ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

ПИИТ

Это случилось в те далекие времена, когда человек был един с окружающим миром и был полнокровным членом его. Когда гармония и покой являлись нормой жизни, а злые богини Зависть, Зло и Тщеславие томились в неволе в холодном подземелье.

Среди широких степей, чистых озёр и дремучих лесов, у истока самой красивой и великой реки, в небольшом посаде жил паренёк. Ничего, казалось, не было в том пареньке особенного: ржаные волосы, голубые глаза да кучерявая бородка. Ничем не выделялся Пиит среди братьев своих по племени славянскому. Всё так же ходил с рогатиной на медведя. Всё так же закидывал невод в озёра богатые. Сеял рожь, избы рубил да участвовал в забавах молодецких. Вот на таком гулянии и случилось с ним то, что изменило неспешное течение обустроенного быта и уклада. Заметил он девицу красную. А ведь жила она с ним на улице одной, и виделись они ежедневно да словечками перекидывалися. Но все изменилося в вечер тот. Тихий, соловьиной трелью заполненный.

Он словно впервые увидел ее. Заметил, как прекрасны глаза васильковые, как румяны щечки девичьи, как мягко и вкусно пахнет коса её. Прозрел Пиит и растерялся. Смотрит на девицу и молчит. Её смущает и сам краснеет. Убежал он с поляны. Пришел на берег озера, упал в высокую траву и замер. Не поймёт паренёк, что за недуг свалил его, богатыря. Почему сердцу в груди тесно стало, почему воздуха не хватает. Жар разлился по телу его, слабость члены сковала. Да и глаза почему-то влажнеют, словно в детстве. Сел он на берегу, охватил руками колени и устремил взор затуманенный в дали дальние. И тут проснулося в нем что-то новое, необузданное, прекрасное и страшное. Он вдруг увидел мир по-новому, почувствовал ароматы свежие. И стал говорить Пиит в голос полный. Слова простыми были, да вот складывались как-то по-новому, по-особенному.

Красиво получалось и певуче. Вот так родились на земле славянской первые стихи. Пиит поразил талантом и деревню свою, и племя. Умело и быстро рождал он стихи, где прославлял поля и озёра, реки и леса. Быстрее ветра разнеслась слава о нём. А стихи передавались из уст в уста. Их запоминали, ими восхищались. Пиита приглашали на праздники, где восседал он во главе стола и принимал почести великие. Так понравилась ему жизнь такая, беззаботная. Забросил он и рожь сеять, и рыбу ловить, и на зверя ходить. Но голодным никогда он не ложился. Новое мастерство кормило его и поило.

Вот так внезапно пришло оно. И так же внезапно покинуло. Просто в один самый обыкновенный день не смог он сложить в созвучные стихи песню новую. Испугался Пиит. Он и так слова сложит, он и этак их переставит – ничего. Хуже прошлогоднего сухаря получалося. Отчаялся Пиит, пошел на берег того самого озера, где впервые снизошло на него озарение. День сидит, второй мучается – ничего у него не получается. Уже стал подумывать Пиит броситься в омут глубокий, покончить жизнью, ставшей вдруг такой постылой и серой. Да тут спустилася с неба дымка, окутала паренька, и услышал он голос, в душе звучащий:

– Маешься, Пиит?

– Кто ты? – спросил он вслух.

– Можешь слов не произносить. Мысли твои я читаю.

– Кто ты? – удивленный до глубины души, воскликнул Пиит.

– Я – Вдохновение. Посланница богини Музы. Твоей богини.

– Моей?

– Это она снизошла да тебя и одарила мастерством стихосложения. Это благодаря ей ты обрёл и славу и уважение.

– И не только, – в сердцах крикнул Пиит. – Теперь я не могу и две строчки сложить. Я всё потерял. Умение и мастерство. Я потерял возможность и сладко есть, и пить, спать на мягкой перине и одеваться в лучшие меха.

– Ты прогневал Музу.

– Чем же я не угодил богине?

– Тщеславием своим, своей гордыней. Ты забросил орало, твой невод пересох, лук покоробился. Ты бросил трудиться и отдался жизни праздной.

– Но у меня иное предназначение. Кто гончар, кто кузнец, а я стихи складываю.

– Нет, милый друг. Складывая стихи, ты останешься убогим и сирым. Не работа это. Это мастерство для души, чтобы радость приносить после тяжкого труда. И если не изменишься – талант к тебе не воротится.

Прозвучали слова, и рассеялась дымка. Очнулся Пиит и никак не поймёт: то ли на самом деле было, то ли, задремавши, сон дивный узрел. Да только решил внять он совету. Покинул деревню родную. На дальней заимке избёнку поставил, стал травы косить, охотой и рыбалкой заниматься. Засеял поле ржи и гречихи. Каждый день работал до седьмого пота. Уставал он сильно, так что до полатей еле добирался. Стал Пиит замечать, что тихонько мастерство к нему возвращалося. Не спеша, осторожно, мелкой поступью. И стали стихи складываться лучше и краше бывалых. Он и сказки складывал, и былины писал. Частушки с прибаутками, пословицы с поговорками. И вскоре вернулись к нему и слава, и уважение. Потянулся к нему народ за словом добрым и советом дельным. И дары Пиит принимал, и дел хозяйских не бросал. Даже усталости не ведал. Уходила она, как только песнь он новую начинал. О красивых девицах, о богатырях могучих, о земле русской.

