

– Позволь мне вернуться наконец к танцу! Сейчас играют мелодию ещё веселее первой!

– Не ходи!

Но Джон вырвал свой локоть у схватившего его было Карла и быстро подскочил к ожидавшей его девушке. Обеспокоенный Карл вернулся на свой наблюдательный пост и присел на поваленное дерево.

– Будь что будет, – думал он, – а как начнёт смеркаться, если мой друг не вырвется из их чар, я сотворю знамение и помолюсь Господу самой действенной молитвой, которую знаю, перед которой, как известно, отступают все нечистые и феи!

Однако мелодия навела на него дремоту, и он погрузился в крепкий сон. Очнулся он в центре какого-то круга, который образовали ставшие рядом молодые люди, среди которых был и Джон. Все, кроме Джона, стали кричать ему:

«Отгадай нашу загадку! Отгадай нашу загадку!»

До него донёсся старческий голос из толпы. – «Если ты отгадаешь, мы вас отпустим с миром и с наградой!»

Карл повернулся по направлению к голосу и увидел старого эльфа с длинными ушами и седыми волосами до плеч. Старец, не выходя из круга, запел старинный мотив:

 

Я могу быть водой,

Я могу быть туманом,

Я могу быть жестоким и тёмным обманом.

Я могу окружать,

Я могу быть внутри.

Когда тьма наступает, тогда лишь смотри.

Я могу быть луной,

Я могу освещать,

Я могу и о лжи, и о правде вещать.

Я могу умереть,

Но я буду всегда,

И не знает никто, появилась когда.

Я похожа на тьму,

Я похожа на свет,

Но ни в том, не в другом не найдёшь ты ответ.

Я всегда есть во всём,

Но не всем я видна.

Я бываю иной, но всегда я одна.

 

Карл очень испугался. Загадка показалась ему невыполнимой. Сердце его сжалось от ужаса, когда он подумал, что навсегда исчезнут они в неведомом мире сумеречных теней, окутавших поляну. Несколько беспорядочных мыслей о бегстве и спасении вихрем пронеслось в голове. Он посмотрел снова на страшные тени от ветвистых деревьев.

– Возможно, ответ – сумерки…

– Неправильный ответ! Думай ещё!

Долго думал Карл. Наконец он обратился к философии, которой обучали его учителя, и смело попытался во второй раз:

– Это истина.

– Нет! Неверно!

Карл посмотрел на толпу, окружавшую его со всех сторон, потом умоляюще взглянул на Джона и заметил, что тот всё время кричит ему: «Я знаю! Я знаю ответ!»

«Я, верно, не слышал его из-за эльфийского говора… Они все шепчутся о чём-то… Но что это? Он показывает мне что-то… Свой крестик… Хмм… Ведь тут нельзя говорить о религии. Отгадкой не может быть религия. Постойте… Я, возможно, смогу теперь отгадать эту загадку!»

Карл вызывающе бросил взор на собравшуюся толпу, глубоко вдохнул, точно ему не хватало воздуха, и сказал медленно и чётко:

– Мой окончательный ответ: МАГИЯ.

С ужасом огляделся он по сторонам. Зловещая тишина, продлившаяся несколько мучительных мгновений, сменилась оживлением. Все вокруг зашевелились, и, казалось, тысячи недовольных взглядов пепелили пришельца в центре живого круга. Так беснуется средневековая толпа, когда к осуждённому, стоящему с петлёю на шее на лобном месте, бежит гонец с зажатым в руке помилованием. Так жаждущее крови животное понимает, что оно отделено от своей жертвы металлическими прутьями, которые невозможно разгрызть или перепрыгнуть. Но Карл не ведал об истинной причине злости окружавших его созданий. Он думал лишь о своей ненависти к ним.

Он смотрел на бегущего к нему Джона и всё более укреплялся в мысли, что не отгадал загадку, и тут такой страх охватил его, что недолго думая, сотворил он в воздухе крестное знамение и начал молиться.

В ужасе посмотрел на него Джон. – Ты же отгадал!! Ты отгадал загадку!

Но Карл уже не видел его. Он видел только разозлённый народец. Тут же его окружили плотной толпой все ведьмы, феи, эльфы и пэри. И услышал он страшный старческий голос, сначала звучавший грустным песнопением:

 

Как объяснить сумасшедшему,

Что он сошёл с ума?

Как объяснить недошедшему,

Что цель его далека?

 

Как объяснить прохожему,

Как дойти до луны?

Как объяснить непохожему,

Где зеркала грань, а где льды?

 

Зачем толковать прошедшему,

Что дни его сочтены?

И как мне догнать ушедшего,

Когда его стёрлись следы?

 

 

Потом старик продолжил:

– Ты нарушил самое главное правило. За то, что ты разгадал загадку, мы отпустим и тебя, и твоего спутника. Но помни, куда бы ты теперь не пошёл, проклятье страшнее смерти налагаю на тебя. Ты разгадай мои предыдущие слова, и возможно, ты познаешь истину. Вы пойдёте сейчас прочь с этой поляны и сможете встретить завтрашний восход солнца, уже возвращаясь домой… однако отныне с вами обоими будут всегда сумерки. Но темнее ночи всегда будет лишь твоя душа. С нами имеют право веселиться только те, у кого чистое сердце. За твоим другом из-за тебя не будет оставлено нашей награды. Ибо только на третий раз ты нашёл ответ на нашу загадку. Часом позже задержитесь здесь, и поглотит вас земля.

Фэйри же стояла рядом с Джоном и глядела на него печальными синими глазами так, словно он умирал перед нею.

– Послушайте… Вы… ты мне очень понравилась…

– Я знаю. Именно потому я кое-что скажу тебе на прощанье. Мы хранители леса, мы волшебный народец. Каждый тут обладает особым даром. Я умею предвидеть события. Ты скоро погибнешь. По его вине. Держись подальше от него! Увы, как правило, наши пророчества сбываются, а его проклятие столь сильно, что и тебя погубит. Но ты очень хороший, я это вижу, и я полюбила тебя, насколько сильно могут любить эльфы. Так вот. Однажды, когда он всё-таки совершит свой главный дурной поступок, ты умрёшь в мире живых. И тогда… послушай, я налагаю на тебя заклятье, и ты вернёшься сюда.

– Значит, я умру от руки моего друга? Как же это возможно?

– Я не говорила этого. Ты сам это понял.

– Но…

– Попроси только своих верных слуг и твою семью, чтоб не пугать теперь дядю, когда тебе исполнится тридцать лет, не хоронить тебя сразу, а положить прежде в склеп, а не в часовню, на одну ночь…

– Что?..

Изумлённый Джон глядел на Фэйри, желая возразить, однако её прекрасный образ уже растворялся в воздухе, как и очертания пирующих эльфов, и вот уже только звучала печально в сгущавшейся вокруг охотников чёрной тьме её тихая песнь:

 

На челе моём сомненье,

А за сердцем – пустота.

Я – лишь быстрое виденье,

Меня манит красота.

Но я с мукой и рыданьем

Из мгновенья ухожу.

Увы, в душах состраданья

У людей не нахожу...

В зеркалах я отражаюсь,

Но тону в чьих-то глазах.

Вместе с лирою являюсь.

Но внушаю только страх.

Я хочу любви, поверьте!

Это сердце – для вас всех!

Я желаю себе смерти,

Хотя этот тяжкий грех

Мне свершить не дано Богом,

Ведь я – странный грустный дух,

Что, обременённый сроком

Вечности, витает тут...

 

Сумерки полностью захватили лес. Наконец, нашлась дорога, правда, кони куда-то ускакали. Молодые люди вернулись с охоты необычайно поздно – практически под утро. Таким образом получалось, что их не было целые сутки. Обеспокоенный дядя допытывался, что что-то произошло, но Карл был чрезвычайно подавлен, а Джон уверял, что ничего не помнил.

Спустя несколько месяцев Карл уехал во Францию, а Джон получил поместье в наследство от угасшего дяди.

 


* Фаэри- Сказочные существа. Феи и эльфы, маленькие, чудесные создания со стрекозиными крылышками за спиной. Они жили в городе, построенном посреди цветочного поля, и бутоны цветов этих, большие, с мягкими красными и желтыми лепестками, являлись их жилищами, а пыльца и нектар - пищей.

МАРИЯ

Солнце осветило статую, возвышающуюся у ворот усадьбы, словно мрачный страж-хранитель. Дом Эпплкастл, передававшийся из поколение в поколение Верберам, был старинным поместьем, снаружи напоминавшим великолепный готический замок, по красоте своей не уступавший, наверно, любому из известнейших замков королей, однако внутри него селились поразительные простота и бедность. Контраст действительно был ощутимо велик. Дом окружал сад, некогда великолепный, однако сейчас за ним, видно, никто не следил, и диковинные деревья стояли в каком-то ожидании, погружённые в особую атмосферу, свободную от границ: гордой торжественности, исполненной свободы – неухоженные растения росли сами по себе, не подпираемые специальными балками для роста строго вверх, не подстригаемые на один лад – как это было популярно среди садовников в те времена, о которых я веду свой рассказ. Здесь и родилась Мария Вербер, дочь обедневших Томаса и Гарсии Вербер. Оба умерли, когда ей исполнилось семь лет. С того момента её воспитывала бабушка. С девочкой почти не было хлопот, такая она была послушная и добрая, и бабушка души в ней не чаяла и старалась научить всем премудростям, особенно домашним, вроде готовки (это было воистину её коронным умением) – кулинарным хитростям, какие сама знала. Но, Боже, как нелегко было объяснить Марии, сначала, куда ушли родители, а затем, куда постепенно исчезают вещи из дома – надо же было как-то оплатить содержание поместья, ведь родовое гнездо совсем терять было нельзя! А Мария ни о чём не догадывалась.

