Оуэн Риддл Баркер

Олег Визер. Публикуюсь под псевдонимом Оуэн Риддл Баркер. 49 лет. Филолог. В прошлом сельский учитель русского языка и литературы. Сам из Подмосковья, но в настоящий момент проживаю в Татарстане.

Пишу рассказы, иногда публикуюсь в электронных местных СМИ и литературных журналах.

Пробую себя и в Поэзии. Пишу в жанрах: ужасы, мистика, фантастика, психоделика, детектив, современная беллетризованная  проза с вкраплениями вышеупомянутых жанров.

Золотое дерево

Как только я узнал, что Моника со своими родителями приезжает к нам в гости, я потерял покой. В предвкушении встречи с ней я не находил себе места от возбуждения и не в состоянии был ни на чём конкретно сосредоточиться. Ночью долго не мог уснуть, и всё потому, что постоянно думал о ней: представлял её лицо, мысленно гладил её длинные русые волосы, с волнительным биением в сердце рисовал в уме сцену нашей встречи, долгие вечерние разговоры в интимной атмосфере моей комнаты. Каждый день репетировал, стоя перед трюмо: вслух произносил какие-то слова, предложения, придумывал вступительную речь, которую скажу, встречая её. Мне хотелось произвести на Монику впечатление умного и образованного, но вместе с тем несколько раскованного и в меру развязного мачо или ковбоя, примеряя на себя различные образы героев вестернов и боевиков.  

Я тщательно готовился к приезду дорогой гостьи и ничего не упускал из виду, что могло навредить моей репутации или подпортить образ, который я надевал на себя. Чтобы не показаться в её глазах неряхой, я каждый день наводил порядок в своей комнате. Ставил себя на её место, чтобы посмотреть и представить: на что она посмотрит в первую очередь, когда зайдёт ко мне, к чему захочет прикоснуться. И тогда абсолютно все предметы, на которые падал мой (её) взгляд, автоматически становились для меня святыми: стол, компьютер, книги на полке, игрушки в коробке, кровать и даже дверные ручки.  К примеру, если я представлял, что Моника сидит на моём стуле за письменным столом и смотрит, допустим, мой фотоальбом, – тогда стул и стол в этот день неоднократно подвергались тщательной протирке от пыли и пятен, как и бархат обложки альбома. Когда на своём детском диванчике я представлял её сидящую рядом, мысленно ощущая своей ногой её тёплое бедро под тонкой шёлковой тканью платьица, – то сразу же принимался чистить материал обшивки дивана чуть ли не до дыр. 

Сказать: я сильно скучал по ней, значит, не сказать ничего. Я бредил ею весь год, который мы не виделись с прошлого лета. И те чувства, которые наполняли меня при одном только упоминании её имени, те новые переживания в предвкушении встречи, я тогда ещё не оценивал никак, не понимая природу происходящих со мной изменений. Меня просто тянуло к этой девчонке, причём до такой степени сильно, что казалось, я жить без неё дальше не смогу. Вероятно, оттого я совершенно уверенно, с детской наивностью, рисовал картину будущего, в которой мы с Моникой сыграем свадьбу и у нас будет счастливая семья; и как мы проживём долгую жизнь точно так же, как наши с ней родители. 

Я сам себе стеснялся признаться в новых чувствах и до конца не понимал, в силу своей неопытности, что же со мной происходит, когда ночью в постели, накрывшись с головой одеялом, подсвечивал фонариком фотографию и шёпотом произносил её имя, целуя глянцевую поверхность снимка с её изображением. Но я и не искал каких-то объяснений. Мне было просто хорошо от этих необычных ощущений, которые никогда раньше не проявлялись по отношению к другим людям противоположного пола. Естественно, я не ведал тогда, что это были первые искорки первой любви, зарождавшиеся в моей юной жизни.  

Было мне на тот день восемь лет. Монике – семь.  

 

О её приезде мама сообщила мне за две недели, и я думал, что эти тринадцать дней не пройдут никогда – так долго они тянулись. На настенном календаре я обвёл маркером дату их приезда – 19 июня, и стал крестиком зачёркивать каждый прошедший день, начиная с 6 числа. 

Июнь, помню, выдался дождливым, но сырость не испортила нам праздника – мы с Моникой интересно и весело проводили время на нашей ферме. Также хорошо и продуктивно проводили время наши родители, которые, правда, в отличие от нас, сочетали и труд, и отдых. Отец Моники, дядя Пит, помогал отцу на ферме, и они часто  уезжали по хозяйственным делам в Колумбус. Тётя Роберта, её мама, вместе с моей занимались то приготовлением пищи, то стиркой, то (а это происходило чаще всего) обсуждением каких-то женщин во время просмотров телесериала. Под их обсуждение и критику нередко попадали и мы с Моникой, когда речь заходила о детях и семье. Вечерами утомлённые после дневного зноя взрослые, как правило, устраивали пикники с барбекю; усаживались на веранде и допоздна вели весёлые беседы, наслаждаясь тихими прохладными небрасскими закатами под пение небрасских цикад и сверчков и под небрасское, само собой разумеется, светлое пиво.  

То лето стало для меня знаменательным ещё и потому, что в конце июня произошло событие, которое, как оказалось, повлияло на всю мою дальнейшую жизнь (хотя ни на тот момент, ни через пару лет, ни даже через десять, я не осознавал его значения). Тот день стоит перед моими глазами до сих пор во всех мельчайших подробностях; и я могу поминутно расписать, что мы делали с Моникой в то утро, в полдень или вечер; что приготовили наши мамы на обед, и какую марку виски распивали на закате наши отцы. 

Именно в то самое лето, утром того ненастного дня, я впервые услышал о золотом дереве. Услышал о нём от Моники.  

 

Наша ферма, затерянная среди полей, вдали от шума и суеты цивилизации, находится в живописном местечке в округе Платт, штат Небраска – приблизительно посередине между тауншипами Хамфри и Крестоном.  Если с 91-ой штатной дороги свернуть на грунтовую 220-ую авеню и проехать пару миль на север, а потом ещё раз повернуть налево, на просёлочную дорожку, вы окажетесь на территории нашей частной собственности. Эта дорожка через несколько сот ярдов приведёт вас к двум уцелевшим деревянным секциям ограды, некогда служившей загоном для лошадей или коров, – символическим воротам главного входа нашего фамильного ранчо. Ворота ещё функционируют, и если приподнять деревянную рейку, соединяющую две половинки секции, как шлагбаум, то можно их открыть, чтобы проехать. Можно, но, судя по утрамбованной земле и следам от колёс на земле, огибающих ворота и слева и справа, где пространство не ограниченно препятствиями, не трудно догадаться, что уже давно никто никогда не останавливался перед ними и не утруждал себя выходом из машины, чтобы открыть их.   

Ферма досталась нам по наследству от нашего предка, уроженца города Либоховице, который иммигрировал из Чехии в 1862 году (так что во мне течёт и славянская кровь). Неизвестно, что побудило его оставить родину, какие мотивы сподвигли отправиться из Нью-Йорка, куда он прибыл первоначально, на Средний Запад. Возможно, деревенское происхождение и любовь к земле заставили его покинуть быстро развивающийся индустриальный город и податься осваивать необжитые дикие земли Великих равнин, над которыми до этого миллионы лет кружили одинокие ветра и торнадо. Он ушёл туда, где тысячи лет жили индейские племена да паслись ныне занесённые в Красную Книгу американские бизоны (почти полностью истреблённые колонистами и оружием, которое они «дарили» коренным американцам). Но наш предок без страха отправился в неизвестный доселе край. Хотя, может и не нужда вовсе, а пресловутый бум «золотой лихорадки» сманил его приехать в штаты, и он поспешил на запад; или просто банальная романтика; или слово «свобода», которое в Европе отождествлялось с Новым Светом: сказочным и неизведанным материком со странным, но благозвучным названием – Америка. Как бы там ни было, положительный результат его смелого по тем временам поступка очевиден.  

Иржи Дворжак приехал в Америку в нужное время, и в нужный час оказался на территории будущего 37-го штата Небраска. В то время когда он достиг Омахи и начал там обустраиваться, благодаря инициативе великого Линкольна был принят всеизвестный Гомстед-акт. Иржи воспользовался таким щедрым подарком и судьбы, и государства, и за 10 долларов символического взноса приобрёл 160 акров земли в том самом месте, которое я сейчас описываю. Так основалась ферма, ставшая в будущем моим родным домом, в котором я родился, вырос и живу до сих пор. 

