ВАСИЛИЙ ЖАБНИК

Та сторона озера

Каждый понедельник Филипп вставал в семь утра, смывал липкий сон холодной водой, завтракал бутербродами, выкатывал из сарайчика велосипед и тренькал звонком. Многоголосая тишина, застигнутая врасплох никелированным стрекотом, умолкала, настороженно прислушивалась к струящемуся шелесту цепи, затем снова начинала чирикать на разные лады. Прибегал Шерлок, восторженно лаял и танцевал на задних лапах, предвкушая долгую прогулку. Филипп протяжно зевал, грузил велосипед в лодку, брал вёсла, отчаливал. Шерлок сидел на мостках и притворялся плюшевой игрушкой, забытой жестоким ребёнком, затем плюхался в озеро и с несуетливым удовольствием плыл за надувной серой тушей, разгоняющей овальные бляшки рдеста. Филипп размеренно грёб и любовался шерлоковой грацией, нисколько не боясь, что пёс запутается в переплетениях скользких стеблей, захлебнётся и утонет. Филипп давно и окончательно убедился: чистокровному кау-ди-агва, чьи предки помогали португальским рыбакам вытягивать сети, никакие водоросли не страшны. Волноваться Филиппу следовало за себя: плавал он по-топорному. Он это понимал и купался всегда на мелководье.

Спрятав лодку в прибрежных камышах, расшитых понизу мохнатыми звёздочками трифоли, Филипп выгружал велосипед, ухватывал за рога и вёл вверх по крутоватому склону, сплошь заросшему валерианой, дягилем и баснословной плакун-травой, чей сок заставляет рыдать нечистую силу. Шерлок шагал следом, к его влажному меху приставали пыльца, лепестки, трушинки и прочий растительный мусор, который потом приходилось вычёсывать.

Выбравшись из низины, Филипп садился в седло. «Погнали?» — спрашивал он Шерлока, отвечавшего радостным тявканьем. Потом Филипп давил педали, стараясь всё-таки не слишком разгоняться, а Шерлок смирно рысил справа, пытаясь не отставать — и через два часа они прибывали в город, ещё не успевший превратиться в раскалённую солнцем бетонную духовку.

Оставив Шерлока сторожить велосипед, Филипп заходил в супермаркет, брал тележку и сноровисто наполнял её всем, что требовалось робинзону, дабы продержаться на острове в компании с четвероногим Пятницей ещё одну неделю. Список покупок был длинен и включал бутылку пригодного для питья красного вина. Молоденькие кассирши кивали Филиппу, узнавая его — но не как известного писателя, а как выгодного клиента. Если они и читают фэнтези, то только женскую, почти равнодушно предполагал Филипп, а пожалуй что вообще ничего не читают — даже постингов в соцсетях...

Впрочем, разглядеть в нём автора «Осколков льда», «Пещеры Эола», «Тайных имён» и других бестселлеров даже преданнейшие поклонники наверняка не смогли бы — натуральный загар, тёмные очки, растрёпанные волосы и диковатая рыжая борода делали опознание кумира крайне затруднительным. Шерлок — атрибут всех обложечных фотопортретов Филиппа — тоже выглядел непохоже на самого себя, ибо носил летнюю стрижку — не «подо льва», а «под ретривера»: с ней и псу не так жарко, и хозяину меньше возни с грумингом. От самых знаменитых в русском фэндоме кудрей осталось меньше дюйма курчавой шерсти да кисточка на кончике хвоста — а ведь именно за шикарные, турмалиново-чёрные локоны Шерлок когда-то и получил свою кличку. Филипп не считал нужным сообщать журналистам об этой детали — и потом отказывал каждому интервьюеру, имевшему наглость заявить от имени Филиппа, что пёс был назван из уважения к бессмертному сыщику, главному герою «Собаки Баскервилей».

После супермаркета они навещали заправочную станцию — и каждый раз, заливая в канистру топливо для генератора и коулмановской лампы, писатель придумывал, на кого похож велосипедист, покупающий десять литров бензина. Воображение, приученное к чародеям да мечебойцам, вставало в тупик, старалось отделаться банальностями: пироманьяком, токсикоманом, рассеянным автолюбителем... Детективный триллер — не твой жанр, старичок, с притворным сожалением говорил себе Филипп, расплачиваясь за горючее. Шерлок, ждущий поодаль от оскорбляющих его чуткое обоняние бензоколонок, нервно переминался: свежий, не посеревший ещё асфальт жадно накапливал солнечную жару и начинал припекать лапы.

Мимо проносились машины, издавая низкий шуршащий вой. От летнего кафе плыл оглушительный запах шашлыка и разлеталась тошнотворная музыка. На линялом небе лежали застиранные облачка. Город с каждой секундой становился всё менее пригодным для жизни. «Чем быстрее мы отсюда уберёмся, тем лучше!» — бормотал Филипп, приторачивая канистру к багажнику, и Шерлок отзывался поддакивающим поскуливанием.

С колдобистым шоссе Филиппу скоро оказывалось не по пути, и оно сменялось малоезженым просёлком, на этот раз идущим в гору — поначалу нечувствительно, но чем дальше, тем ощутимее. Воспалённый ветер обдувал лицо. По спине струилось топлёное солнце. Далеко слева прогулочная ракета переползала блёклую Ви́лайду. Филипп усердно двигал ногами, не останавливаясь глотал тёплую, противную минералку, шершавую и совершенно не мокрую от избытка пузырьков, косился на замечательно бодрого Шерлока и почти всерьёз думал, что при нагревании дорога не расширяется, как все порядочные физические тела, а удлиняется, иначе почему обратный путь занимает на треть часа больше?..

Финишная прямая приходилась на редкий, прозрачный лес. Филипп глубоко вдыхал зелёную свежесть и облегчённо прибавлял скорости. Вырулив из шелестящих и свиристящих теней на опушку и кинематографически лихо затормозив, он спешивался и некоторое время стоял на увейном крутояре, обозревая разлившуюся внизу зеленоватую синеву с небольшим островком почти в самом центре.

Озеро было никому, кроме Филиппа, не нужно: если горожане хотели поплескаться и позагорать, они шли на белопесчаный пляж вилайдинского затона, где наличествовал сервис в виде удобных лежаков и охлаждённых напитков, а если планировали хорошенько порыбачить — выезжали с ночёвкой на Околомы, где разводились зеркальные карпы. Филипп в самый первый день островной жизни накопал червей, попробовал закинуть новенькую удочку и удостоверился, что озеро и впрямь крайне скупо на рыбу — зато куда как торовато на водоросли. Из обеденного меню уху пришлось исключить: крючок с оплёванной наживкой ложился на листья кувшинок и отказывался тонуть, а леска столь ловко запутывалась в плетях элодеи, что их приходилось вытягивать и обрывать; когда всё же клюнул тощий пескарик, Филипп отпустил его, но тот никого не привёл. Больше Филипп удить не пытался.

Окружённый иловатой водой кусочек суши, на котором Филипп соорудил себе обиталище, по-настоящему назывался Албастин остров — албастами, то есть злыми духами, в здешних краях когда-то окрестили русалок, обитавших в озере с незапамятных времён. Тогда оно было вполне изобильным и кормило все близлежащие поселения, отчего именовалось не Скупец, а Гобзец. Албасты, которых язычники уважительно величали берегинями, требовали в обмен на тучные стада карасей, сомов и щук — человеческих жертвоприношений, поэтому каждое столетие обозёрщина находила среди парней самого пригожего и сильного, а волхвы отправляли его в Придонное царство. Такая судьба считалась очень почётной и для избранника, и для взрастившей его семьи, и мало кто из отроков не мечтал встретить Берегинину ночь в подходящем возрасте, оказаться достойнее остальных соискателей и переселиться под воду.

Пришедшее на Русь христианство живо расправилось с находившимся на острове капищем и приписало озеру недобрую славу, но поганый обычай кланяться шутовкам отборными юношами никуда не делся. «На Бога надейся, а чёрта не гневи!» — советовали знающие люди, и если албаст раньше благодарили за щедрые уловы, то теперь стали задабривать. Скрытное демоноговение продержалось вплоть до девятнадцатого века и прекратилось более само собой, нежели стараниями православного духовенства: поскольку ничего зловещего в окрестностях озера отродясь не случалось, боязнь немилости албаст потихоньку прошла — и заодно пошатнулась вера сперва в их могущество, а потом и в само существование, и лишь матери по привычке ещё какое-то время стращали ими непослушных детей. Наконец, владычиц озера забыли столь крепко, что даже посвящённый им остров стал зваться по-иному, и когда однажды некий рыбак проболтался спьяну, будто можно иногда на закате с северо-западной оконечности Лобастого углядеть, что в воде у супротивного берега заместо полагающегося леса отражается белокаменная крепость с серебряными колоколенками, то рыбака слушать не захотели и подняли на смех, ибо всякому было ведомо, что сокровенный град Китеж находится в другой губернии.

В том веке берегини впервые остались без жертвы. По нехорошему совпадению озеро через несколько лет заболело водяной чумой, и рыба в нём скоро перевелась. Старики припомнили дедовские байки про русалок, лакомых до крещёного мяса, поселяне, повинуясь древней мудрости, кинули в полынью первого попавшегося сироту, привязав ему на шею старый жёрнов, однако чаемой пользы это не принесло.

Нынче мифическая хроника озера осталась известной только краеведам. Филипп знал её со слов отца, обожавшего устраивать сыну познавательные променады по историческим местам. Биографии самоотверженных революционеров и храбрых партизан слабо увлекали будущего писателя, а вот быличкам и городским легендам он мог внимать часами. Предание об албастах, услышанное на берегу под ветряную трескотню тростника, столь сильно впечатлило одиннадцатилетнего пацана, что отец был вынужден поклясться как-нибудь раздобыть лодку и всё же сплавать на остров.

Осуществить обещанное он не успел. Филипп осознавал, что после смерти отца Лобастый из мечты превратился в манию, — но всё равно вернулся из столицы и купил его, едва накопил достаточно денег, а потом построил там летний дом — аккурат на взлобке, якобы давшем острову имя. Глядя с кручи на краснеющую вдали черепицу вальмовой крыши, Филипп каждый раз пытался угадать, как бы отец отозвался о книгах, благодаря которым этот милый коттеджик появился на свет: похвалил бы за полёт фантазии — или огорчился, что вместо любви к родному краю привил отпрыску интерес ко вздорным выдумкам про иные миры?..

Немного отдохнув после потогонного заезда, Филипп отводил велосипед к камышам, вновь грузил его в лодку, сперва переложив туда же содержимое багажной корзины, и опять садился на вёсла. Шерлок сверху нетерпеливо глядел вслед уплывающему Филиппу, затем сбега́л вниз и бросался в воду. Когда до острова оставалось с дюжину хороших гребков, Шерлок звонко гавкал — и по этому знаку Филипп начинал табанить. «Ну, вот мы и дома!», — с усталым удовлетворением восклицал он, причаливая.

