АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВ

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВ

Мне 12 полных лет, и посему я учусь в 610 гимназии города Санкт-Петербурга.

О себе могу рассказать немного. Начал сочинять еще в начале предыдущего года. Но до описания придуманных миров часто не доходят руки. Постепенно они мне надоедают, я начинаю выискивать в них все новые изъяны, и наконец, просто отказываюсь от них. Пока я, к сожалению, успел написать только один сравнительно короткий рассказ (и похоронить две Вселенные!). Но я не теряю надежды в том, что новые миры посетят меня (или, быть может, я - их) и дальше... ведь только от желания зависит, станешь ли ты демиургом!

Сын Луны

По вечерам, когда солнце, пройдя положенный ему издревле путь над квадратной плоскостью Нуна, садится, освещая косыми лучами холмы и невысокие чуть проглядывающие средь травы скалы Ораконтра и вершины гор Дийна, в холмистых предгорьях, по которым проходит граница между Койном и Контрамаром, быстро наступает темнота. Там под тяжелым и душным пологом листьев и веток слышатся звуки, похожие на шелест крыльев и беспорядочный перестук копыт, шуршащих опавшей листвой. Не все, попадавшие туда ночью, возвращались, а те, кому посчастливилось добраться до уступов Койна, пока Луна не отправилась на поиски Солнца за Бейамарский край мира, избегали выходить из дома после восьмого звона колокола и обходили тени.

Поэтому человек, добравшись до двух высоких елей, за которыми из земли вырастали мрачные скалы, на вершине которых еще теплилась желто-оранжевая полоска света, опасливо оглянулся и поставил ногу на край расселины, поросший чабрецом и душистой мятой. В сумерках он разложил костер на вершине скального уступа и подбросил туда ароматных сухих горных трав, затем провел металлическим стержнем по большому куску базальта, отколотого от скал. Искры, снопом взвившиеся над его головой, медленно растворились и утонули в глубине черного неба.

Он вынул из-за полы своего плаща свиток, развернул его начало, прочитал, задумался. Потом он вынул из костра еще дымящийся уголек и написал на оборотной стороне пергамента эти строки:

"Двадцать один год назад я в составе сменного гарнизона крепости Дийн охранял Авердинский перевал. Тогда было полнолуние, и горы вздымались как огромные готические крыши, освещенные голубым светом. Меня терзала бессонница, да и всем известно, что для того, чтобы спать перед битвой, нужно быть либо безумно храбрым, либо неимоверно хладнокровным. Ночью я вышел из ворот лагеря и, обогнув гору, спустился в небольшую скальную долину, в конце которой неприметно зиял своей чернотой вход в пещеру. Там, в глубине, я нашел легендарный Лунный Алтарь, через который, как считают мудрецы и философы, и был заселен Нун. В потолке пещеры над ним зияла дыра, через которую на алтарь падал лунный голубой мерцающий свет. Каждые семь лет луна в этой фазе проходит над пещерой. Каждые семь лет, собрав необходимые ингредиенты, можно послать одну вещь в другой мир, а может, в несколько миров сразу. Сколько лет промелькнуло передо мной, сколько дней... Бесконечную череду дней я жил всего лишь одной мыслью: рассказать вам о Нуне. Я потратил на это лучшую половину своей жизни. Вам, возможно, и все равно, и правда, какое вам дело до того, жив ли я, мертв ли, вы никогда даже не увидите меня, только услышите этот голос, беззвучный, как немой шелест страниц. Но все же сейчас, когда солнце скрылось за Контрамаром, я слушаю тихий говор огня, вспоминаю дорогу к Алтарю и (увидеть мне во сне птицу Тисерпент с двумя человеческими зубами и тремя змеиными хвостами!) мне страшно". А с другой стороны на тонком пергаменте было написано вот что.

 

Странная история мира Нун

При написании сего рассказа использовались элементы

из книги людских летописей "Век двенадцати эпох" и

автобиографической повести пленного гоблина под названием

"Добрая сказка".

 

1

 

Пожалуй, в начале мне стоит описать себя, так как,

не узнав меня, вы не поймете моей истории

или же наоборот даже не захотите узнать моего имени.