Целыми днями она любила гулять по великолепному саду, по полям, по равнине, жёлтой, зелёной или белой, в зависимости от времени года, кормила рыбок в пруду, играла с соседскими детьми – благо рядом жили Гранджи, Буарти и Раппаллы – старинные друзья обедневших Верберов, не оставившие их и после «ската по наклонной» и время от времени посещавшие бабушку. Бабушке, в самом деле, было хорошо оттого, что маленькая Мария целые дни проводила на свежем воздухе и не явилась препятствием для сбережения доходов, оставшихся после умерших родителей – кушала мало и всегда брала с собой в дорогу свою единственную, тоже фамильную, куклу, а больше игрушек не просила, а если бы и просила, миссис Вербер обязана была бы ей купить, ведь она пообещала покойным детям дать девочке по мере сил и возможностей и развлечение, и воспитание… Миссис Вебер, хоть была не злая, в душе была немного скрягой и искренне надеялась, что девочка не оставит своих длительных прогулок в компании друзей, а когда вырастет, за одного из них, пока соседских мальчиков, выйдет замуж и обретёт богатство, которым с ней поделится. Иначе быть не могло. Старушка частенько с умилением любовалась на девочку. О, та была истинным ангелом! Весёлая, с розовыми щёчками, пухлыми розовыми губками и глазами как два синих сияющих озера, и струящимся водопадом каштановых волос, который старушка каждый день старательно паковала в косы, вплетая в них алые и розовые ленты – они особенно шли её ангельскому личику. Девчушка хорошела с каждым днём всё больше и больше.

Годы шли. Миссис Вербер побеспокоилась, чтобы пристроить малютку в школу, ибо решила, что та должна быть непременно отлично образована и примерна и должна обладать теми манерами, без которых молодых девушек не принимает общество. И потому Мария была устроена в школу Гринвуд, славившуюся своей дисциплиной и, однако, принимавшую в ученики отпрысков самых обеспеченных и уважаемых семей. Честно говоря, втайне миссис Вебер надеялась, что там юная девушка сможет скорее найти себе достойного избранника.

Когда Марии исполнилось двенадцать лет, бабушка пообещала ей летом того же года отправить её на бал к её тёте в близлежащий городок Ловуд. Мечтательная девушка же предпочитала продолжительные прогулки в парках и весёлые беседы со школьными знакомыми в старой белой беседке, увитой плющом, что находилась в их с бабушкой саду, занятости и шуму больших городов. Ловуд был гораздо больше Эпплкастла. Иногда она бывала там у портного, заказывая платье для себя и бабушки. Но эти поездки не вполне нравились ей и утомляли её. Люди в городе казались ей недружелюбными. Фабрика, располагавшаяся на его окраине, производила целые облака смога, и воздух был тяжелее и неприятнее, чем тот, каким дышала она, коротая дни в своём почти деревенском образе жизни в экологически чистой местности Эпплкастла. Единственным местом, которое Мария очень любила посещать, была библиотека. Это было деревянное строение, вход в которое украшало деревянное подобие римских колонн. Наверное, постарался искусный архитектор, потому как, несмотря на маленький размер библиотеки, она казалась сказочным дворцом в миниатюре. Наверх, в саму читальную комнатку, вели три ступеньки, преодолев которые, вошедший оказывался в плену длинных рядов полок с многочисленными произведениями. Что примечательно, в библиотеке никто не бывал. Школьники избегали её как огня, хотя им приходилось идти сюда регулярно в начале и в конце года за учебниками. Молодёжь предпочитала проводить время на балах и вечерах, а некоторые весёлою гурьбой отправлялись после учёбы или вместо неё в закусочные. Прочий же возрастной контингент был слишком занят для времяпрепровождения в библиотеке. Мария же старалась посещать библиотеку всякий раз, когда бывала в городе. Некоторые знакомые девушки называли её чудачкой, потому что её постоянно видели прогуливающейся в парке с книжкой в руке. Однако даже природная мечтательность не могла отвлечь её от учёбы. И она исправно ходила на занятия, посвящая им как можно больше времени.

Однажды, когда Мария приехала домой на каникулы , она была немало удивлена, когда на пороге её встретил незнакомый дядя. Она поначалу испугалась и от робости осталась стоять в дверях. И только когда за его спиной показалась бабушка, обнимая её, с любопытством на него поглядела. Бабушка догадалась о её беззвучном вопросе и, пока он ещё не прозвучал, решила ответить на него скорее, чтобы показать гостю, как хорошо она воспитала свою Марию, искоренив в ней любопытство.

«Мария… Это мсье Карл Фредерик Вебер, ваш родной дядя. Родом он из Франции, из Парижа» Глаза бабушки горели гордостью, когда она показывала девочке богатого родственника, – несомненно, он должен был способствовать появлению Марии на всевозможных светских приёмах, кои он, несомненно, посещает, подсобить и со средствами. Девочка смотрела на стоявшего перед ней джентльмена во все глаза. Она много слышала про Париж. И жители этого города тоже представлялись ей похожими на помпезную столицу. Действительно, мсье Карл был щеголь. Одежда на нём словно переливалась и была красивых тёмно-бордовых оттенков, которые были особенно модными тогда в свете, в руке он держал удивительную резную трость с золотым набалдашником. Он был очень высокий, хотя мужчины из их рода вообще-то не отличались высоким ростом, и, как и почти все члены великого рода, брюнет. Лицо его было какого-то неестественного мраморного оттенка, худое, мужественное, с волевым подбородком, а взгляд внимательных серых глаз был всегда очень тяжёлым, проницательным, как будто молодой человек всё время хотел узнать что-то, недоступное для понимания того, кто желает знать обо всём только поверхностно.

Приехавший в отсутствие Марии человек был явно заинтересован судьбой маленькой девочки. Пожалуй, это была главная тема, занимавшая говоривших, на протяжении всего ужина, если не считать блестящих рассказов о Франции, которыми мсье Карл забавлял миссис Вербер. Старая леди без умолку говорила о всевозможных талантах воспитанницы, о её прекрасном характере и об успехах в школе. Мария всё сидела тихо, время от времени с опаской поглядывая на дядю. Иногда список похвал казался ей слишком большим, что немедленно заставляло её краснеть. Мсье Карл поминутно оборачивался к изучавшей его глазами девочке и задавал ей различные вопросы, и она толково на них отвечала.

Под конец ужина мсье Карл властно откинулся на спинку стула и с улыбкой озвучил сделанный за этот вечер вывод: «Блестяще! Вы, однако же, дали девочке блестящее образование!»

Довольная произведённым впечатлением, девочка сидела и жевала сладкий пирог, приготовленный миссис Вербер специально в честь приезда гостя. Но Мария в действительности не знала, о чём они говорили прежде. Через год джентльмен обещал приехать к ним снова и предлагал увезти Марию в Париж, чтобы найти ей блестящую партию и устроить в другую школу, по окончании которой она станет уже истинной парижанкой и будет незаменимой особой на светских вечеринках и балах. Он так искусно описал эти балы, так лакомо приподнёс миссис Вербер блюдо, от которого она не могла удержаться – предложение найти её внучке богатого и влиятельного мужа – что старушка воочию вообразила Марию в роскошной зале, всю в бриллиантах и платье модного покроя, в окружении толпы поклонников… В этой грёзе стали проступать её собственные черты, черты Дейзи Эпплгафт в юности на одном из этих блистательных балов в Париже, где она так же, благодаря стараниям тётушки, встретила своего будущего мужа Антуана Вербер, благовидного француза, семья которого, между прочим, обладала большим поместьем в Свиткастле в Англии, куда молодые переехали после свадьбы.

Молнией пронеслось в мозгу женщины это воспоминание, и она с радостью поблагодарила своего благодетеля и взяла с него слово через год вернуться. Дальнейший разговор вёлся в необыкновенно дружеской атмосфере, и в этот вечер дом увидел столько улыбок, сколько ещё никогда прежде.

И всё же что-то заставляло маленькую Марию с опаской смотреть на говорившего, что-то в нём пугало её. Он, правда, был молод и красив, голубые глаза его блестели каким-то загадочным блеском, нос был прямой римский, да и чёрные кудри, спадавшие на лоб, были воистину божественны, так что девочка не без труда вспомнила, на кого похож незнакомец. Она видела однажды очень красивую статую на аукционе, который недавно проходил близ ярмарки их городка – эту статую завезли сюда ещё в незапамятные времена, и она украшала ранее парк, изображая греческого великого полубога-воина, однако теперь на её месте хотели воздвигнуть фонтан. Статуя изображала Бога Войны, однако он был такой же прекрасный, как и все его небесные братья – горделивый профиль и тонкие правильно очерченные линии губ, выразительные дуги бровей… Но взгляд. Тот взгляд, как у статуи, дополнял их сходство и, пожалуй, именно он один пугал её.