Дни, когда посещать город не требовалось, начинались иначе. Филипп поднимался полдевятого, ел яичницу и пил кофе, вполуха слушая новости по батарейковому приёмничку, а затем спешил развлечь Шерлока — покидать ему фрисби или поплавать наперегонки. Несколько лет назад Шерлок изгрыз у Филиппа пару любимых и довольно дорогих туфель, и с тех пор тот никогда не забывал, что̀ такое португальская водяная собака, страдающая от дефицита внимания.

Дальнейшим распорядком вторники, среды и прочие пятницы ничем не отличались от понедельников: после лёгкого обеда с обязательным бокалом вина Филипп под радийную музыку приводил в относительный порядок хоть и короткую, но буйную шерсть Шерлока, а потом, если позволяла погода, брал свежезаряженный ноутбук, устраивался в шезлонге под навесом и принимался за работу над «Куполами Г'Бала» — очередными приключениями четверых землян, путешествующих по Великому Кольцу Миров. Сочинялось вяло, безотрадно, против воли: он охладел к этому циклу уже на третьей книге, и поначалу планировал написать к осени давно лелеемое продолжение мрачноватой дилогии о музыканте Александре, который по дороге из филармонии домой провалился в параллельную реальность, там явил редкостный талант заклинателя Чёрных драконов, отыскал сотни эонов назад изготовленную султаном демонов Азатотом глиняную флейту и при её неохотном содействии — флейта оказалась живой и весьма своенравной — уберёг от всесжигающего драконьего пламени Мировой Ясень, после чего, оседлав вожака огнедышащих созданий, улетел во вторую книгу, где из-за вероломства возлюбленной едва не погиб во время тонкой настройки Вселенских Струн, но всё же восстановил Небесную Гармонию, нарушенную его игрой на колдовской окарине... — увы, дальнейшие подвиги и терзания героя остались пока что неизвестны даже его автору: издатель настоял на очередном томе «Великого Кольца», ибо «Врата Улулара», «Рассвет над Фаларном», «Око Адии» и особенно «Пещера Эола» вышли более коммерчески успешными, чем «Древо Вечности» и «Симметрикум».

Выжав из себя две, много три страницы вместо обычных непринуждённо льющихся девяти-десяти, утомлённый фантаст уходил готовить поздний ужин, жевал его без особенного аппетита — и шёл встречать закат. Филипп давно уже, разумеется, не верил в албаст и не надеялся увидеть отражение Придонного царства в слегка морщинистой глади Скупца, но ему нравились сонные цветы, пространная тишь, вечерний холодок в загустелом, пахнущем девясилом и аиром воздухе, остывающее золото солнца, стекающее за надбережный лес по ту сторону озера, а главное — уютная, ласково обволакивающая тоска живописного безлюдья. В эти сладкие, душистые и тягучие, словно мёд, минуты даже Шерлок становился серьёзным и сдержанным: вместо того, чтоб с воинственным рычаньем ворваться в камышовые дебри, как он делывал днём, пытаясь выследить или хотя бы припугнуть паскудницу выпь, чьи жуткие вопли тревожили его по ночам, он тихо садился у ног хозяина и тоже смотрел на разгорающиеся небеса, пока червонное светило не скрывалось за верхушками вычерненных деревьев — тогда оба возвращались домой, размышляя каждый о своём и шагая так важно и осторожно, словно боялись расплескать переполняющие их драгоценные впечатления.

С окончательным наступлением темноты Шерлок уходил спать в конуру, Филипп же зажигал лампу Коулмана и обычно до полуночи сидел на крыльце, отмахиваясь от мимолётно щекочущих голую кожу мотыльков и читая купленный в городе криминальный роман, однако в тот вечер — по местному времени ещё одиннадцати не было — с озера внезапно накатил густющий, но невесомый, точно взбитые сливки, туман, сделалось промозгло и простудно, а страницы дрянной газетной бумаги немедленно отсырели и склеились, и Филипп поспешил укрыться в коттедже.

Решив перед сном поредактировать написанное за день, он раскрыл ноутбук, запустил текстовый процессор... — но тут раздалось негромкое требовательное постукивание. Филипп ещё ни разу не слышал, как звучит дверь его коттеджа под костяшками пальцев, поэтому, не задумываясь, распахнул её, собираясь хорошенько отчитать сукина сына Шерлока за несвоевременные проказы.

Это был не Шерлок, и от неожиданности Филипп вздрогнул так крупно, словно увидел направленное на него пистолетное дуло. «П-привет! — только и смог сказать он стоящей за дверью темноволосой девушке в платье цвета горного снега. — Чем могу быть полезен?» Она не ответила — спокойно стояла и ждала, когда ей позволят войти. Филипп мгновенно перебрал в памяти лица всех назойливых поклонниц, бывших подружек и просто знакомых женщин — нет, нежданную гостью он видел впервые. Как и зачем она попала на Лобастый одна в столь поздний час?

Филипп припомнил, что прошлым летом наблюдал на озере байдарочников-любителей и даже обменивался с ними приветственными криками — может быть, они приплыли снова, одна из них заблудилась в темноте и тумане и по счастливой случайности добралась до острова? Впрочем, вряд ли, заключил он, оторвав взгляд от изящных черт незнакомки и бегло рассмотрев её облачение, строгая роскошь которого навевала мысли отнюдь не о туристических походах, а скорее о королевских балах. До земли длиной искристо-белое платье старомодного покроя, дополненное серебристой фероньерой с крупным бордовым камнем, очень выигрышно, по мнению Филиппа, смотрелось на высокой сероглазой владелице, однако сама она в нём выглядела чересчур уж неуместно на пороге уединённого коттеджа посреди ночного озера. Кажется, она собиралась на торжественный вечер или на косплей какой-нибудь, смятенно подумал Филипп, а угодила почему-то сюда; однако она совершенно не выглядит растерянной, более того — похоже, она точно знает, зачем она здесь.

«Неотложная помощь ей, кажется, не требуется, — озадаченный Филипп наконец-то начал соображать. — Может быть, издателю приспичило срочно обсудить контракт на новую книгу, но дозвониться не получилось, вот и пришлось отправить представительницу? Тогда какого чёрта она так вырядилась и почему молчит? И почему, кстати, на её появление никак не отреагировал Шерлок?.. О Господи! — осенило Филиппа. — Да ведь сегодня же солнцестояние, а Берегинина ночь всегда приходилась именно на него!..»

— Ну что ж, проходите, милостивая государыня, коли соблаговолили зайти ко мне на огонёк, — поклонился Филипп как можно более церемонно, сумев найти единственное рациональное объяснение происходящему. Неразговорчивая барышня в необычной одежде — всего лишь дурацкий розыгрыш, и я даже знаю, кто его автор, потому что про берегинь я больше никому не рассказывал, так что завтра я возьму мобильник, отплыву туда, где начинает уверенно ловиться сигнал, звякну оному шутнику и выскажу всё, что я думаю о его чувстве юмора, — а сейчас, вероятно, лучше подыграть. Надеюсь, бедной студенточке — это в каком же театральном училище сволочь Пашка откопал такую красавицу? — хорошо заплатили за сей небезопасный фарс...

Гостья вошла в дом. Она так величественно ступала босыми ногами по ламинированным доскам, что двинувшийся за ней Филипп с трудом удержался от смеха. А она чертовски талантлива, одобрил он, вот только намочить для убедительности платье и волосы она забыла — а может быть, просто не догадалась.

— Добро пожаловать в мои скромные хоромы! — провозгласил Филипп, поднимая лампу над головой, чтобы высветлить как можно больший объём комнаты. Плясавшее на дальней стене страшилище, порождённое охапкой прошлогодних тростниковых метёлок в пузатой керамической вазе, испуганно юркнуло под столик, но сразу же высунуло оттуда свою уродливую башку. Девушка огляделась, явно рассчитывая обнаружить ещё кого-то, затем повернулась к Филиппу и посмотрела на него столь пристально и оценивающе, что тот — он был в одних купальных шортах — невольно расправил плечи, выпятил грудь и втянул живот. Атлетизмом он не увлекался, но за фигурой полагал нужным следить, да и подвижные игры с Шерлоком весьма способствовали поддержанию формы, и девушка вполне удовлетворилась увиденным.

В руках она держала узорчатый деревянный кубок — Филипп обратил на это внимание только тогда, когда она, ободрительно улыбнувшись, отпила из него, а затем властным жестом протянула его Филиппу. Он покорно поставил лампу на пол — тень от вазы и тростника моментально выросла до потолка, — и принял кубок обеими руками.

На его дне поблёскивало тёмное и густое вино. Филипп вдохнул пряный аромат спелых лесных ягод и сперва осторожно пригубил, а потом — приложился как следует. Напиток был восхитительным: с богатым букетом, составленным из нежных фруктовых и жарких животных тонов, с изысканной горчинкой, с терпким, чуть дымчатым послевкусием — Филипп мнил себя неплохим знатоком алкоголя и мог бы поклясться, что не только не пробовал ничего хотя бы отдалённо похожего, но даже и не слыхал о подобных винах. Надо будет спросить потом, какая это марка, подумал он, возвращая опустевший кубок и смакуя последний глоток. А всё-таки — почему промолчал Шерлок?..

Вино подействовало чрезвычайно сильно, быстро и своеобразно. Комната сузилась и вытянулась, став чёрным тоннелем. Снаружи поднялся сильный ветер — или это кровь зашумела в ушах? Филипп не смог бы сказать наверняка. Он перестал понимать, кто он такой и где находится, и ощущал только одно — кипящее, разрывающее пах влечение к опоившей его девушке. В конце бесконечного тоннеля призывно сияло её платье, он сделал один шаг — медленный и неловкий, словно против мощного течения, — потом другой — и очутился прямо перед ней.

В её расширившихся зрачках полыхал тот же дикий огонь, что накалил и вздыбил его плоть. Выронив пустой кубок и длинным гибким движением высвободившись из платья, с шелестящим вздохом проскользившего по обнажаемому телу, она поцеловала Филиппа. Её горячие губы пахли живыми цветами, а прохладные волосы — сухой травой. А я думал, ты будешь вонять рыбой и гнилыми водорослями, прошептал он.

Её зовут Альбата, а не Албаста, и она — внучка Перанта Первозданного, короля альбов и владыки Эксории — вот что она заявила, когда буря улеглась, дурман развеялся и опустошённый Филипп, завернувшись в простыню, потребовал ответов на десяток вопросов сразу. Певучий, переливчатый язык, на котором она говорила, не был знаком Филиппу — однако он прекрасно понимал каждое слово. Заметив, что тёмно-красный камень её фероньеры слегка мерцает в такт её речи, Филипп догадливо спросил — и она сказала, что это «грифонье сердце» и что с его помощью можно беседовать даже со зверями и птицами: когда я шла сюда, добавила она, я попробовала уговорить твоего пса не поднимать тревогу — и он послушался... «Он не сообщил тебе, что его зовут Шерлок? Вот невежа! — хмыкнул Филипп, хлопнув себя по лбу. — А комаров можешь попросить, чтоб не кусали?» Могу, кивнула Альбата, но они глупы и сразу же забудут о моей просьбе...

