Ксения Никишина

Чалфики

Как же холодно за окном. Ночь. Темно.

Я приоткрыла занавеску. Через стекло виднелись носящиеся серые вихри. Они заворачивали мелкие ветки и швыряли их с грохотом в старые сараи. Сараи были покрыты тяжёлым снегом. На крыше зияла дыра, в которую проваливался огромный сугроб. Возможно, зимой там греются птицы, которые отбились от стаи и не успели улететь на юг. Снег холодный, он обёртывает своими громадными объятиями всё, что попадётся ему. Дома застыли, деревья с трудом пошатываются. Воют и лают собаки – им холодно. Улицы превратились в злых зверей. Они съели собак, а собаки выли от боли, которая выгрызала им шкуру. Они грызлись прямо перед окнами, и, выглядывая из окна, я могла увидеть их грызню. Они выдирали клочья друг из друга, скалили зубы, и из глаз их сверкала жёлтым огнём злоба. Холод проникал сквозь щели в стенах, сквозь бумажные обои и дыры в них. Ветер рвался сквозь мощные белые форточки, сквозь многолетние оконные рамы. Он думал, вырвет окна, они разобьются, а осколки ледяным морозом врежутся мне в кожу и разорвут меня изнутри. Но этого быть не могло – меня накрывало серое одеяло, тёплое, и я знала, теплее него в эти страшные вечера ничего не может быть.  А нет, вон он на тумбочке, ещё не остывший, кипяточный – зелёные травинки, солнечные тёплые зайчики, жаркий летний костёр на закате и смех в высоких пушистых одуванчиках – и всё это крепкий чёрный чай со сладким малиновым вареньем. Пахучее лето. Вот именно оно может спасти в страшный ледяной вечер. А за окном – но как же там страшно, и от этого не спалось.

Рядом мирно спал Обскура. Он сам был тьма, и поэтому спалось ему спокойно. Он улыбался и мурлыкал во сне. Рядом с ним спали животные –оранжевый кот и чёрно-белый коти, ещё маленькая красная змея Кристоля. Она не кусается. Она просто любит спать и есть. Коты и Кристоля очень любят Обскура. Они везде ходят и ползают за ним и выпрашивают у него еду, а он кормит их маленькими сушёными рыбками размером с ноготок, отчего и коты, и змея мурлычут. Обскура – тьма, но он очень добрый. Злые об этом не знают, они тоже его любят, а Обскура травит их ядом с улыбкой.

И ни одна ночь не была мне страшна с ним, но почему-то сегодня было жутко. Как будто смерть своей сыростью и гнилью окружает мой разум. Что-то нехорошее стало подкрадываться к нашей двери, голубой ледяной туман движется прямо к нам –  я это знала.

Ч-ч. Прошипела змея.

Я поняла – это чалфики, страшные крошечные существа небольшого роста. Они достают до щиколотки, но запросто могут убить человека. У них огненные всклокоченные волосы и бешеные синие глаза, а в ладошках их маленьких гвозди – и втыкают они их в человеческую плоть, проворачивают внутри неё гвозди, и падает человек замертво. Одеты в рваные листья они, а шьют одежду из книжной пыли, они забираются в человеческие дома в поисках книжной пыли, чтобы сшить себе из неё одежду. Холода наступили на город ужасные, а у чалфиков, видимо, закончилась одежда. Почти всех чалфики истребили, кто книги дома заводил. Вот одни мы и остались.

Мёртвые духи два дня назад сказали мне, что скоро чалфики придут за нами.

Слышу я грохот двери, затряслась дверь, задрожала. Дверь им нельзя открывать, но люди открывали – шли на гвозди чалфиков. Вот и Обскура скинул с себя тёплое серое одеяло и зашагал грозно к двери. Закричал, что прогонит этих монстров навсегда, а я ему кричала, чтобы не бежал он к ним. За плечо его схватила, только дёрнул он плечом, ринулся к двери и распахнул дверь.

Кинулись чалфики, да давай размахивать гвоздями. Мы забрались на шкафы, а Обскура всё хотел их убить, но много их было. Коты наши подняли дикое мяуканье.

– У меня есть много шариковых ручек! – спохватился Обскура.

– А зачем они нам? – спросила.

– Победить этих мелких уродцев можно только, втыкая в них шариковые ручки, вот как! – заявил Обскура.