Шло время, пролетали дни, протекали года. Слава Пиита обрела могущество и силу. И стал забывать стихотворец ту давнюю встречу с Вдохновением. Гордыня вновь его душу очернила. С каждым днём стихи получалися искуснее и красивее. И решил он тогда вызвать на поединок саму богиню – Музу, бросая слова в небо синее, да на ветер вольный. Не заставила Муза ждать себя. Снизошла на землю грешную. Собрался народ честной из близлежащих деревень и сёл на состязание. Первым вызвался Пиит. Прочитал он свое последнее творение. Пораскрывал народ рты от восхищения. Одарила толпа дитя человеческое цветами да овациями. И казалося, что нельзя уже лучше написать. Да тут богиня выступила. Всё те же слова она произнесла. Да только так она их сложила, что замер народ. Забыл и про цветы, и про овации. Настолько поражён был чистотой и красотой, простотой и доступностью песни этой. Рыба в реке плескаться перестала, птица в листве дышать побоялась. Замерло зверьё в лесу и в поле. Даже в небе голубом облака остановилися. Ибо спустилось само совершенство, которое никогда не будет доступным человечеству.

Понял Пиит, что он только песчинка. Упал на землю и обернулся жалейкой. Приложишь её к губам, и прольются чувства разные. Вот только слов нет.

Да и к чему слова?! Слова давно все сказаны.

И каждый из нас в душе по-своему Пиит. 

ДАРИНА

сказание

История эта дошла до наших дней из глубины веков седых. Не утратила на дорогах истории ни красок своих, ни колорита.

Случилась она в далекие времена, когда на землях славянских было великое множество княжеств. И вели они промеж себя кровопролитные войны, уничтожая братьев славян, позволяя внешним врагам бесчинствовать в своих набегах на землю русскую.

В Смоленске тогда княжила Рада, дочь славного воя Стемида. Сам князь вел беспрерывные воины, находясь в вечных походах, и редко бывал в княжестве своем. Жена его, родив девочку, померла в страшных мучениях. И князь более не женился, воспитанием Рады почти не занимался. И выросла краса своевольною, с характером непокорным, слов отцовских не слушала, советам мудрым не внемля. Красивой выросла Рада, всем на загляденье. Коса русая, в руку толщиною, да по пяткам бьющая. Румянец на щеках так и играет. В глазах больших – синева, как васильки на поле. Женихов у Рады, как комаров на болоте. Да только девичье сердечко оставалось безмолвным. Ни к хазарским каганам, ни к варяжским конунгам, ни к князькам всех племен славянских. Уперлась красна девица, молвила:

– По любви я замуж пойду, а не по прихоти батюшки, не по выгоде Смоленского княжества.

Сказала, как отрубила. Стемиду все некогда было приструнить свое чадо. Он и махнул рукой, думая: «Придет время, мать-природа возьмет свое. Заревет дева, как корова, не до любви будет».

А время меж тем шло и шло. И случилась в те года засуха великая, непомерная. Урожай на корню сгорал. Три года вереницею. Голод наступил великий и страшный, мор начался повсеместный и ужасный. Собрался народ смоленский на площади. Зашумела людская толпа, заволновалась словно море перед грозою. Вышел Стемид к ним поговорить да погоревать вместе. Думу великую думать: что делать? Решили они волхвов призвать, кои жили затворниками в лесу дремучем, в скитах сырых. Люди-то святые, со всеми богами разговоры вели, о будущем ведали.

Призвали. Одарили златом, серебром, в меха дорогие окутали. Долго святые старцы совет меж себя держали, долго смотрели на небо звездное, да на требуху прирезанного черного, без пятнышка единого, петуха. И, наконец, молвили:

– Беда, Стемид, с народом твоим приключилась. А всему виной дочь твоя.

– Рада?! – изумился князь. Брови грозно нахмурил, к переносице сдвинул. – Да чем же дитя непорочное провинилось? Чем богам великим не угодило-то?

На что старцы ему и ответили:

– Вот в том-то и вина. Уже давно по годам не дитя она. А все непорочной землю топчет. Пустоцветом растет.

Задумался княже, зачесал бородку кучерявую. «За кого же дочь отдать? С соседями воюем. Чужестранцам Рада всем отказ уже дала. Не видать давненько подле терема женихов-то!»

А волхвы мысли князя читали, и старший старец молвил снова:

– Цветень уж на исходе, князь. Скоро в поле выходить, сеять надобно. Свадьбы ждать времени нет.

– Что же делать мне, слуга Перуна? – совсем растерялся князь. Это в битвах и сечах равных ему не было. А в таких делах он словно дитя малое, неразумное.

– Отведи ты дочь свою в лес дубовый. Там, на тропах охотничьих, изба стоит. Скопище Лады.