Он иронизировал изо всех сил, уподобляясь своим наименее удачным персонажам, но усомниться в правдивости её слов у него не очень-то получалось: тот бесспорный факт, что Филипп сам общался с ней посредством магического кристалла, успешно противодействовал скепсису. Особого удивления, впрочем, это тоже не вызывало: оказывается, за почти пятнадцать лет сочинительства сказок для взрослых так привыкаешь к волшебству, что даже подлинные, невыдуманные чудеса начинают казаться чем-то вполне естественным, осознал Филипп, а вот будь я детективщиком вроде Пашки, наверняка убедил бы себя, что Альбата говорит на чистейшем русском, который воспринимается как абракадабра из-за остаточного эффекта наркотика, подмешанного в вино. Да и то, что она поведала мне о целях своего визита, вряд ли бы кто-то охарактеризовал иначе, нежели как наркотический бред, — а я, тем не менее, ей верю!..

Давным-давно, когда Мир был юн и многое в нём было совсем иначе, альбы жили не в Эксории, а здесь. В те далёкие времена они владели высоким искусством Слов Повеления и могли приказывать ветру дуть, воде течь, дереву расти, а скале — двигаться, отчего в лесных городах альбов, где дома были сплетены из цветущих ветвей и трав, никто и никогда не ведал ни нужды, ни ненастья. Болезням и старости альбы тоже не были подвластны, ибо Создатель даровал любимым чадам вечную молодость, создав их по Своему образу и подобию. Не знали они и страха смерти, ибо альб, непоправимо повредив своё тело, покидал его, становясь зримым духом, и в скором времени обрастал новой плотью взамен сброшенной, что быстро и бесследно истаивала.

Но не во всём Сотворённые были равными Творцу, ибо Он, не желая, чтобы кто-то мог умножить сущности против Его замысла, не научил альбов Величайшему Мастерству превращения глины в плоть и вдыхания живой души в мёртвые вещи. И когда Он отвернулся от Мира, дабы не смущать всепроникающим взором созданных Им, возроптали иные альбы за Его спиной: «Он дал нам лишь те знания, какие счёл нужными, однако разве нет у нас права знать всё, что известно Ему? Или мы не дети своего Отца, наследующие тварный мир, а безвольное и неразумное стадо в загоне?» Остальные возразили смутьянам, призвав довериться мудрости Создавшего их, ибо Он один ведает смысл Своим деяниям и недеяниям, и тогда королевич Атер, сын Перанта Первозданного, преисполнился юношеской гордыни и звонко выкрикнул: «Создатель не открыл нам всех Своих тайн, испугавшись, что ученики станут мудрее Учителя и больше не будут нуждаться в Нём! Я выясню Слово Жизни и докажу, что никакой другой причины хранить его в секрете не было!» Он поклялся в этом на мече и ушёл прежде, чем его отец сумел подобрать верные слова разубеждения.

Многие века скитался королевич, напрягая слух и понапрасну стараясь найти эхо Слова Жизни в самых дальних уголках Мира, пока не догадался, что искать следует в других местах. Но в стуке сердца он обрёл только Слово Любви и Слово Ненависти, в первом плаче ребёнка — Слово Радости, а в последнем вздохе старого животного — Слово Свободы, и наконец понял, что не сумеет исполнить свою похвальбу, ибо искомое было спрятано на диво хорошо. Тогда он поселился в забытом лесу, избегая показываться на глаза другим альбам, и стал проводить дни и ночи внимая звукам Мира, отчего научился многим разным Словам, но Слово Жизни так и осталось неведомым ему.

Однажды утром его разбудило дивное пение. Покинув хижину, в напоминание о клятве срубленную из мёртвых деревьев, он вышел на поляну, откуда доносился чарующий голос, и увидел там златовласую деву, рвущую цветы для венка — то была Беата, дочь лесничего. Красота её, затмевающая блеск рассветного солнца, сразила Атера подобно метко пущенной стреле, он пал на колени и поведал свою историю. Его бунтарство, искренность и королевская стать приглянулись Беате. Она согласилась стать его женой, и когда супруги разделили моховое ложе, Атер расслышал в слитном стоне страсти тихий отголосок Слова, которое давно уже отчаялся найти.

На следующий день они взяли две пригоршни синей глины и слепили двух птиц: голубя и голубку. Прозвучало Слово Жизни — и голуби расправили крылья и упорхнули с ладоней. «Теперь мы отправимся к моему отцу! — ликующе воскликнул Атер, подманив пернатых созданий обратно. — Мне нужно сказать ему и всем остальным альбам, что мы произнесли Слово Жизни, и земля не разверзлась под нашими ногами, а небеса над нами не окрасились кровью! Я был прав — оно не несёт угрозы ни нам, ни Миру, Предвечный просто не хотел, чтобы мы превзошли Его в мудрости!»

Поначалу многие альбы с опаской отнеслись к недозволенному знанию. Они упрашивали Атера и Беату забыть Слово Жизни, но убедившись, что чудо Сотворения ни к чему дурному не приводит, перестали бояться навлечь на себя гнев Создателя, и вскоре сушу, воду и воздух заселили самые диковинные порождения изощрённой фантазии, ибо каждый альб стремился удивить других собственной выдумкой и оригинальностью. Атеру особенно удавались гигантские чудовища, вооруженные острыми клыками и облачённые в чешуйчатую броню, а Беате — крошечные, ювелирно сработанные разноцветные твари, питающиеся нектаром. Жизнь всех новосотворённых существ была скоротечна, ибо альбы, не обученные Величайшему Мастерству, творили не умея и по наитию, но вдохновенных творцов, увлечённых созданием небывалого, это огорчало лишь потому, что свидетельствовало об ущербности их творений. Тем не менее в один из дней альбы бездумно дерзнули полностью уподобиться Создателю.

Добыв глины излюбленных лесным народом цветов — белого, жёлтого, красного и чёрного, — восемь альбов изготовили по одной фигуре, обликом настолько схожих с лепщиками, насколько каждому достало таланта. Маленькая дочь Атера Многослова и Беаты Благословенной, увязавшаяся за родителями, с их разрешения взяла остатки глины, смешала их и в подражание взрослым сделала сразу двоих болванов половинного роста, после чего альбы обожгли свои творения, надеясь таким способом укрепить их плоть и продлить её сроки. Альбам не было ведомо, что они достигнут совершенно иного: когда Слово Жизни прогремело и стихло и сотворённые открыли глаза, альбы с удивлением заметили в них яркий огонь разума и свободной воли — у всех, кроме сделанных Альбатой. Заготовки из пёстрой глины, изваянные по-детски грубо и несоразмерно, обжигали в самую последнюю очередь и на них не хватило угля, отчего их вынули из печи значительно раньше срока.

Предоставив восьмерых нагих людей и чету обезьян ожидающей их участи, какой бы она ни была, альбы поторопились домой. Услышав их рассказ, Перант Первозданный созвал всех поданных и сказал им: «Состязаясь с Творцом в Творчестве, поостережёмся изготавливать существ, наделённых разумом, ибо как мы пожелали превзойти Создавшего нас, так и они наверняка пожелают превзойти своих создателей, отчего сами невольно породят тех, кто окажется их испорченной копией и в свой черёд повторит нашу ошибку, и тогда оскорбительным искажениям Изначального Образа, с каждым разом всё более сильным, не будет конца». Все согласились с его опасениями, и с того дня новых созданий делали, как и прежде, из необожжённой глины.

Альбы никогда не следили за делами рук своих и не принимали участия в их последующих судьбах, людей же и вовсе стали сторониться, обособившись в родных лесах, ибо люди оказались любознательны и задавали много вопросов, на которые альбы не хотели отвечать. Взглянув на людей и узрев себя, словно бы отражённых в кривом зеркале, альбы догадались, зачем Создатель утаил от них Слово Жизни, и решили не говорить людям ни о других Словах, ни даже о само́м существовании высокого искусства Повелевания, дабы не возбуждать тяги к познанию того, чему следует оставаться сокрытым. Давать же часть вместо целого альбы по-прежнему считали несправедливым, полагая, что честнее промолчать, чем умалчивать, поэтому не стали учить людей и другим своим умениям.

Меж тем люди, как и все остальные скороживущие твари, плодились обильно и быстро, и наконец, им стало тесно на отвоёванных у бронированных чудищ землях. Вооружившись дубинами, костяными копьями и кремнёвыми топорами, ибо металл тогда был известен только альбам, чёрные, красные, жёлтые и белые племена принялись сражаться между собой, желая убить соседа, чтобы вселиться в его жилища, сложенные из холодного камня, и завладеть прочим имуществом. Долго и с переменным успехом враждовали они, пока не нашлись среди них те, кто воззвал к остальным: «К чему нам, разнящимся единственно окрасом кожи, проливать кровь, у всех одинаково алую, и лишать друг друга жизни, и без того краткой? Лучше объединим наши силы, вместе прогоним из лесной чащи бессмертных, извращающих естество, и займём их тёплое место!»

Беспечные альбы не подозревали о нависшей угрозе, и нападение людских полчищ застало их врасплох. Многие лишились плоти под ударами сучковатых палиц и иззубренных брадв, прежде чем сталь альбских клинков попробовала влаги, текущей в человеческих жилах. «Вот как решили вы отблагодарить нас за то, что мы вызвали вашу породу из небытия!» — вскричал Атер, вступая в схватку. «Хвала Создателю, что у нас не нашлось умения сделать жизнь столь невоспитанных тварей вечной и мы можем прекратить её!» — вторила мужу Беата. Но людей было непомерно много и на место каждого павшего вставали трое, альбы же сражались один против ста. И когда последний альб, бившийся бок о бок со своим королём, был развоплощён, Перант Первозданный в ярости выкрикнул Слова Повеления и обрушил на сражающихся дождь из камней и пламени.

Сама земля застонала от боли, когда раскалённые глыбы вонзились в её лоно. Стон этот достиг ушей Создателя, и Он вновь обратил на Мир свой проницательный взгляд, смутив альбов и повергнув в трепет уцелевших людей. Увиденное огорчило Предвечного. Он вызвал обильный ливень, чтобы смыть трупы и погасить вызванные небесным огнём лесные пожары, а затем сошёл в Мир, приняв обличье высокого среброкудрого альба в светозарных одеждах.