 Понятно, что когда Дворжак приобретал их, эти степные земли были не паханными и дикими. Граница северного участка проходила по извилистому руслу Трейси Крик. Река на участке являлась большим преимуществом и огромным плюсом для таких территорий, где мало водоёмов. В излучине на правом её берегу он сначала построил лачугу для ночлега, а потом небольшой амбар рядом. На востоке граница примыкала к 220-ой дороге; на юге и западе соседствовала с другими землями фермеров. Так основалось дорогое и любимое сердцу поместье, вкраплённое на карту маленькой точкой среди множества бескрайних полей кукурузы, подсолнечника и пшеницы в самой что ни на есть глуши, в сельскохозяйственном сердце Небраски и в центре, можно сказать, страны. 

Вначале предок разводил птицу и несколько голов скота. Спустя год или два на месте лачуги вырос одноэтажный домик, а рядом появились хозяйственные постройки и новый высокий амбар для сена. Поголовье рогатого скота с каждым годом увеличивалось, земля обрабатывалась: перепахивалась, культивировалась. Ко дню образования штата Небраска, в 1867 году, Иржи полностью окультурил и облагородил купленный им участок и на следующий год вступил в полные права собственности, как того требовал закон (по прошествии пяти лет). 

Также известно и про его жену, тоже чешку, с которой он познакомился в том же году в Колумбусе на фермерской ярмарке, куда раз в месяц привозил свою продукцию на продажу. Туда же, из соседнего округа Батлер приезжала и Элишка (фамилию, к сожалению, история не сохранила), его будущая жена, со своими родителями, которые тоже были фермерами и вели аналогичное хозяйство в местечке Беллвуд. В том же году они поженились, и Иржи привёз Элишку к себе. У них родились несколько сыновей. Один из них, Янек, потом женился на ирландке и взял фамилию жены. Так из чехов мы превратились в американцев ирландского происхождения и теперь носим фамилию Маккейн.  

Как известно, в 1872 году был основан праздник «День посадки деревьев». До этого года ферма с четырёх сторон обдувалась ветрами, лишь несколько молодых невысоких плодовых деревьев, посаженных Иржи и Элишкой в первые годы совместной жизни, росли на месте будущего сада. Вокруг – ни деревца, только кустарники и редкие островки молодой поросли вдоль берегов Трейси Крик и вокруг стариц. То, что сейчас наша ферма окружена деревьями и утопает в зелени, надо сказать большое спасибо Иржи Дворжаку. В апреле 1872 года он посадил на участке первое дерево – белый дуб. Затем десятки других неплодовых деревьев по всему периметру, тем самым обозначив границы жилого участка живой, так сказать, изгородью. Большинство из тех первых деревьев растут до сих пор, во главе с тем самым первым могучим дубом. Более того, благодаря его трудолюбию, дорога, ведущая от дома к 220 авеню, а это около трёхсот ярдов, теперь с двух сторон засажена широкими лесополосами из белой акации, осины и пирамидальных тополей, которые защищают посевы от ветров, заодно выполняя роль ветрозащитных ограждений. Значительно расширился и сад, Дворжаки периодически пополняли его новыми саженцами. Так родилась наша семейная традиция, которую мы до сих пор соблюдаем: каждый год на голых участках сажаем по нескольку лиственных деревьев и обязательно обновляем свежими саженцами наш фруктовый сад. 

Как напоминание нам, потомкам, сохранился колышек с алюминиевой табличкой, воткнутый в землю рядом с огромным полуторасотлетним дубом. На табличке Иржи Дворжак синей краской собственноручно написал: «Первое дерево на ферме Дворжак – Дуб белый, посажен 10.04.1872 г.» Отец не раз доверял мне кисть, банку краски и кусок наждачной бумаги, чтобы я отреставрировал табличку и подкрасил выцветшие на солнце буквы. Такое поручение я считал за честь выполнить, отдавая знак уважения не только своим предкам, а и Природе. А когда мне было шесть лет, я посадил своё первое дерево: тополь Саржента, и тоже, как предок, обозначил его табличкой с указанием даты. 

В общем, жизнь на ферме шла своим чередом: рождались дети, внуки, правнуки; владения расширялись – присоединялись земли, которые последующие поколения выкупали у соседей-фермеров. К середине 20-го века территория фермы увеличилась втрое, и общая площадь составляла уже 445 акров. Тут уже были не только пахотные земли, но и просторные пастбища. В начале двадцатого века мой прапрадед держал не только бычков, а даже отару овец, а также небольшой табун лошадей; построил рыбную ферму: вырыл котлован на месте старицы, соединил его каналом с речкой и таким образом создал искусственный пруд, в котором выращивал Канальных Сомов, Синежабренных Солнечников и некоторые виды Бассов.  

 

С годами семья увеличивалась, подрастали многочисленные помощники и помощницы, которые все вместе уже не умещались на одном этаже в двух спальнях. Примерно в 1906 году мой прапрадед, Ричард Маккейн, затеял стройку, и спустя два года появился вполне современный по тем меркам деревянный двухэтажный дом с высоким чердачным пространством, которое при желании можно было переделать под просторную спальню на третьем этаже. Таким он просуществовал полвека, пока мой отец, ещё до моего рождения, не построил современное кирпичное здание. Теперь наш дом выглядит не хуже, чем особняки элитного поместья в Калифорнии. 

Я с трепетом и упоением отношусь ко всему, что связано с нашей фермой, с моим прошлым, потому что люблю свою малую родину, люблю землю своих предков, Небраску и дом своего детства. Потому так подробно и описываю детали, что мне хочется передать свои чувства и своё отношение к этим местам, которые кому-то могут показаться пустынными, однообразными и скучными. Понимаю, не каждому по нраву наши равнины с прямолинейными дорогами, которые тянутся бесконечной лентой к горизонту насколько хватит глаз. А ведь в штате есть места, где нет, не то что лесов, но даже небольших скоплений деревьев, я уже не говорю о рощах. Со всех сторон, куда ни глянь, одни поля, конца края которым не видно. Только вдоль некоторых дорог и по периметру полей есть лесонасаждения, да вокруг самих ферм растут посаженные пионерами-первопроходцами деревья, которые теперь образуют тенистые островки – зелёные оазисы.  

Кому-то (в особенности городским) будет непривычно съезжать с асфальтированной автострады на пыльную грунтовую дорогу, попадая точно в средневековую эпоху. А если пройдёт дождь, – она превращается в кашу, по которой проще всего ездить на тракторе. А ведь раньше так и делали, если срочно нужно было съездить в город: заводили трактор, чтобы проехать по раскисшей после ливней дороге. Помню, как меня маленького отец ночью отвозил на стареньком колёсном тракторе марки «Джон Дир» в Крестон, к врачу, когда я подхватил ангину. Было темно, мрачно, работала одна правая фара, отчего просматривалась только одна половина дороги и край обочины, моросил октябрьский противный дождь. Трактор скользил по слякоти, и его заносило из стороны в сторону. Но отец умело справлялся с управлением, и мы вскоре добрались до фельдшера. Сейчас, когда производят полноприводные джипы и пикапы, которые имеются чуть ли не в каждой небрасской семье, стало намного легче и удобнее передвигаться по размытым полевым дорогам, а огромные широкие лужи, образованные после дождей или весной после снежной зимы, нас уже не пугают. 

В отличие от наших дедов, которые разводили скот и выращивали кукурузу, мой отец не занимался ни скотоводством, ни зерновыми культурами. Пастбища отдавал в аренду, часть пахотных земель тоже. Имея свою сельхозтехнику, чаще сам нанимался к другим фермерам. Сам же предпочитал заниматься птицей: выращивал кур, гусей и индеек, разводил поросят, кроликов (кролики, кстати, на ферме были и есть всегда и всюду – и в клетках, и вольно живущие, и в саду и лесополосах). Ну и главной гордостью отца и любимым его увлечением был, конечно же, сад. 

Сад находился за домом, в северной части, и простирался на сотню ярдов до излучины речки. Какие только фрукты в нём не росли: и яблони, и груши, вишни и абрикосы. Когда ягоды созревали, я, будучи мальчишкой, не слезал с деревьев часами. То на грушу залезу поесть, то на ветке яблони посижу. Любимей места, кроме разве что берега речки, у меня не было. Большую часть лета я проводил в саду, предпочитая этот сказочный вкусный «лес» детской площадке во дворе перед домом.  