Понял князь слова старца, пригорюнился. Предлагали отцы святые отвести кровинушку на скопище. А значит, кто первый войдет под лоно Лады, тот и лишит Раду непорочности. Отяжелеет она и родит дитя без роду, без племени. Бастрюком вырастет. На всю жизнь клеймо – не отмоешься, на престоле не удержишься. Собрался было Семид возмутиться крепко, прогнать волхвов в глушь лесную, в землянки сырые. Да увидел он очи народа своего. Стеной стоял народ, затаив дыхание. Глаза решимостью горят. Голодные детишки матерям за подолы цепляются. Не стерпел он боль людскую. Махнул рукой, дружинникам приказ отдавая. Сам в тереме скрылся, с дочкой не попрощался.

В ту же ночь отвели Раду в скопище. Смерид ушел же в очередной поход, из которого не воротился. Сложил голову во чужой земле от коварного удара копья вражеского. Так и не узнал князь, что Рада родила девочку, богами посланную. И нареченную потому Дариною. Урожай в тот год собрали знатный, за что Раде до земли кланялись. Сыновей-то у Смерида не было, и стала Рада сама княжить. Народ смоленский и не противился, помнил, что во имя его молодая княжна в скопище Лады ходила.

 

Пролетело с той поры десять быстротечных лет и десять долгих зим. Росла Дарина, глаз матери радуя. Бойкая и красивая. С косою густою и васильковыми глазищами.

Прибежала она как-то вся в слезах горьких.

– Матушка, матушка, – закричала она и уткнулась в сарафан.

– Что с тобой, Даринушка? Кто обидел тебя, ясная?

– Подружки мои, сестрицами названы, в пылу забавы обзываются.

Улыбнулась Рада:

– Да как же тебя они называют-то?

– Дитя Удова.

Побледнела княжна, пошатнулась. Все эти годы боялась она, что правда откроется. И узнает дочь её, что она – плод Удовой страсти в скопище Лады. И вот пришла она, беда-то. Усадила она дочь на лавочку, да и поведала своей кровинушке повесть грустную. Грустную да печальную.

– Кто же мой батюшка?

– Воин бродячий. Ероха. Обещал после похода воротиться, отыскать меня. Да все нет его. Может, как и дед твой, сгинул на чужбине. – И вздохнула Рада тяжело.

Обняла Дарина матушку:

– Не печалься, родная. Может, и приедет еще Ероха, да и все у вас сладится.

– Нет, – покачала головой Рада. – В пылу страсти я и не назвала ему имени своего, а уж про то, что я княжна смоленская – совсем промолчала. Стыдно было.

– Отчего же, матушка?

– В скопище Лады лишь простолюдинки похаживают. Те, которых никто замуж не берет, уродинки и богом обиженные. А в ту ночь темно было. Не позволила я огонь развести. Вот и не видел Ероха ни лица моего, ни стати. Наверное, подумал он, что я страшная или кривая. Пообещал отыскать, чтобы слез я не проливала. Сказал, да и забыл про обет свой.

Загорелись глазки у Дарины огнем праведным, закричала она недуманное:

– А не бывать этому! Отыщу я Ероху, и мужа твоего, и отца своего.

И записалась девчонка в дружину. Как ни противилась княжна, а Дарина свое взяла. Характером в мать уродилась. Такая же упрямая и настырная. Одевалась теперь лишь в мужские платья, училась на коне скакать, да мечом махать.

 

С тех пор протекло пять ясных вёсен и пять нудных осень. Дарина от мечты своей не отрекалась. И стала она воином. И на мечах дралась, и копьем умеючи владела, и булавой играючи махала. А уж на коне держалась – так на загляденье. Одна из первых стала в дружине. Спрячет девичий стан под кирасу, уберет косы под шелом, и не скажешь, что пред тобою не красная девица, а отрок безусый. Все подружки сарафаны вышивают и венки плетут, а Дарина по лесам скачет да охотится. То зайца подстрелит, то лисицу за хвост притащит.

Однажды она шибко охотой увлеклась. Это белка-летяга заманила ее далеко – далече от леса родного. Не заметила Дарина, как закончились владения смоленские, как пересекла порубежье княжества соседского, с кем хоть и мир был, да хрупок очень. Там и ждали соседи случая, чтобы войну развязать братоубийственную. И ведь знала Дарина о том, да охота так увлекла, что голос разума и не услыхала. В чужом лесу она белку ту и настигла. Острой стрелою правый глаз и выбила. Стоит, белку за хвост держит, сама собой восхищается. А тут и голос за спиной:

– Чужое берешь!

Оглянулась Дарина: пред нею отряд, что порубежье охраняет. Пять воинов во все оружие. Старшой улыбается, говоря дружинникам:

– Смотри, ребята, тать смоленская. С голодухи, видать, грызунами питается.

Засмеялись дружинники громко и весело. Даже кони под ними заплясали, ушами захлопали. Кровь молодецкая ударила в голову Дарине. Отбросила она белку да меч крыжатый из ножен выхватила.

– Никто меня татем не называл, и вам не позволю. Насмешек над собою я не потерплю.

Старшой усмехнулся в бороду, обратился к молодому воину:

– Вот тебе, Ёж, и случай представился. Покажи смоленскому татю свою удаль да силушку.