Только я вспомнила, что коты наши были пожирателями шариковых ручек, то все их по злой случайности слопал наш оранжевый кот.

Обскура нахмурился. Некуда нам уже бежать.

Чалфики заполонили чердак и закололи гвоздями всех соседей, и я слышала, как монстрики смывают в унитазе соседские противные дребезжащие дрели. Всё же им нужна была наша книжная пыль, и они напали на наши книги, начали трепать их и сморкаться в страницы.

Обскура злобно зарычал. Коты заорали ещё сильнее.

В пыли из разрушенной стены появились два человека, это были наши друзья. Они пришли нам на помощь, они вдвоём опрокинули стены нашего дома на чалфиков, отчего чалфики сплющились под стенами. Но оставшаяся часть чалфиков начала разбегаться. Тогда из огромных карманов они кинули Обскуру охапки шариковых ручек, и они втроём начали метать эти ручки в чалфиков, отчего чалфики падали, медленно закрывая синие глаза.

Чалфики плакали, и из них выливались чернила в виде огромных надписей:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ...

Каменный человек

Потерявшим веру в светлое посвящается…

 

Есть люди из разных цветов и материй,

Одни выгорают, со временем мнутся,

Другие, едва поднявшись с постели,

Куда-то летят, не боясь спотыкнуться.

 

Есть люди-улыбка, и люди-надежда,

В глазах у таких беспредельное море,

Они сейчас в облаках где-то между,

А после тебя перебьют в разговоре.

 

Есть люди как правда, есть люди как жажда,

В них буквы и слоги стянуты смыслом,

Жить в сказочных книжках таким персонажам,

Пусть даже таких не появится в жизни.

 

Ксения Никишина

 

Я сидела на подоконнике первого этажа. До звонка будильника оставалось семь минут, а мои глаза разомкнулись немного раньше, но телу было лень покинуть кровать. Поэтому я позволила себе поделать какую-нибудь глупость. Например, подуть на усы кота или свеситься вниз головой из окна и посмотреть, как выглядит двор вверх тормашками. Сейчас хорошо было бы прогуляться куда-нибудь. Дождь как раз закончился, и в комнату заползал свежий весенний воздух.

Муркнул кот, заверещал будильник. Сегодня выходной, а будильник по своей собственной привычке всё равно верещит, как подстреленный, и не замолкнет даже через пять-десять минут. Сегодня не хочется делать всё, как задумано, а именно, церемониально сразу идти ванну умываться, завтракать, потом натягивать на себя одежду, или наоборот… Это особенный день, и я почему-то сразу это поняла.

В стиральной машинке лежало забытое с вечера бельё. В последнее время мне всё забывалось, всё валилось из рук, и я не могла найти тому объяснение, но надеялась, что это скоро пройдёт. Я взяла тазик, сложила в него пахнущее порошком бельё и отправилась на улицу. Почти все верёвки во дворе болтались разрезанными на воздухе. Непонятно – кому и зачем это было нужно. Очень часто я не понимаю, зачем люди делают друг другу ту или иную гадость, а потом плачутся и страдают, но значит, таковы мы есть. Такая мелочь, как порванные верёвки, сильно огорчила меня. Я часто огорчаюсь по мелочам. Из-за этого у меня на спине слева два года назад начали расти иголки, и когда я переживаю, они прорезаются и приносят мне невыносимую боль. И вот сейчас тоже…Больно…

Мой милый избранник научил меня спокойнее реагировать на окружающую среду – я к ней очень не приспособлена, а точнее – не очень, а вообще никак. Но иногда он сам откалывает такие вещи, или может болтануть такое, отчего у меня иголок прибавляется больше. Я пытаюсь работать над собой, остановить рост иголок, но не получается.

Бельё на единственной уцелевшей верёвке развешено. Можно отправляться домой и поваляться ещё немного. Перед входом в подъезд меня остановило прикосновение чьей-то руки и громкий мужской голос:

– Вы снова забыли…

Человек протянул мне мой снова забытый тазик во дворе.

– Спасибо. А откуда вы знаете, что «снова»?

– Потому что я видел, вы развешивали бельё здесь позавчера и так же беспечно оставили тазик во дворе, и спустя несколько минут вернулись за ним.

– Вы что, следите за мной? – испугалась я.

– Нет, я просто смотрю…

– Зачем смотрите?