Любовь родителей к растениям и к деревьям постепенно привилась и ко мне. С раннего детства я помогал отцу в саду. Мне и четырёх лет не было, а я уже с рвением мчался в сад на помощь отцу и неуклюже засыпал землёй посаженные саженцы пластмассовым совком из игрушечного детского строительного набора, а потом поливал из ведёрка. Свежепосаженные деревца с тонкими стволами-прутиками не превышали мой рост, и мне с трудом верилось, когда отец объяснял мне законы природы, что через много лет эти прутики вырастут и превратятся в высокие деревья, по веткам которых я смогу лазить и срывать фрукты. Но я был терпеливым и наблюдательным ребёнком. И в самом деле, с каждым годом прутики вытягивались, утолщались в стволе, весной появлялись почки, которые через время распускались, и начиналось цветение. Сад покрывался бело-розовым пухом и в этот период благоухал на всю округу, а потом на всё лето одевался в густую и пышную зелень. Из новых побегов вырастали молодые веточки. Приходила осень, и всё повторялось сначала. Так я рос вместе с нашими деревьями, хотя обогнать их в росте, понятно, не успевал. 

Этими описаниями пейзажей хочу сказать, что садоводство – это та область, в чём я неплохо разбираюсь и сейчас.   

 

Приезд Моники я проспал. Отец рано утром встретил их в Колумбусе, куда они прилетели из Берлингтона, штат Вермонт. Когда мама меня разбудила, и я спустился вниз, она со своими родителями уже завтракали в столовой. От волнения я проглотил язык и молча вручил ей подарок – куклу. Забыв про вступительную речь, которую репетировал несколько дней, присоединился к завтраку, тайком поглядывая на неё. Первый час мы стеснялись друг друга, но потом разговорились, и скованность как рукой сняло. Первый день мы провели в доме, так как на улице моросил дождь. Утро следующего дня было пасмурным, но уже без дождя, и мы большую часть времени провели на улице: играли, рассказывали истории, делились впечатлениями.  

Отчётливо помню, как Моника завидовала нашей жизни и сравнивала со своей. С её слов я узнал, что они живут в старом районе Берлингтона, где арендуют двухкомнатную квартиру («конуру», как она выразилась) на четвёртом этаже старого дома, который «весь в трещинах». Я живо представил полутёмную квартиру, пропитанную влагой, с ободранными обоями и запачканными стенами на кухне, где полно тараканов. Сам город для меня показался унылым, воздух в котором серый от выхлопных газов и выбросов заводских труб. Моему воображению помогали некоторые просмотренные фильмы, в которых изображались мрачные, бедные кварталы больших городов, где на улицах лежали кучи мусора, а раздуваемые ветром обрывки газет и бумаг летали по воздуху из одного конца улицы в другой. Мне вообще в детстве казалось, что в крупных мегаполисах все друг друга убивают. Причём, уверен был: если мне станет плохо и я упаду на тротуаре, то мне никто не поможет – люди будут меня обходить стороной, опасаясь дотронуться.  

Мне нравилась скромность Моники и её белая зависть к моей свободной жизни на ферме, отчего я ещё больше бахвалился перед нею различными социальными преимуществами сельской жизни.  

На третий день земля просохла, хотя солнце никак не хотело показываться из-за плотных облаков, и я наконец-то показал Монике сад. Показал саженцы, которые собственноручно посадил, а потом долго рассказывал, как папа учит меня ухаживать за деревьями. Она слушала меня с интересом и с восхищением рассматривала сад. Иногда она подходила к деревьям и нежно поглаживала листья, прикасалась к ним кончиком носика и вдыхала горьковатый аромат. И всё время грустно повторяла: «Как мне хочется жить в таком саду». Становилось жалко её, и я пытался обнадёжить: «Вот вырастешь, переедешь к нам. Я построю тебе домик в саду, и будешь в нём жить». «А мама?» – обиженно спросила она. «И маму с собой возьмёшь», – успокоил я. «Ей бы очень понравилось жить в саду, – Моника печально посмотрела на меня – её глаза наполнились слезами. – Спасибо тебе». Не знаю, за что она поблагодарила, но стало очень приятно, оттого что я угодил ей. Потом мы прогулялись на речку и там до заката просидели на берегу, мечтая о будущем, пока наши мамы не позвали нас ужинать. 

На обратном пути к дому Моника поделилась со мной тем, что её мама серьёзно болеет, и что жить ей осталось недолго. Помню, как мне стало очень грустно после таких её откровений, и я не знал, как и чем в таких случаях можно успокоить человека. Проходя по междурядью сада, ко мне спонтанно пришла мысль, которую я озвучил, надеясь, что Монику это воодушевит: «Папа рассказывал, что деревья и цветы живые. Они всё видят и чувствуют. И ещё помогают людям вылечится от всяких болезней». Моника в свои семь лет, по-видимому, впервые слышала об этом и, обрадованная таким открытием, предложила следующее: «А давай где-нибудь посадим дерево, чтобы оно выросло большое-пребольшое и вылечило маму? А то у нас в Берлингтоне нет возле дома сада, один асфальт». – «Давай». Я с радостью поддержал её идею. Мы договорились, что после обеда выберем потаённое место, где посадим какое-нибудь дерево.  

Долго решали, что сажать: яблоню или грушу? Так как фруктовых деревьев в саду и так было предостаточно, мне пришла мысль посадить такое дерево, которое не будет похоже ни на одно в саду. А чтобы оно выделялось из общей массы, мы выбрали отдельное место для посадки: в конце сада рядом с тропинкой, разделяющей сад и лесополосу. В том месте редко кто ходит, кроме меня, и никто случайно не наступит на саженец и не сломает его. Я предложил посадить – орех. Его как раз у нас не было. Но зато знал, что в амбаре есть ящик грецких и два мешка чёрных орехов. Отец их постоянно откуда-то привозил и всегда повторял, когда раскалывал скорлупу осколком кирпича, положив орех на дощечку, что они полезны, и что в день их нужно съедать по пять штук. Он хранил грецкие орехи для мамы, которая добавляла их в пироги и торты, а из чёрного ореха делала какие-то лечебные настойки. 

Я спросил у отца разрешение взять один плод американского чёрного ореха для посадки. Он улыбнулся и кивнул в знак согласия. Только посоветовал бросить в лунку сразу три ореха. На всякий случай. Хотя бы один из трёх наверняка прорастёт. Я знал, что хорошо бы сначала прорастить в коробке с землёй, но отец, видимо, не надеялся, что у нас что-то получится, а потому отмахнулся: «После дождей земля сырая. Закапывайте смело – прорастёт». 

Я копал лунку. Моника стояла рядом с лейкой в одной руке и тремя орехами в другой. На плече у неё висела детская дамская сумочка, в которой лежали всякие девчачьи безделушки – она таскала её всегда собой, подражая взрослой девушке. «Поливай», – скомандовал я, когда ямка была готова. Но Моника поставила лейку на землю и начала копаться в своей сумочке, что-то искать. «Подожди, сейчас, – попросила она и достала дюймовый обрывок золотой цепочки, три-четыре звена. – Мама порвала её, а мне отдала это». – «Зачем?» – «Просто так». 

Не понимая, что она хочет с ним сделать, я взял лейку и начал сам проливать лунку. Тем временем Моника принялась рассказывать что-то про неустроенность в жизни, про бедность, про деньги, которых вечно не хватает. Она говорила всё это как взрослая. Это теперь я понимаю, что она говорила словами, услышанными из разговоров родителей или посторонних людей. Дети же откровенны в своих суждениях. Они говорят, повторяя слова взрослых, которых невольно подслушивают, и чаще до конца не понимают значение и смысл сказанного ими. Но слова родных людей дети подсознательно воспринимают как истину, ведь родители – это пример, и если они так считают и говорят, значит это правда. Как говорится: хочешь узнать, чем дышат родители, спроси их маленьких детей. 