Соскочил с коня Ёж и пошел на Дарину вразвалочку. На безусом лице улыбка играет, сам мечом ромашкам головы срубает. Вот и сошлись они, взмахнули мечами, аж искры во все стороны брызнули. Изловчилась Дарина, отразила удар Ежа и легким движением проткнула тому плечо в незащищенное латами место. Брызнула кровь на травинушку. Покачнулся Ёж, на меч облокотился. Побледнел весь, а Дарина отошла на шаг и улыбается. Оценили дружинники удар смолянина. Сошел тогда с коня сам воевода. Мужик в возрасте, в боях и сечах побывавший. Началась и промеж них схватка. Оба были ловкими, в военном деле искусны. Потому и бились долго. Да вот только воевода опыт имел большой и хитростям всяким был обучен. Сбил он с Дарины ударом коварным шелом. Покатился тот в траву густую, а по ее плечам разметались русые косы. Ахнули дружинники:

– Девица!

Сам воевода растерялся, меч опустил и тут же почувствовал остриё вражеского меча у горла своего.

– Что, богатырь? – Дарина усмехнулась. – Проиграл ты.

И опустила меч. Стояли они друг против друга, тяжело дышали.

– Назови имя свое, девица.

– Дарина я. Дочь Рады, внучка Смерида, князя смоленского.

– Деда знал я твоего. Славный был воин. Песни до сих пор о его подвигах слагают. А отец кто?

– Ероха, наемник. – Ответила Дарина, не признаваясь, что она плод страсти Удова.

– Ероха?! – удивился воевода и меч в траву обронил. А Дарина меж тем подобрав белку, вскочила на гнедого коня:

– Прощай, воин. Может, и свидимся с тобою на поле брани. Скачи к князю своему скажи, что порубежье нарушено. Да про то, что девица тебя победила, сказать не забудь. – И громко рассмеявшись, поскакала она во владения свои. Только косы на ветру трепыхаются, ленточки синие с трудом их сдерживают.

 

Ранним утром разбудила чернавка Дарину:

– Вставай, княгиня.

– Рано еще.

– Матушка кличет. Дело срочное, присутствие требует.

– Что там еще? – сладко потянулась.

– Послы от соседнего князя прибыли. – Сообщила чернавка. – Что-то затевается.

– Война будет. – Сказала Дарина, и сон как рукой сняло. Вскочила она, нарядилась. – Ну, как?

– Во всех нарядах хороша, – всплеснула руками чернавка.

Дарина поспешила в горницу, где княжна Рада гостей принимала. «Ой, рассердится матушка. Ой, не сносить головы. Ой, не избежать войны». – Думы Дарину одолевали невеселые. Вошла в горницу. «Так и есть».

Там увидела она матушку свою, а супротив нее – вчерашнего воеводу. Да только какой-то смущенный и растерянный, словно красна девица на выданье.

– А вот и она. – Сказала матушка. – Дарина.

– Да матушка. – Поклонилась девица с почтением.

– Вот, доченька, и батюшка твой отыскался. Ероха – воин.

– Как? – вскрикнула Дарина, едва чувств не лишилась.

– Долго искал я вас, родные мои. Да вот только в терем княжеский не заглядывал. Не мог и подумать даже, что жена моя – сама Рада смоленская, дочь славного Смерида. Средь крестьян и челяди искал. Средь убогих и обиженных искал. А вон оно как вышло-то. Ну, здравствуй, моя доченька. Здравствуй, мое солнышко.

И обнял счастливый Ероха жену свою и дочь.

 

Так оно и было. А может и не так. Но быль до нас такой дошла.  

Пётр и Феврония

Непогода их настигла в дороге. Февраль показал весь свой спесивый характер, засыпая трассу снегом, и сведя видимость к нулю. Машина, утробно рыча, переползала по снежным барханам, разрезая темноту слабым лучом разряженного аккумулятора.

— Нам мы только до жилья добраться, — шептал под нос водитель Ваня. Был он натянут словно струна: напряжение было слишком большим. Оно передавалось и пассажирам. Разговоры прекратились. Тишина. Только урчание старого мотора да насмешки февраля нарушали её.

— Мы явно заблудились, — говорил Тёма, пытаясь что-либо разглядеть на карте. — Где-то свернули не туда.

— Чёрт! — громко выругался Ваня. — Лучше б мы остались дома. Пили пиво, хрумкая сухариками.

— Не вспоминай нечистого, иначе явится, — поддержал друга Тёма.

С задних мест не раздавалось ни звука. Две подружки-хохотушки, Валя и Аня, притихли, чуя вину за собой. Инициатива покататься по глубинке области принадлежала им. Захотелось девочкам романтики и приключений. Пожелалось сменить наскучивший сценарий праздников.

— Огни! — радостно взвизгнула Аня, показывая рукой направление.

— Деревня! — Валя не отставала от подруги.

Тут уж и парни увидели наличие поселения. Словно спасительный оазис посередине снежной пустыни. Указатель на обочине дороги подтвердил их догадку, информируя, что перед ними небольшая деревушка Аракчеевка.

По истечению времени, длиною в добрый час, они нашли жильё. В одном лишь доме целой улицы им открыли дверь. На пороге стоял высокий, статный старик с длинной, разлохмаченной бородой и давно не чесаными волосами. Вид у старика был далеко не располагающим и где-то даже пугающим. Густой, жутковатый голос походил на раскаты грома после долгой вёдерной погоды:

— Проходь сюды, жаль, что ли воды. Чаю налью, а на большее не рассчитывайте. Всё одно нет ничего.