История Великой Контраверсии, III, 12

 

Говорят, что фениксы из степей Маппира встречаются перед смертью со своим отражением, крепко обнимаются с ним и сами становятся старой тенью молодой птицы. Я верю, что моим отцом является бог Луны. Просто я родился не тогда и не там, где Он замышлял.

Впервые я увидел свет, когда меня багром вытащили из зловонной сернистой реки, которая истекает из-под холма с гейзером и теряется в солончаках и грязевых пустошах. Она начинается в мире павших душ и оканчивается там же. Погибших наших братьев мы отправляем течь в неприветливые соляные пустыни, а когда они пройдут сполна свой путь по ту сторону земли, они, младенцами, выходят из-под гейзера. В ее среднем течении находится открытая и неприветливая пустыня, кое-где в которой встречаются вялые и выжженные солнцем колючки, но они, пожалуй, и составляют главную достопримечательность безлюдной жаркой и огромной области Гонантар, самой большой на карте Нуна, если только кого-то до сих пор посетила светлая мысль сделать ее.

Очевидцы говорят, что когда меня, еще судорожно трепещущего в кожистом коконе, уложили на грубую ткань, Луна, выглянувшая из гряды извивающихся облаков, узнав своего сына, вздрогнула и сменила свой обычный голубоватый свет на ярко белый от стыда. Но уже через минуту, смирившись, послала свои голубые лучи в мою сторону. Говорят, что с неба просто обрушился столб синего света, казалось даже, что через трещины в земле просачивается голубоватый лунный свет. Мой кокон лопнул, но лунный свет изменил, насколько это было возможно, мое обличие гоблина, сделав меня ростом с человека и стерев черные мозоли с моего тела. Трудности и невзгоды изменили мою внешность - тяжелая работа сделала меня снова похожим на гоблина, но лунный, почти человеческий рост до сих пор со мной.

 

0,5

 

И только тогда я понял, что впервые погиб.

История Великой Контраверсии , VI, 367

 

Меня вскормили на безвкусной каше из паутины, которую добывали в древних пещерах и заброшенных поселках. Детство мое прошло в глупых и бессмысленных играх со сверстни0ками. Они издевались над моим высоким ростом и белой кожей. Старейшины гоблинской общины, сидя на солнце рядом с входами в свои пещеры, презрительно отворачивались от меня. Только Луна, казалось, желает мне добра. Сколько раз я, забывая про все свои дела, застывал, глядя на нее. Я представлял себе, что она хочет для меня покоя, счастья и вечного блаженства на земле. Я думал, что с высоты небес она всегда даст мне правильный совет, поймет, утешит. Дни бесконечной вялой чередой, как сонные мухи, идущие вереницей по гладкой поверхности воды, проходили у меня перед глазами и таяли в жарких песках моей родины.

Однажды посреди ночи осенний пустынный ветер сорвался с песчаных холмов, мягко шевельнул тряпку, которой был завешен вход в мою пещеру, и ласково погладил меня по лицу. За ветром пришел дождь, за ним - гром, а за ним - старый грубый гоблин, который взял меня в охапку и бесцеремонно вытолкнул из пещерки. Он долго вел меня по берегу реки вниз по течению. Я заметил, как дикий гоблин, пришедший в глухую полночь поживиться чем-нибудь съестным, достает из воды полуразложившийся труп своего цивилизованного товарища и с аппетитом отрывает гнилое мясо с ноги. Эта картина была для меня такой банальной и повседневной, что я даже не обратил на это никакого внимания, меня тогда занимало другое: переломится ли в ближайшие сутки моя жизнь или нет? Переломилась.

Меня втолкнули в грязную пещеру, потолок и стены которой были освещены языками пламени. В дальнем углу в кресле сидел старый зеленоухий гоблин, перебирая в руках человеческие позвонки. Меня подвели к нему, и он, оглядев меня со всех сторон, сбрызнул мою голову какой-то жидкостью из вонючей чаши. Это был проводник душ во взрослый мир. Затем меня одели в грубую кожаную тунику и натянули на голову восточный шлем, который полностью закрывал мне глаза. На гладкой поверхности туники было выдавлено большими четкими буквами, по-видимому, для того, чтобы боги могли сразу догадаться, кто перед ними такой, "неофит". Затем меня вывели из пещеры и дали понюхать душистой пустынной травы. Как брошенный в воду с большой высоты камень, я сразу же вылетел из сознания.