Когда гость уехал, девочка не посмела сказать о своих ассоциациях бабушке. У той, несомненно, не возникло подобных мыслей о сходстве мсье Карла с воинственно-зловещей статуей, хотя она тоже восхищалась этим лотом, когда они вместе с Марией ездили на аукцион, и поверить в подобную историю не могла. Мария о том догадывалась, и во избежание ссоры старалась говорить о дяде вежливо и тактично.

 

 

ПОКИДАЯ ОТЧИЙ КРОВ

Прошёл год. Юное дитя, словно распускающийся бутон розы, стало ещё прекраснее. Малютке исполнилось тринадцать лет. И вот однажды прохладным осенним утром во время одного из нескончаемых, столь типичных для капризного климата того уголка Англии дождей, приехал мсье Карл Фредерик Вебер. Бабушка долго готовила Марию к тому, что ей придётся уехать. Мария ещё из окна своей комнаты увидела, как к их дому подъезжает красивая повозка. Она быстро оделась и крадучись спустилась вниз по ступенькам. Уже почти оказавшись внизу, она обратила внимание на свои ноги. Она стояла босиком на холодном камне. Следовало бы сходить обратно и скорее обуться...

Добравшись до середины лестницы, Мария замерла и прислушалась к приближающимся голосам. Наконец внизу показались и их обладатели. Рядом с бабушкой внизу стоял тот самый богатый родственник, которого она ожидала и почему-то подсознательно опасалась. Она невольно поёжилась, заметив, что взгляд его голубых глаз сосредоточен на её ступнях. Инстинктивно она одёрнула вниз юбку до самого пола. Мсье Вебер усмехнулся и, учтиво поклонившись, поприветствовал родственницу. Мария смущённо поздоровалась и осведомилась о дядином самочувствии. Вежливая беседа несколько затянулась, и её участники решили проследовать в гостиную, кроме миссис Вербер, которая, пожаловавшись на головную боль, удалилась к себе в комнату. Мария нашла своего собеседника весьма начитанным и рассудительным, ибо темы для разговора он выбирал интересные и дискуссионные. Вечер пролетел незаметно.

Когда Мария расчёсывала густой водопад волос, сидя перед зеркалом в своей комнате, её голову посещали разные мысли. Она думала о том, что ждёт её завтра утром, когда семья соберётся внизу в столовой для обсуждения будущей поездки. И ещё она ловила себя на том, что гадала, что за характер у дяди. Он показался ей чудным, говорил загадками, то шутил, то вновь становился задумчивым, и в эти минуты угасавшая на его лице улыбка приобретала оттенок фальши. И за этими размышлениями скрывалось кое-что важное, что она сама не хотела признавать в себе. Это был страх. Страх перед переменами.

На протяжении всего следующего дня, как казалось Марии, время текло очень быстро. За завтраком обговорили детали её пребывания в Париже. Все необходимые приготовления должны были быть осуществлены уже к вечеру. Сердце девушки, однако, забилось с тревогой и даже с негодованием, когда она осознала, что ей надлежит подчиниться Судьбе и покинуть родные места. Судьба… неужели она, та, что меняет всё, к чему привыкаешь, приехала сегодня в эти провинциальные места, чтобы похитить у Марии маленький мирок, который она любила больше всего на свете, неужели Судьба приехала сюда к ней в лице этого человека?

Мария в своём юном возрасте очень много читала. Более всего она любила книги с приключениями. Ей казалось, что когда она брала в руки очередную книжку, она переносилась в другой мир, где были джунгли и дикие звери, туда, где палящее солнце посылало свои лучи на бесконечные пески и потрескавшуюся почву пустыни, где восточные эмиры и раджи воевали с западными соседями, где боролись с коварством и совершали благородные подвиги французские и английские рыцари. Девушка читала об этих неведомых романтических мирах и знала о существовании чего-то в корне отличного от кусочка Англии, спокойной размеренной жизнью которой жили её родные в пределах городских ворот. Она очень любила своих умерших родителей, представляла, хотя и не помнила, их добрые лица, однако, задумываясь о них часто, не могла представить всю свою жизнь, посвящённую этому дому, окружённому каменною оградой. Ей очень хотелось когда-нибудь уехать в долгое путешествие, чтобы увидеть всё это. Неужели с нею происходило событие, способное положить начало исполнению её желаний? Одновременно с этим она испытывала страх. Ей не представлялось желанным так скоро уезжать из родного края, от людей, которых она знала и к которым привыкла, от горячо любимой бабушки. Её страшила неизвестность. Мария чувствовала, как будто она попала в ловушку собственной мечты – она одновременно и стремилась в незнакомые края, и пугалась при мысли о том, что совершенно иной край, иная земля, воздух, новые знакомства поджидают её впереди. Тем более что парижское образование – это на ступень выше, чем родная школа немного сельского Эпплкастла. А значит, там ей предстоит стать взрослее и мудрее. Однако как хорошо было представить, как однажды каким-нибудь солнечным весенним деньком она, нарядная и повзрослевшая, вернётся домой в богатом экипаже, как настоящая леди! И как удивятся все знавшие её здесь, и как обрадуется бабушка!

Когда Карл Вебер удалился наверх в приготовленную ему заботливой миссис Вербер комнатку, чтобы передохнуть, Мария вбежала в комнату к бабушке. Они обнялись. Как горячо прощалась Мария с бабушкой, потом и с друзьями, как плакала она… Но особенно горячо прощалась она с Природой, хранительницей тех мест, что в этой туманной долине, как заботливая Мать, слушала её, когда она сидела в своём потайном уголке в саду у пруда и прощалась. Всё здесь было ей мило. По пруду в медленном красивом танце кружились белоснежные лебеди. Завороженным взглядом наблюдала девочка за их грациозными движениями… Она думала. Зверьки, птицы, небо, пусть серое, но с ярким солнечным диском, что, играя золотыми лучами, выглядывало то и дело из-за облаков, появляясь на прорвавшемся сквозь их дымчатую завесу кусочке голубого неба, всё было так ей дорого… Девочка с необыкновенной грустью поняла, что ей действительно сегодня пора уехать. И трудно было садиться в роскошную карету, приготовленную для неё и дяди, и ещё более тяжело было смотреть на удалявшуюся бабушку, неподвижно стоявшую у калитки, но она смотрела, смотрела напряжённо, точно это был миг, позволяющий прожить огромную часть жизни… Был даже момент, когда ей захотелось выскочить из кареты и побежать обратно к дому, однако она обратилась к своему разуму и решила, что это не принесёт особой радости её бабушке, ждавшей от неё в этот миг только покорности…

Время шло. Миссис Вербер уже спустя год ощутила в своём сердце невероятную грусть. Она днями и ночами скучала по своей внучке и всё ждала хотя бы весточки, хоть одного письма от неё. Знавшие её соседи заходили к ней в гости и беспокоились о её здоровье. Все замечали, что старая леди порой просто места себе не находила от отчаяния, а известно, что отчаяние часто приходит из-за неведения. Она очень изменилась, похудела и совсем осунулась, изменила даже некоторые свои привычки, которые всегда считала приданным от своей аристократической семьи. Она уже почти никогда не пила чаю в шесть, ибо вообще теперь практически не выходила из своей комнаты. Она была уверена, что она слишком стара и слишком больна и постоянно бормотала что-то себе под нос о жизни и о смерти, и о своей Марии. Старая служанка, ухаживавшая за нею, была очень обеспокоена её состоянием и всё чаще посылала за врачом, который каждый раз советовал покой и редко таблетки, ибо старушка была бедна, и денег, оставленных богатым родственником, хватило лишь ненадолго. По ночам миссис Вебер часто вскрикивала: ей то снилось, что Мария – царица бала, то, что Мария приезжала домой богатой и замужней дамой, а то и другие, жуткие сны, будто Мария бредёт одна в тёмном лесу и зовёт её, и ищет…

Однажды бедная Миссис Вербер снова закричала во сне и запричитала, когда к ней склонилась её служанка, чтобы поправить подушку, странные слова: «Мария… Мария… они опять тебя осмеяли… Он опять посмел тебя тронуть… Бедная! Иди, я утешу и обниму!» А потом: «Не езжай! Не езжай с ним в карете…» А после затихла, и няня, подумав, что та после кошмара успокоилась и уснула сном праведницы, отправилась клевать носом в своём кресле. Но, когда рассвело, испуганная няня увидела, что миссис Вербер умерла.