Потом Моника перешла на мечты. «Вот, – говорит, – сбылась бы моя мечта, я была бы самой счастливой на свете». «А какая у тебя мечта?» – спросил я. «А у тебя есть мечта?» – вопросом на вопрос ответила она. Я подумал и ответил, что есть – стать путешественником. «А я хочу как в сказке, – продолжала Моника, явно недовольная моей мечтой, – чтобы всё по волшебному. Так интереснее… и приятнее». Меня не прельщало иметь какую-то волшебную мечту, так как лексическое значение слова «сказка» у меня моментально синонимизировалось со словами «ложь» и «вымысел». Но она продолжала: «Я хочу, чтобы мы были богатые и имели такой же дом, как у вас. И такой же большой сад. Чтобы у нас было много-много денег, а мама с папой были радостные и носили красивую одежду. И чтобы мама смогла вылечить зубки…» – «Она боится зубного?» – «Нет, не боится. Просто денег пока нет. У неё много больных зубиков». Я как-то забыл про посадку, стоял и молчал, не зная, что ей ответить на это, чем помочь: зубы тёти Роберты меня озадачили. «Стать богатым всем хочется, – ответил я. – Мечтать не вредно, как говорит мой папа. Он мне постоянно повторяет: надо учиться, чтобы стать богатым». Моника посмотрела на меня обиженными глазами, будто своими словами я предаю её или пытаюсь разрушить её миропонимание и хочу разочаровать и отобрать у неё мечту – сказку. «Нет, можно и без ученья, – ещё обидой, но уже с радостью в голосе парировала она. – Можно, пойми! Если сильно-пресильно о чём-то мечтать, чего-то хотеть, это обязательно сбудется».  

Я был старше её на год, к тому же был мальчишкой, и всякие глупости об исполнении желаний мне к тому времени были неинтересны, хотя о чём-то подобном мы с друзьями не раз мечтали. «И о чём же ты мечтаешь?» – мне не терпелось уже посадить орех. «Я же сказала – хочу быть богатой… Мечтаю о золотом дереве…» – «О каком, каком?» – не понял я. «О золотом. Чтобы оно росло в точно таком же саду. И приносило золотые плоды». Она говорила это с таким вдохновением, с такой убедительностью и блеском в глазах, с такой надеждой, что и мне передались её и волнение и вера. Захотелось как можно скорее воплотить её мечту в реальность. Противоречить не было желания: пусть, думал, верит в сказки – она же девчонка. 

Из чувства жалости ещё раз напомнил ей: когда вырастет орех, она может приезжать к нам, ухаживать за ним и собирать золотые плоды. Она искренне обрадовалась моему предложению. Помню, как пообещала даже делиться со мной золотом. Пусть всё это выглядело смешно, но тогда она на время и меня вовлекла в свою сказку-мечту. 

«Давай загадаем желание, чтобы золотое дерево выросло. – Она бросила в лунку обрывок цепочки. – Только ты очень-преочень хоти его. И тогда оно вырастет». Я треугольником выложил на дне ямки три ореха и засыпал их землёй. Утрамбовал ногой и ещё раз хорошенько пролил почву водой. «Теперь будем ждать, – сказала Моника. – Ты напишешь мне, когда появится росток?» – «Конечно, я сразу тебе сообщу», – пообещал я. 

Мы долго стояли молча, глядя на круглый участок свежевскопанной земли, думая каждый о своём. Она, скорее всего, о своей мечте, а я… ну конечно же, только о ней. У меня внутри всё пылало от счастья – отныне этот орех будет связывать нас. Теперь она будет приезжать к нам (ко мне) всегда, чтобы посмотреть на дерево своей (нашей) мечты, которое мы вместе посадили. Это значило, что я буду видеть её чаще. В тот момент я так замечтался, что не заметил приближения Моники и её неожиданный скользящий поцелуй в свою щёку. Пока очухался, её и след простыл – размахивая перед собой сумочкой как скакалкой, она побежала в сторону дома, петляя между деревьями сада, мелькая белым платьицем с розовыми кругами.  

Моника. Моя первая детская любовь. 

Вот, собственно, и всё. Мы стали ждать, когда вырастет Золотое дерево. Каждый день бегали в сад и смотрели на то место, где закопали орехи, наивно полагая, что оно должно прорости за два дня. Вечерами мечтали, кто какие себе игрушки первым делом купит на то золото, которое вырастет на дереве.  

Три недели пролетели быстро, и Моника с родителями уехала домой.  

 

Тётя Роберта умерла осенью того же года.  

Не помогли даже те деньги, которые мой отец передал дяде Питу на её лечение. В то лето отец продал почти всю нашу землю. Оставил два небольших поля и северные территории с садом и береговым участком. Родители меня не ставили в курс дела, но я помню их вечерние серьёзные разговоры на повышенных тонах перед продажей земель. Что мне из всего было понятно, так это то, что отец хотел выручить своего друга (дядю Пита), у которого смертельно болела жена. Для операции была необходима большая сумма денег, которых у тех не было. Потому он и принял решение продать землю, чтобы помочь тёте Роберте. Мама, в конце концов, смирилась, и больше они не трогали эту тему и не спорили. Я же, сидя в своей комнате, нередко плакал, представляя, как моей Монике больно и тяжело переживать утрату мамы.  

Единственное письмо от неё пришло в декабре того же года перед Рождеством. Это была вложенная в конверт открытка с весёлым Сантой на обложке, который раздаёт подарки всей семье: мальчику, девочке, папе и маме. И три холодных предложения: «С Рождеством! Счастья тебе! Жаль, что мы раньше не посадили дерево…»  

Лейкемия – болезнь, которая свела в могилу тётю Роберту. Об этом отец мне рассказал позже, когда я был подростком. Требовалась пересадка костного мозга – что-то в этом роде, и тогда она прожила бы ещё лет десять. Но, к сожалению, операция не помогла. По-видимому, было уже поздно. 

На мои детские расспросы о семье Моники, о том, почему они так бедно живут, отец отвечал неохотно и односложно: что-то типа того, что не всегда в жизни получается всё так, как ты хочешь. И, как всегда, добавлял: «Учись, и не будешь бедным». 

 

В конце мая следующего года на меже между садом и лесополосой, рядом с тропинкой, ведущей на речку, я случайно обнаружил среди сорняковой травы, рядом с воткнутым в землю колышком-ориентиром, молодой росток высотой в пять дюймов. К тому времени воспоминания притупились, и я уже не с таким трепетом вспоминал про нашу с Моникой посадку дерева. Природа брала своё: мне, как мальчишке, интереснее было заниматься чем-то более мужским и серьёзным, нежели выращивать растения. Я увлекался техникой, конструкторами, собирал макеты самолётов, много читал. Но когда увидел росток, позабыл про все свои увлечения. И память снова всколыхнула моё молодое сердце. «Моника, у нас получилось!» – воскликнул я на весь сад. 

Ликуя, побежал домой и рассказал родителям про орех. Мама порадовалась, а папа с удивлением посмотрел на меня и переспросил, сомневаясь: «Точно – орех? Может поросль от тополя?» И прошёлся со мной в конец сада посмотреть, что мы там посадили. К счастью, отец подтвердил, что, по крайней мере, это не акация и не тополь. И сказал, что вероятно наш орех чудесным образом принялся. 

Об этом событии я сразу же сообщил Монике, написав письмо. 

Она не ответила.  

Но зато приехала. Вдвоём с отцом. На два дня. Повзрослевшая, стеснительная, серьёзная девушка. Мне не терпелось ей показать наше дерево, но Моника, казалось, давно забыла про свою мечту, и поначалу никакого восторга не проявила. Просто протянула равнодушное «а-а-а-а». Позже мы всё же сходили, посмотрели на росток с двумя крохотными листочками сверху. «Классно, что орех всё-таки пророс, – улыбнулась она, – Я всегда буду помнить про это дерево». «Наше дерево», – уточнил я. Она посмотрела на меня с такой лаской, что пришлось опустить глаза, – вспомнился прошлогодний поцелуй на этом самом месте. Она наверняка тоже подумала об этом – её щёки покрылись румянцем. 

Через два дня они уехали. Больше Монику я не видел.  

Зато мы переписывались, несколько лет обменивались открытками. А когда учились в старшей школе, частенько общались в чате. И всегда я её информировал про орех: рассказывал, как он растёт, называл параметры высоты и толщины ствола после каждого замера рулеткой и точную цифру количества веточек и листочков. Она радовалась, но уже не так, как в детстве. И сама никогда не вспоминала и не спрашивала про золотое дерево. Однажды я напомнил ей про детскую мечту, на что получил ответ: «Вот я глупая была. Хотела, чтобы из обрывка цепочки золотое дерево выросло. Да-а, если бы всё было так, как хочется…» – «Да ладно, мечта всегда должна быть, – успокоил я. – Это вроде цели в жизни, которую надо добиваться». В ответ она попрощалась со мной, сославшись на занятость. 