— Нам бы согреться да непогоду переждать, — говорил Иван, извиняясь за вторжение.

— Да жалко что ли тепла-то? Что для одного топи, что для оравы. Всё одни и те же дрова в печь кидай. Да на ней родимой и спать придётся. Да на полатях ещё. Извиняйте, диванов и перин не держу. Да и ни к чему они мне. Прихоть, баловство. Да и ладно, проходь, бедолаги. — Наконец-то, он посторонился, пропуская в дом непрошеных гостей.

Зашли невезучие искатели романтики в избу, и … попали вмиг в далёкое прошлое. Керосиновая лампа не разгоняла темноту, а лишь смягчала её состояния сумерек. На бревенчатых стенах иконы и кресты. Стол дубовый некрашеный, и лавки ему под стать. На нем чугунок отварного картофеля, чашка с квашеной капустой и куски подового хлеба. Самое современное было – настенные часы-ходики, которые громко тикали, напоминая о вечности. Тепло. Печь еще не была закрыта, и старик присел перед ней на низенькую табуретку словно перед камином, грея свои старые косточки. А гости меж тем распаковали дорожные сумки. И давай все припасы метать на стол: пиво и рыба, колбаса и сыр, яблоки и бананы. Всё в упаковках ярких, цветных, жизнерадостных. Даже в комнате стало как-то светлее. Радостнее, уж точно. Дед наблюдал за ними, хмурил лохматые брови, но молчал. От пива он отказался наотрез, а вот кусок сырокопченой колбасы, перекрестившись, взял. Молчал, прислушивался к разговору молодых. А те постепенно отогревались. Успокоились, ушло напряжение. И беседа полилась легко и непринужденно. Обо всём и ни о чём. За очередной баночкой пива произнесли тост: «С днём святого Валентина. За влюблённых!».

И не заметили, как дед ещё больше нахмурил брови. Покачал нечесаной головой да вздохнул. Тяжело, с укоризною. Воцарилась тишина. Смотрят недоумённо гости на хозяина, силясь понять, чем не угодили ему и вызвали гнев на лице.

— Да русские ли вы? — спросил наконец-то он.

— Россияне, — ответили гости.

— Православные ли? Во Христа веруете? Истинно веруете? — продолжил допрос старик.

— Правильной веры мы, — играючи, ответили они.

— Да чего же вы тогда праздник не наш почитаете? Чего Господа Бога гневите?

Приутихли, призадумались полуночные путники. Лишь Тёма, пивом чешским подогретый, осмелился возразить грозному хозяину:

— Да хочется, что бы и у нас был праздник всех влюблённых.

Усмехнулся горько дед, зашвырял в печи кочергою. Вспыхнуло пламя ярче, окрашивая его седые волосы в пурпур. То еще зрелище. Тревога почему-то вернулась.

— Да ведь и у нас, православных, есть такой праздник. Осьмого сенозарника. То бишь восьмого июля. Подходящий день для всеобщего празднования.

— Расскажи, дедушка.

— Страх, как интересно. А почему об этом никто не говорит, никто не ведает, не знает? — Дружно бросились просить старика девчонки.

Почесал дед затылок, пригладил мозолистой рукой бороду, пошевелил грозно бровями да и начал сказ вести. Не спеша так, с продолжительными паузами, взвешивая каждое словечко.

— Давно это было. Восемь веков назад. И было это на славной земле Муромской, что стоит сейчас град сей во Владимирской области. Шел тогда 1203 год от Рождества Христова, или 6711 год от сотворения Мира. В сей год вступил на престол княжеский славный князь Пётр, сын самого Юрия Владимировича. Только одно омрачало: болен был княже. Недугом серьёзным, проказой нареченным. Никто не мог излечить болезнь эту. Ни волхвы, ни знахарки, ни эскулапы заморские. Отчаялся, было, уже князь молодой. Да случилось так, что один из отроков князя забрёл в село, называемое Лаской. Там он и встретил Февронию, мудрую девушку. Поговорив с ней, понял он, что только она и может излечить князя от страшного недуга. Но и цену красна-девица запросила немалую – князь должен был взять её в жены. Поспешил отрок к господину своему, передал слова девицы. С большим пренебрежением отнесся князь к словам ее: «Да где это видано, чтобы князь женился на дочери простого бортника?». И всё же дал на то согласие. Передали Февронии слова его. И получили взамен мазь чудотворную. «Пусть язвы на теле помажет князь. Все, кроме одной. Да в баньке хорошенько попарится». Так и сделал князь Пётр. И вышел из бани, чувствуя себя уже здоровым и удивляясь столь быстрому выздоровлению. Взять в жены простолюдинку он не пожелал, а послал Февронии богатые дары. Не приняла их красна-девица, отослала обратно. И тогда от язвы той, которая мазью осталась не мазанной, пошли по всему телу новые болячки. Еще пуще разболелся князь молодой. И вновь Пётр поехал к Февронии. Просил у неё прощение и клятвенно обещал взять её в законные супруги. И вновь получил чудотворную мазь. И вернулся в град Муром с молодою женою, где стали жить благочестиво, блюдя заповеди господни. Да только боярам не по нраву то было. Не желали они признавать в дочери бортника княгиню, не желали поклоняться ей. Не мог усмирить их князь молодой. А те лишь требовали отпустить деву: «Пусть возьмёт золото сколько душе угодно и ступает на все четыре стороны». И ответила им Феврония: «возьму я с собою только супруга своего». Обрадовались бояре, быстро приготовили судно, отправляя князя своего со своею супругою. Да только после этого началась в Муроме смута. Распри пошли меж бояр и вельмож. Каждый, мечтая занять престол княжеский, убивать пошел иных желающих. Отец на сына, брат на брата. Лилась кровь, не смолкал плач вдов и матерей. И призвали тогда жители славного Мурома князя Петра возвернуться на престол свой, законный, отцом завещанный. Смилостивился князь, и вернулись они с Февроньей в город свой. И правили там, соблюдая все наставления Господа нашего безупречно. Великими делами прославились они, справедливостью и милосердием. Принимали странников, одевали нагих, кормили голодных, избавляли бедных и убогих от напастей, излечивали больных.