После смерти хозяйки поместье было продано с молотка молодому успешному поэту Роджеру Тэйлору. Роджер принадлежал к старинному роду, предки его завещали ему богатое наследство, талант и особенную красоту, которую иначе как аристократической не назовёшь. Подобно светлым зеркалам Чудес во дворце Мерлина, ** большие глаза его сияли из-под тёмных бровей с неведомой жизненной силой, энергией, кою, верно, и отражали. Меж тем все линии лица его были тонкими и нежными, несмотря на мужественный подбородок, и все черты словно исходили из-под пера могучего и великого Мастера, весь образ был продуман до конца, точно над ним поработал величайший художник, который теперь, должно быть, должен был гордиться, сидя перед этим портретом, откинувшись на спинку заляпанного краской и глиной стула, своим творением. Полубог с длинными великолепного золотисто-каштанового цвета волосами и необыкновенными синими очами, которые при изменчивом лунном свете казались фиолетовыми.

Создатель! Ты сотворил этого юношу, наделив его ещё и нешуточными амбициями и вложил ему смело в руки перо, сказав ему с твёрдостью: «Пиши!» И Роджер стал творить, и добился успеха. Надо видеть, с каким достоинством прохаживался теперь он по великолепной старинной зале, обставленной по его усмотрению мебелью нового образца и приобретшему загадочный, почти мистический вид, и хвалил доброе имя тех, кто жил в этом поместье ранее. «Такая красота, кажется, живёт в этом замке… Словно лучи прошлого освещают его и изнутри, и снаружи, причём, мнится мне, хорошим, добрым светом…» А меж тем слова его, которые он применял относительно здешней атмосферы, вряд ли совпадали с тем, как чувствовали мир замка его предыдущие обитатели, особенно в последние годы своего там пребывания…

 


** Мерлин - легендарный волшебник, противостоявший коварной ведьме Моргане и ставший наставником короля Артура во имя Камелота. Бессмертное сказание о рыцарях Круглого Стола Легенда существует уже более 1500 лет.

ЧУДОВИЩЕ

Но что же стало с девочкой, столь стремительно покинувшей отчий кров? Карета летела и мчалась по дороге. Девочка с изумлением разглядывала из окна деревья, поля, усеянные цветами, города; с ней часто заговаривал её дядя, но она отвечала ему кратко и так изысканно вежливо, что её собеседник вскоре потерял на время желание с нею разговаривать. А в окошко всё проносились мимо зелёные леса, деревеньки, а чуть позже и дома большого города, в котором был расположен порт, из которого они должны были отбыть во Францию.

Потом было море. Девочка впервые увидела бесконечный водный простор. Каким волнением, испугом и восторгом наполнилось её встревоженное сердце, когда она увидела волны. Зелёные пенистые громадины обрушивались друг на друга, толкались, как бегущие в стаде волы, и вновь тяжело вздымались в воздух, словно надеясь подняться на высоту, достаточную, чтобы сокрушить следовавший по ним корабль. Над волнами ревел пьяный ветер, и как парус, натянуто над ними было вечно серое небо…

Девочка с величайшей внимательностью задумчиво глядела вдаль, когда уплывал их корабль, туда, куда исчез знакомый берег, а когда кусочек дорогой сердцу земли скрылся из виду, повернулась к дяде и спросила, отослал ли он письма бабушке. Он ответил, что уже отправил их.

Они плыли много дней и ночей. По вечерам дядя спускался вниз, в развлекательный клуб для богатых и именитых гостей, куда девочка не хотела идти не из боязни, не из отсутствия любопытства, но хотя бы потому, что каждое утро дядя возвращался оттуда пьяный и куда более манерный, чем всегда. За эти дни девочка уже успела к нему привыкнуть. Правда, она всё чаще возмущалась из-за отсутствия у него тех самых изысканных манер и чувства достоинства, которые он обещал бабушке ей привить однажды вечером в Эпплкастле. В те минуты, когда вино ласково шептало что-то в его мозгу, он называл её Милашкой и Прелестницей, она считала его тогда очень пошлым и каждый раз предпринимала достаточно сильные, скажем, вполне удачные попытки его образумить. Она совершенно серьёзно указывала ему на его слабости и, не читая нравоучений, могла зацепиться за какую-нибудь незначительную деталь, чтобы заставить его задуматься о ней и таким образом направить его мысли в иную стезю. Он, между прочим, очнувшись после пьяного сна, к своему сожалению, замечал, что успел привязаться к своей попутчице.

Когда они достигли порта **, Мария уже не старалась держаться от него на расстоянии. Ступив на чужую землю, девушка ощутила, что здесь она одинокое существо и единственный человек, который мог её вести здесь сквозь незнакомые улочки и парки – это был Карл Фредерик Вербер. Он вёл её за собою, держа за руку, и судя по его виду, ему это доставляло немалое удовольствие, ибо рядом действительно шла волшебная Красота, причём значимость подобного олицетворения несчастный слишком хорошо осознавал…

Что за ужасные тайны оставались нераскрытыми для бедной девушки, доверчиво с ним болтавшей и с любопытством озиравшейся по сторонам. Он вовсе не был ей дядей. Никаким родственником, а тем более доброжелателем, он не являлся. Этот молодой человек был повеса и распутник. Он действительно родился в Париже и был чрезвычайно богат. И он, имея для того прекраснейшие возможности, занимался тем, что прожигал жизнь с блеском, просто проматывал своё состояние, причём так быстро, что, казалось, неиссякаемые богатства обращались в его руках в пепел и золу. В Эпплкастл он приехал к своему другу Фонду, который задолжал ему после недавней крупной игры в карты. И по дороге он встретил её. Апрельским тёплым днём эта юная красавица шла по дороге с таким мечтательным и невинным видом, что Карл поневоле расхохотался. Но красавица даже не обернулась и продолжила свой путь той же медлительной походкой, которая присуща всем прогуливающимся романтикам. А Карл смотрел отнюдь не на её походку. Его распущенное воображение рисовало ему соблазнительную картину, когда он вглядывался в мягкие, ровные линии бёдер и развевающиеся по ветру складки её летнего платья… Приятель подтолкнул его локтём, и тот посмеялся над ним от души, однако, по глупой развязности своего языка рассказал ему всё про девушку – и то, с кем она живёт, и о плохом состоянии дел их семьи. Ум юного Карла, увы, уже тогда был изворотлив и коварен, а особенное воспитание вдобавок сделало его извращённым, и монстр решился начать плести свою паутину.

И сейчас шёл он по улицам маленького городка к железнодорожной станции, ведя за руку свою добычу, чтобы ввергнуть её прямо в пучину разгульной жизни борделей Парижа. Однако, по мере приближения к пункту назначения, Карл задумался, а стоит ли ему отдавать девчонку в лапы общества, когда он наверняка сможет восхищаться этим Цветком один, если а) подчинит её себе, б) сломит её волю, в) заставит поверить в силу Рока. И вновь и вновь любовался он ею, а она, раскрасневшись, отводила взгляд, печально сознавая, что такого красивого дяди не было ни у кого на свете. Как тяжёлые молоты по наковальне – громко, яростно – стучали колёса поезда. Мимо проносились железнодорожные станции. Бедный мотылёк прилетел на огонь, и пламя уже готово было сожрать его – ещё секунда, и он разобьёт фонарь, и хрупкие его крылышки распадутся на части.

Вот и станция. Вот и город, воспетый Гюго. Действительно, и без яркого света было видно, что он буквально соткан из улиц, и украшают его прекрасные готические громады Соборов и усыпанные ещё не потушенными (было ещё раненько) фонарями аллеи, и испещрён Париж каналами, и так волнующе красив, что впечатлительной девочке сделалось страшно. И хитрый спутник заметил её волнение и повёл отдохнуть в отель, после чего показал ей Париж со всеми его огнями и завораживающими фасадами!

В ещё детском воображении юной девушки, подобно эпизоду из любимой сказки, запечатлелось объяснение Карла, когда они прогуливались по освещённой фонарями набережной вдоль Сены.

– Мария… Тебе нравится Париж? – Он стоял, опершись на перила мостика, и очаровательно улыбался.

Она смущенно улыбнулась в ответ.

– Да. Очень нравится.

– А… – он немного поколебался. – Скажи, а тебе нравится моё присутствие? – Изучающий взгляд его серых глаз, казалось, буквально буравил её.

Такой вопрос поверг её в панику, но виду она не показала, ибо в воспоминании возник целый список бабушкиных постоянных назиданий. Она тут же невозмутимо ответила.

– Я могу не отвечать на ваш вопрос?

К её удивлению, он не улыбнулся и не пошутил в ответ, как делал это обыкновенно.

Однако вечером он предложил отправиться на прогулку. Вечера воистину дивные в Париже. Лёгкая свежесть ветра ласкает лицо, а ароматы цветов, когда вы прогуливаетесь по парку, кружат голову и действуют на разум. Карл вновь заговорил с ней о теме, которую она столь настойчиво избегала. О волшебстве чувств, которые могли связать судьбы людей. Но он всегда говорил с неким таившимся намёком на их отношения. Мария постепенно научилась обходить острые камни, скрывавшиеся в их беседе, и потому Карл злился про себя, что никак не может заставить её испытывать глубокое чувство, о котором он мечтал уже давно. Для себя он давно понял, что ему недостаточно будет простой привязанности.