Моника продолжала мне нравиться. Уже не так бездумно, как в детстве, но, судя по её фото, выложенным на сайтах, желание встретиться (а там, смотри, и жениться) у меня, признаюсь, появлялось не раз. Она была красивая. 

После выпускного бала мы стали общаться реже, и незаметно переписка сошла на нет. В последнее время я не напоминал про орех – как-то кануло всё в прошлое, и уже детская мечта казалась смешной и забавной шуткой. К тому же, жизнь у Моники складывалась как-то неровно. Когда ей было четырнадцать лет, умер дядя Пит. В тот год она не проявлялась почти полгода, и я очень переживал, думал, она забыла про меня. Это отец мне рассказал о трагедии, произошедшей с её отцом, ошарашив новостью, что Моника переехала в штат Мэн и теперь живёт в другой семье, которая взяла над ней опеку. 

Помню, как поздравил её с окончанием школы. Она сухо поблагодарила меня. На вопрос: что она планирует делать дальше, чем заниматься, – ответила равнодушным «не знаю ещё». Мне показалось, что она неоптимистично настроена на будущее.  

Потом в нашем виртуальном диалоге был семилетний перерыв.  

Что касается меня. Мне было 17 лет, когда я окончил школу и уже собирался, было, покинуть ферму и уехать учиться в Линкольн или Омаху, как жизненные планы мои кардинально изменились буквально через месяц после выпускного бала. Прими я тогда принципиальное решение покинуть отчий дом или будь не единственным ребёнком в семье, – этого повествования, скорее всего, не существовало бы. 

Моим родителям было по тридцать пять лет, когда я у них родился. К тому времени, когда я окончил школу, им шёл шестой десяток. Отец серьёзно заболел расстройством Паркинсона. В связи с этим я отложил учёбу на год. Ведение хозяйства легло на мои плечи, а мама ухаживала за отцом. Но, хочу отметить: даже эти обстоятельства не удержали бы меня на ферме. Будь у меня брат или сестра, я бы оставил родителей на их попечение, а имей профессию, предпринял бы все шаги к тому, чтобы маме облегчить жизнь: нанял бы сиделку, например, оплачивал лечение отца и смело бы уехал жить в город. И всё возможно, что тогда я стал бы другим человеком: честным, счастливым, щедрым, не алчным. Имел бы большую семью. И меня бы не гложила совесть. Но…  

Но я остался. Остался, получается, по воле случая. А если быть откровенным: не столько болезнь отца изменила мои жизненные планы, оставив меня на ферме, сколько – пусть это не покажется странным – американский чёрный орех, который мы с Моникой посадили девять лет назад. 

Я полностью заменил отца. От зари до зари занимался хозяйством. Такой была моя послешкольная юность. В конце августа надо было сделать обрезку деревьев в саду – отец года три как не обрезал их. Фрукты – основной доход нашей фермы. Птица – это так, подстраховка. А вот яблоки и груши приносили нам хорошие деньги. Несколько дней у меня ушло на то, чтобы привести все деревья в порядок и, наконец-то, я оказался возле последнего дерева в конце сада у лесопосадки. Долго стоял перед чёрным орехом с садовыми ножницами в руке, решая, с какой стороны начать. Смотрел на него, и не верилось: как он вырос за девять лет! Кора ствола начинала чернеть, а широко раскинутые ветви придавали ореху величие. Урожайность пока была небольшая: дерево приносило когда половину, когда мешок орехов. Но с каждым годом количество плодов заметно увеличивалось. 

Мне пришлось сходить за ножовкой, потому что некоторые ветки оказались довольно толстыми для ножниц. Поднявшись на верхнюю ступеньку лестницы, я начал обрезку с середины кроны: отпилил пару тонких веток, чтобы освободить пространство и дотянуться до следующей, длинной и кривой ветви. Когда начал её пилить, показалось, что ножовка затупилась – как-то туго шла, зажимало полотно. Я с трудом вытянул лезвие из пропила. Такое ощущение, будто пилил дуб. Проверил зубья – вроде заточенные. Но в пыли опилок, налипших между зубьев, заметил странные металлические вкрапления. «Попал на гвоздь», – решил я. На всякий случай осмотрел место надпила – ничего, никакого постороннего предмета.  

Продолжил пилить… Смотрю, вперемежку с древесными опилками из-под лезвия сыпется непонятный жёлтый песок. Не останавливаясь, продолжил, понимая, что внутри древесины есть что-то инородное. Когда ветка обломилась и упала, я заглянул на место среза и увидел там те самые жёлтые вкрапления, расположенные спиральными кольцами разного диаметра. Вообще, это выглядело так, как будто я перерезал электрический кабель, и на месте среза, под изоляционным покрытием, по окружности торчат концы медной проволоки. Как на схеме: поперечный вид кабеля. Гипотеза, что каким-то образом, во время роста, ещё будучи в земле, какой-то кусочек металла врос в древесину и таким чудесным образом мог очутился в этой ветке, была единственной версией происхождения инородного материала. Но следом возникла мысль, которая почему-то испугала меня… Я вспомнил обрывок золотой цепочки, те пять звеньев, которые Моника пожертвовала ради мечты. «… Если сильно-пресильно о чём-то мечтать, чего-то хотеть, то это обязательно сбудется». 

Понятно, что я тут же отбросил дурацкие мысли, хотя был не прочь поверить в такое чудо. Быстренько спрыгнул с лестницы и подобрал спиленную ветку. Посмотрел на разрез – там те же вкрапления. Ножом раздвоил конец и вдоль разломал ветку на две половины. Каково же было моё изумление, когда внутри, по всей длине, моему взору предстали тонкие золотистые нити – жилы, переплетающиеся между волокнами древесины от самой сердцевины до подкорки, как кровеносные сосуды. 

«Вот бы увидела это Моника!» – подумал я. 

В полной нерешительности несколько минут я оторопело смотрел то на ветку в руке, то на дерево. Потом спохватился и вместе с веткой побежал в амбар. Там, за стеллажами, спрятал её, чтобы позже вернуться и тщательно обследовать. 

Обратно вернулся к ореху. Долго смотрел на него как на изваяние. В душе и страх – от невероятного, и ликование и азарт – от предчувствия чего-то нового, что произойдёт в ближайшем будущем. Это как великое открытие учёным; это как те ощущения, что испытывает игрок при крупном выигрыше. В ту минуту я уже понимал: в моей жизни начинается новая эпоха. Пока до конца я ещё не был уверен, не исследовав обрезанную ветку, но ничего другого не приходило на ум: эти жёлтые нити – ни что иное как золото

Я стоял перед Чудом. О подобном мечтает в сердцах каждый человек. Золотое Дерево. Да-да, то самое, о котором мечтала Моника в свои семь лет. Которое мы посадили – сотворили, положив полграмма золота рядом с саженцем. Передо мной росло Золотое Дерево, то самое, в возможность существования которого я, в отличие от Моники, ни капли не верил. 

И вдруг меня охватила паника: что если об этом узнает ещё кто-нибудь? Я сбегал в амбар за ведром, вернулся и собрал все опилки на земле, перемешанные с песком. Отец вряд ли дойдёт до этого места самостоятельно, но мало ли, попросит прогуляться по саду на коляске. Мама уж точно не пойдёт сюда, у неё своих дел хватает по дому и во дворе, а сад был всегда под нашим с отцом контролем.  

Вечером того дня я был словно безумный. Даже мама заметила моё странное поведение. Ночью незаметно пронёс в свою комнату спиленную ветку, предварительно очистив её от листьев и коротких побегов, чтобы не мусорить в доме. Полночи сидел и ножом отделял блестящие нити от породы. В итоге, освободил одиннадцать штук, длиной в три фута. Некоторые нити оказались тонкими, как паутина, и порвались. Но это не беспокоило меня. Все вместе эти жилы весили, как минимум, граммов двадцать. И это с одной шестифутовой ветки! А когда орех вырастет до 40 метров, когда ствол не обхватишь руками, – сколько, сколько тогда килограммов можно извлечь: десять, пятьдесят? Сто? А если постепенно, по чуть-чуть каждый месяц отделять, получится тонна золота! 