– Затем, чтобы вы были в безопасности и с вами ничего плохого не случилось. А ваш ухажоришка, видимо, совсем не смотрит. Вы слишком рассеяна. У вас всё хорошо?

– Всё отлично! Только слишком много смотрите вы.

– Я заезжаю обедать к матери. Она живёт рядом.

– Вот и обедайте, и не надо за мной смотреть!

– Береги себя.

Я развернулась, шмыгнула в подъезд, и железная дверь громко хлопнула у него перед носом. Странный вышел разговор. Какой-то непонятный человек с каменным выражением лица и замашками маньяка начал за мной следить и беспокоиться о моей безопасности. Меня очень тронула последняя его фраза, которую мне никогда не произносили ни родители, ни друзья, ни даже мой «ухажоришка», как назвал моего избранника человек с каменным лицом. «Береги себя» – это отдавалось повсюду весь оставшийся день в жужжании мух, топоте клавиатуры компьютера и во внезапно зашелестевших тополях за окном.

День близился к концу, и я допечатывала какой-то вордовский документ, расправила плечи и почувствовала, как от моей спины отвалилось несколько иголок. Такого ещё не было за два года. Число иголок на моей спине росло, но они никогда не отваливались. Внезапно для меня вскипела вода в кастрюле и уже лилась за её пределы. Я поняла это по гремящей крышке и торопилась скорее повернуть ручку плиты, но услышала звонок в дверь и побежала открывать. Это Йо-йо – мой избранник. Да-да… Вот сейчас он что-нибудь выпалит:

– Что там гремит? Там же кипит вода. Почему ты не выключишь?

– Я забыла, я собиралась. Привет.

– Привет.

Больше мы, собственно, особо и не разговаривали. И так каждый день. Не знаю, почему так получилось, но так получается довольно часто у всех.

Иногда на меня накатывал резкий приступ любви, и когда мы молча сидели, каждый занятый своими делами, я подходила и сильно целовала его в губы. Он ничего не сказав, отворачивался от меня, вздыхал и всё… Вот и всё.

Не помню точно, когда «вот и всё» началось. Относительно недавно. Во-первых, я поднадоела ему своими странностями и иголками в спине. Во-вторых, я узнала, что в наши края вернулась любимая ему особа, и, наверное, он мысленно находился с ней, а со мной находился только физически, и то потому что нашим родителям так было угодно, и они были счастливы за их выдуманное для нас «счастье». Мать утверждала, что кроме него меня с моими иголками никто не полюбит. Каждый раз, когда он отталкивал меня, иголки прорезались с дикой болью всё в том же месте. Мне было больно, не только когда иголки прорезались. Такой порядок вещей – то, что происходило с нами, причиняло мне боль намного больше, по всему телу – в голове, глазах, в ногах и руках. Он всё это понимал, он пытался притворяться, что любит меня, но из-за каких-то мелочей срывался на мне. Появление новых иголок на моей спине и моё фирменное «ай»  выбешивало его. Притворство исчезало, и появлялось истинное лицо, которое пугало меня и вызывало ответную реакцию. Мы так уставали друг от друга, что не было сил что-то объяснять, обсуждать и доказывать. С другой стороны, мы уже привыкли так, и нам не хотелось ничего менять, начинать заново, а при родителях мы «переобувались» в идеальную парочку.

 

Настало завтра, он сам отгладил себе рубашку, какую ему захотелось, оделся, кинул в рот карамельку. Сегодня он был великолепнее великолепного. Йо-йо надел рубашку. От рубашки мне почувствовался едва заметный, едковатый запах женских духов, не моих. Я немного расстроилась, но не придала этому большого значения. Нужно было собираться на работу и включить «церемониальность» своих действий: умыться, натянуть одежду на себя и захлопнуть за собой дверь…

Рабочие часы прошли быстро, как и всегда. Возвращаясь с работы, я решила снять развешанное вчера бельё. Мои руки машинально снимали с верёвки вещь за вещью, осталось последнее: нежно-голубая простынь с ярко-синими васильками. Я задумалась, отвела взгляд, начала убирать прищепки. Над простынёй появилось то самое каменное лицо с милыми зелёными глазами.

– Опять возишься? – спросил он.

– Просто снимаю бельё.

– Брось ты всё, пойдём.