Я очнулся посреди пустыни, хотя... там росла трава и низкие сухие кусты. Чуть дальше виднелся приземистый лес, а за ним вал и городской частокол. В руке у меня оказалась маленькая бутылочка с речной водой и записка "Чтобы с достоинством войти во взрослый мир, убей человека и принеси его голову к старому гроту, что за ручьем в лесу". Дальше была неразборчивая подпись какого-то гоблина из Живущих у Реки. Я встал и, протирая глаза как после солнечного удара, поплелся к лесу. Я думал, что сначала мне следует найти старый грот, а под покровом ночи подобраться к частоколу и тихонечко задушить там кого-нибудь. Но все пошло не так. Я, как и предполагал, быстро нашел старый грот и уже почти было отправился искать себе место, где можно было бы дождаться ночи. Вдруг я услышал пение, но голос был не обычный, а какой-то непривычно высокий и мягкий. Вскоре ветер донес до меня тихий шелест шагов, приближающихся к гроту. Я опрометью бросился внутрь и затаился там, думая, что моя задача намного упростилась. Мне нужно было только тихо напрыгнуть сзади на идущего, придушить его, а самому ложиться спать или отправиться бродить по лесу. Но вот человек с вязанкой хвороста появился у реки, в руках у него был кувшин, и он, смеясь, набирал в него быструю чистую воду. Ростом он был с меня, одет в чистое длинное платье, темные волосы свисали до плеч; я неожиданно понял, что мне совсем не хочется его убивать, наоборот, мне вдруг захотелось подойти, поговорить с ним, заглянуть в его лицо... Тем временем он сам повернулся, сощурился и глянул в глубину грота. Видимо, я слишком громко думал - он осторожно приблизился ко мне, потом отпрянул и спросил.

- А ты, случайно, не гоблин?

(Надо сказать, что я тогда еще совсем не был похож на гоблина).

- Нет, а что?

- Просто я слышала от лесников, что гоблины стали заходить в этот лес, - сказала она, садясь рядом со мной, - давай познакомимся? Я - Аминада, дочь местного торговца рыбой, а ты?

- А я Бакил, сын Луны.

- Ух ты! Расскажи-ка поподробнее, я обожаю всякие тайны.

Она добросовестно слушала меня и перебила всего лишь один раз предложением зайти к ней в гости. Я согласился, потому что мне было невыразимо приятно и тяжело на сердце шагать и рассказывать ей свою историю. Когда я переступил порог ее дома, я проникся к ней таким доверием, что отважился сказать, что я - гоблин. Она поначалу испугалась, но потом сказала, что несмотря ни на что, я все равно хороший, рассказываю ей восхитительные истории, и она не жалеет о том, что пригласила меня к себе, но лучше бы мне поскорее возвратиться, так как гоблины - враги людям, и теперь каждый здесь может и должен меня убить. Я ответил, что я не могу вернуться в пустыню, не повзрослев, а доказательством этому будет человеческая голова, обладателя коей я должен убить, но если я не сделаю этого, то вряд ли еще раз увижу пустынное солнце моей родины. Сперва она ужаснулась, и ей нужно было уже тогда убить меня, но она была наделена невероятно добрым сердцем, ей претила мысль о том, что даже такое чудовище вроде меня может просто так погибнуть. Она сказала, что может помочь мне:

- Два дня назад умер мой старший брат, его еще не похоронили, и, если хочешь, ты можешь взять нож, отрезать его голову и выдать ее за голову убитого тобой человека, только тебе нужно будет ополоснуть ее в ручье, ведь она вся пропахла благовониями. Возьми этот нож, но я не пойду с тобой.

Я все понял, молча взял нож и вошел в комнату, на которую она мне указала. Я не буду рассказывать, как я это делал, потому что вы возненавидите меня за это.

Я бежал по лесу, держа в руке мертвую голову за белокурые растрепанные волосы и сохранял как святыни места, которых касалась рука Аминады, а темное дремотное марево тяжести раз за разом захлестывало мое сердце. А желтые осенние листья падали с деревьев, ложились плотным покрывалом на землю.

 

0,25

 

На мое сердце наползли тучи.

Будет гроза.