Я еле дождался утра и спозаранку уехал в Линкольн, прихватив с собой пятидюймовый отрезок нити. Я мог бы проверить у ювелира и в Колумбусе, но не захотел привлекать внимание: там многие знают меня. А сельский народ, сами знаете, быстро растреплет языком: ювелир – жене, жена – подруге, подруга – мужу…  

В полдень я уже освободился и сидел в придорожном кафе на выезде из Линкольна и нервно пережёвывал рунзу, запивая томатным соком. Передо мной на салфетке лежала нить. Золотая. Так и есть, – это оказалось золото. С примесями, но золото настоящее. Ювелир долго возился с нитью, рассматривал, поливал какой-то жидкостью, но вердикт вынес однозначный – зо-ло-то! Пока я ждал ответ, моя рубашка полностью промокла от пота. Я боялся, что чем-нибудь выдам себя ненароком, или он начнёт задавать мне ненужные вопросы: откуда, мол, где? 

Надо отдать должное моим родителям, в частности, отцу, который привил мне трудолюбие и терпение. Да и вообще, сельская жизнь, она, знаете, с малых лет воспитывает в человеке усидчивость и терпение. Без этого никак. Гусь не вырастет за три дня; кукуруза не созреет за неделю; яблоня раз в год приносит плоды, но никак не два раза. 

 

Я набрался терпения и стал ждать своего часа. Одно неверное движение в сторону, одна оплошность, и всё коту под хвост. Конспирация – вот важная составляющая задуманного мной плана. И для меня это было несложно, – я же вырос в глуши, так сказать, а не в шумном квартале Нью-Йорка. В детстве мой ближайший друг жил на соседней ферме, которая находилась в пяти милях от нас. Раз в неделю нам разрешали встретиться: то его привозили к нам, то меня к нему в гости. Так что с друзьями у меня всё в порядке: их у меня просто нет. Образ жизни отшельника мне был не нов, и сказать, что бы сильно страдал от одиночества, я не могу. Стал ждать. Мне не было скучно, потому что я не тратил время зря, пока ждал своего звёздного, как считал, часа.  

За пару месяцев изучил ювелирное дело и знал о драгоценных металлах ну не всё, конечно, но почти всё. Особенно что касалось золота. Мало того, попутно принялся изучать геологию, химию и, соответственно, металлургию – необходимо было научился плавить металл. Я понимал, что сбывать золото в таком виде и, причём, постоянно в одной и той же необычной форме, долго не получится. Спустя год в амбаре я оборудовал мастерскую: что-то среднее между кузнечным, столярным цехом и ювелирным салоном.  

Я жил и ничем не привлекал к себе внимание. Основным моим занятием оставался сад, птица да аренда земли: эти доходы позволяли нам жить безбедно. Мама не вдавалась в суть того, чем я занимаюсь. Ей достаточно было видеть деньги, полный холодильник еды, оплаченные счета и покой для отца. В свои двадцать лет я умело справлялся с фермерским хозяйством. А в остальное, свободное от работы время и по ночам, готовил почву для новой жизни. И каждый день приходил к ореху, навещал своё восьмое чудо света. 

Я был очень осторожен и аккуратен. Не торопился, не жадничал, не трепал языком. Лишь спустя четыре года в первый раз я сбыл первые восемьсот граммов золота, очищенного от примесей и вылитых в слитки весом по сто граммов. Процесс очистки я довёл до совершенства, и моё золото признавалось (по оценкам пяти разных ювелиров, проживающих в разных штатах страны) 999,5 пробы.  

Пришлось, однако, немного помучиться в поисках каналов сбыта. Но нашёл. Точнее, вышел – чуть не лишившись головы – на кое-каких людей мексиканского происхождения в Сан Диего. Прошёл проверку, вошёл в доверие и до сих пор не меняю клиента. Меня устраивает и цена, и то, что мне не задают лишних вопросов. 

Когда мне исполнилось двадцать четыре года, умер отец. Следом, через два с половиной года, скончалась и мама. Мои руки были развязаны. Жизнь шла своим чередом. Птицу я держал лишь для вида, но сад оставался по-прежнему главной культурой фермы. К тому же, он прикрывал мой основной доход. Ещё плюс свободные земли находились в аренде. В общем, всё шло как нельзя лучше. Я честно платил все налоги и был законопослушным гражданином своей страны. Простой, одинокий фермер.  

Спустя десять лет благоустроил дом, установил охранную сигнализацию, оборудовал бункер в подвале, и мой цех переехал из амбара в особняк. Я ничем себя не ограничивал: ни едой, ни выпивкой, ни женщинами. Но – всему знал меру.  Особенно, что касается девочек. И понятно, что ни о каких женитьбах и думать не думал. Жить вдвоём, значит придётся делиться своей тайной с супругой, иначе тайна когда-нибудь вскроется сама. А если вскроется, то информация в любой момент может дать утечку. Поэтому, никаких жён. 

Только об одной женщине я думал всегда – о Монике. Ну, а как не думать, если золотое дерево мне напоминало о ней каждый день. Хотя честно, не всегда вспоминал её с радостью. Я и так жил в напряжении и настороже, каждый день в ожидании, что моя «золотая» жизнь вскроется, и бывало, услышу шум приближающейся машины – и сердце в пятки. Сразу про Монику думаю: вдруг это она едет Что если решила навестить меня и приехать, не предупредив. Не могу ничем объяснить свою боязнь её приезда. Может оттого, что был не уверен: а сумею ли сдержаться и не рассказать ей об орехе? 

И в то же время я думал о ней как о единственной женщине, которая мне близка. Незримые нити золотого дерева связывали нас с детства. Мне порой хотелось найти её, привезти и рассказать о дереве, о золоте, о том, что её детская мечта сбылась и… И жить с ней. Что, если она, думал я, станет мне преданным другом, и мы в тайне сохраним наш золотой орех, и тихо проживём всю жизнь, не выделяясь и не показывая своё благосостояние. Но потом возвращался в реальность и понимал, что даже не знаю, где она. Да и вообще, вероятнее всего она давно с кем-то живёт, имеет семью и счастлива. 

К тридцати годам я был миллионером. Миллионы мои хранились в бункере: в купюрах и в ювелирных изделиях, которые я, как профессионал, изготавливал сам. По мере надобности я спускался в подвал, открывал дверь, оборудованную сейфовым замко́м, и доставал нужную мне сумму или необходимое количество золота.  

Орех к тому времени вырос до тридцати пяти футов. Мне пришлось приобрести грузовик с подъёмником, чтобы добираться до веток на верхушке. Иногда я давал дереву передышку: не трогал год, не пилил, чтобы дать возможность нарастить густую крону, «наполнить», так сказать, ветви золотом. При этом азарт, жажду наживы и нетерпёж мне приходилось в себе перебарывать. Когда входит в привычку «срывать», так сказать, каждый день «золотые слитки» с дерева, это как наркотик, понимаете, – не легко остановиться, трудно сдержаться. Тебя затягивает. Казалось бы, тебе достаточно уже всего, но ты всё равно продолжаешь пилить, пилить, расковыривать ветки, вытаскивать нити, переплавлять их, переплавлять… И постоянно мерещится: что, если завтра такого не будет, вдруг орех заболеет и умрёт или, обиднее всего, в него ударит молния, и дерево сгорит или его вытянет с корнем торнадо?! Однажды я так испугался, что посреди ночи помчался с фонарём на участок садить новые орехи. Выкопал десяток лунок и в каждую кинул по пять плодов от золотого ореха и засыпал землёй, перемешанной с золотой крошкой. Представляете, чуть с катушек не поехал от алчности. Наутро аж страшно стало за себя. Кстати, из тех ночных орехов только два саженца взошли, и то один погиб после холодной зимы в том же году, другой вырос, но никаких жил в древесине я так и не обнаружил. Постоянно его распиливал, проверяя «на золото», и вскоре он, бедный, высох и погиб (не имея, естественно, веток, которым я не давал возможности подрасти). 