Сейчас он стоял совсем близко, задумчиво глядя куда-то вдаль. Девушка зарделась, изучая его красивые глаза, и неожиданно поймала себя на мысли, что не может отвести глаз от чувственных губ собеседника. Неожиданно Карл повернулся к ней, и они встретились взглядами. Быстрый, едва тронувший губы поцелуй обжёг их, как огонь, который давно уже горел в одном сердце.

С радостью и воодушевлением Карл Шевалье отмечал про себя влюблённый взор своей очаровательной спутницы, и однажды воспользовался этим в минуты её забвения, когда они стояли почти на самом верху Эйфелевой Башни над городом, чтобы попытаться чувственно поцеловать её. Девушка покраснела и отпрянула, однако он успокоил её и обещал купить ей французских романов, чтобы она поняла, почему он её поцеловал и больше не боялась его. А так как он быстро отстранился, извинившись, и выглядел явно смущённым, Мария вновь доверилась ему, ибо вследствие длительного общения с ним, и, увы, вследствие своей чрезмерной ангельской доверчивости, презрела своё собственное поведение, почему-то решив, что ей чрезвычайно льстит, что она нравится этому красивому полубогу.

Целыми днями Карл водил её по самым очаровательным кофейням, приглашал на прогулки по Тюильри Флёр де Парк, дарил ей цветы. Мария чувствовала, как постепенно появляется сильная привязанность к человеку, который окружил её огромным вниманием и заботой. Правда, временами она задумывалась, почему он не торопится отправлять её в Школу, ради которой они, собственно, и прибыли в Париж.

А тот, показав ей Город Любви, вскоре ввергнул её в ад, но не в ад парижского борделя, который вначале намеревался открыть ей, но в ад бедности, ибо промотал он всё, и на себя, и на своих друзей, и на Марию, которую одним чудесным вечером он, знающий донжуан, соблазнил. Карл сумел убедить её, что всё так и должно быть, после чего объявил ей, что они с ней вроде женаты, и привёз её с собой в какую-то дыру, комнатку в кабаке, в которой оставаться одной было небезопасно, ибо в ветхую дверь часто барабанили пьяные посетители, направлявшиеся погостить к куртизанке, а они не ведали, что за дверью испуганная Мария ждала, пока вернётся, искупавшись вдоволь в этом разврате, её сожитель – мнимый дядя, приведший её сюда, в место, откуда, казалось, нет возврата. Вскоре у Карла вновь появились деньги. Девушка гадала, какова могла быть причина столь внезапного его обогащения. Однако он уверял её, что получил богатое наследство, и ей пришлось довольствоваться этим объяснением, хотя она чувствовала почему-то, что оно было ложно.

А Мария всё время думала. Прежнее чувство влюблённости сменилось негодованием, близким к отвращенью, когда он трепал её по щеке и нежно говорил «Милашка». Она мечтала вернуться домой, к бабушке, сбежать из шумного и развратного Парижа – а светлой стороны его она не знала – в свой тихий скромный городишко, в бедность, от которой не пахло вином и блевотиной, в маленький домик, где ждёт её одинокая старушка. При мысли о бабушке у Марии сжималось сердце и ручьём текли слёзы, она думала, говорила и грезила о ней украдкой, ибо стала дичиться своего «мужа», который в самом деле перестал уже выполнять и это своё свойство, почти забыв о ней – о своей красивой игрушке. И так продолжалось довольно долго. Марии было очень одиноко. По вечерам она запиралась у себя в комнате, сидела на низенькой кровати и горько плакала. Однажды вечером она, как никогда, захотела убежать. Она подошла к трюмо и с ненавистью взглянула на своё отражение:

– Ты! – она вытянула вперёд худенькую ручку и ткнула ею в холодное стекло. – Зачем тебе красивое лицо?! Ты дрянь! Ты ужасно пала, Мария! Ужасно пала…

 

НЕСОКРУШИМАЯ ИНАЧЕ КАК ДЛЯ САКНОТА

Когда приходили мысли о побеге, она часто думала, что будет делать в этом страшном городе без документов и с небольшой суммой денег, которые, однако, специально копила, в душе надеясь, что когда-нибудь у неё хватит силы воли покинуть этого жестокого мужчину, которому теперь она стала не нужна. А сегодня ей этого так хотелось! Словно некая тайная небесная сущность наделила её сейчас некой неведомой ей энергией, она каждой клеточкой тела ощутила неведомый прилив сил. Она быстро собрала вещи и засунула свои пожитки в старый кожаный чемодан, что по приезду нашла в платяном шкафу, который, очевидно, принадлежал предыдущему владельцу комнаты. Деньги она спрятала в шёлковый вышитый кошелёчек, который повесила на грудь. Она застегнула на груди матушкино ожерелье, которое носила как талисман, когда очень боялась (оно было на ней в тот злополучный день, когда Карл похитил её из отчего дома) и выскользнула из комнаты, решив вначале убедиться, что не встретит никого, кто бы мог ей помешать. Она прошла по длинному коридору и оказалась в гостиной, которая соединяла коридор с лестницей на первый этаж. У камина спиною к ней стоял мужчина. Услышав шаги, он обернулся.

Мария обомлела – это был Карл. Он взглянул на неё исподлобья и, заметив, что она чем-то крайне взволнована, поинтересовался, всё ли в порядке. Мария вздрогнула, когда он шагнул к ней, пытливо глядя в глаза.

– Мария, мне кажется, мы должны поговорить.

– Я слушаю вас.

Она изо всех сил старалась побороть в себе чувство страха, которое почему-то вызывал в ней этот мужчина. Она толком не знала, чего именно боится. Возможно, того, что он вот-вот прочтёт её мысли, догадается, что она хочет сделать сегодня, и непременно её остановит, просто потому, что будет задето его мужское самолюбие, единственная, пожалуй, черта, связывающая его с высшим обществом, которая в нём жива, и запрёт в какой-нибудь комнате, и она никогда больше не увидит своей любимой бабушки.

– Вообще-то я думал отложить этот разговор до вечера, однако я действительно рад вас сейчас видеть…

Он подошёл к ней ближе. О его скрытой злобе говорили его глаза. Голос был бархатным, улыбка почти приветливой, однако глаза сверлили её насквозь, они точно изучали её душу.

– Итак, Мария… – он неожиданно протянул руку и провёл по её волосам. Она едва сдержала себя, чтоб не отпрянуть в сторону – это бы вызвало у него лишние подозрения. – Мне стало известно, что вы почти не появляетесь в Большом Зале со своими товарками и чаще всего скучаете у себя в комнате…

– Но ведь каждый проводит время так, как ему нравится. Вы, например, предпочитаете развлечения и частые разъезды.

– Мария, как раз о моём частом отсутствии сейчас речь. Мне сказали, что у вас появился… – он сделал страшную паузу, как великий мастер театральных эффектов, и у Марии в голове пронеслось окончание предложения, – «у вас появился план сбежать от меня, сегодня вечером…» – но он вновь смерил её взглядом и продолжил, – тайный поклонник…

Мария ошарашено взглянула на него. Он победоносно встряхнул головой.

–Так это правда? Этот мистер Ледукку сумел завладеть вашим расположением за столь короткий срок. И вы посмели предать меня, Мария?

Она смотрела на него, готовая провалиться сквозь землю, потому что… её разбирал смех. Он непонимающе уставился на неё, ожидая объяснений. Мистер Ледукку был её единственным другом из гостей-мужчин, живших здесь, в номерах кабаре. Они иногда вели с ним долгие беседы на разные интересовавшие Марию темы, и надо сказать, они оказывали на неё благотворное воздействие. Всякий раз после чашечки кофе с мистером Ледукку она ощущала внутреннее умиротворение. С мистером Ледукку общался и Карл. Но она никогда не замечала вражды между ними. А теперь он говорил о нём со злостью, точно о враге. Ревность говорила в нём… в жестоком и гордом мсье Шевалье, который, казалось, всегда смотрел на всех с каким-то небрежным снисхождением. Прежде она не поверила бы, что существует что-либо, что могло бы породить такую бурю чувств. Но даже не это позабавило Марию. Её позабавило то, что Карл, общаясь с мистером Ледукку, очень часто встречая его на светских приёмах, не заметил одной его странной наклонности. Он, как бы это должным образом сказать, предпочитал общество мужчин любой ослепительной женщине. Мария несколько раз встречала его прогуливающимся по берегу Сены с высоким хорошо одетым красавцем. Марии его спутник был представлен как талантливый поэт.

Всё ещё улыбаясь, она рассказала Карлу, что он ошибается, и пояснила причину. Он вдруг ухмыльнулся и почти ласково взглянул на неё.

– Мои частые разъезды не означают, что вы не владеете моим вниманием…

Ей стало не по себе от такого признания. Она неожиданно обнаружила его руки обвивающими её плечи, он улыбался ей и смотрел в глаза. Она стояла растерянная и задумчивая. Неожиданно прежняя мысль пришла к ней в голову. Она подумала о том, что точно сбежит сегодня вечером, ибо ничто не способно изменить решения вернуться в родные места… и о том, что, видимо, она видит его сегодня в последний раз, а он будет очень страдать, когда она сбежит от него. И она приподнялась на цыпочки и прижалась к нему губами, подарив пылкий поцелуй. Он ответил ей, прижав сильнее к груди. Когда она немного отвела лицо назад, он с неподдельным восхищением взглянул на неё и впервые за последние дни подумал, как же она красива. Густые каштановые волосы, уложенные в высокий пучок, украшенные жемчужной заколкой, огромные синие глаза, чувственные розовые губы, словно призывавшие их целовать, и самые длинные в мире ресницы, в которых запуталось бы солнце… Он взял её руку в свою и, наклонившись, тихо сказал ей: «Мария… Я хотел бы пригласить вас… Спускайтесь поужинать со мной».