И умерли блаженные Петр и Феврония в один день и в один час. Восьмого июля 1228 года от Рождества Христова, то бишь в 6736 году от сотворения Мира. Вот и являются они образцом христианского супружества и верности. Молитвами они низводят благословение небесное на вступающих в брак.

Замолчал старик, и даже дрова в печи перестали потрескивать и шипеть. Угасали огоньки, и в комнате становилось темнее. Заплясали тени по бревенчатым стенам. Куда-то ушло веселое настроение. Осталась лишь легкая грусть, от которой пощипливает в носу, да слезинки наворачиваются в уголках глаз. Вздохнул дед тяжело и промолвил:

— Нельзя забывать прошлое своё. Не построить без памяти будущего. Помните об этом, дети мои. Да прибудет с вами Господь! 

2006

Зов любви

Сезар забежал в кузницу и, стараясь перекричать перестук молотков, треск огня и недовольное шипение мехов, закричал:

— Антонио! Антонио! Беда!

Навстречу ему шагнул молодой парень, обнаженный по пояс. Его влажный от пота загорелый торс вызывал у представительниц противоположного пола восторги восхищения и вожделения. Мускулы играли под золотистой кожей. Длинные кучерявые волосы были перевязаны шнурком. Черные глаза прожигали насквозь сердце любой девчонки.

— Что случилось, брат Сезар? — Антонио снял рукавицы, смахнул со лба капельки влаги.

Сезар затравленно оглядел кузницу и, взяв друга под локоть, вывел на улицу. После темного помещения на улице показалось Антонио слишком ярко. Солнце на мгновение ослепило его. Сезар отвел друга в дальний конец двора, где под сенью деревьев их никто не смог бы услышать.

— Нинья. — Прошептал он.

— Что с ней? — взревел Антонио, словно раненый бык на арене корриды.

— Тише, — зашипел Сезар.

И только сейчас Антонио обратил внимание на состояние друга. Тот был смертельно напуган. Руки мелко дрожали и покрывались липкой влагой. Глаза постоянно бегали, словно в ожидании смертельного врага. Антонио понизил голос, раз уж сам Сезар кого-то боится, то и впрямь дело – плохо.

— Что с Ниньей?

— Ее объявили колдуньей.

Холод страха пронзил тело молодого кузнеца. Как? Этого не может быть! Его возлюбленная Нинья – и вдруг ведьма?

— Говори! — вмиг пересохшими и потрескавшимися губами приказал он Сезару.

— Сам знаешь, что в этом году инквизиторы особо лютуют. Озверели совсем. Вот и до самой дальней деревушки дотянулись их алчные лапы. Кто-то и донес на Нинью.

— Кто? — рука сжалась в кулак, даже костяшки пальцев побелели.

— Да кто теперь узнает? — грустно покачал головой Сезар. — Завистников у вас много было. Ваша любовь была слишком красивой. А красивое нельзя выставлять на всеобщее обозрение. Ибо сразу в сердцах нечестивых рождается зависть. А зависть порождает плохие и черные мыслишки, которые, в свою очередь, плодят черные дела.

— Брось философствовать! — разозлился кузнец. — Ты по делу говори.

— Вот и я говорю. — Сезар даже не думал обижаться на друга за резкий тон. Сам знал, что иногда в своих рассуждениях его далеко заносит. И может потому до сих пор не может найти себе женщину. Кому же понравятся бесконечные разговоры на высокопарные темы вместо кокетливых признаний и любовных стишков?

— Кто-то донес святой инквизиции, что твоя девочка, Нинья, колдунья. Понаехали они вчера вечером, обложили черной тучей деревеньку. Да так, что и мышь не проскочит. Увели твою красавицу, заточили в страшных подземельях церкви. Что там происходило, никто не знает. Может, пытками замучили, может, взвешивали или в печную трубу протаскивали? Только утром народу объявили, что призналась во всем колдунья, и приговорили ее к смертной казни. Сожгут Нинью на костре.

Антонио застыл, словно изваяние из мрамора. Ни глазом не моргнет, ни бровью не поведет. Только бледный стал.

— Когда? — почти не разжимая губ, спросил он.

— Сегодня. В полдень.