«Вы сотворили новый разум, но забыли приуготовить место для него и тем самым извратили Мой замысел», — с досадой промолвил Творец, обращаясь к полупрозрачным альбам, стоящим среди тлеющих углей. «Какое наказание ждёт нас?» — спросили альбы, не смея поднять виноватый взгляд. «Было бы справедливым сделать вас во всём подобными тем, кого вы преждевременно и безответственно призвали к существованию, и позволить вам в полной мере ощутить их горькое бытие, — ответил Он. — Но Я не стану отбирать подаренное Мною в миг сотворения, хоть и желал бы, чтоб вы познали страх смерти. Посему за ваш проступок Я отдам людям Мир, избавив его от всех Сил, отзывающихся на Слова Повеления, дабы люди не смогли совершить ту ошибку, что совершили вы». Так Он постановил — и тотчас Мир опустел и все его краски поблёкли. «Вас же, — продолжил Всемогущий, — Я изгоню в страну по другую сторону времени и пространства, и там вы уже не сможете приказывать ветрам, водам, деревьям и скалам, и даже животных будете принуждены умолять о самой малой услуге. Надеюсь, это научит вас смирению». «Пусть будет так, как Ты велишь нам, — вздохнули альбы, — но сможем ли мы когда-нибудь вернуться сюда?» «Да, — был ответ, — если люди покинут Мир, Я вновь сделаю его пригодным для вас, и вы вернётесь». И не успели стихнуть звуки этих слов, как перевоплощённые альбы обнаружили себя в совсем ином месте.

Волей Создателя страна, названная Эксорией, оказалась не менее прекрасной, чем прежде была покинутая родина, так что альбы, осмотревшись, не смогли удержать возгласов восторга и облегчения, — но выяснилось вскоре, что всё сходство былого Мира с Эксорией есть лишь видимое тождество между живым созданием и искусно раскрашенной фарфоровой статуэткой — мастерски точной, но всё же мёртвой копией, чья красота совершенно не меняется с течением времени. Ибо само время в краю изгнания стоит подобно воде в болоте, и дивная Эксория не ведает ни чередования сезонов, ни даже значительных перемен в погоде, отчего каждый новый день, залитый неизменным светом небес и душистым теплом вечного лета, выглядит тем скорбным днём, когда альбы ступили на сию присноцветущую землю. И часто спорят меж собой Дети Всемогущего, коротая бесконечное время изгнания, отчего Он устроил именно так: для того ли, чтобы золотистые и изумрудистые кущи делали изгнание ещё мучительнее, постоянно напоминая альбам о бесконечных лесах прежнего Мира, или всё же затем, чтобы горькая память об утраченном доме помогала хранить веру в возвращение? Все спорщики сходятся лишь в одном: Создатель, не пожелавший наказывать Своих непослушных чад страхом смерти, наказал их скукой и тяготами нескончаемой жизни.

Да, унылым и трудным оказалось бытие в запредельном краю, особенно в первое время, ведь то, что альбы привыкли творить при помощи Слов Повеления, им потребовалось научиться делать руками либо слёзно выпрашивать у тамошних привередливых Сил. Даже те сотворённые альбами существа, что тоже оказались неспособны жить в наступившей серости и потому вынужденно разделили участь творцов, перестали подчиняться им. «Мы были владыками во дворце, где всё было к нашим услугам, — с горечью говорили альбы, — а ныне принуждены обитать в крохотной каморке и кланяться каждой твари!» Однако сильнее всего их терзало другое: страшные чары постоянства распространились и на число альбов, лишив их главной радости живого существа. Те, кто когда-то умели дарить жизнь неодушевлённому веществу, теперь не могут дать её даже своим детям, ибо — так говорит Перант Первозданный, лучше других постигающий волю Творца, — новорождённые не имели бы вины перед Создателем, но было бы несправедливо удерживать их за грех родителей в Эксории, и жестоко — отправлять в серый Мир, разлучив с матерью и отцом.

Атер Многослов, первый научившийся договариваться с местными Силами, убедил их единожды в человеческий век открывать на малое время прямые пути между Эксорией и серым Миром, дабы альбы могли увидеть, собираются ли люди покинуть его или ещё нет. «Эти создания очень воинственны, совсем скоро они изведут друг друга и тогда мы вернёмся домой», — всякий раз успокаивали себя альбы, с тревогой рассматривая при помощи дальнозорких зеркал растущие серокаменные города, но век от века число людей вопреки их жалкому существованию только умножалось, и надежда альбов на возвращение ослабевала.

Когда прямые пути открылись впервые, некоторые узники, сильнее других скучающие по листопаду и снегопаду, предпочли злокачественную волю уютной тюрьме, но безвкусная еда серого Мира не насыщала их, а безвкусная вода почти не утоляла жажды, отчего телесная оболочка беглецов быстро износилась, и после мучительного развоплощения они вновь оказались в Эксории; с того случая никто уже не решался покинуть её. А потом, много столетий спустя, случилось наоборот: молодой охотник, выслеживающий в ночном лесу добычу, заблудился в тумане, скрывающем волшебную тропу, и, никем не замеченный, оказался в стране альбов.

Несколько дней проблуждал он в незнакомых краях, изумляясь их великолепию и гадая, не умер ли он и не вернулся ли в земли предков. Но души не нуждаются в материальной пище, а охотника терзал голод, который он не мог утолить, ибо хитрые птицы и ловкие звери Эксории играючи избегали выпущенных им стрел, а среди грибов и растений не видел он известных ему. Наконец он набрёл на кусты, усыпанные крупными алыми ягодами, чей вид и аромат оказались для него столь соблазнительными, что он предпочёл быструю гибель от вероятного яда долгой смерти от неизбежного истощения и наелся досыта.

То были особые плоды, произрастающие для мантикор — местных хищников, прекрасноликих и сладкопевных, но столь свирепых и горделивых, что всякая встреча хотя бы и двух особей обыкновенно оборачивается смертельной схваткой, переходящей затем в кровавый пир. Лишь отведав любодейных ягод самцы и самки временно перестают ощущать ненависть друг к другу и могут продолжить свой род. Альбы, прознавшие об этой слабости мантикор, сперва хотели извести их, выкорчевав нужные кустарники, но пожалели и без того малочисленных одиночек, чей крик подобен звуку флейты, а двойные ряды зубов острее стальных мечей.

Волшебные ягоды, которыми полакомился охотник, были переспелыми и забродившими. Их хмельной сок ударил ему в голову и зажёг там слепое безумство животной страсти. Охотник забыл себя, затянул дикарскую песню и побрёл, не разбирая пути, искать утоление. Грубый человеческий голос привлёк внимание сладкоежки Мелиты, неподалёку от мантикорьей тропы собиравшей дикий мёд, снедаемая любопытством, она неосторожно выглянула из-за дерева — и одурелый охотник стремительно набросился на неё. Не слушая отчаянной мольбы о пощаде, он сорвал со своей добычи одежды и овладел ею.

Когда те альбы, что услышали крики терзаемой соплеменницы, примчались на выручку, обаяние ягод уже иссякло. Испугавшись кары за своё злодеяние, охотник скрылся в чаще, но Мелита остановила удивлённых и разъярённых мстителей, собиравшихся нагнать негодяя. Не веря собственным словам, она сообщила, что понесла от насильника и попросила пощадить его как отца её будущей дочери. Альбы, вложив оружие в ножны, отправились разыскивать охотника с тем, чтобы препоручить его заботам милосердной Мелиты, и ходили по лесу несколько дней — пока не нашли кости, дочиста обглоданные мантикорой.

«Должно быть, Создатель, сделав неоплодотворяющим семя наших мужчин, счёл, что делать нерождающим чрево наших женщин будет уже излишне», — умозаключил Перант Первозданный, узнав об происшествии с Мелитой. «И вполне может статься, что мы сумеем обратить эту оплошность себе на пользу», — задумчиво добавил Атер. «Оплошность то или умысел, судить не нам, — возразил мудрый король альбов. — И я запрещаю тебе, сын, пытаться извлечь из случившегося какую-либо выгоду! Мне вполне достаточно той беды, которую обрушили на всех нас твои прошлые поползновения превзойти Создателя!» Многослов молча кивнул — но не словам отца, а своим мыслям.

Спустя положенный срок у Мелиты родилась девочка. Подрастала она куда скорее, чем полагается альбским детям, и вскоре стало очевидно, что обликом она удалась в мать, и только коса и брови — иссизо-чёрные, слишком тёмного для альбов тона — да малахитово-зелёные глаза достались Эрее от человеческого отца. Мелита полюбила дочь, но прочие альбы чуждались полукровки, так что в конце концов ей надоели косые взгляды и перешёптывания за спиной и она удалилась в необитаемые горы.

Многие альбы, борясь с эксорийской скукой, нашли себе по вкусу ремесло, рукоделие либо искусство: одни снова начали лепить из глины, другие стали вышивать узоры на паучьем шёлке, а третьи научились слагать песни о первых и вторых. Эрея выбрала камнерезчество, чем вновь явила свою инаковость, ибо настоящие альбы никогда не ценили камень и не умели его обрабатывать, а после изгнания и вовсе возненавидели, приневоленные жить в домах, построенных не из живых растений, но из мрамора, известняка и алебастра.

Эрея быстро постигла горную премудрость, и Мелита, навещая дочь, всякий раз изумлялась её совершенному мастерству. Восторженные рассказы о вырезанных в скале лесах с каменными деревьями и подземных лугах с каменными цветами постепенно завлекли альбов, и они начали ходить к Эрее, прозванной Хозяйкой Горы, чтобы посмотреть на её рукотворные чудеса. Та не прогоняла незваных посетителей, но встречала их столь прохладно — даже тех, кто когда-то был с ней поприветливее других, — что мало у кого возникало желание заглянуть к ней ещё раз. Через некоторое время об Эрее снова почти забыли — но потом заговорили опять, когда Мелита стала после каждого возвращения от неё хвастаться новым подарком: золотой либо серебряной прикрасой с доселе невиданным камнем, обладающим вдобавок особыми свойствами: зелёный «кошачий глаз», к примеру, даровал умение видеть в темноте, голубая «слеза тритона» разрешала дышать под водой, а при посредстве алого «грифоньего сердца» оказывалось возможным понимать язык животных.

«Эти самоцветы — капли здешних Сил, просочившиеся в Мир и застывшие там подобно смоле, — объяснила Эрея, когда Атер, узнав про диковинные украшения, явился с вопросами к ней в пещеру. — Люди высоко ценят их за редкость и красоту, но не умеют пробуждать заключённое в них волшебство, а я умею. Вот погляди, — она показала Атеру жуковину с фиолетовым камнем. — Когда б у моего отца было такое колечко, я не появилась бы на свет, ведь оно помогает не пьянеть даже от сока любодейных ягод». Атер искренне залюбовался перстеньком. «Нравится тебе моя поделка? — улыбнулась Эрея. — Бери на память!»

Королевич мыслил Эрею результатом промаха Создателя и внимательно следил за её судьбой, надеясь заметить то, что позволит альбам вернуться домой из страны изгнания. Он презирал полукровку, но ради её доверия умело скрывал подлинные чувства, выказывая только ласку и доброту, поэтому Атер был вторым и последним после Мелиты а́льбом, чьи посещения радовали Эрею.