Как-то празднуя сам с собою своё тридцатипятилетие, я решил вернуться в соцсети, стал отчаянно искать Монику. Знаете, бывает такое, стукнет в голову, и хочется увидеть старых знакомых. Так и у меня. Я нашёл её, любовь свою. Написал. О чём, не помню уже (много бренди ушло в тот вечер!). Но ответ запомнил. Она написала на следующий день: «Привет! Всё нормально. Спасибо за приглашение. Рада за тебя. Я в Техасе, в Остине (?на моей же странице указан мой адрес?). Прости, не могу. Мой ковбой очень ревнивый». 

И точно, накануне я поторопился и не открыл полностью её страницу. Там и правда написан был адрес. Мало того, на карте было показано её месторасположение: красная «капля» над прямоугольником по Тринити-стрит. Здание не было похоже на жилое, но я выписал на всякий случай адрес, – мало ли что. 

В дальнейшем я был, видимо, навязчив: слишком часто писал ей, поздравлял с праздниками. А она почти не отвечала. Только однажды поздравила с Рождеством и  поблагодарила за поздравление с Днём рождения.  

То ли я себе такой образ с детства создал, то ли это от одиночества и замкнутого образа жизни, но я мысленно любил только её одну. Никаким женщинам не доверял. Никого не любил. Только Монику. И только как образ. А может это потому, что она подарила мне сказку и беззаботную, беспечную жизнь. Может, любил за то, что она часть моего детства, моего счастливого прошлого. А может, этой мнимой любовью я просто-напросто компенсировал своё молчание насчёт золотого дерева, потому что никогда не находил в душе своей покоя из-за чувства вины перед ней. Я и признаться ей не мог (или боялся, или стыдился), и вычеркнуть из своей жизни не был в силах. И эту вину я пронёс через всю свою жизнь. Этот обман – почему-то именно перед ней, а не перед обществом, государством или родителями – мне всего тяжелее перенести. Несправедливость – вот что меня гнетёт и мучает. Несправедливость по отношению к Монике. Моя алчность. 

 

Мне сейчас 52 года. Я по-прежнему сыт и богат. Не болею (когда столько денег, нет желания вести нездоровый образ жизни, хотя я почти все прелести испытал в своё время). Всё так же скрываю ото всех своё благосостояние. И всё, вроде, ничего. Чёрный американский орех растёт и хорошеет. Он уже 65 футов высотой. Обхват ствола – четыре руки. Внутри (я недавно сделал надрез) уже не тоненькие нити, а, как вы догадываетесь, золотая 4-миллимитровая проволока. 

Приближающаяся старость всё чаще заставляет меня думать о будущем и о судьбе золотого дерева. Куда всё это девать, когда я умру? Завещать ферму некому, семьёй не обзавёлся, детей нет – род на мне прекратит своё существование. При жизни признаться и раскрыть свою тайну я никому не осмелюсь. А незнакомым людям или сомнительным организациям нет желания завещать свои богатства, – как-то жалко мне такой куш отдавать абы кому. 

Если только – Монике. 

 

Две недели назад я нанял хорошего юриста из Филадельфии. Он помог мне оформить завещание на право наследования Моникой моей собственности и всего движимого и недвижимого имущества вместе (и этот пунктик обозначен отдельно!) с «деревом, сорта американского чёрного ореха, что растёт на заднем дворе в конце фруктового сада, на границе с лесопосадкой». 

Оставалось уточнить два вопроса: точное место жительства и фамилию, которую Моника могла сменить, выйдя замуж. Я предоставил имеющийся предполагаемый адрес, который выписал когда-то, и юрист сделал запрос в Остин. 

Одновременно я пытался связаться с Моникой по интернету. Но она не отвечала, хотя я видел, что она выходила несколько раз в сеть. Пока юрист проверял данные, я отважился и напомнил ей про сокровенное: впервые за столько лет написал про детство, напомнил про мечту и про дерево. Только напомнил, не более. Просто намекнул. И в конце добавил: «приезжай». 

Ответ пришёл спустя неделю, в прошлый четверг. Он пришёл одновременно с ответом на запрос юриста, но я не сразу его прочитал. Адвокат связался со мной и сообщил, что адрес, который я предоставил ему, не является жилым владением. Там находится – хоспис. Я решил, что Моника там работает.  

После разговора с юристом поспешил перейти на сайт и прочесть ответ Моники. Спустя столько лет молчания мне не терпелось её «услышать». Пусть это будут два слова, да пусть хоть единственное «привет», я буду беспредельно рад. Главное, что она, наконец, откликнулась. Я прочитал…  

Прочитал, – и помчался в аэропорт. Ночью прилетел в Остин. Утром приехал в хоспис, но… опоздал – она умерла накануне. Рак крови четвёртой степени убил её в 51 год. 

Со слов персонала я узнал, что она была пациенткой, и последние годы жила и работала тут же, в хосписе. Оказывается, она болела всю жизнь, но мужественно  боролась с болезнью. Никогда не была замужем и не имела детей. Мужчин в её жизни никогда не было, кроме друзей из числа пациентов. Лет пять назад, когда состояние её ухудшилось, она продала свою двуспальную квартиру. Деньги от продажи разделила пополам: часть внесла в фонд хосписа, часть перевела в международный детский фонд больных лейкемией.  

Близких и родных у неё тоже нет. Но руководитель хосписа мне рассказала, что за два дня до смерти к ней приходил сотрудник нотариальной конторы, и она подписывала какие-то бумаги. 

На следующий день были похороны, в организации которых я принимал непосредственное участие. Горстку земли с её могилы я насыпал в пакет, чтобы забрать с собой и рассыпать вокруг золотого дерева. Вечером того же дня я вернулся в Небраску. 

Опустошённый. 

 

Последнее время часто бываю в саду, сижу на раскладном стуле в тени ореха. Даже когда идёт дождь. О чём-то всегда думаю. В том числе и о том, а счастлив ли я?  

Меня мучает чувство вины за то, что я не рассказал Монике про золотое дерево. Не рассказал сразу, ещё тогда, когда в первый раз обнаружил на срезанной ветке золотые нити. Поделись я с ней тогда, может и жизнь у неё сложилась бы иначе. Как и моя. 

Мне трудно теперь жить… как прежде. Да и неинтересно как-то стало. Вроде и освободился от оков – не узнает она никогда про орех, а всё одно: щемит сердце, ноет; сидит занозой чувство неполноценности какой-то, недосказанности. Иногда смотрю на золотое дерево, и так хочется взять бензопилу и…  

У меня не выходят из головы её слова, которые она написала в том последнем сообщении, после чего я срочно вылетел в Остин. Слова стоят перед глазами. Даже ночью. 

«Отстань от меня. Не нужна я тебе. И никому не нужна была! Помнишь, отчего моя мама умерла? Видимо, это наследственное. Мне недолго осталось… И про дерево не надо – это всё детские глупости. Нет никакого золотого дерева. И мечты не сбываются, знай… как бы ты этого не хотел…» 

 

Кстати, когда я стоял у могилы Моники на похоронах, я ещё не знал о том, что наше дерево раз в три года приносит золотые плоды. Да-да, три крупных ореха, под скорлупой которых три самородка весом 45 – 50 граммов каждый.  

Если считать, что золотое дерево – это мечта Моники, то эти три ореха по праву должны были принадлежать трём людям с несчастной судьбой: дяде Питу, тёте Роберте и Монике. 

Но никак не мне.  

 

Сегодня утром по почте мне пришло письмо-уведомление с обратным адресом: «Остин, Техас». В нём сообщалось, что я могу получить на главпочтамте ценную бандероль. Дата отправления совпадала с той датой, когда к Монике в хоспис приходил нотариус за два дня до её смерти. Мало мне было печали, так ещё и эта весточка – как зов оттуда – разбила меня окончательно. Но не забрать посылку я не имел права.  

В ней находилась небольшая шкатулка с ювелирными изделиями. Все свои немногочисленные украшения из золота и серебра, которые Моника накопила за жизнь, она подарила мне.  

Они умещались в двух ладонях, сложенных «лодочкой». 

Протуберанцем обожжённая

Из древних пирамид сознанья выносим ворох ценных книг

И прячем их в пыли голов, а жизнь считаем чьей-то тайной.

Потом, просеивая прах, вычёркиваем тех, кто крайний;

И потому всегда последний — в конце пробудет только миг.

И за какой бы ты порог не перешагивал случайно,

Не станешь гостем никогда, ну, а тем более, желанным.

Ведь у тебя, о том кто ты, не существует верных данных;

И кем ты был — не доказать, в начале Жизни изначальной.