Он спросил это так тихо, таким нежным, низким голосом, что у Марии сильнее забилось сердце. Она улыбнулась ему и ответила:

«Я сегодня немного устала. До нашего ужина я бы хотела немного отдохнуть у себя в комнате. Вы не против, если я ненадолго вас оставлю?»

Она высвободила руку и вопросительно на него взглянула. Он кивнул и тут же вновь взял её руку и деликатно поцеловал. Она осторожно высвободила свои пальцы из его ладони и торопливо вышла из гостиной.

Придя к себе в номер, она поняла, что нужно немедленно бежать. Она знала другой выход из кабаре: через пристройку, соединённую с соседней комнатой. Там уже несколько дней никто не жил, а ключи небрежная экономка постоянно оставляла на журнальном столике в коридоре. Оставалось надеяться, что и на этот раз так оно и было. Мария осторожно выглянула из-за двери. Никого не было. Она подбежала к столику с ликованием, ибо там лежал заветный ключ! Мария подхватила связку, вернулась в номер, взяла свой чемодан и поставила его у двери в соседний номер, которую теперь дрожащими от волнения руками открывала. Наконец ржавый замок послушался, раздался скрип, и девушка, втащив вещи и закрыв за собой дверь, направилась к выходу. Отодвинув решётку, приставленную к дверному проёму, она вернулась к пожиткам и, подхватив их, заспешила вниз по узкой лестнице. Попав в нужное ей помещение, она почувствовала облегчение. Навстречу ей шли незнакомые джентльмены, но они не проявили к ней ни малейшего интереса, и Мария уверенно последовала к выходу на улицу. Она оказалась в узком переулочке, таком длинном, что, казалось, ему нет конца. Мария спешно проследовала по нему, затем повернула налево, миновала Гревскую площадь и направилась к вокзалу. В номере она посчитала, сколько у неё денег… Должно хватить на проезд без документов…

На вокзале, вопреки её расчётам, была необычайно длинная очередь перед кассами. Мария ощутила сильное волнение, ибо понимала всю сложность ситуации и необходимость уехать как можно скорее, пока Карл не узнал о её побеге.

Однако Карл уже всё понял. После того, как она вышла из гостиной, он опустился на диван и задумался. Он уже давно осознал, как много эта женщина для него значит. А когда она так просто взяла и чувственно поцеловала его (и это после того, как он в очередной раз гадко с ней обошёлся, предпочтя ужинам с нею шумные игровые заведения и ласки дорогих парижских красавиц, о чём она, несомненно, знала), она простила его!

О прощающая благодать… Как же сильна ты в сравнении с пороками людскими, воистину способна ты истребить любое зло. Карл решил сегодня поговорить об их романе. И, возможно, об их будущем… Раз она устраивает его во всех отношениях, раз способна закрыть глаза на его поведение, так почему бы не сделать её из любовницы верной и преданной женою, которая будет сопровождать его повсюду – а они точно скоро уедут из этого места, ведь он уже почти всем задолжал огромные суммы, и с этим точно необходимо что-то делать. А так как средств у него на всех этих жадных толстосумов не хватит, единственным выходом являлся скорейший переезд. Он захотел тотчас же подняться к ней и рассказать обо всём… и задать необходимый вопрос, получить утвердительный ответ, собрать вещи и готовиться к отъезду… Перед ним вновь возник сладостный образ. Мария с густым водопадом каштановых волос, рассыпавшимся по плечам, сидящая напротив него на пароходе, который вёз их сюда из Англии, смеющаяся, наивная, весёлая… и тут же, контрастный образ печальной девушки со строгим пучком и с единственным семейным украшением на шее (его подарки она никогда не носила), минуту назад обнимала его своими худенькими ручками и нежно целовала, как никто никогда не целовал… Он как на крыльях пересёк коридор и подошёл к её двери, тронул ручку, и… Глазам ему предстало пустое помещенье.

– Так ты уже собрала вещи…– Карл зловеще пробормотал ещё что-то о верности женщин и глупости мужчин и, бросив лютый взгляд на оставленную ею на трюмо коробочку с подаренными им ожерельями, подошёл и отшвырнул её в сторону с такой силой, чтобы она непременно разбилась. Драгоценности разлетелись по полу. Карл опустился на корточки с лицом, наполненным яростью и удивлением.

– Неужели она посмела сбежать от меня и не позаботилась о средствах к побегу? Надо быть глупцом, чтобы полагать, что в Париже можно выжить с небольшою суммой денег, а я уверен, что много у неё не было… Или было? – Карл нахмурился, быстро выпрямился и кинулся в коридор. Внимание его привлекла не до конца закрытая дверь в соседнюю с Марией комнату. Он повернул ручку и вошёл. Так и есть! Она проскользнула мимо своего внимательного стража, усыпив его никогда не дремлющую бдительность милою беседой, она поцеловала его так нежно и страстно, чтобы спастись, она в ту минуту уже прекрасно знала, как собирается поступить…

Карл был в ярости. Быстрыми шагами он подошёл к телефону и принялся звонить на вокзал. Вокзал! Она наверняка направится именно туда…

Мария, наконец, подошла к окошечку кассы. Кассир, неприятный мужчина с красным лицом и серыми внимательными глазами, сидел к ней в полуоборота, склонившись к телефонной трубке, и глухо бубнил что-то, периодически оглядываясь с рассеянным видом на стоявшую около окошечка очередь. Наконец он закончил свой разговор. Посмотрев на неё с высоты своего положения в окошечке, он грубовато потребовал у неё деньги, документы и разрешение на выезд. Мария побледнела, однако неторопливо выложила перед ним одну стопку денег, составлявшую стоимость билета, а затем вторую и третью. Увидев, как на его лице появилась гадкая улыбка облизывающегося перед обедом кота, Мария с радостью поняла, что сделка, скорее всего, состоится. Из окошечка высунулась лапища, сгребла деньги в кучку и немедленно потащила всё к себе. Далее кассир бодрым голосом велел ей проследовать в помещение «6», чуть левее касс, и немного подождать документы.

– Иначе вас просто не пустят через границу. И ещё это необходимо для контролёров. У нас усиленный контроль в поездах, мадемуазель. Кстати, вам просто повезло, что вы встретили именно меня! – И он протянул ей билет.

Мария радостно ему кивнула и направилась ожидать документы. Она провела в кабинете шесть всего лишь около получаса. Назвав имя мсье Лябуля, которым представился ей кассир, она была галантно усажена молодым юношей, представившимся его помощником, на маленький смешной диванчик в фиолетовый цветочек, подле которого стояло несколько узких дубовых книжных шкафов. Она взяла книгу и решила скоротать время за чтением. Очень скоро дверь распахнулась, и вошёл мсье Лябуль. Следом за ним проследовал какой-то высокий джентльмен с надвинутой на самые глаза шляпой, похожей на ту, которую носят художники, в плаще, ворот от которого был закреплён таким образом, чтобы почти не была видна нижняя половина лица.

– Какая, однако, конспирация…– подумала Мария.

– Этот мсье сейчас с вами поговорит обо всём…

Когда Лябуль вышел, Марии стало не по себе. Она хотела немедленно поговорить о сделке и, чтобы хоть как-то сгладить напряжённую атмосферу, сказала пару слов о погоде. Однако незнакомец молчал. Он только сухо протянул ей документы. Она осторожно взяла их у него из рук, справедливо рассудив, что молчание – это профессиональное, и отошла в сторону. Изучив первые строки, она скользнула взглядом вниз и тут пошатнулась от ужаса. В самом конце, возле штампа, красными чернилами знакомой рукой было выведено: «Ты, правда, решила бежать?»

Она подняла глаза на незнакомца. Он медленно, неумолимым жестом стащил с головы шляпу, и она увидела густую копну чёрных волос, суровые ненавидящие глаза, и, вскрикнув, метнулась к двери. Но он задержал её, крепко сжав запястье, точно тисками, и развернул к себе.

–Так значит, ты решила убежать. И тебе непременно хочется, чтоб жизнь твоя превратилась в ад?

Неожиданная смелость заставила её говорить.

– Моя жизнь уже ад!

Она с силой дёрнула руку, чтобы высвободиться, но он держал крепко, она замахнулась на него свободной, однако он перехватил и эту руку и теперь только усилил хватку так, что она даже вскрикнула от боли. Он продолжил говорить спокойным, ледяным тоном, от которого бедную девушку бросило в дрожь.

– На это я осмелюсь возразить, ибо у вас весьма странное представление об аде. Так вот, обещаю в ближайшем времени сделать всё, чтобы рассеять все ваши ложные представления!

Тут его внимание привлёк кожаный мешочек на груди.