«Благодарю, — сказал он и вдруг нахмурился: — Погоди-ка. Ты утверждаешь, что самоцветы зарождаются в Мире — но как же тогда они попадают к тебе? Впрочем, я догадываюсь...»

«Ты прав, я приношу их оттуда, но мне не нужны твои тропы, если ты намекаешь на то, что я втихомолку пользуюсь ими: я могу перешагивать границу между Эксорией и Миром не раз в столетие, а в любой момент, когда захочу! — с гордостью ответила Эрея. — Пусть и не в любом месте, а только там, где она тоньше обычного. Одно из таких мест находится неподалёку, и с тех пор, как я обнаружила его и узнала о своей способности, я часто бываю в Мире».

«Этим даром ты наверняка обязана человеческой половине твоей крови, — рассудил Атер, сумев спрятать изумление. — Ты принадлежишь обеим сторонам, и ни одной из них — безраздельно, поэтому можешь ходить между ними».

«Мама говорит то же самое, — согласилась Эрея. — Однажды она захотела посмотреть на снег и попросила взять её с собой, но границу пересекла только её плоть, а дух остался здесь... А ещё она говорила, что альбы не могут насытиться людской едой, но мне не раз случалось есть тамошние плоды, и все они оказались хоть и не очень вкусными, но вполне питательными».

Атер тотчас спросил, видела ли она людей.

«Да, и несколько раз даже беседовала с теми из них, кто похрабрее, — Эрея рассмеялась, не заметив напряжения в его голосе. — Они уже не помнят альбов и считают меня суровой хранительницей подземных сокровищ, встреча с которой сулит несчастье. Я не стала их разубеждать — пусть страх держит их вдали от моей горы и моих самоцветов!»

«Весьма разумное решение», — кивнул Атер.

Возвратившись от Эреи королевич решительно заявил отцу: «Теперь я знаю, как нам воспользоваться ошибкой нашего нерадивого Творца, и ты, отец, не сможешь запретить мне поступать по моему усмотрению, иначе я устрою так, что твой народ сочтёт, будто в споре за Мир ты принял сторону людей и отвернётся от тебя — и я всё равно добьюсь своего».

«Я мог бы заточить тебя в одиночную башню, запечатав твой непочтительный рот или укоротив чрезмерно длинный язык, чтобы ты не смог призвать на помощь Силы, — холодно вымолвил Перант Первозданный, — однако этим твоё чёрное тщеславие не умерить. И хоть ты замыслил нечто дурное, затаив обиду на Создателя подобно избалованному ребёнку, по заслугам наказанному строгим отцом, я не стану тебе препятствовать. Иди и верши всё, что пожелаешь — и если мой народ воистину настолько глуп, что снова послушается тебя и снова вызовет гнев Всемогущего, то, значит, быть по сему. Видимо, иные уроки невозможно усвоить с первого раза».

Тогда Атер собрал всех альбов, поведал им всё, что узнал от Эреи — и предложил обернуть против людей их же кровь. Немногие поддержали его: одни боялись снова огорчить Создателя, а некоторые уже примирились с мыслью, что возвратиться домой им не суждено, и не захотели тешить себя зыбкой надеждой, — но всё же тех, кому пришёлся по нраву хитроумный план, набралось вполне достаточно для его осуществления. Остальные не отважились воспрепятствовать им, и когда настал день, открывающий прямые пути, направляемые королевичем альбы во всём блеске древнего величия явились к людям, с почтительным ужасом встретивших нежданных гостей. Выдав себя за тайных царей лесов и вод прежние хозяева Мира заключили с нынешними хозяевами договор: альбы обещали своё попечение, а люди обязались раз в сто лет предоставлять отборных женихов для дочерей лесных и водяных владык. Чтобы закреплённые на хартии слова Изначальной Речи не были ложью, альбы с помощью камней Эреи благословили окрестности на процветание — и спешно вернулись в Эксорию.

Среди альбских женщин, не имеющих мужчины и обязанных превратить своё материнство в нацеленное на людей оружие, оказалась и старшая дочь Атера. Каждый век однажды выбранная жребием волшебная тропа приводила её на озёрный остров, где ожидали седобородые старцы и предназначенный ей юноша в праздничных одеждах. Жрецы совершали обряд бракосочетания и торопливо удалялись, стараясь лишний раз не оскорбить взглядом повелительницу изобильного озера, Альбата Прекрасная поила оробелого юношу вином из любодейных ягод, отчего тот воспламенялся бесстрашной похотью, и пила сама, убивая неприязнь к новому мужу, а когда всё заканчивалось, забирала его с собой, чтобы он обучил будущее дитя человеческому языку и прочим важным знаниям серого Мира, также подверженным времени, как сами люди.

Много человеческих мужей познала Альбата, но однажды, когда она пришла за очередным супругом, остров оказался пуст. Может быть, люди сами забыли о своих обязательствах, ибо у короткоживущих и память короткая, подумала она, но куда вероятнее, что всех помнящих истребили не в меру ревнивые последователи Распятого, когда-то уничтожившие островной храм. Наложив на озеро проклятие запустения и не зная, в напоминание оно или в наказание, Альбата ушла. С наступлением урочного часа она вновь прибыла на остров лишь для того, чтобы вернуться одной, и отец пообещал ей, что следующий раз станет последним, если окажется столь же бесплодным. Но оказалось, что оскудение озера всё-таки заставило людей вспомнить о договоре — они вновь послали ей жениха, правда, не такого молодого, как полагалось бы, и даже выстроили новый храм, много уютнее прежнего, хоть и забыли про жрецов для него. Впрочем, нелепые людские ритуалы всегда только раздражали Альбату...

Филипп нервно хохотнул. Альбата озадаченно замолчала.

— Это не твоё капище, а мой дом, — пояснил он. — И меня сюда никто не посылал, я сам тут поселился ещё три года назад... Ты меня не за того приняла. Я не твой суженый.

«Кем бы ты ни был, ты пойдёшь со мной, — непреклонно сказала Альбата, — ибо ты испил из венчального кубка, а значит стал моим мужем и отцом моего ребёнка».

— Это не считается, — отнекался Филипп. — Меня никто не спрашивал, согласен ли я взять тебя в жёны — а я, между прочим, не согласен! Не хочу я жениться на первой встречной, особенно если она требует, чтоб я сразу же к её родителям переехал. Так что никуда я с тобой не пойду. — Он встал и заозирался в поисках одежды.

Альбата нахмурилась: «Но я повелеваю тебе!..» Она явно не привыкла к тому, чтобы люди ей перечили.

— Слушай, — Филипп скривился словно от зубной боли, — ну я же не наивный древнеславянский мальчик, которому твои волхвы задурили голову сказками про Придонное царство, я взрослый современный человек, и все твои повеления мне, мягко говоря, по барабану. — Он натянул шорты и пошлёпал за платьем. — Ты для меня не могущественная богиня-берегиня, требующая беспрекословного подчинения, а самая обыкновенная девушка. То есть необыкновенная, конечно же, но тем не менее — ты не та, кого я буду молча слушаться.

Нет, всё-таки это розыгрыш, подумал он, хватаясь за здравую мысль как за спасательный круг, брошенный тонущему в абсурде рассудку. Пашка, зараза, что за помесь виагры с ЛСД ты мне подсыпал и где ты её раздобыл?..

Альбата не возразила ни словам, ни мыслям, и Филипп, обернувшись, подмигнул ей:

— Впрочем, если б твой рассказ был правдой, то ты со мной наверняка цацкаться не стала бы, а приставила мне нож к горлу, ухватила за яйца и молча отвела куда надо.

Все Пашкины героини всегда поступают именно так, мысленно добавил он.

«Я забыла мой любимый кинжал, а без него мне с тобой не совладать, — развела руками Альбата. — Ты прав — у меня нет способа заставить тебя пойти со мной наперекор твоей воле».

Ты могла бы подмешивать к вину какой-нибудь медленной отравы, противоядие от которой имеется только на той стороне, хотел посоветовать Филипп, но тут же догадался, что — не могла бы, и устыдился своих дурных мыслей.

Тончайшая, похожая на шёлк ткань оказалась почти такой же приятной на ощупь, как кожа Альбаты. Филипп бросил платье хозяйке и вежливо отвернулся.

«Мне следовало догадаться, что произошла ошибка, — задумчиво сказала она, — ибо ты отличаешься от других моих мужей. Я жалею о том, что была с тобой столь откровенна, но твои вопросы застали меня врасплох, ибо меня прежде не спрашивали, кто я и для чего пришла, а вино развязало мне язык».

Она уже оделась и теперь сидела на краешке кровати. Подвинув стул, Филипп сел напротив.

— Не волнуйся: моему рассказу о тебе всё равно никто не поверит. Во-первых, у меня не будет доказательств, — он покосился на фероньеру с «грифоньем сердцем», потом высмотрел кубок, всё ещё валяющийся на полу, — во-вторых, сочинять небылицы — это моя профессия. Я весьма известный писатель, знаешь ли...

Он помолчал — и продолжил неожиданно для себя самого:

— Вот если б я был моим же персонажем, я пошёл бы с тобой, не раздумывая. Потому что мои персонажи, попавшие в другие миры, становятся там прославленными воинами, верховными магами или даже богами, а кем буду в твоей Эксории я? Бесправным рабом, дядькой для собственного отпрыска? Не о такой участи я мечтал!

«Ты ошибаешься, — тихо возразила Альбата. — Моего супруга ожидают не притеснения, а поистине королевские почести. Об этом сказано в договоре, и ещё ни один мой муж не выражал своего недовольства тем, как к нему относились...»

Филипп ощутил, что краснеет словно мальчишка.

— Да плевать я хотел на ваш договор! Не в почестях дело — лицемерное обожание мне на фиг не нужно! Мне приключений хочется! — выпалил он.

Альбата удивлённо вскинула брови.

— Мне не интересно просто взять и жениться на принцессе — мне интересно сначала спасти её от дракона. Собственно, потому я и начал писать фэнтези, что красавиц и в реальности хватает, а вот с чудовищами, которых можно победить в честном бою, есть проблемы...

Я схожу с ума, спросил он сам себя, или это последействие волшебного вина всё ещё не кончилось? Я-то был уверен, что и под пытками не призна́ю правоту критиков, обвиняющих мои книги в эскапизме, и вот теперь сам говорю об этом!

«Кажется, я знаю, каких созданий ты имеешь в виду, — Альбата рассеянно почесала кончик носа, и заурядный человеческий жест в исполнении принцессы альбов показался Филиппу невероятно трогательным. — Любовью к свободе они были похожи на нас, так что Эксория оказалась для них как тесная клетка для диких птиц. Они тоже не стали плодиться в неволе, и последний дракон умер задолго до того, как я впервые ступила на этот остров... Но если тебе требуются смертельно опасные твари, с которыми ты мог бы сразиться, то у нас ещё остались мантикоры».