Я сдёрнула нежно-голубое полотно и в руках у человека с каменным лицом увидела неброский букет бирюзовых ромашек. Я улыбнулась, побежала с тазиком в дом, и не прошло минуты, как я вернулась обратно.

 

Мы шли по липовой аллее, и от лип шёл сладкий зелёный запах.

– Ты знаешь, я тебя люблю, – сказал человек с каменным лицом.

– Но я болею.

– Чем?

– Когда я расстраиваюсь, у меня на спине растут иголки.

– Правда?

– Правда. Посмотри.

Он тронул рукой мою спину и укололся.

– Ай. Больно.

– Я тоже так говорю, когда мне больно, – засмеялась я.

– Вообще-то я тоже болен. Я скоро превращусь в камень.

Он снял ботинок, и я увидела, что вся его стопа и половина икры – сплошной серый холодный камень.

– Только я не хочу, чтобы ты стал камнем.

– Но так оно и будет. Если хочешь, мы можем стать одним камнем.

– Хочу.

Он взял меня за руку и прижал к своей груди. Я услышала, как сильно и горячо бьётся его сердце. На моей спине не осталось иголок. Они все опали в этот момент.

 

Долгое время в городе искали нас. Йо-йо не искал. Он шёл с ней по липовой аллее и подобрал нас – два маленьких сросшихся камня. Она увидела этот камень у него в руках, захихикала и сказала:

– Всему своё время и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать, время насаждать и время вырывать посаженное, время убивать и время врачевать, время разрушать и время строить, время плакать и время смеяться, время сетовать и время плясать, время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий, время искать и время терять, время сберегать и время бросать, время раздирать и время сшивать, время молчать и время говорить, время любить и время ненавидеть, время войне и время миру[1].

 

[1] Ветхий Завет. Книга Екклесиаста. Глава 3.

Площадь

...Гуляют пары по разбуженным мостам.

А там, где ты, уже не знают,

Как скучать по этим призрачным местам.

<…> Играет музыка,

Бежит по рельсам праздничный трамвай,

Летят воздушные шары,

И чья-то девочка кричит:

Не улетай!

 

Зоя Ященко

 

 

03.09.2108 год

 

Квадратами пестрили разноцветные клумбы, тосковали на лужайках облезлые ели. Время ушло, и вместе с ним исчезли многотонные плиты, покрывавшие площадь. Между плитами пробивалась трава и маленькие одуванчики. Особенно мне нравится бассейн, дно которого украшено разноцветной мозаичной плиткой. На дне бассейна оживают изображения морских обитателей: смешных осьминогов, морских коньков и ракушек, и я точно знаю, что все они – хранители моего детства.

Говорят, «у нас здесь грязно, и люди, так себе – мусор…», но каждый раз, возвращаясь сюда, я убеждаюсь, что этот город – самый лучший город на всей Земле. Здесь пахнет высокими соснами, рекой и железной дорогой.

В центре города на площади стоит огромный дворец, и там, как в муравейнике, трудятся люди, они играют на разных музыкальных инструментах, поют  красивые песни и рассказывают гостям истории из жизни города. Дворец старый, но люди, которые трудятся в нём, уверены, что он никогда не разрушится, потому что он похож на большую серую скалу. Ходит легенда о том, что этот дворец был построен в память об одном великом человеке, имя которого однажды запретили произносить, а потом и вовсе забыли его. Этот человек якобы родился в нашем городе, и город назван в его честь. Но нам только остается догадываться, как звали этого человека, и что у него была за фамилия. А я здесь рассказчик, я встречаю гостей и рассказываю им легенды нашего города. Во дворце душно, и я часто выхожу на большую веранду.

Однажды на площади собралось много людей. Я вышла на большую веранду. Толпа окружила бронзовый памятник, изображавший Мужчину. У него на руках была маленькая девочка, и он закрывал её собой от пуль. Люди переговаривались, перешептывались, кто-то всхлипывал, дети грустные смотрели в асфальт. Они крепко держали белые и чёрные шары.  Небритый тип в серой порванной куртке выкрикивал из толпы:

– Мерзавцы, негодяи! Погубили парня, погубили!

Его вопли оборвала грустная музыка. Музыку остановили, и в микрофон кто-то начал говорить про 3 сентября, про далёкий город на букву «Б», про Мужчину, изображённого на памятнике.

– Город Ангелов, – услышала я за спиной.