Посередине мы живём недолгой солнечной судьбою,

И роды Вечности для нас — непостижимы и далеки.

Успеть бы двери все открыть и уложиться точно в сроки:

Спиралью выложенный путь, — а вдруг не совпадёт с резьбою?

Последний час не избежать! Взметнётся к Солнцу, ослеплённый,

Последний Миг и… упадёт, протуберанцем обожжённый.

 

О. Р. Б.

 

 

Сегодня проснулся раньше обычного. Жарко. Очень жарко. Ещё и ночи, как таковой, не было — на улице светло как никогда, будто вечер вчерашнего дня и не заканчивался вовсе, а замер на месте, как только солнце скрылось за горизонтом. Сейчас ночь, 03.18. — а комната УЖЕ наполнена ярким светом, как днём. Боже, как же всё стремительно происходит! Ещё вчера на улице было 126°Ф, и ночь не кончалась до половины пятого утра. Сегодня же продолжительность тёмного времени суток сократилась, получается, до трёх с половиной часов, а температура снаружи (я посмотрел на электронный термометр) повысилась до 138°Ф. Вопреки всем прогнозам синоптиков (и скептиков!).

Моя спальня находится на западной стороне, и я отправился в гостиную, которая располагается в восточной части здания, по пути думая, что лучше бы Земля перестала вращаться вокруг своей оси, нежели…

То, что я увидел в панорамном окне гостиной с видом на Атлантику, привело меня к состоянию, близкому к панике. При этом я испытал некую двойственность чувств: страх перед безысходностью и обречённость, которые вместе с отчаянием овладели моим сознанием вначале, и чувства восхищения и удивления, нахлынувшие следом, пока я наблюдал эту сюрреалистическую картину восхода солнца: Красота Смерти!

Вот ЭТО и началось — Солнце умирает! Всё-таки оно не вечно, как и предсказывала наука ещё более трёх с половиной миллиардов лет назад, на заре человечества, ошибившись в расчётах — всего-то ничего! — на один миллиардик лет — подумаешь, мелочь какая. Просчитались, между прочим, и с тем, что продолжительность умирания Солнца, — то есть период пребывания его в качестве красного гиганта — будет происходить медленно, протекать в течение примерно полумиллиарда лет в своей начальной стадии, что для нас оказалось бы незаметным и не столь ощутимым. Впереди предполагались миллионы лет вполне сносной жизни, не считая дискомфорта из-за потепления климата и всех последствий, связанных с ним. Но главное: мы могли бы жить, да жить!

 

141 °F°.

А может у нашей звезды преждевременно закончилось топливо, и потому процесс ускорился? Всё может быть. Что-то же произошло с солнцем за ночь, пока мы здесь, в западном полушарии, спали, а оно освещало другую половину планеты? Что-то, явно, пошло не так. Тем не менее что имеем, то имеем. Ошиблись, конечно, мы намного — Солнце растёт как на дрожжах: не по стотысячелетиям, не по тысячелетиям, не по годам и даже не по дням, — а по часам! В восточном полушарии, где день уже закончился, почти всё живое, скорее всего, погибло; а оставшимся в живых уже нет никакой надежды спастись. У них в запасе осталась лишь спасительная ночь, которая до рассвета продлит хоть на несколько часов жизнь, спрятав уцелевших людей и животных от обжигающих лучей звезды. Да, дела плохи. Мы не успели найти ни другого места выживания, ни способа на чём покинуть обречённую планету — ничего не сумели, ни к чему не подготовились. Хотя времени для этого у нас было уйма. Насчёт того, на чём покинуть обречённую планету — это ещё полбеды, за миллионы лет что-нибудь да сконструировали бы. А вот Куда улететь, куда переселиться — задачка посложнее бы была. Но запаса времени для поисков решения этой задачи у человечества могло быть хоть отбавляй, если бы…

Если бы… А теперь уже ничего не успеть. Всё происходит очень стремительно. Очень быстро…

 

146°Ф.

Я одел очки-светофильтры, посмотрел в окно — туда, где небо и океан сливались в линию горизонта, и откуда на протяжении многих лет каждое утро над моей Новой Англией восходило солнце: былое, нормальное, жёлтое… Пусть не такое, какое было в древности, до начала своего умирания, когда размером с квотер светило нам с неба, но обычное, каким я привык его видеть и представлять с детства: величиной с большой теннисный мячик, если его держать перед глазами на расстоянии десяти дюймов. Теперь же передо мной представала картина иная: нечто нереальное, фантастичное и до ужаса ненормальное, но в то же время необычайно прекрасное, грандиозное по масштабу и неповторимое по красоте и доселе невиданное человечеством, на моих глазах рождалось событие вселенского масштаба — точно явление Мироздания.

Из океана медленно вырастала ослепительно-яркая верхушка диска красно-оранжевого солнца. Как улыбающийся край сырного круга, слепящим полумесяцем Красный гигант величественно поднимался над горизонтом, стремительно увеличиваясь в объёме: выше, выше, шире… И вот уже от одного его края до другого оно занимает пол-океана, хотя показалось из воды всего лишь на треть. Уже сейчас можно представить, какое оно огромное! Солнце в полнеба — таким оно предстанет миру, когда полностью вынырнет из океана и взойдёт на небо. Тогда оно заполнит собой всю панораму моего окна, заполнит собою четверть, а то и больше, видимого воздушного пространства; ослепит ядерным огнём, обожжёт и, в конце концов, поглотит Землю в ближайшие дни, как когда-то это сделало с Меркурием, а недавно с Венерой…

 

149°Ф.

Быстро. Всё происходит почему-то быстро…

Как же стремительно оно расширяется! Я помню его размером в теннисный мячик ещё недавно, пару лет назад; полгода назад оно уже увеличилось до размеров футбольного мяча. И только за одну эту ночь Солнце разбухло до таких неимоверных размеров! Да, что-то пошло не так. Никто не ожидал, что всё произойдёт так скоро…

Температура воздуха повышается с каждой минутой, по мере того как над планетой восстаёт светило. Иссушённый и раскалённый бетон и металлоконструкции здания кряхтят, потрескивая, как сухие берёзовые поленья в костре. К обеду всё загорится. К вечеру, если так пойдёт, — сгорит всё что можно. Завтра… А будет ли завтра?!! Господи!..

 

154°Ф.

Жарко. Над Атлантическим океаном появилась лёгкая дымка — пар.

Колоссальные размеры солнца поражают воображение! Оно такое близкое, так нереально пульсирует, как живое; и так гипнотически переливается перламутровой лавой, что аж кружится голова. На секунду мне показалось, что я различил еле заметный всплеск огня — протуберанец, — струёй вырвавшийся из короны и тут же, описав дугу, вернувшийся, притянутый гигантом, как магнитом. Невероятно! Красиво! Чудовищно! Какая необыкновенная яркость и цвет!

О, нет! Сознание и психика отказываются воспринимать такое уродство, такую аномалию — картина окружающей действительности не соответствует стандартам. Мозг бешено перекидывает непонятную и чуждую информацию по своим многочисленным отделам на обработку и идентификацию. Но ни один участок не может расшифровать инородные данные сигналов, посылаемых зрительными нервами. Разум закипает, сопротивляясь тому, чего до этого никогда не видел. Даже во снах. Даже в закоулках памяти, в своих генетических корнях, уходящих в прошлое на восемь миллиардов лет назад — всего своего времени существования здесь, на Земле. И сознанию ничего не остаётся, как принять этот нежданный шквал иррационального на себя, пропустить в свои недра, слепо поверить происходящему вовне как должному и, надеясь на адаптацию, — сойти с ума.

 

160°Ф.

В квартире запахло гарью. Где-то в городе пожар — завыли сирены. Слышен плач людей, крики…

 

172°Ф.

Рокпорт горит…

Завораживающий восход!

Скорее всего, последний рассвет для меня…

 

185°Ф.

… и для Земли и…

 

191 °F°.

… и для Жизни…

 

197°Ф.

… о, Солнце, спасибо…

 

211°Ф.

Всё.

К О Н Е Ц

________________________________

Февраль, 2016.

Комментарии: 1
  • #1

    Дмитрий (Воскресенье, 15 Июль 2018 20:34)

    С удовольствием прочёл все рассказы Олега - так проще его называть.
    Спасибо что так образно поднимаете очень важные темы!