— Если мне приспичит поохотиться на крупных хищников семейства кошачьих, я съезжу в Африку, — отказался Филипп. — Я не страдаю от нехватки адреналина — я просто хочу быть для своей принцессы не донором спермы, а настоящим героем, понимаешь? Я хочу заслужить её, хочу, чтобы она стала моей женой не потому, что так приказывает какой-то древний документ, а потому что я окажусь достойным её руки и сердца.

«Ты совсем не похож на моих предыдущих супругов, — заключила Альбата. — Для них женитьба на мне была огромной честью, а безмятежная жизнь в Эксории оказывалась настоящим счастьем».

Боже мой, мысленно простонал Филипп, какая всё-таки ирония: с детства бредить встречей с какой-нибудь древней легендой, наконец нечаянно столкнуться с ней — и получить вместо билета в героический эпос путёвку на курорт с пожизненным пансионом!.. Мог ли я подумать, что сбывшийся сон окажется прозаичнее любой яви?..

— Моя жизнь и здесь не слишком-то тяжела, — пожал он плечами. — К тому же кроме безмятежности в ней полно и других хороших штук, которых у меня наверняка не будет в Эксории... — Он посмотрел Альбате прямо в глаза. — Я долгие годы мечтал о сказке, на которую я смогу променять постылую действительность — увы, твоя история оказалась совсем другой, не похожей на мои собственные, и она нравится мне куда меньше реального мира.

Он понурился, не выдержав её испытующего взгляда.

— Да, наш мир далёк от совершенства — но и Эксория, судя по твоему рассказу, неидеальна, причём её достоинства не перевешивают недостатков... В отличие от неё наш мир не стоит на месте, он развивается — и если раньше твоя страна по сравнению с ним и вправду могла показаться раем, то сейчас, сдаётся мне, она потянет только на санаторий, причём такой, в котором даже самых элементарных удобств нет... Как и любая фэнтезийная вселенная, твоя страна навеки застыла в прошлом, но ваша словесная магия не заменит мне достижений нашего научно-технического прогресса — а ничем кроме неё ты меня прельстить не можешь...

Филипп снова покосился на «сердце грифона». Неплохая игрушка, решил он.

— Короче говоря, у вас мне будет куда скучнее, чем здесь, поэтому я с тобой не пойду.

Он обессиленно замолчал. Альбата кивнула: «Кажется, я понимаю тебя. Мы тоже многого лишились, когда Создатель изгнал нас в Эксорию».

— Да, кое-что ты уловила, — согласился Филипп, слегка воспрянув духом. — Сама подумай: что́ есть в Эксории такого, ради чего я должен бросить мой родной мир? Это для тебя он — пустой и серый, а у меня тут столько всего! — Филипп начал оживлённо загибать пальцы: — Друзья, поклонницы, читатели; любимые книжки, пластинки, фильмы; компьютер, интернет, кофеварка, горячий душ — в общем, уйма больших и маленьких радостей, составляющих мою здешнюю жизнь, от которой ты предлагаешь мне оказаться. Но — ради чего? Ради вечного лета — при том, что я больше зиму люблю?..

«Ради меня», — просто сказала Альбата.

Не думаю, что ты сто́ишь целого мира, подумал Филипп, удивившись неуверенности этой мысли. Слова Альбаты опять сбили его с толку, и он начал злиться. Скорее бы она ушла, что ли, раздражённо пожелал он, пока у меня окончательно крыша не съехала...

— Ради тебя? Нет уж, спасибо! — Он постарался влить в свои интонации как можно больше жёлчи. — Я бы смирился с тем, что я не первый твой муж, хоть и это не по канонам жанра, но с тем, что я совершенно точно буду не последним, а всего лишь очередным, я не смирюсь никогда. И я не хочу видеть, как я старею, а ты остаёшься молодой... — Он замялся, но всё-таки спросил: — Или твои мужья до преклонных лет просто не доживают, избавляя тебя от неприятной необходимости нянчиться со стариком?

«Они умирают от возраста, но не от дряхлости, — объяснила Альбата. — Чары постоянства сохраняют им молодость до конца человеческого срока, хоть и не могут продлить его».

— Звучит заманчиво, — сардонически усмехнулся Филипп, — но всё же тебе и в этот раз придётся возвращаться одной.

Неожиданно Альбата улыбнулась: «Альбские женщины узнаю́т о своей непраздности в самый момент зачатия, и я говорю тебе, что уйду не одна, но с твоим сыном в моём чреве».

Филипп, плохо осмысливший услышанное, собрался было злобно пошутить насчёт алиментов, но придумал иной способ стереть улыбку с её лица:

— Слушай, а когда ты последний раз видела снег?

«Я идиот, — тотчас укорил он себя, — она же сейчас назовёт мне более-менее точное число лет, а я не хочу лишний раз осознавать, что она в сотни раз старше этого проклятого острова...» Но Альбата промолчала, и только в глазах её заблестели слёзы.

— Я всё-таки идиот, — искренне сказал Филипп, — да ещё и свинья. Я не достоин быть отцом твоего ребёнка. Прости меня, пожалуйста.

«Вы, люди, действительно глупы и жестоки, — не стала спорить Альбата, — но в этом, как ты наверняка догадываешься, есть и наша вина. Нам не хватило мастерства сделать вас другими».

— Вот поэтому вы должны нас холить и лелеять, а не уничтожать, — проворчал Филипп. — Творец должен нести ответственность за своё творение!

Он вспомнил о том, как когда-то сжёг черновики своего первого романа — недоношенного и неполноценного, такого беспомощного уродца даже друзьям показывать было стыдно. Этот опус, как все и последующие, на свет появился сразу в виде компьютерного файла, минуя рукописную стадию, но Филипп не стал распечатывать его, а переписал на трёхдюймовую дискету — тогда ещё были дискеты, — поводил по ней магнитом и затем расплавил её в небольшом костерке, разведённом специально для этой цели.

«Мой дед и многие другие согласились бы с тобой, — кивнула Альбата. Помолчала и добавила: — Я тоже, но я не могу ослушаться отца».

— Кстати, — Филипп ободряюще погладил её по волосам, — я перебил тебя, и ты не успела рассказать, что̀ именно он там замыслил против нас и как на это отреагировал ваш Создатель — если отреагировал, конечно же.

Альбата, помедлив, всё же возобновила своё повествование — а Филипп неотрывно смотрел на её лицо и понимал, что не в силах найти точные слова для его описания. Всё писательское мастерство Филиппа оказалось бессильным перед этой подлинной красотой. Потом, когда течение времени размоет, сгладит, исказит в памяти эти правильные и благородные черты, Филипп сможет подобрать к получившемуся воспоминанию какие-то поношенные выражения вроде карминовых губ, крылатых бровей и осенних глаз, — но сейчас он мог только глядеть на Альбату и слушать её мягкий, плавный голос.

«Так хорошо мне ни с кем не было — и почему-то кажется, что и не будет, — говорил сам себе Филипп. — Чепуха, — возражал он, — кроме секса и приятных бесед в моей здешней жизни на самом деле есть множество других достойных занятий, а чем я буду развлекаться в Эксории? Гулять с Альбатой по вечнозелёным лесам, взявшись за руки и распевая песни из обоих миров? Пересказывать её соплеменникам мои книжки? Ездить на охоту, нацепив “грифонье сердце” и интересуясь у единорогов, фениксов и мантикор, не будут ли они так любезны стать моей добычей? Интересно, а Шерлока мне разрешат взять?..»

Далёкий звук одинокой трубы, ясный и чистый, словно бриллиант на чёрном бархате, оборвал размышления Филиппа и пустил по его спине мурашки. Сигнал был простым — всего семь протяжных нот, — и повторился ещё дважды, но Филипп всё равно не сумел запомнить эту призывную мелодию.

«Мне нужно идти, — подтвердила Альбата. — Прямой путь скоро закроется, а я не хочу возвращаться через страдания...»

— Я тебя провожу, — поднялся Филипп.

Они вышли из дома. Филипп шёл чуть позади, стараясь держать лампу как можно выше, но в облепившей остров мокрой вате видимость была — не дальше кончика носа. «Туда», — указала Альбата левой рукой — в правой она держала кубок. Филипп посмотрел — там, где полагалось находиться причалу, опаловым светом сиял яркий фонарь, вычерчивая абрис грациозной, как бы парящей над водой кормы.

Мимо ноги Филиппа промчалось тёплое и мохнатое — Шерлок тоже захотел проводить Альбату. «Ты славный пёс, — приласкала она его, — там, где я живу, такие не водятся...» Шерлок коротко тявкнул в ответ. «Он говорит, что не такой уж он и славный и хочет попросить у тебя прощения за твои любимые туфли», — перевела Альбата, и по её голосу было понятно, что она улыбается. «Передай ему, что я уже давно его простил», — вздохнул Филипп.

Вблизи ладья ещё больше походила на птицу, умеющую летать без крыльев. Альбата обернулась к Филиппу.

«Я понимаю твой выбор, — сказала она, — и принимаю его. Будь моя воля, я бы тоже осталась здесь».

Она легко поцеловала его в губы.

— Прощай! — прошептала она.

— До встречи, — откликнулся он, не заметив, что Альбата обратилась к нему на его родном языке.

Она взошла на борт не оглядываясь. Филипп остался стоять на мостках. Глядя, как ладья, словно живая — без паруса, без вёсел, без гребного винта, — отдаляется от берега и растворяется в тумане, он твердил себе, что к ней привязан длинный трос, а на том берегу крутит лебёдку беззвучно хохочущий Пашка — но чем упорнее Филипп цеплялся за этот не слишком правдоподобный образ, тем отчётливее осознавал, что больше никогда не увидит Альбату, и свинцовая, почти похоронная тоска наваливалась на него. «Врата в Эксорию открываются раз в сто лет», — с запоздалой безнадёжностью подумал он — и едва сдержался, чтобы не броситься в тёмную воду вослед за ладьёй.

— Мне всё равно не догнать её, — пробормотал он, ибо фонарь горел уже примерно на середине озера, и его драгоценный свет из опалового стал жемчужным.

Возглас Альбаты, в тумане прозвучавший так громко и отчётливо, словно она была совсем рядом, заставил Филиппа вздрогнуть. На таком расстоянии «грифонье сердце» уже не действовало, поэтому смысла фразы он не уловил: она могла означать и «Не поминай лихом!», и «Приятно было познакомиться!», и просто «Желаю удачи!» — а могла и вовсе относиться не к нему, а к заколдованному озеру.

— Я тоже тебя не забуду! — хрипло крикнул Филипп, отчаянно жалея, что не догадался попросить на память прядь волос или лоскут платья. — Прощай, принцесса!..