История Великой Контраверсии, XII, 586

 

Желтые осенние листья падали с деревьев и ложились плотным покрывалом на землю как и пять лет назад. Острый каменный топор с каждым разом глубже вонзался в живую, трепещущую плоть дерева, оставляя на свежей коре и здоровой древесине гнилые черные полосы. Мы рубим огромный лес невдалеке от границ Маппира и с каждым ударом топора приближаемся к той чаще, где я встретил Аминаду. Многое забудется за пять лет, но не это. Каждый день мы отдаем одного из нас в жертву птице Тисерпент. Не то, чтобы мы поклонялись ей, но ее хитиновый панцирь не пробить копьем, ее жвала быстро разрывают человека пополам, а когда она распускает свои крылья и летает над лесом в поисках добычи, вершины деревьев сотрясаются от ее ужасного крика. Того, кого мы вталкиваем в ее пещеру рано утром, хватает до обеда, и если ты не успеешь вернуться в лагерь раньше, станешь ее внеочередной жертвой. Солнце уже клонилось к западу, когда я вонзил свой топор в трухлявый пень, сделал шаг по почерневшей тропинке, но что-то хрустнуло у меня за спиной. Я оглянулся и увидел, как огромная волна катится через лес, но остановившись в нескольких метрах от меня, она рассыпалась миллионами брызг. Потом молния ударила в дерево рядом со мной, и белая потрескивающая спираль закрутились вокруг меня, но, прокатившись по траве, ушла в землю. И наконец, вечернее небо осветилось как из дьявольского горна. Огромная бело-желтая поверхность с пляшущими на ней языками пламени приблизилась ко мне, обожгла мне руки и лицо, деревья, охваченные огненным ураганом, унеслись прочь. Мы все медленно плывем в зеркальном море. Вода давит на меня и тянет ко дну, ведь я отражаюсь в каждой капле. Но вот холодный синевато-голубой свет Луны добрался до меня и нежно потрепал по щекам. Я открыл глаза, стряхнул пелену наваждений и... Опять череда из семи лет чинно шествует вслед за вереницей сонных мух по гладкой поверхности воды.

 

0,125

 

Я стал воином, но когда мухи скрываются за горизонтом, в моей памяти встают только последние десять лет моей жизни. Вот первый из них.

После полудня я терпеливо лежал в засаде на вершине старого грота. Моим заданием было охранять брод от людей до подхода основных сил. Шел мелкий мерзкий дождь, и я подумал было, что мне и не нужно будет двигаться, и можно будет лежать и слушать, как дождь барабанит по листьям у меня над головой. Но в этом месте лежал крест моей судьбы. И опять я услышал шелест шагов, потом громкий смех и что-то с тихим всплеском упало в воду. И вот я увидел ее. Она изменилась за двенадцать лет, но в воде отражалась еще и та девочка, которую я запомнил здесь так давно. Но в ушах у меня назойливо громко звучал приказ "убить всех". В отчаянии я обратился за советом к отцу, тонкий лик которого бледно выглядывал на голубом небе. В камнях была маленькая лужица дождевой воды. Я накрыл ее рукой и вылил туда каплю лунного сока, который всегда носил за пазухой. Вода потемнела, и моему взору предстала луна. Я взмолился.

- Отец, посоветуй, что мне делать?

- Убей! - По воде прокатились круги ряби.

Лунный лик потемнел, и вода закипела. Пар, попадая мне в нос, рот, в глаза дурманил меня, заставляя повиноваться воле отца. Разум, сознание, жалость и остатки добрых чувств слились в комок и застряли у меня в горле, не давая мне вдохнуть прохладный ночной воздух. Выскочив, темным вихрем промчался по переправе, перебил веселую компанию девушек и, держа ее голову в руке, как когда-то голову ее брата, громко рассмеялся. Вскоре я вернулся к гроту. Мне было дурно. Белый пар струей шел из носа, из ушей текла кровь, а у рта скопилась желтая пена.

День спустя мы отдыхали у озера. Дурман прошел, и в моем сердце с каждой минутой нарастала слепая ярость обреченного. Ночью мои чувства перехлестнули через край возможного. Я подошел к тихой глади озера, по которой еще недавно вперевалочку проходили мухи, и вонзил меч в голубое отражение луны.

- Ты предал меня! Предал! Меня! Ты...