Антонио бросил взгляд на дневное светило, которое неумолимо двигалось к зениту. Вскочил, намереваясь бежать. Сезар повис на руке друга:

— Не глупи, Антонио. И девчонку не спасешь, и сам погибнешь. По канонам инквизиции: кто помогает ведьмам – тот и сам еретик.

Но Антонио не слышал разумные мысли мудрого Сезара. Словно пушинку, сбросил он друга и побежал в кузницу. А уже через мгновение он выскочил обратно, уже одетый в рубаху и с мечом в руке. Сезар перехватил в его взгляде безумную решительность и понял, что переубедить друга он не в состоянии.

Молодой кузнец не стал тратить времени на поиски коня, просто бросился в деревушку. Он бежал все время в одном темпе, даже тогда, когда не хватало воздуха и кололо к груди. Пот заливал глаза. Но Антонио все бежал и бежал. Спотыкался, падал, но тут же вскакивал на ноги и снова бежал. Н все же он опоздал. Подбегая к окраине деревни, он увидел, как к небу взметнулось огромное пламя в объятьях густого черного дыма. Крик боли достиг его, резанув по сердцу, но его тотчас заглушила улюлюкающая толпа, вечно жаждущая кровавых зрелищ. И только тут силы окончательно покинули Антонио. Он плашмя упал в высокую траву и в голос зарыдал. Слезы градом катились из черных глаз, пальцы глубоко вошли в землю, сжимая ее. Окружающий мир перестал существовать. Только боль, раздирающая изнутри, и лицо красавицы Ниньи пред глазами. Он не слышал, как рядом раздался стук копыт, только вздрогнул от прикосновения руки на плече.

— Я еле догнал тебя на лошади, — сказал Сезар и замолчал, понимая, что словами беде не поможешь, а делами – слишком поздно. Сейчас только один доктор может помочь Антонио. И этот доктор – время. Как было бы здорово, вот сейчас, в одно мгновение, перенестись на несколько лет вперед. Чтоб, вспоминая этот кошмарный день, не чувствовать такой дикой, обжигающей боли. Жаль, что не может такого произойти. Боль надо пережить.

В городок они вернулись неспешным шагом, вдвоем на одной лошади. Вернув ее хозяину, Сезар затащил друга в питейное заведение, которое раньше Антонио обходил стороной. Пропустили по стаканчику вина, потом по второму. И Антонио уловил обманчивое ощущение, что становится легче. Продолжал пить и пить. Сезар и не пытался отговорить друга. Понимал, что Антонио следует напиться и забыться. Хотя бы на одну ночь забыть о Ниньи. Лишь поздней ночью он довел пьяного друга до его лачуги и уложил спать, пообещав вернуться ранним утром.

Антонио все равно снились сны. Снилась его возлюбленная.

Нинья стояла, крепко привязанная к столбу, и пламя костра потихоньку подбиралась к ней. В ее чистых темных глазах замерло детское недоумение: за что? А пламя, вечно страдающее голодом, поднималось все выше и выше. Вот и платье загорелось, обнажив девичью грудь, которая через мгновение покрылась пузырями и треснула. Лицо любимой исказила гримаса боли, и крик отчаянья пронеся над безумной, опьяненной этим зрелищем толпой.

Антонио метался на лежанке, пытался проснуться, но кошмар крепко держал его в своих цепких объятьях. Он почувствовал холодную ладонь на разгоряченном лбу и открыл глаза. В комнате горела одинокая свеча. А рядом с ним сидела Нинья.

— Нинья?! — остатки хмельного дурмана вмиг покинули его, и Антонио сел на лежанке. Он никак не мог поверить своим глазам. Перед ним сидела Нинья, живая и невредимая. Пушистые волосы лежали на плечах, обрамляя чуточку бледное, чем обычно, лицо. Глаза излучали свет и радость с легкой примесью грусти. Значит, на деревенской площади сожгли кого-то другого?

— Нинья! — он все же боялся протянуть руку и прикоснуться к ней. Боялся, что видение вмиг пропадет, растает легкой дымкой.

— Это я, любимый. — Мягкая очаровательная улыбка коснулась ее пухлых губ. Сама протянула руку и тихо погладила Антонио по влажным волосам.

— Но как? — он не понимал происходящего. Хотя и чувствовал ее прикосновение, чувствовал ее дыхание и даже слышал стук сердечка. Он не мог поверить в это чудо.

— Меня все-таки спасли. В последний момент мне простили измену и спасли.

— Кто? — не понял Антонио.

— Высший совет темной империи.

— Кто? — теперь его изумлению не было предела. Он схватил ее руку и перецеловал каждый пальчик, а потом уткнулся в мягкую ладошку, так нежно пахнущую свежескошенной травой.

— Мне надо так много рассказать тебе. Только не знаю, как ты отнесешься к этому. Поймешь ли ты меня?

— Конечно, любимая. Да ради тебя я готов на все, — горячо заявил кузнец, свято веря в свои слова.

— Инквизиторы ошиблись, — осторожно начала Нинья. — Я не колдунья.

— Еще бы, — радостно рассмеялся Антонио. Хорошее настроение вернулось к нему, и теперь вчерашний день казался ему чудовищным недоразумением.

— Я – Наследница I класса, — тихо сказала Нинья.

— Кто? — улыбаясь, переспросил Антонио, по-прежнему крепко обнимая возлюбленную.