Фонарь ладьи ярко вспыхнул и погас, обрушив на озеро тяжёлую, непроницаемую тьму. У Филиппа перехватило дыхание. «Вот и кончилась, не успев начаться, моя нелепая сказка!» — смятенно подумал он, чувствуя вместо облегчения щемящую скорбь. Он уже успел озябнуть, но продолжал стоять и смотреть невидящим взглядом в беспросветную черноту до тех пор, пока не заметил, что мгла стала разуплотняться и таять.

— Пойдём домой, славный пёс, — обратился он к сидящему подле него Шерлоку.

Когда они добрели до крыльца, тумана уже как не бывало. Филипп погасил лампу. Тысячеглазое небо сонно жмурилось и быстро светлело, где-то в лесу на другом берегу размеренно отмеряла чужие годы кукушка, — Филипп не стал считать, сколько ему осталось, — а в зарослях калины возле дома рассыпа́л первые трели самозабвенный зяблик.

Спать не хотелось — хотелось напиться до беспамятства, но крепкого алкоголя Филипп не держал. Он взял ноутбук и принялся наспех, не исправляя опечаток, записывать то, что узнал от Альбаты. Пусть хотя бы её история будет со мной, думал он.

Через пару недель Филипп всё-таки не выдержал и сбежал с острова. Пребывать на нём при свете солнца и на вольном воздухе было ещё можно, но вот ночью в холодной постели внутри тёмного дома отсутствие Альбаты делалось невыносимым, словно все четыре стены и каждая вещь, от тростниковой циновки до висящей под потолком сувенирной жар-птицы из резных деревянных планок, тосковали по новой хозяйке и беззвучно умоляли Филиппа вернуть её. Да и он чувствовал, что вместе с Альбатой безвозвратно уплыла какая-то часть его самого: нечто очень большое и важное, о чём он никогда прежде не беспокоился — так здоровый человек не ощущает свои внутренние органы и не думает о них, — оказалось изъятым из души, и Филипп не знал, сумеет ли когда-нибудь заполнить образовавшуюся в ней ледяную пустоту. Его начали мучить кошмары, и он не смог бы сказать, какие были страшнее: те, в которых Альбата, в самый последний момент приказав ладье развернуться, возвращалась к нему, а он, обнимая и целуя её, с сокрушительной ясностью понимал, что очень скоро она всё равно покинет его навсегда — или те, где она, невыносимо бледная и худая, мучительно умирала у него на руках и её невесомое тело растекалось белёсым дымом. И всё же Филипп не стал бы уезжать так поспешно, если бы однажды утром не нашёл Шерлока крепко спящим на мостках и не догадался, что тот тоже скучает по Альбате.

Бесповоротно забросив опротивевшие до тошноты «Купола Г'Бала» и разругавшись по этой причине с издателем, Филипп начал новую книгу. Пересказав историю альбов и свою встречу с Альбатой он осознал, что по всем жанровым законам финал обязан быть другим. Поэтому Филипп отправил главного героя разыскивать сначала сказочный Алатырь-камень, а потом — Хозяйку Медной Горы, ибо только она могла пробудить дремлющую в самоцвете древнюю Силу, способную открыть проход между мирами, и все приключения увенчались классическим хэппи-эндом — у которого почему-то отчётливо чувствовался щемяще-горький привкус.

«Путь в Эксорию» вышел следующей весной и стал самой популярной книгой Филиппа. Критики пели ей осанну, хор читателей под управлением покаявшегося издателя требовал продолжения, но Филипп не отзывался на эту сладкую музыку. Работа над книгой оказалась для него единственным способом излить душу, выплеснуть переполнявшие, сводящие с ума переживания — не Пашке же, сволочи и цинику, в жилетку плакаться! — и когда Филипп поставил финальную точку, то почувствовал, что совсем опустел. Он выговорился до конца, и ему действительно полегчало, но ему больше нечего было сказать. После того, что случилось на Альбатином острове, придумывать новые небылицы означало врать самому себе; да и предыдущие книги, чьи продажи тоже поднялись на волне славы «Пути в Эксорию», теперь вызывали у Филиппа стойкое отвращение. Поэтому хвалебные рецензии на его новый бестселлер только раздражали его — что за радость читать об успехе, оплаченном утратой таланта? К счастью, помогающие смиряться с этой потерей разгромные отзывы тоже имелись — патриоты, скажем, порицали писателя за то, что его герой не только не стал препятствовать человеконенавистническим козням альбов, но и променял Родину-мать на бабу из вражьего стана, а некоторые православные вообще требовали запретить книгу за оскорбление их религиозных чувств — даром что зоилы, исповедующие атеизм, объявили её дешёвой апологией христианства, да и неоязычники Филиппа невзлюбили...

...Атер принимал непосредственное участие в воспитании полукровок. Давно прошли те дни юности Мира, когда королевич сам был молод и совершал необдуманные поступки — теперь он не торопился действовать, ибо что́ такое пара лишних веков тому, кто ждал своего часа десятки тысячелетий? Трижды альбские женщины брали себе новых людских мужей, прежде чем Атер счёл, что его первый отряд готов выступить в Мир.

Но вот задуманное начало претворяться, и на местах перехода в Мире выросли святилища, где людские жрецы исполняли требы полуальбам, выдавшим себя за древних богов и пообещавшим почитателям различные блага, а непокорным — всевозможные кары. Доказывая свою сверхъестественную силу, эмиссары королевича в ответ на молитвы и жертвы вершили с помощью волшебных самоцветов малые чудеса вроде исцелений — но не чаще, чем нужно, чтобы укрепить веру просителей во всесильное могущество чудотворцев, — и постепенно люди сделались полностью зависимыми от гнева и милости новообретённых господ.

Добившись от людей послушания, полукровки принялись обучать их доступным знаниям и искусствам альбов. Под руководством лукавого Атера каждый наставник на свой лад кривил исконную науку, тем самым вплетая в её ткань ядовитую нить, и вскоре у каждого племени появились верования, обычаи и песни, непривычные остальным. Даже людское наречие, допрежде единое, исподволь разветвилось на многие говоры, отчего племена вовсе перестали понимать друг друга. Так королевич ослабил человечество, разделив своего врага изнутри и воздвигнув меж частями бывшего целого труднопреодолимые препоны, ибо терпеть чужие воззрения на Мир людям оказалось сложнее, чем не замечать иной цвет кожи, а вновь прийти к согласию им отныне мешало отсутствие общего языка.

Разобщённые люди быстро сделались недоверчивыми и опасливыми. «Кто может знать, — тревожно размышляли одни, — не готовятся ли соседи пойти на нас войной, чтобы отнять у нас наши угодья и наши стада?» — «Ведь от племени, чьи женщины не заплетают кос, а мужчины не носят бород, и все говорят бессмысленными словами, следует ждать любой каверзы!» — полагали другие. «Лучше нам напасть на их страну первыми, защитив тем самым наших жён и детей!» — решали третьи, и алая роса опять, как когда-то, стала обильно проливаться на поля сражений.

Но не всё шло именно так, как хотел Атер. Сначала Эрея наотрез отказалась давать ему волшебные камни, ненароком узнав, для какого коварства они нужны, отчего число чудес пришлось сократить, дабы не тратить попусту имеющиеся самоцветы, а это поселило среди людей сомнения в силе самозваных богов. Затем самому королевичу стало известно, что человеческая половина крови заставила многих полуальбов сочувствовать людям и даже породниться с ними — о детях, рождённых в таких союзах и выраставших в великих правителей и героев, простые смертные складывали сказания, которые и через границу достигли чутких ушей Атера. Тем не менее, семена раздора, посеянные им среди племён, дали крепкие всходы, и хитрый стратег уже готовился к сбору урожая в виде опустошительной войны всех против всех, когда ещё одна непредугаданная помеха нарушила его планы.

В одной из стран объявился проповедник, чьи тихие слова сумели найти путь к человеческому сердцу и напомнить услышавшим, что все они суть братья и сёстры вне зависимости от языка и окраса. То был сам Создатель, втайне приглядывающий за Миром и полюбивший людей той же любовью, которой те любят внуков. Он узрел злоумышления Атера и счёл несправедливым столь жестокое отношение творца к творениям, однако не стал являться к бесчестному королевичу с речами о милосердии и сострадании, зная, что тот всё равно не захочет слушать их. Но и сойти к людям Предвечный не мог, ибо среди существ Мира Он был бы подобен солнцу рядом с тлеющими углями, и всё живое в страхе бежало бы от Него. Поэтому Он влил Свой дух в чрево избранной Им человеческой женщины, словно драгоценное вино в скудельный сосуд, и в должное время ступил на землю неузнанным, воплотившись в собственном сыне.

Атер даже в гневе умел сохранять ясность мысли. Действуя через посредство преданных ему полукровок руками обманутых ими людей, он устроил для проповедника позорную гибель, надеясь унизить и его учение вместе с ним, но добился лишь обратного: грозное орудие казни — крест, на котором был распят вочеловечившийся Создатель — сделалось впоследствии благим символом новой победительной веры. Сам же проповедник на третий день восстал из мёртвых, явив тем самым свою истинную сущность — и лишь тогда Многослов осознал, кто́ осмелился помешать ему. Но и это не заставило его отказаться от борьбы.

«Всемогущий позабыл о Своих детях и теперь нянчится с нашими недоделками, — язвительно доложил королевич отцу. — Кажется, Он отказался от обещания вернуть нам Мир, если люди уйдут из него, ведь чтобы не допустить этого Он сам стал человеком и даже принял смертные муки. Но люди испорчены от сотворения да к тому же навеки отравлены моим ядом недоверия, и я снова сумею извратить в их умах ту простую истину, которую Создатель заново открыл им».

К его несказанному удивлению Перант Первозданный расхохотался так, как не хохотал миллионы лет. «Мой глупый, самодовольный сын! — проговорил он сквозь смех. — Неужели ты до сих пор не понял, что тебе никогда не перемудрить Мудрейшего, и что все твои чёрные дела в конечном счёте послужат лишь вящей славе Его?»

Побледнев от ярости, Атер покинул тронный зал. Его дочь, пришедшая с ним, двинулась было следом, но Перант остановил её.

«Полагаю, я разгадал замысел Творца, — объяснил король своё веселье. — Пожалев наших ущербных созданий, Он не стал их переделывать, ибо это было бы насилием над ними и насмешкой над нами, но устроил так, чтобы мы сами постепенно исправили свои ошибки. Он придумал разбавить кровь людей кровью альбов и тем самым улучшить дурную человеческую породу!»

«А чтобы мой отец не смог погубить людей и тем самым отнять у них возможность стать лучше, им было дано то, что оградит их от его лжи!» — радостно подхватила Альбата. Она хорошо знала людей и тоже жалела их.

«Только не говори ему об этом, — попросил Перант, — и продолжай делать то, что он велит тебе делать — но отныне не ради него, а ради всех нас. Ибо я надеюсь и верю, что однажды в Мире найдётся место для обоих народов...»