Я обернулась и увидела высокого Мужчину с пустым печальным взглядом, направленным в толпу. В руках он держал четыре красные гвоздики.

– Возьмите, – он протянул две гвоздики мне.

Я молчала и убрала руки за спину.

– Возьмите, пожалуйста, – просил он.

Мне стало холодно. Я закрыла глаза и отвернулась. На веранду выбежала светловолосая девчонка. Она вдруг закричала:

– А вот ты где, а мы все тебя ищем, а ты вон где!

Я посмотрела на неё и не могла ничего сказать. Она подперла бока кулачками и недовольно хмыкнула. Я выдавила из себя монотонное:

– А что случилось? 

– Да ничего, просто мы тебя все ищем.

– А зачем? – снова спросила я.

Она ничего не ответила и хлопнула дверью, ушла и вдруг вернулась, посмотрела на каменный пол веранды.

– А что это здесь валяется?

– Что? – вздохнула я.

Я тоже посмотрела вниз и увидела четыре красные гвоздики.

– Не знаю, только сейчас увидела. Вроде, не было никого.

– Значит, выкинуть надо, – скомандовала она самой себе.

Она подняла небрежно  цветы, один как-то нелепо согнулся и повис в её сильных кулаках. Гвоздики упали в мусорное ведро. Девчонка убежала. Мужчина уже стоял на площади рядом с толпой, по его щеке медленно ползла огромная слеза. Дети отпустили чёрные и белые шары. Я услышала выстрелы, как будто перенеслась в другое измерение...

– …Давай, давай в обход! – закричал грубый мужской голос.

– Мы людей убьём! Вообще, в своём уме? Эти выродки убьют всех! Там же женщины, дети! – закричал другой.

– Это приказ! – закричали ещё двое.

Прогремел взрыв. Стена рухнула. Я увидела пыль, кровь и слёзы. На земле сидел мальчик, выл не своим голосом, у него в ноге торчал кусок стекла.

– Мама, не уходи, прошу! – плакал он.

Рядом лежала женщина с широко распахнутыми голубыми глазами, её длинные слипшиеся окровавленные волосы торчали колтунами, синее платье было изорвано и в грязи. Она была похожа на забытую куклу. К мальчику широкими шагами, не торопясь, подошёл страшный бородач. Бородач сощурил глаза, наклонился над мальчиком, что-то прошипел на непонятном языке. Мальчик завизжал и закрыл уши ладонями. Тогда бородач ударил мальчика прикладом по голове, ребёнок закрыл глаза, упал на мамино плечо. От этого ужаса у меня звенело в голове, стучало в висках. В кирпичных руинах я увидела Мужчину. Он, наклонившись, осторожно двигался к двери ещё уцелевшего здания. Постоянно смотрел на часы, видимо, что-то высчитывал. Он прошёл мимо двери, завернул за угол, через несколько секунд он снова появился, и, накрыв туловищем маленькую девочку, направлялся к выходу – к полуразрушенному забору школы. Я улыбнулась им, потому что была уверена, что они убегут. Мужчина найдёт её родителей, и они будут плакать, обнимать его и благодарить за спасение дочери.

Мужчина застыл, медленно опустился на землю, девочка вывалилась у него из рук. Прозвучал ещё один глухой выстрел.

– Аиша, уходи! – шепнул Мужчина.

Девочка обняла его, всхлипнула и, наклонившись, босиком побежала за школьную ограду, скрывшись за густыми деревьями.

Он лежал, хватая пальцами редкие травинки, кровь окрасила землю в бордовый цвет. Последнее, что он видел – здание разрушенной школы, пыль и кровь. Его глаза закрылись.

– Последнее, что я сказал: «Аиша, уходи», – услышала я.

Мужчина стоял рядом. Толпа на площади начала расходиться.

Время близилось к обеду. У меня из головы не выходил образ того Мужчины и ужаса. Я снова вышла на веранду, вынула из мусорного ведра помятые гвоздички и направилась к памятнику. Я положила их у ног бронзового солдата.

Хлынул дождь. Люди в нашем дворце закрыли окна, мы очень боялись дождя и ветра, но в тот момент я возвращалась во дворец без зонта, я не боялась ни дождя, ни ветра.  Я видела войну, и это было самое страшное, что я пережила.

Rovshan Vakhidov (Wednesday, 17 April 2019 14:32)

Очень нравится, как пишет Ксения

Comments: 0