Нинья отстранилась от него и посмотрела прямо в глаза.

— Я – Наследница I класса, — по слогам повторила она и пояснила, — это высшая каста вампиров.

— Вампиров, — повторил Антонио, и улыбка медленно сползла с его губ.

В доказательство Нинья приподняла верхнюю губу, и на глазах Антонио ее клыки медленно стали вырастать. А в глубине красивых глаз мелькнул призрачный красный огонек. Кузнец тихо вскрикнул и отшатнулся в сторону. Рука потянулась перекреститься, но Нинья остановила его, приняв прежний, такой милый и очаровательный, облик.

— Не бойся, Антонио. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы причинить боль. Я сама уже давно хотела раскрыться перед тобой, все рассказать, пока ты сам не стал замечать необычное.

— Что именно? — дрогнувшим голосом спросил бледный Антонио.

— Как я уже тебе говорила, я – Наследница I класса. Это высшая каста вампиров. Мы не боимся солнечного света. Мы не рыщем по ночам в поисках свежей крови. Мы ничем не отличаемся от людей, и живем среди вас.

— Вы не пьете кровь?

— Нам хватает всего полпинты на пять лет. Но мы – вечные. Бессмертные. Рано или поздно ты бы стал замечать, что время не властно надо мной. Ты постареешь, а я всегда останусь такой, молодой. Поэтому мы и не живем долго на одном месте. Переезжаем на новые земли.

— А что ты там говорила о спасении? От костра святой инквизиции? — Антонио постепенно приходил в себя, хотя по-прежнему сидел от возлюбленной в сторонке.

— Если бы я сгорела, то душа моя просто переселилась бы в животное. А мне так не хотелось этого. Я хотела остаться в облике человека. Потому, — голос ее слегка дрогнул, — потому, что я люблю тебя. Когда я об этом заявила на Высшем совете темной империи, то вызвала праведный гнев старейшин. Меня обвинили в измене и изгнали. Не убили, а лишь изгнали. Да, мы можем и умереть, исчезнуть. Только один мудрец совета знает, как сделать это. Но меня пощадили, ограничившись лишь изгнанием из семьи. Но я была рада. Я была счастлива, потому что жила рядом с тобой. Я люблю. Я способна любить!!! А это ведь невозможно наследникам. И только теперь я понимаю, что своей любовью я принесу тебе только страдание и мучение. Я буду вечно молодой, красивой и здоровой. Ты же начнешь стареть и угасать. И мне пришлось бы бежать из деревни, а может и из страны. Вот и все, вся моя история.

— Все?! — изумленно воскликнул Антонио.

— Почти все, — ответила красавица Нинья. — Прошлой ночью, когда инквизиторы устали пытать, я вновь была приглашена на высший совет. Они простили меня, Антонио. Простили! — радостно воскликнула она. — Они готовы вернуть меня в семью. Только с одним условием.

— Каким?

— Я должна обратить тебя в вампира.

Антонио вздрогнул, и ужас вновь охватил его, сковывая все тело.

— Нет!!! — закричал он.

— Только так я смогу погасить любовное пламя в своем, да и в твоем сердце.

— А если не будет любви, то зачем все это?

— Ты станешь бессмертным. Я обрету семью и прежний облик. Иначе я просто стану птицей. А любовь? Ее не будет.

Антонио вдруг вспомнил рассказ отца о том, как они охотились на оборотня. Они на протяжении нескольких дней и ночей гоняли озверевшего от голода без свежей крови получеловека-полузверя. И только на третье утро серебряная пуля все же достигла его. И там, где пролилась кровь оборотня, вот уже тридцать лет не растет ничего, даже сорняки. Нет, такой участи он себе не желал.

— Неужели нет никаких вариантов? — упавшим голосом поинтересовался он, готовый от отчаянья и бессилия закричать в голос. Нинья же, к удивлению, оставалась спокойной:

— Есть, — наконец-то сказала она.

— Какой? — надежда толкнула Антонио в объятья любимой.

— Мы можем всегда быть рядом.

— Я согласен.

— Тогда, — она немного помолчала, — тебе придется взойти на костер инквизиции. Я стану птицей, ты – прахом. И я совью из твоего праха уютное гнездышко. И только так мы сможем сосуществовать рядом.

Они смотрели друг другу в глаза и слезы размывали их облики.

 

---------------------

Постаревший Сезар только в преклонном возрасте вдруг сделал открытие: одна и та же ласточка каждый год прилетает к его дому и селится в гнездышке, свитом из красной глины. И что удивительно: после ее прилета почему-то на сердце становилось как-то светло и легко. И жизнь не казалась уже такой тяжелой и безысходной. Он снова радовался теплому солнышку, ласковому ветерку, молодой поросли на лугах.

А когда приходила осень, и ласточка покидала их края, Сезар всегда вспоминал свою молодость, а вместе с ней и лучшего друга, Антонио.

 

Как оказалось, что он был влюблен в вампира. Мог укрыть то обстоятельство, но не стал. И взошел на костер инквизиции.

До сих пор песни и сказания о любви Антонио и Ниньи живут среди обитателей их края. До сих пор их рассказывают молодым, желая такой же большой и светлой любви.

2007

Комментарии: 0