Филипп тоже надеялся на это. Он знал от Альбаты, что полукровки давным-давно покинули храмы и теперь скрытно живут среди людей, и не все они прислушиваются к человеческой половине своей натуры — есть и те, что внимают только голосу Атера. Филипп отлично видел, что́ всё-таки сумели сделать прихвостни вредоносного королевича с учением Создателя, и теперь каждый раз, слушая новости по телевизору, мрачно удивлялся тому, что человечество до сих пор не только не вымерло, но даже продолжает увеличивать свою численность...

Одним июльским полднем он прогуливался с Шерлоком в скверике неподалёку от дома и увидел необычную парочку, о чём-то мило воркующую в тени развесистого вяза. Точнее, девушка как раз была довольно банальная, хоть и симпатичная, а вот юноша прямо-таки лучился какой-то чужеродностью, причём никто из прохожих, кроме Филиппа, этого явно не замечал. Он тут же догадался, в чём причина — просто надо знать, как и куда смотреть. Филипп знал — он видел Альбату, поэтому сразу определил, что юноша наполовину принадлежит к её народу. Древняя кровь словно бы просвечивала сквозь кожу, выдавала себя блеском глаз и лёгкостью жестов, да и в точёных чертах лица крылось что-то нездешнее. Поймав его взгляд, Филипп заговорщицки усмехнулся и кивнул, словно доброму знакомцу. Ничуть не удивившись, юноша поднялся и подошёл к нему.

— Здравствуйте, Филипп Иванович. — Голос его прозвучал мягко и дружелюбно, но бывший писатель всё равно ощутил некоторый страх за свою жизнь.

— Привет, — ответил он, пожимая сильную сухую ладонь. — Что там у вас новенького?

— Да что там вообще может быть новенького? — вздохнул юноша, который был старше Филиппа минимум в десять раз. — Вот разве что ваша... — он запнулся, — ваша знакомая произвела на свет прекрасного сына. Его дед прочит ему завидное будущее.

— Замечательно!.. А сам он как? Всё воюет, наверное?

— Когда я видел его, он как раз корпел над новым планом. Узнав о вашей книге, он сначала пришёл в бешенство, но потом решил, что и она может принести ему пользу.

— И как именно? — Филипп похолодел.

— Он сказал, что теперь нам можно тратить меньше усилий на секретность, ведь после того, как правда была успешно подана в виде вымысла, уже никто в здравом уме не примет её за правду.

— Понимаю, — сказал Филипп, расслабляясь. — Даже если кто-то из вас вдруг придёт на федеральный телеканал и на всю страну расскажет всё как есть, все решат, что он просто обчитался меня... Хитёр ваш начальничек, ничего не скажешь!

— Очень немногие из нас до сих пор слушаются этого безумца, — отрёкся полукровка. — Все остальные приняли сторону его отца. Она оказалась куда приятнее, знаете ли!..

Он подмигнул — неожиданно похотливо — и закатился заразительным смехом вольного, независимого человека. Девушка, ждущая на скамейке склонившись над телефоном, с любопытством посмотрела на своего бойфренда и улыбнулась Филиппу.

Филипп тепло попрощался с многовековым сладострастником и двинулся дальше. Открывая дверь подъезда, он едва не выронил ключи, осознав вдруг, что забыл передать Альбате хотя бы привет.

— Давненько я не посещал летнюю резиденцию, — утром следующего дня после бессонной ночи задумчиво сказал он Шерлоку. — Надо бы съездить, а? Как ты думаешь, славный пёс?

Шерлок согласно тявкнул.

Озеро и остров оказались немного не такими, какими их помнил Филипп. Лишнее подтверждение тому, что встреча с Альбатой мне не приснилась, устало подумал он. С высокого берега ему хорошо было видно, что вода Скупца стала голубее и прозрачнее, а пышная зелень Альбатина приобрела густой, насыщенный колер, на фоне которого старая черепица коттеджа казалась тоже новее новой. Филипп никогда не видел таких сочных красок — ни в жизни, ни на фотографиях. По сравнению с ними всё остальное — лес позади, трава под ногами, излучина Вилайды вдалеке — казалось каким-то выцветшим, сероватым... Он вспомнил рассказ Лавкрафта про цвет из иных миров, но лишь поразился нелепости сопоставления — изменившаяся местность совсем не выглядела зловещей, наоборот, Филипп словно бы очутился в уютном, добром сне, где знакомые предметы оказываются совершеннее, чем наяву. Он понял, что так на природу повлияло благословение Альбаты — и что вряд ли кто-то кроме него сможет так чётко увидеть это влияние. Он потрепал Шерлока по голове и начал спускаться.

К дому Филипп двигался медленно, постоянно озираясь — высматривал подробности чудесных перемен и готовился к другим неожиданностям. Он не удивился бы, заметив среди травы диковинного зверя или сказочную птицу, и даже надеялся на такую встречу, однако ему встретились лишь танцующие в воздухе бабочки — на вид вполне обычные, разве что очень уж крупные и словно по-праздничному нарядные. Около коттеджа их кучковалось особенно много — словно кто-то только что вытряс с крыши целый мешок разномастных фантиков, и они ещё не успели опуститься на землю. Заметив визитёров, пёстрая стая шарахнулась во все стороны сразу — в том числе и навстречу. Филипп отшатнулся и заслонился рукой, а Шерлок чихнул — чьи-то ошалелые крылышки щекотнули ему нос.

— Будь здоров, — машинально откликнулся Филипп. Он уже опустил руку и теперь не отводил взгляда от того, что, как он догадался, и приманивало бабочек.

Почти у самого крыльца росла одинокая лилия с цветами настолько ослепительной белизны, что казалось, будто это не полуденное летнее солнце, а они заливают остров ярким и тёплым светом. Лёгкий ветерок принёс с собой их изысканный аромат, и у Филиппа перехватило дыхание — так пахли губы Альбаты. Он необычайно зримо — спасибо писательскому воображению — представил, как она идёт по поляне, заросшей похожими лилиями, и как их семена запутываются в складках подола цвета их лепестков, когда она, замедлив шаг, склоняется к ним, чтобы поцеловать в знак благодарности за щедрое благоухание.

Сам Филипп останавливаться не стал. Он на ходу вдохнул полной грудью — и лилейная сладость показалась ему злее полынной горечи.

В доме всё было так, словно владелец отсутствовал не три года, а три дня. Филипп поставил сумки на пол, принялся выкладывать вещи и припасы: трусы, футболки, мыло, спички, батарейки, консервы — для себя и для Шерлока, — пол-литра перцовой... Вина́ он теперь не пил — после чародейного напитка альбов даже самые элитные сорта имели для Филиппа вкус дешёвого пойла. Примерно то же самое, к слову, случилось и с женщинами — против Альбаты все стали нехороши: в одежде гляделись шлюхами, а в постели оказывались брёвнами. Он не особенно удивился этому, когда заметил...

Водка уже успела нагреться. Филипп схоронил бутылку в прибрежном песке, отметив место камушком, и пошёл играть с Шерлоком. После обеда он раскопал её и вернулся в дом.

На закате Филипп выбрался наружу. Он не очень твёрдо стоял на ногах, но всё-таки свистнул Шерлока и поплёлся провожать солнце. Проходя мимо лилии, он оторвал один цветок, уткнулся в него носом и шумно засопел, упиваясь головокружительным запахом Альбаты и своей тоской по ней. Шерлок ещё не видел его столь изнеможённым, поэтому следовал за ним со смущением и недоверчивостью, словно за чужаком.

День уползал за горизонт. Небосвод сиял, словно начищенный. Из воды в нескольких метрах от берега высоко вымахнула здоровенная рыбина, сверкнула золочёной чешуёй и плюхнулась обратно, подняв тучу брызг. Сазан играет, определил Филипп, завтра на ужин будет-таки нам уха.

— Смотри, славный пёс, красотища какая! — провозгласил он слегка заплетающимся языком, показав широким жестом на мелкозубчатый силуэт леса по-над той стороной озера. — На кой хрен нам сдалась эта её Эксория, когда у нас тут такие пейзажи! П-правда же?..

Алое светило вдруг растопырило раскалённые кошачьи усы, а ровная гребёнка деревьев преломилась и задрожала. Филипп не стал вытирать глаза — он опустил голову и изо всех сил сжал веки, выдавливая постыдную влагу, давая ей стечь на землю...

Шерлок гавкнул, срочно требуя внимания.

— А? — встрепенулся и обеспокоенно заозирался Филипп. В открывающейся с острова картине что-то явно изменилось, но он не сразу понял, что именно. А когда понял — остолбенел.

Взамен редковатого леса озёрная гладь теперь отражала белокаменный город. Его стройные башни с серебряными куполами торжественно пламенели в закатных лучах, а ветер, которого не было на этой стороне, весело полоскал четырёхцветные флаги.

Придонное царство.

Эксория.

— Альбата... Любовь моя... — прошептал Филипп. — Где ты там?..

Образ города утратил резкость, сквозь белые стены проступила чернота стволов и листвы.

— Альбата! Я здесь! — спохватился Филипп. — Я уже иду!..

Он вбежал в воду и поплыл — неумело, но целеустремлённо.

— Подождите немного! — отплёвываясь умолял он, сбивая дыхание. — Во имя Создателя, не закрывайте проход!..

Он совсем забыл, что прямые пути открываются лишь раз в столетие.

Шерлок с волнением следил за ним, потом испуганно заскулил и бросился следом...

Спустя неделю на озеро прибыли байдарочники — те самые, которых однажды видел Филипп. Он оказался прав — они сразу обнаружили, что в Скупце стало гораздо меньше растительности, и развелась рыба, однако странный оттенок островной зелени остался незамеченным.

Проплывая мимо Лобастого, гребцы сначала услышали сиплый задыхающийся лай, а затем рассмотрели пса, мечущегося по отмели. Даже издалека было видно, что он отощал и неухожен.

Опергруппу пришлось переправлять на байдарках.

Филипп лежал у самой кромки воды лицом вниз. Шерлок всё-таки выволок его из озера — и все семь суток пытался согреть ледяное тело своим теплом.

В окоченевшем кулаке Филипп крепко сжимал белую лилию.

 

2013, июнь

 

Комментарии: 2
  • #2

    Лера (Вторник, 28 Октябрь 2014 14:13)

    Сюжет впечатляет, и написано превосходно.
    Браво, автору!

  • #1

    Ольга (Воскресенье, 19 Октябрь 2014 16:16)

    Очень интересно) так описано.. что погружаешься в рассказ и представляешь все сам, будто переживаешь все вместе с героем. Молодец!)

Комментарии: 1
  • #1

    Ильшат (Среда, 24 Сентябрь 2014 19:09)

    Все очень интересно, а особенно фентезииная история "Та сторона озера". Спасибо рекомндую всем.