Мне казалось, что я сошел с ума. Я вбежал по горло в озеро и начал бить по воде руками, чтобы отражение луны замутилось в поднявшихся волнах. Потом я выбежал из воды и как бешеный стал бегать по берегу, заламывая руки, падая и ползая в пыли. Чтобы никто не увидел уже того лица, с которым я убивал их, я развел в своей палатке костер, а потом долго расплавлял заднюю часть серебряной трагической маски, которая досталась мне после грабежа театра, и уже под утро приложил ее себе к лицу. Боль не значила ничего тогда для меня. Мое сердце разрывалось больней.

 

0,0625

 

Я уже давно сбился со счету и считаю,

что нам уже нечего скрывать.

Либо мы умрем, либо уйдем как герои в вечность.

История Великой Контраверсии, XXI, 783

 

Вот и пришел последний день моей жизни. Это не предсказание, не черная меланхолия, просто все должны понимать, что конец уже близок. Мы подходили к крепости Когат, воротам в Койн. Нам была дана одна ночь на то, чтобы закончить все свои дела, а на следующую ночь мы пойдем на Когат, лежащий в сени Авойнской горы. Я, закрывшись от шума, песен, прощаний и всей прочей жизни, поставил на огонь котелок. У меня на душе лежал последний камень - размолвка с отцом. Когда на поверхности воды показалось отражение луны, я сказал:

- Прости меня. Я не могу представить себе, что будет со мной, если я лишусь твоей поддержки в трудную минуту. Желание счастья и невинности затмило мне глаза. Я понял твой урок.

С этими словами я надрезал себе конец пальца, и горячая капля скатилась на лунный лик. В тот же миг синий свет дохнул мне в лицо. Я понял, что прощен.

Но вот прошла ночь, и прошел день. Я чувствовал, что мне надо нарядиться, как на пир. Я хотел предстать перед судом людей так, чтобы все поняли то, что я раскаиваюсь, но готов умереть. Пусть у меня грязное, покрытое струпьями лицо - идеальная серебряная маска намертво скроет его. Пусть на моей голове никогда не росли волосы - кожаный капюшон с гребнем из серебряных гвоздей и двумя полумесяцами над ушами сотрет все недостатки. Пусть на моем теле гладкая кожа покрылась волдырями, ссадинами и гнездами паразитов - я одену тунику с медными вставками. Пусть ноги мои коротки, искривлены и тонки - их защитит юбка черной кожи со стальным узором, отобранная у идолопоклонников крайнего севера и сапоги из серебряных пластин. Я возьму меч, которым убил Аминаду - тем, чем я сломал себе жизнь, я надеялся сломать много других жизней. Я возьму новый щит - подарок от отца, с луной в виде черепа посередине. Кто сказал, что я - чудовище? Тот... прав.

 

0,03125

 

Тогда я умер.

История Великой Контраверсии, XXXII, 56

 

Солнечные лучи градом сыпались на войско оттуда, где раньше стоял Авойн. Люди неожиданно напали на нас с тыла. Глыба базальта упала рядом со мной. Кое-где из-под нее торчали руки и ноги. Жгучая боль пронзила и мгновенно оставила меня. На мое лицо наступили, а потом мои ноги оторвали и отдали огромным червям и мухам. Руки бросили в кислоту, внутренности развесили сушиться под потолком. Сердце разрезали огромным мясницким ножом, поджарили в уксусе и потом с аппетитом съели. Но так ему было лучше, нежели у меня в груди. Глаза же так и оставили лежать растоптанными на земле. Потом из головы вынули мозг и положили его в банку с водой. Дали ток, и мои последние мысли носили беспорядочный, безумный, но очень глубокий характер.

 

0,01563

 

И только тогда из белого водоворота ко мне протянул руки старец, стоящий на неестественно белой земле. Ни слова не говоря, я шагнул вслед за отцом, а водоворот успокоился и застыл белым лунным камнем. В белесом мареве лунной пыли дух мой очистился от всех земных проблем, и я стал белым, прозрачным и вскоре растворился среди бледных скал и камней. А сонные мухи, как и я, безмолвно шествовали по гладко-черной поверхности лунного моря.

 

0

 

И развернув свиток до конца, человек швырнул его под камень, где тот растворился в неясном лунном свете.

Комментарии: 0

Лера(Воскресенье, 29 Сентябрь 2013 19:15)

Автору всего 12 лет! Молодчина! Успехов!