– И сюда, значит, поместилась сумма, достаточная для твоего далёкого путешествия?

Она собрала всю гордость и злобу, перемешавшуюся со страхом, что пламенем пылали у неё в душе, и с вызовом в очах встретила его тяжёлый взгляд, немало не беспокоясь о том, что обладавший им воистину желал её им испепелить:

– Да!

– Вот как?! – Карл злобно расхохотался. – Мадам, у вас правда представления о сегодняшних расценках на такого рода документацию туманны, как ваш родной Альбион, куда вы так стремитесь… …франков – это действительно хорошая сумма… – он угрожающе замолчал, – чтобы купить себе новое платье.

Униженная Мария замолчала, глядя куда-то вниз потухшим взором. Он открыл дверь правой рукой, другой крепко держа девушку, поволок за собой. Мария вначале следовала за ним молча, но затем, неожиданно ощутив прилив храбрости, стала звать на помощь. Он шёл довольно быстро, но, увидев заинтересованные гримасы на лицах прохожих, решил всё же подстраховаться. Он неожиданно резко остановился и присоединился к её мольбам о помощи, только голосом, намного более громким, чем её собственный.

– Помогите, спасите же нас кто-нибудь! По-мо-ги-те! Мы потеря-ались! Мы не можем найти маман и папа! Боже, ну куда же вы все?!

Он подтолкнул Марию вперёд, не выпуская её руки, и на тон громче закричал:

– Помогите! Мамааан! Папаа! Мы потеря-ались! – и вытянул вперёд руку с поднесённой, как для милостыни, художницкую шляпу.

Прохожие насмешливо взглянули ещё раз на страдальческие лица странной парочки и пошли дальше. А Карл вновь поволок за собой оторопевшую Мари.

В прихожей он отпустил её руку и велел сесть. Она решила подчиниться и выслушать его. Слова звучали из его уст как приговор.

– За свои поступки отвечаем мы сами. Все мы расплачиваемся за что-то. Я, к примеру, сейчас играю в азартные игры и вообще-то веду праздный образ жизни, и собираюсь его вести лет как минимум сорок, пока не сгину, а потом я отправлюсь в ад, если он, конечно, существует, и буду там гореть свой срок… Но, знаешь что я хочу тебе сказать… Увы, чаще всего расплачиваемся мы за свои проступки прямо тут, на земле. Это касается именно тебя. А не меня. Мне кажется, ада действительно хватает тут, на земле. Слушай, красавица! Денег отныне видеть ты не будешь. Я буду к тебе заглядывать иногда… Просто чтоб удовлетворить похоть. Запомни! Теперь ты для меня только похоть!

Мария взглянула на него. Змейкой блеснула мысль: «А раньше?… Что же было раньше?..»

Ответом ей были злые потемневшие глаза. «Ты жалка. Ты – моя собственность. Теперь ты будешь жить на третьем этаже вместе с куртизанками и испытаешь на своей шкуре унижение, которое должно, наконец, дать тебе понять, кто ты такая. И неважно, кем ты была раньше… Теперь ты – строптивая девка на моём содержании, теперь ты моя собственность.

– Неважно даже, как ты ко мне относишься?

Свирепое лицо его приблизилось настолько, что она ощутила его горячее дыхание.

– А я к тебе по-прежнему отношусь… Просто теперь опустим все галантности, и будем вести себя так, как положено в подобных местах.

Внезапно Мария ощутила, что действительно, не видела реальной отвратительности, какой являлась жизнь в таком гадком месте, и после всего, что случилось между ними, увидела свою жизнь в тех же красках, какими был писан публичный дом на третьем этаже, куда её переселяли.

Действительно, жизнь с мужчиной вне брака, о которой ей в детстве рассказывали много нехорошего, изгоняла женщину из высшего общества и, следовательно, ставила на ней крест. И как же она могла даже на миг поверить, что Карл её любит? Он считает её вещью и не желает расставаться с ней, подобно тому, как жадный оберегает свою собственность, так как принципиально не любит делиться с другими.

Когда она, задыхавшаяся от рыданий, была заперта в своей комнате на ключ, Карл отправился в бар с твёрдым намерением напиться, чтобы нынче вечером выглядеть омерзительным и страшным. Долго сидел он, склонившись над стаканом коньяка, и задумчиво разглядывал календарь на стене, размышляя о прошедшем дне. Он выдумал почти всё, что сейчас сказал. Лишь на мгновение открылась ему истинная ситуация, в которой оказалась Мария, он почти понял её, представил, что она должна чувствовать: одинокая, вывезенная из родной страны и отчего дома, опороченная, поселенная в дом в неблагоприятном районе Парижа, с последней растоптанной надеждой. И он уже убедил её, что сам он – негодяй и тиран, который, к тому же, её нисколько не любит. Он очень страдал. Четвёртая и пятая порции виски вернули его к прежнему замыслу, и он решил всё же наказать её, преподать ей урок.

–Я уже затронул чувство её собственного достоинства. Если уничтожить в ней сознание, что это чувство у неё вообще есть, можно будет быть спокойным, что она никогда не решится бежать.

Пьяный, он пришёл к ней. Он оскорблял её и вёл себя распутно и нагло. После очередной сцены она молча уселась на кровать и открыла книгу. Шевалье прислонился к стене и с неким странным удовлетворением несколько минут смотрел, как Мария, расстроенная и заплаканная, слегка сгорбившись, сидит перед ним в одной ночной рубашке, явно мечтая переодеться в своё платье, но не позволяя себе встать и пройти близко, чтобы взять его, и читает одну и ту же страницу, тщетно пытаясь совладать с собой и в его присутствии вести себя более или менее спокойно. Наконец Карлу надоело бездейственно стоять и ждать. Он бесцеремонно заставил девушку подняться и отвёл её на третий этаж, как обещал.

– Вещи я велю принести позже!

Предложив перенести вещи самой, она, к своему удивлению, получила в ответ согласие, и вместе с ним спустилась обратно. Вместе с переживаниями к ней вернулся и голод. Но она не хотела ни о чём спрашивать его. Собрав вещи, она повернулась и увидела его, стоящим в углу и смотрящим в окно такими грустными глазами, каких никогда прежде у людей не видела. Только у собаки из всех животных, пожалуй, бывают такие глаза. Печальные, молящие, беспокойные…

Однако, встретившись с её глазами, они моментально потемнели, превратились в суровые, так как он понял, что его застигли врасплох. Карл захотел поторопить её, однако речь его оборвалась на половине фразы, и она услышала в свой адрес грязные оскорбления, которые вырвались из его уст сразу же, как только он увидел висевшее на дверце комода платье, в котором она заходила к нему в гостиную, чтобы поцеловать на прощание. Поцеловать на прощанье! Эта мысль разозлила его, и он швырнул наряд на землю. Несчастная подобрала его и уложила к себе в корзинку. Он железной рукой схватил её за локоть и повёл за собой наверх. Уже на третьем этаже он впихнул её в приготовленную для неё комнату и оставил там наедине с переживаниями, заперев дверь. Сам он, действуя автоматически, спустился вниз, вошёл в её прежнюю комнату и опустился на кровать. Затем, глядя на пол, на котором валялась лента от брошенного им платья, он углубился в тяжёлые размышления. Перед ним возникло воистину непреодолимое препятствие – не подчинившаяся, несмотря ни на что (он это знал), не подчинившаяся! – женщина, которую он любит. Однако… тоже ведь, в английской истории была величайшая крепость, Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота***. Ещё раз для себя проговорил он громко и как можно увереннее: «Иначе как для Сакнота!» Английский фольклор… Хоть он большей частью о волшебных силах, священных духах и об эльфах, но фантазия в них часто переплетены с реальными фактами… Вконец выпитое сильнее завладело его сознанием; он обхватил голову руками и заплакал…

Дни шли. Мария пугалась своего будущего. Уже само сознание того, что она переселена в одно из помещений третьего этажа, опустило её на уровень ниже в собственных глазах. Жизнь здесь была в её глазах запретной и развратной. Ночами девушке не было покоя. Или в двери барабанили пьяные мужчины, приходившие к куртизанкам развлечься, и тогда она вскакивала и приставляла к двери старенький табурет (более прочной и тяжёлой мебели в комнате не было, даже платяной шкап, казалось, в любую минуту готов был развалиться на части), моля бога, чтобы им не удалось войти. Или являлся Карл, теперь почти всегда грубый и злой с ней. Кроме редких мгновений, когда ей казалось, он забывал про свою обиду, когда говорил с ней так, точно им двигало прежнее чувство к ней. Но в такие минуты Мария начинала бояться его даже больше, чем когда он был в дурном расположении духа. Она видела его необыкновенно печальный, но тяжёлый взгляд, чувствовала, как вздрагивают его руки, когда он обнимает её. Марию не покидало ощущение, будто он что-то замышляет против неё, однако до сих пор не решается совершить задуманного злого поступка. Иногда ей так и хотелось задать ему вопрос, который, как она полагала, всё же не сумеет вселить в него разума:

– Ну что же более плохое вы намерены сделать теперь со мной?

Но благоразумие заставляло её молчать.

С ужасом осознав, что он стал ей совсем чужим, Мария стала спрашивать совета у своих товарок, четырёх своих соседок. Как ни странно, поддерживали её и помогали ей во всём жившие в кабаке куртизанки. Вроде бы злые по натуре, вроде бы обделённые судьбой, ненавидящие свою жизнь и к ней цепко привязанные крепкими верёвками зависимости, которые сплела для них суровая нищета, они словно перерождались, болтая с юной, цепляющейся за жизнь девушкой. От неё будто бы исходила некая светлая сила или энергия… К ней тянулись люди. Все обитательницы Сюзетт Кабаре были красивые и в большинстве своём умные молодые женщины. И почти сразу по прибытии Марии, увидев её и познакомившись с нею, они поняли, что перед ними наивная, полностью доверившаяся действительно внушавшему симпатию человеку. И куртизанки щадили и охраняли её нравственность. Она стремилась подружиться с женщинами. Одна из куртизанок, самая молоденькая, Аннетт, стала Марии верной подругой. И однажды Аннетт поделилась с Марией, что уезжает и выходит замуж за богача. Это показалось девушке неудивительным – Аннетт была определённо самой красивой, хоть она и была куртизанка. В ней напрочь отсутствовала эта испорченность, даже некоторая грубость, которая словно поселяется в чертах лица многих подобных ей женщин, и весь образ её словно вышел из-под кисти художника: у неё были роскошные рыжие кудри, зелёные глаза и коралловые губы, и она постоянно не снимала с шеи великолепное бриллиантовое колье, о происхождении которого никто из знакомых Аннет не мог сказать.

Вечер тёмно-синей птицей влетел в окно бедной комнатки, в которой на низенькой кровати сидели две девушки, освещённые дрожащим светом настольной лампы. Мария безутешно плакала на плече Аннетт. Добрая девушка гладила её по голове и ласково уговаривала успокоиться и выслушать её. Наконец, когда грудь Марии перестали сотрясать рыдания и она, выпрямившись, села, Аннет поднялась, подошла к стулу, сняла с него длинное пальто и вытащила из кармана деньги и несколько драгоценных камней: «Возьми их. Я вижу, как тяжело тебе приходится. Вечером беги из дома. Доедешь до станции Ветт, купи билеты и… с Богом! Беги! Беги к себе на Родину! С тобою поедет моя сестра, Кати. Она едет к мужу, он тоже уехал из родного города, и теперь он ждёт её там: я рассказывала ему, о том, как там у вас хорошо, и…»

Мария не дала Аннет договорить и со слезами благодарности бросилась целовать руки своей благодетельнице. А та тоже плакала и умоляла её не реветь так. Мария так веселилась и рыдала, что перебудила бы, наверно, весь кабачок, не зажми ей Аннетт ладошкой рот. Хотя Мария почему-то догадывалась, что никуда Аннетта не едет, и что эти деньги – всё, что у неё было, и что сестра её бежала не к мужу, а в незнакомые места –искать укрытие, мечту, которую страстно лелеяла в своём сердце любая из женщин тёмного Парижа. Околдованного, скрытого от глаз Короля, Вельмож и Священников Парижа.

Каков был дар! Какова была жертва! Но Мария, подбадриваемая товарками, твёрдо решилась: бежать. Тем же вечером она, словно отчаявшийся мятежник, бежала, сколько хватило духу, до железнодорожной станции, то и дело оглядываясь, и не успокоилась, даже сев на поезд и доехав до паромной станции «Ву Ткуаль». Всё лицо её горело, и прохожие джентльмены интересовались: что за интересную девочку занесло на пункт дальнего отправления? Марию эти слова нисколько не забавляли, она глазами искала выход… Отыскав его, она быстро, словно дикая лань, прыгнула на паром, влекомая своей попутчицей, как две капли воды похожей на Аннетту, только с каштановыми волосами и более молодую. Предъявив билеты полному ни слова не понимающему по-английски и по-французски тоже, однако, ругавшемуся на всех почём свет стоит пропускному, который Кати чем-то напоминал пирата, оказалась на желаемой палубе.

Трап был повергнут в бездну, кусок моря отрезан! Две девушки стояли у перил, затаив дыхание и глядя на медленно удаляющуюся паромную станцию, плакали от счастья… Мария поймала себя на мысли, что всё ещё наблюдает за толпой провожающих. Её не могло покинуть тревожное ощущение, что за нею может быть погоня, и она напряжённо искала глазами Карла Шевалье. Этот жуткий образ сейчас явственно возник перед нею. Она видела разъярённое лицо, напрягшиеся скулы, горящие глаза… Она вспомнила его в гневе. И вдруг попутчица Мари притянула её за рукав ближе к себе и кое-что рассказала… Да. Воистину суровую тайну поведала она несчастной девушке. Оказалось, Аннетту осудили за убийство, и в тот день она бежала, бежала к Марии, отдать свои спрятанные деньги, а теперь… (сестра Аннетты разрыдалась и стала глотать слова) должна была быть казнена.

Мария всплеснула руками, гнев и ужас одновременно овладели ею. Вмиг потускнела в её глазах желанная свобода, которая прежде как сияющий ореол стояла перед глазами; девушка стояла бледная, как мел, и тупо глядела на оставшиеся камушки, лежавшие спокойно в её ладони, которые она положила на станции в карман передника… Она повернулась к Кати и велела ей подставить ладонь. Кати с изумлением взглянула на неё, но всё же подчинилась. Но когда она наклонила свою руку, чтобы пересыпать камни ей в ладонь, та быстро отдёрнула руку: «Она хотела отдать их ТЕБЕ».

На следующий день у них состоялся откровенный разговор. Они вели беседу обо всём, говорили довольно долго и как-то уклончиво. Марии всё время хотелось задать давно интересовавший её вопрос:

– А у тебя и вправду муж?

– Да. Правда.

– Где он?

Лицо Кати озарила лучезарная улыбка. Она указала на приближающийся берег.

– Там…

Мария теперь смотрела вперёд, не отрываясь. Столь печальный, зовущий, знакомый, берег, дом, совсем рядом. Она с удовольствием бы бросилась к берегу прямо сейчас, вплавь, если бы не понимала хорошенько, что на ней единственное её платье, самое лучшее, в котором она должна показаться бабушке…

И вот двуколка, мерно покачиваясь, подъехала к великолепному саду. Мария не хотела ехать прямо до поместья. Она решила пройти эту дорогу пешком. Взгляд её с необыкновенной нежностью окинул местность – всё такое милое, девственное и печальное, ровно такое, каким она покинула эти места пять лет назад. Увидев издали знакомое аббатство, она ощутила сильное желание зайти. Проходя мимо кладбища, она остановилась у одной из могил. Священник, который заходил за оградку, вдруг остановился и с изумлением на неё уставился.

– Не может быть.. Вы… вы – Мария Вербер? Девочка, пропавшая без вести пять лет назад?

– Да, да! Это я!

Он знал её ещё малюткой, и сейчас готов был обнять, расцеловать её в обе щёки, если бы его не смущал облик цветущей красавицы, в которой он едва узнал свою знакомицу.

– Но почему без вести? – удивлённо спросила она. – Разве не было писем?

– Нет. Ни весточки. Мы все очень за вас волновались. И матушка Дороти, и отец Филипп, и отец Павел, – мы ведь знали вас ещё ребёнком… А уж ваша бабушка места себе не находила от горя…

Глаза Марии округлились. Тут священник почувствовал, настало время сказать самое трагическое, и поведал ей, предварительно крепко сжав руку, что её бабушка умерла. Мария трагически закричала и упала на колени, вырвав свою руку. Когда первый шок прошёл, она сдержанно встала и словно статуя, вперившись взглядом куда-то вдаль, молча слушала о том, как она лишилась и своего последнего пристанища, – родового поместья. Наконец, буря чувств с новой силой овладела ею, и она зарыдала, и слёзы её были то холодны, то горячи – ибо то она жаждала прийти к своим воротам, оттолкнуть нового владельца поместья и войти-таки в него, мечтала отобрать его, то смирялась, и слёзы её тогда говорили о полном опустошении, и с болью думала она о своей бабушке, о своей самой главной, великой потере.

– Что же мне делать?.. – с мольбой обратилась она к священнику, и тот, ибо он являлся в монастыре фигурой далеко не второстепенной, посоветовал ей найти временный приют в одной из келий при их маленькой церквушке за холмом аббатства и непрестанно молиться… молиться… «ибо горячий пламень потери нынче пылает в душе твоей»

Мария тяжело вздохнула и с тоской посмотрела в сторону поместья. От неё его отделяли только высокие дубовые ворота, большая зелёная лужайка и холм, на котором яркими красками играло море синих полевых цветов. Она попыталась взять себя в руки, горячо поблагодарила священника и отправилась вверх по холму, ступая тяжело, но теша себя надеждой…

 


*** Произведение Лорда Дансени, в которой описано предание о великой крепости тёмного мага Газнака, которую сокрушить мог один лишь только герой- обладатель волшебного меча Сакнот. Над каждым окном красовались кошмарные каменные горгульи, а название крепости сияло на стене, выложенное огромными медными буквами: «Крепость Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота».