НИКОЛАЙ ДИК

Тайны веков

Боевое крещение

 

Обширные просторы степной местности с небольшими перелесками уходили до самого горизонта. В суровых климатических условиях первобытная растительность была скупа и однообразна, световой день проходил быстрее ночи. Травоядные странные животные различных размеров сновали по степям в поисках пищи. Живых существ, похожих на людей, встретить было почти невозможно.

В эти далекие-далекие времена, приблизительно 600 тысяч лет назад, на просторы побережья небольшого озера, будущего Азовского моря, неведомо откуда пришли несколько малочисленных семей человекообразных животных. В одной из них жил маленький мальчик. Правда, мальчиком его трудно было назвать, скорее всего, это был детеныш самки человекообразной обезьяны. Она уже не походила на обезьяну, но и человеком её еще трудно было назвать. Все члены сообщества, а их было не более десяти особей, проживали одной семьей. Низкорослые и сутулые существа не умели разговаривать, об одежде не имели никакого представления, но уже передвигались на ногах и умели общаться между собой определенными жестами и криками. Шерсти на теле почти не осталось, а длинные волосы на голове они уже ловко завязывали в узлы или косички. На бедрах у взрослых особей были повязки из шкур животных, следовательно, им уже были знакомы примитивные способы обработки шкур животных.

Вожак сообщества строго следил за порядком в своей семье. Он собирал самцов, отдавал им определенные указания, и они ежедневно с раннего утра уходили за добычей. Самки оставались дома и мастерили в ямах настилы над головой, придавая углублениям в земле подобие жилья.

Однажды ранним утром семья первобытных человекообразных существ была разбужена пронзительным криком одной самки.

— Эу! Эу! — размахивая передними конечностями, кричала она и показывала в сторону леса. Потревоженные существа быстро вскочили с земли и обратили свои взоры в ту сторону, куда показывала самка.

Вдалеке из лесной чащи медленно выходили огромные существа в шерсти и с невиданно большими, закругленными кверху бивнями. Вначале появилось одно животное. Оно остановилось и огляделось по сторонам. Подняв вверх голову, животное издало страшный звук, похожий на рев. От испуга человекообразные существа сбились в кучку и начали что-то бурно обсуждать между собой, размахивая руками-лапами. Самка схватила детеныша и крепко прижала его к груди.

— Аву! Аву! Э-э-э! — кричала она, мотая головой и продолжая показывать рукой-лапой в сторону выходящего из леса чудовища. Видимо, малыша было звать Аву, потому что он понял материнский крик, прижался к ней и испуганно вертел головой то в сторону леса, то в сторону сородичей.

Первым опомнился вожак и быстро взял ситуацию под контроль. Он что-то пробормотал самцам, и те разбежались в разные стороны. За это время из леса появилось второе животное. Немного постояв на месте, оба животных медленно направились в сторону первобытных людей. Теперь их можно было разглядеть во весь рост: огромные существа четырехметрового роста с длинной густой шерстью, свисающей почти до земли. Но самыми страшными в их виде были двухметровые, загнутые кверху бивни. Они медленно приближались к стоянке первобытных людей. Прошло несколько минут, и самцы стали сбегаться к самкам, держа в руках-лапах какие-то предметы и сухие сучья.

Удивленный и испуганный малыш ничего не понимал. Он ловко взобрался на спину своей матери и крепко вцепился в её волосы. Да и члены сообщества никогда раньше не видели подобных живых существ. Самцы раздали всем по паре предметов и стали издавать различные звуки. Теперь всем стало ясно, что надо создать много шума, чтобы испугать этих незнакомцев. Этот способ охраны жилища и собственной безопасности был уже знаком им: они частенько прибегали к подобным действиям при нападении мелких грызунов или млекопитающих.

Каждая особь семьи стала кричать, издавать резкие крики, прыгать, пищать и стучать в различные предметы. Затем, не сговариваясь, они медленно, с воплями и криками, направились навстречу двум чудовищам.

Эффект неожиданности сделал свое дело, и громадные животные остановились. По мере приближения семьи, животные попятились назад, а затем медленно стали поворачивать в сторону. Воодушевленные первым успехом первобытные человекообразные существа осмелели и стали обходить животных с трех сторон. Шум и прыгающие существа, по-видимому, так испугали животных, что те вначале быстрым шагом, а потом медленной трусцой направились в другую сторону. Огромные размеры, большой вес и длинная шерсть мешали им быстро передвигаться. Человекообразные существа, наоборот, быстро бегали и обступили животных тесным полукольцом, оставляя только одно пространство для бега животных.

— Ави-ави! Э-а-э-а! Эу-эу-эу! — кричали дружно существа, размахивали различными предметами и гнали животных в определенном направлении. Они знали, что в той стороне находится обрыв берега неглубокого озера. Теперь и маленький Аву догадался, что происходит. Он частенько лазал со своей матерью над этим обрывом в поисках пропитания и понял задумку сородичей. Малыш крепче уцепился за шею матери, чтобы не упасть, но и не сковывать её движений. Он не понимал, что перед ним разворачиваются исторические события, о которых через много сотен лет будут только догадываться его потомки.

Громадные животные, охваченные испугом, все быстрее бежали в сторону обрыва друг за другом. Вот и обрыв. Животное, бегущее первым, попыталось резко остановиться, но не смогло, пошатнулось, не удержалось на краю обрыва и рухнуло вниз, издавая страшный предсмертный крик. Второе животное успело остановиться. Оно медленно повернулось в сторону преследовавших человекообразных существ, подняло голову вверх и издало громкий звук, напоминающий и жалобный стон, и воинствующий вой одновременно. Затем оно повернулось в другую сторону и быстро побежало по самому краю обрыва. Семья, не обращая внимания на упавшего первого животного, продолжила гнаться за вторым.

Погоня продолжалась более получаса. Наконец, выбившиеся из сил члены семьи прекратили преследование. Они остановились, переведя дух, сели в кружок и стали бурно обсуждать все происшедшее. Несчастное животное скрылось за горизонтом.

Маленький Аву тихонько слез со спины матери и удобно устроился рядом с ней среди сородичей. Его никто не отгонял, а наоборот, вожак одобрительно посмотрел в его сторону. Мальчик впервые почувствовал себя полнокровным членом семьи, и это возбудило в нем чувство гордости и за себя, и за свою мать, и за своих ближайших сородичей.

 

***

 

В 1964 году в семи километрах от Азова, в Кагальницком песчаном карьере, местные археологи и палеонтологи обнаружили скелет трогонтериевого слона (Mammuthus trogonterii), предшественника мамонта. Ленинградским ученым удалось полностью воссоздать скелет из 199 костей, смонтировать его и выставить в Азовском историко-палеонтологическом и археологическом музее-заповеднике. Геологический возраст животного — больше 600 тысяч лет, высота — 4 метра 20 сантиметров. Азовский экземпляр один из самых больших смонтированных скелетов в мире и единственно полностью сохранившийся скелет трогонтериевого слона.

Ученым удалось доказать, что в некоторых частях планеты 600 тысяч лет назад проживали человекообразные существа — зинджантропы («человек умелый»), но свидетельствами о проживании их в Южном Приазовье ученые не располагают.

Сага об Одине

 

Уже несколько недель по морю плыли пять небольших суденышек с большими расписанными парусами. На длинных ладьях за веслами сидели люди с обветренными лицами и одетые в холщовые рубашки. Растрепанные длинные волосы спадали на покатые плечи, густые бороды почти полностью закрывали их лица. Среди команды мореплавателей находились и женщины. В платьях из грубой ткани, с мужественными скуластыми лицами, они выделялись среди мужчин стройными станами.

На первой ладье у самого борта стоял крепкий мужчина средних лет и неспешно подавал команды гребцам. Высокий рост, прямая осанка, кожаный колпак на голове, торчащая из-под него заплетенная светло-русая косичка, яркие бусы из различных камней и диковинных ракушек подчеркивали его определенный статус. Да, это был вождь племени, возглавивший дальний поход своих сородичей к новым землям.

— Греби быстрее! — закричал он команде моряков. — Я вижу берег!

Вождь спустился в небольшой трюм, застланный шкурами животных и суконными коврами, и подошел к своей жене.

— Теперь все будет нормально, — гордо произнес он и обнял её за плечи. Хрупкая женщина ждала ребенка и, видимо, очень тяжело переносила морское путешествие. Около неё все время находилась пожилая служанка, помогая соплеменнице справляться с трудностями.

— Скорее бы, — робко прошептала жена вождя. Она была малословна и, судя по всему, имела весьма выдержанный характер. Статная фигура, гладко зачесанные назад волосы, оригинальные металлические украшения подчеркивали её свободолюбивый нрав и принадлежность к богатому роду.

Спустя несколько часов вся команда с интересом рассматривала невиданные берега неведомого моря. Вождь с группой воинов внимательно всматривались в береговую кромку в надежде найти удобную гавань для причала.

— Вон устье реки! — закричал один из воинов. Действительно, по правому борту четко просматривалось устье широкой реки.

— Шевелитесь быстрее! — грозно прокричал вождь и повернул рукоятку штурвала. Ладья прибавила скорость, а за ней и все остальные. Через полчаса ладья вождя медленно вошла в устье широкой реки.

— Вот это место, куда звали нас боги! — произнес вождь и указал на холмистый правый берег реки. Ладья медленно причалила к берегу, и команда поспешно стала выходить на сушу. Вождь взял жену под руку, велел её пожилой служанке и молодому воину нести небольшую поклажу и осторожно спустился по деревянному настилу на берег.

— Вон там будет стоять наш шатер, — указал он на высокий косогор и повел жену к его основанию. Десятки женщин и мужчин спешили разгрузить всю поклажу. Это действительно было очень выгодное место: с одной стороны море, с другой — широкая река, а с третьей — необъятные степи, хорошо просматривающиеся с высоты холмов.

— Мне плохо, видимо, боги желают подарить мне ребенка, — прошептала женщина и присела на камень.

— Это хороший знак, Гоя. Первый сын на новой земле! — важным голосом произнесла пожилая женщина.

— Ставьте быстрее шатер, зажигайте костры, кипятите воду, — распорядилась она и стала давать какие-то указания группе воинов. Уже через несколько часов вокруг двух высоких холмов были разбиты десятки палаток и шатров, но два особенно больших и красивых гордо возвышались на вершине самого большого холма. Повсюду были слышны крики, ржание лошадей, которых иноземцы привезли с собой, скрежет металла и вой нескольких собак. Горело несколько костров. Люди постепенно обживали новые места. Чужеземцы не могли знать, что именно им суждено в середине I века до н. э. в устье реки Дон основать небольшое городище, легенды о котором будут тревожить умы будущих поколений людей XXI века.

— Мальчик! У нас родился наследник! Люди, ликуйте! Мальчик! Наследник! — вдруг раздался крик стража главного шатра. Люди, сидевшие у костров, сновавшие из палатки в палатку, ухаживавшие за лошадьми, бросили свои дела и начали вторить ликующим крикам.

Внутри главного шатра горел небольшой костер. В углу на тюках и мешках лежала счастливая женщина. С одной стороны сидел взволнованный вождь и утирал ей пот со лба, с другой возилась пожилая служанка.

— Это великое знамение! Боги даровали нам наследника, он первый и один из главнейших на этой земле, — бормотала служанка и ловко подстилала под младенца холщовые пеленки.

— Один из первых? Это звучит. Пусть и имя ему будет Один, — задумчиво произнес вождь.

— Один! Один! Новорожденного вождя звать Один! — услышав голос вождя из шатра, громко закричал стражник окружающим.

— Один! Один! — подхватили крик десятки людей, и он поплыл над холмистой степью до самого горизонта.

Пожилая женщина взяла младенца на руки стала обмывать его в широком котле с теплой водой. Вдруг она резко выпрямилась и прижала ребенка к груди.

— Это знак! Да именно это знак Богов! — воскликнула она и повернулась к вождю и его жене.

— Вот, смотрите, это великая метка богов, — забормотала пожилая служанка, подавая младенца матери и указывая на спинку малыша. На середине спины, чуть ниже шеи красовалось большое родимое пятно в виде круга с лучами. Женщина поспешила в угол шатра, достала из узелка старую книгу, полистала её и указала на картинку в потрепанной странице.

— Вот он, этот знак Солнца. Обладающий им, как гласит древняя легенда, должен стать великим вождем, основателем рода викингов и первым правителем города Асгард, — таинственным голосом продолжила женщина. — Боги уготовили нашему Одину великую судьбу, переплетенную победами и неудачами, походами и войнами, переселениями и путешествиями. Он тоже должен стать великим Богом скандинавов.

Удивленные родители ничего не понимали. Они еще не знали, кого в будущем будут называть «скандинавами»; совсем не ведали, что легенда о городе Асгард или Аз-Хоф в устье Дона будет не давать покоя многим историкам спустя два тысячелетия, что гипотезу о приазовских корнях викингов когда-то будут доказывать и оспаривать известные мореплаватели и путешественники, историки и археологи.

…Время неумолимо летело вперед, поглощая дни и годы. Один вырос и превратился в статного широкоплечего мужчину. Это уже был полноправный наследник своего отца, будущий вождь целого народа: прекрасный лучник и ездок, умелый воин и дальновидный политик, мастер гончарных дел и постройки ладьей. Под его командованием находилось огромное войско, которое совершало многочисленные набеги на кочевников всего Приазовья. Люди его племени стали называть себя «азами» и «асами». Это были свободолюбивые народности, проживавшие по всему побережью моря. Но постоянные набеги асов на племена ванов мешали мирному соседству двух основных племен Придонья. Оба племени были многочисленны, занимались скотоводством и вели кочевой образ жизни, успешно освоили технику обработки металла и торговлю.

Племена асов на ладьях часто совершали длительные походы по Дону к его истокам, но более по душе непревзойденным мастерам ближнего боя были все же конные походы. На месте высадки первых переселенцев Один основал несколько городищ, возвел в них множество небольших глиняно-кирпичных домиков с двориками, хозяйственными постройками и погребами. Изредка им удавалось совершать набеги и на проходящие по Дону торговые суда, поэтому в богатых семьях встречалась дорогая греческая или генуэзская посуда. В каждой многодетной семье в особых жизненных условиях выживали немногие. Тем не менее, через тридцать лет после рождения Одина население его племени превышало десятки сотен людей. Постоянная кочевая жизнь и военные набеги не позволяли гражданам долго проживать на одном месте, городища частенько разрушались и возводились новые. Женщины вели хозяйство, мужчины занимались скотоводством, но военное дело оставалось главенствующим занятием.

В одном из боевых походов отец Одина погиб, и вся власть над асавами перешла в руки молодого вождя. Пожилая мать не вмешивалась в политические и военные дела своего сына, она привыкла находиться всегда рядом с ним и коротала последние деньки своей жизни в четырех или шестиколесных деревянных кибитках.

Однажды утром, находясь в очередном военном походе, Один услышал странную возню своей охраны за полевой палаткой. Выйдя из неё, он увидел странно одетых воинов. Конные и пешие воины были с ног до головы одеты в железные латы, на головах у них красовались блестящие шлемы, вооружение было совсем иное, чем у охраны Одина. Воинственно настроенные иноземные воины разговаривали на незнакомом языке. По жестам и их поведению Один догадался, что воины прогоняют его с этого места. Гордый вождь не мог мириться с такой дерзостью, он приказал готовиться к сражению.

Но силы были неравными, войскам асов пришлось отступить в низовье Дона. Позже Одину рассказали, что в этих краях уже давно находятся древнегреческие поселения, имеющие тесные взаимоотношения с Римской империей. Набеги римских легионеров стали частым явлением. Некогда враждовавшие племена асав и ванов вынуждены были объединиться против нового коварного врага. Умный Один предвидел неудачи даже объединенного войска.

— Нам нужно покидать эти места. Горе тому народу, который не умеет защищаться, — однажды заявил вождь на совете старейшин. Старейшины молча выслушали все доводы и после бурного обсуждения согласились с ним. Началась подготовка к дальнему плаванию. В стане Одина можно было теперь увидеть и представителей племени ванов, и жителей Таны, и предков генуэзских мореходов. Многонациональное сообщество не могло полностью покинуть Приазовье. Совет старейшин определил количество людей, отправившихся в будущем в далекое путешествие. В течение десяти лет племена готовились к походу: строили ладьи новой конструкции, запасались продуктами и товарами для торговли, проводили военные и спортивные соревнования на звание лучшего воина. В конце концов, несколько отрядов по сто человек были сформированы.

Один с детства хранил в памяти легенду, рассказанную ему старой служанкой, что именно он где-то в северных странах станет основателем нового государства и царем-богом целого народа. Эта легенда придавала ему уверенность в своих намерениях как можно быстрее отправиться на поиски новых земель.

В конце I века до нашей эры несколько судов с пятью сотнями воинов, женщин и подростков отошли от берегов Приазовья и направились в далекое неведомое морское путешествие. Именно им и суждено было стать предками нынешних норвежцев, пришедших в Скандинавию с берегов Азовского моря.

Стрела Глена

 

В IX–VIII веках до нашей эры земли Приазовья населяли кочевые племена киммерийцев, грозных конных воинов, совершавших опустошительные походы в Переднюю Азию. С 700 года до нашей эры в степях Северного Причерноморья стали появляться многочисленные племена ираноязычных скифов, которые постепенно начали вытеснять киммерийцев, а затем и вовсе поглотили их культуру. К концу VII века до нашей эры у скифов Приазовья начал складываться прочный племенной союз, возникла особая культура и образ жизни…

В длинной шестиколесной кибитке, среди вороха узлов, съежившись, сидели две женщины и трое ребятишек. Старшего звали Глен, на вид ему было лет двенадцать — тринадцать. Он был невысокого роста, крепкого телосложения и хорошо переносил дальние переезды. Двое других, Сиван и Олен, были погодками и немного младше Глена. Они прижались к своим матерям и дремали. Старший постоянно следил то за женщинами и ребятишками, то перелазил к возничему и помогал ему управлять лошадьми. Это был караван скифов, перемещающийся из Причерноморья в южные Донские степи. Вождь племени слышал, что здесь, в устье широкой реки, можно найти зеленые пастбища для скота, вот он и принял решение совершить этот длительный переход к морю.

Обоз из пяти кибиток с двадцатью воинами, шестью женщинами, тремя стариками и семью детьми уже несколько дней медленно двигался по холмистой степной местности в поисках удобного места для привала. К каждой кибитке были привязаны по три-четыре лошади, и только несколько жеребят свободно скакали вокруг всадников. За каждой кибиткой с огромными деревянными колесами следовало небольшое стадо овец и коров, являющихся одним из главных источников пропитания кочевых скифов. К концу второй недели конные воины увидели берега широкой реки, повернули обоз и продолжили путь вдоль побережья. Теперь на их пути стали встречаться различные пепелища и развалины городищ. Солнце безжалостно пекло уже несколько суток, на сотни километров по всему побережью широкой реки не было видно ни одного деревца, только изредка встречался низкорослый кустарник да заросли побережного камыша. Наконец, конный воин, скакавший впереди каравана, подал знак рукой и приказал остановиться. Утомленные дальней дорогой люди стали медленно вылезать из кибиток и осматриваться по сторонам.

Место действительно было удобным. Обрывистый берег реки мог бы стать естественной преградой перед внезапным нападением чужаков или диких животных, а невысокие ближайшие холмы — удобными наблюдательными пунктами.

Глен одним из первых вылез из своей кибитки и стал помогать взрослым разгружать скудный домашний скарб. Скифские дети приучались с раннего детства помогать своим родителям по хозяйству, поэтому годам к четырнадцати они уже свободно выполняли почти все работы взрослых и являлись полноправными членами общины. Неудивительно, что Глен сразу же приступил к обыденной для него работе, а вот маленькие Сиван и Олен, выскочив из кибитки, помчались к обрывистому берегу реки. Вождь дал указание располагать кибитки вокруг самого большого холма, а сам с тремя воинами стал тщательно изучать местность. Несколько молодых мужчин начали доставать из кибиток жерди и сооружать загон для скота, трое пожилых мужчин — сгонять весь скот в одно стадо, а все остальные принялись размещать кибитки полукругом вокруг холма. Кибитки скифов-кочевников походили на большие шатры, поставленные на удлиненные четырех и шестиколесные повозки, закрытые со всех сторон войлоком и звериными шкурами. В некоторых кибитках находилось два или три отделения. Плотный войлок являлся надежным укрытием для скифов и от жаркого летнего солнца, и от сильного ветра, и от проливных осенних дождей, и от зимних снежных метелей. Бородатые мужчины начали снимать несколько шатров и устанавливать их на земле, а остальные оставались нетронутыми. Женщины стали искать удобные углубления для костров, старики медленно переносили узлы в наземные шатры. Одежда скифов не отличалась особым разнообразием: у мужчин — удлиненные до колен кафтаны, подпоясанные кожаными ремнями; узкие шаровары из грубого сукна или мягкой кожи, заправленные в невысокие полусапожки и перевязанные у щиколотки ремнями. На голове почти у каждого красовались меховые или кожаные шапки-колпаки с заостренным верхом, из-под которых до плеч свисали кучерявые длинные волосы. Женские кафтаны достигали краев сапожек и подпоясывались веревкой, головные уборы напоминали закрытые кокошники. Большинство женщин носили небольшие косы, уложенные под головные уборы. Это были свободолюбивые и гордые люди, но менее воинствующие, чем их сородичи по другим скифским племенам.

День медленно переходил в вечер, через пару часов около кибиток и шатров запылали костры, и усталые люди медленно рассаживались возле них после изнурительной работы.

— Глен, а ты достал свой лук? — спросила молодая женщина подростка.

— Конечно, это же самое дорогое мое оружие, — ответил мальчик и показал сидящим около костра людям туго натянутый лук небольшого размера. У остальных скифов лук в натянутом состоянии не превышал половины роста человека, наконечники стрел приблизительно весили от трех с половиной до шести граммов, а длина всей стрелы достигала 60 сантиметров. Лук же Глена был гораздо меньше стандартных размеров скифских луков.

— Он достался мне по наследству от деда, который предсказал, что в будущем этот лук принесёт мне большую удачу, — важно произнес мальчик. — Надо только подобрать заветные слова, чтобы стрела улетала дальше всех. Но что это за слова, я пока не знаю.

Женщина, чистящая украшенный резьбой поднос, медленно подняла голову и произнесла:

— Не спеши, Глен. Придет время, и ты сам поймешь, что это за слова.

Темная ночь незаметно окутала новую стоянку небольшого племени кочевых скифов. Люди стали засыпать около костров, и только старики с детьми перебрались на ночь в шатры и кибитки.

Ранним утром вождь собрал группу молодых воинов, чтобы сделать вылазку — разведку по ближайшим окрестностям. Глен тоже вызвался отправиться вместе с воинами, ведь у него уже был свой скакун, и он свободно владел острым небольшим кинжалом и своим собственным луком. Перекинув лук через плечо, Глен ловко оседлал низкорослого коня и вместе с группой воинов отправился в дозор. Они долго скакали по широкой степи и достигли берегов морского берега. Перед ними открывался необъятный морской простор, уходящий далеко за горизонт.

Вдруг совсем близко послышался топот копыт и ржание лошадей. Из небольшого кустарника прямо в их сторону направлялась группа вооруженных конников. Сразу было видно, что силы неравны, но вождь принял решения обороняться. Это воинствующее племя скифов-сородичей уже давно не оставляло в покое кочевников. Настал час истины: кто сейчас победит, тот и будет хозяином этих прибрежных степей. Завязался жестокий бой. От скрежета металла, криков и пыли у Глена помутнело сознание. Он на равных мужественно отбивался клинком от неприятеля, но почти ничего не видел перед собой. Вдруг резкая боль в плече заставила обернуться Глена: острая стрела насквозь пронзила его предплечье, а в нескольких десятках метров злостно смеялся его обидчик. Из последних сил Глен натянул тетиву лука и выпустил стрелу…

Что было дальше, он не помнил. Видимо, парнишка потерял сознание, и в бессознательном состоянии, после боя его привезли на стоянку. Это сражение кочевники выиграли, потери были минимальными. Гордые воины сами перевязывали себе раны и что-то громко рассказывали обступившим их мужчинам и ребятишкам.

Глен очнулся и приподнялся с земли, опираясь на локоть здоровой руки.

— А-а-а, вот и наш вояка очнулся. Ничего страшного, рана сквозная, мы её уже перевязали. Жить, герой, будешь долго, — с улыбкой произнес вождь, и все внимание сразу перекинулось на парнишку. Сивон пробрался к Глену и стал быстро его расспрашивать:

— Глен, а ты сколько убил воинов? А сколько их было? Они страшные? — щебетал он.

— Да оставь воина в покое, — укоризненно перебил его вождь.

«Воина? Значит, они теперь считают меня настоящим воином?», — пронеслось в голове Глена. Он улыбнулся, сел поудобней, медленно поднял здоровую руку и потрепал по кудрявым волосам Сивона:

— Потом все расскажу, не спеши.

Вечером в поселении скифов был устроен небольшой праздник по поводу победы над врагом. Возле большого костра молодежь и дети плясали веселые пляски под звуки свирели и рожков, женщины подавали различные угощения, наливали в кубки и чаши хмельной кумыс. Вождь взял красивую чашу, наполненную напитком, отпил из нее и передал соседу. Тот также отпил и передал следующему. Когда чаша дошла до Глена, он поднял руку и произнес:

— По законам предков, победную чашу может испить воин, поразивший своего врага. Ты, Глен, впервые своей стрелой поразил противника. Теперь ты становишься настоящим воином нашего племени. Старинная скифская поговорка гласит: «Наш добрый день выходит из колчана». Из твоего колчана вышла победа!

От таких слов у Глена перехватило дыхание. Вокруг его послышались приветственные крики, а верные друзья Сивон и Олен аккуратно взяли круговую чашу из рук одного из воинов и с поклоном преподнесли её Глену. От хмельного напитка закружилась голова, но парнишка на это не обратил внимание. Теперь он знал, что стал настоящим скифом-воином.

На следующее утро ему не давала мысль о стреле. Почему вражеская стрела легко прошла через его левое предплечье? А как сделать так, чтобы стрелу нельзя было извлечь из раны? Он долго ходил около кострища, где несколько старцев выплавляли из меди и золота искусные украшения. Только им в этом племени были знакомы секреты высокохудожественной обработки сосудов из бронзы, золота и серебра, оружия с золотыми и серебряными украшениями, конских сбруй с изысканной отделкой. Глен долго смотрел на работу мастеров, и вдруг его осенила идея:

— Наконечник стрелы должен иметь в нижней части шип, обращенный острием вниз. Если подобный наконечник вонзится в тело, то шип будет препятствовать извлечению стрелы из раны, — почти шепотом проговорил Глен. Ему не было ведомо, что именно это его изобретение станет в дальнейшем своеобразной «визитной карточкой» скифских стрел.

Он рассказал о своей идее мастерам, сделал простейший чертеж на земле и те долго качали головами, пораженные сообразительностью подростка. Уже через пару часов мастера отлили наконечник стрелы новой формы и в присутствии вождя и его личной дружины помпезно вручили его Глену со словами: «Будь настоящим воином. Пусть этот зубец станет тебе опорой».

В голове Глена мелькнула мысль: «А ведь именно эти слова и должны стать моим заклинанием». Эта мысль не давала ему покоя всю последующую неделю. Рана потихоньку заживала, кочевая жизнь скифов шла своим чередом. Мужчины занимались, как и прежде, скотоводством. Женщины воспитывали детей и хлопотали по хозяйству. Воины устраивали небольшие походы к истокам широкой реки. Мастера целыми днями выплавляли различные изделия из бронзы и золота. Постепенно в стане стали появляться изысканные женские украшения, «гленовские» наконечники стрел, красивые чеканные чаши. Стадо овец и коров постепенно увеличивалось, а табун лошадей уже насчитывал более пятидесяти голов. Иногда молодые мужчины уезжали на охоту, но добыча была очень скудна, основным источником пропитания оставались кони, коровы и овцы. Скифы осваивали и новые обряды. В одном из походов скифы увидели необычный погребальный обряд, в процессе которого над усопшим насыпался огромный холм. Идея была заманчивая, но испробовать её скифам-кочевникам еще не довелось в своем поселении.

В одну из осенних прохладных ночей Глен тихонько вылез из кибитки и, пригибаясь, пошел к обрыву. За ним увязался Сивон, он теперь всегда находился рядом со старшим другом и считал себя его оруженосцем.

— Сивон, мы должны попробовать одно дело, о котором никто не должен знать. Клянись на моем луке, что ты никому не скажешь, — приказал шепотом Глен своему младшему другу.

— Клянусь воинской честью и своей головой, — торжественно вполголоса произнес Сивон.

Ребята подошли к самому краю обрыва и остановились. Внизу журчала река, вдалеке, у самого горизонта, сверкали зарницы, а полная луна освещала обширные степные дали. Глен достал из колчана свою новую стрелу, поднял лук в сторону реки, натянул от плеча туго натянутую тетиву и произнес:

— Лети, лети, мой зубец, и покажи, где мое счастье, — нараспев произнес подросток и выпустил стрелу. Она моментально исчезла в ночи. Ребята несколько минут стояли молча, затаив дыхание. Вдруг где-то вдалеке, за рекой и холмами, стало появляться розовое облако, затем оно медленно поползло к земле и превратилось в огненный шар. В центре шара четко выделялась ярко-красная стрела, вонзенная в землю. Через мгновение на месте стрелы ребята разглядели возникающий из ниоткуда красивый город, окруженный невысокими стенами. Странное видение просуществовало несколько секунд и исчезло.

— Глен, родненький, что это было? — удивленно прошептал Сивон, не смея пошевелиться.

— На этом месте когда-то возникнет город, а его жители через много лет найдут мою стрелу и вспомнят обо мне, — задумчиво произнес Глен и положил руку на плечо с друга.

Они долго молча стояли на самом краю обрывистого берега и смотрели в ночную даль, как бы пытаясь хоть на мгновение заглянуть в свое будущее.

Золото царя Адона

 

Утренняя заря незаметно окрасила в багряный цвет небо на востоке. Солнечные лучи проникли на землю и на сотни километров осветили ковыльную степь, задерживаясь на мгновение около небольших лесков и кустарников, невысоких холмов и одиноко стоящих каменных глыб. Где-то далеко-далеко, в стороне восходящего солнца послышался вначале тихий, а затем все нарастающий топот копыт, скрип колес и ржание лошадей. Уже через несколько минут в слабом утреннем тумане можно было четко различить небольшое конное войско.

Это из очередного военного похода возвращалась дружина катафрактов сарматского царя, вот уже многие годы правившего одним из немногих сарматских племен в самом устье широкой реки, впадающей в море. В этих краях сарматы появились давно, вытеснив оседлые и кочевые племена скифов. Сейчас, в последней четверти I века нашей эры, они чувствовали себя полными хозяевами этих степных мест и зеленого побережья большой и могучей реки.

Катафракты являлись главной силой царской дружины. Они были одеты в кожаные до колен туники с нашитыми на них небольшими пластинами из лошадиных копыт. У некоторых воинов были своеобразные панцири из нарезанных и выглаженных кусочков рогов оленей, нашитых на льняные или кожаные туники. На голове у каждого красовались башлыки или колпаки, также сшитые из кожи различных животных. На конях висели расшитые уздечки и попоны, обшитые во многих местах такими же пластинами из копыт животных и металлическими кольцами. В те времена подобные доспехи являлись почти непробиваемой защитой от стрел и мечей противника. Именно за бронированные доспехи их и называли катафрактами. Великолепные конники и мастера ближнего боя, катафракты умело владели небольшим луком со стрелами; 80-сантиметровым обоюдоострым металлическим мечом, позволявшим наносить смертельные удары противнику с коня, и длинным копьем с тяжелым железным наконечником. Мастера ближнего конного боя, царская дружина уклонялась от пешеходных походов и, тем более, рукопашных схваток. Все их преимущество было во внезапности конной атаки. Они умудрялись иногда брать с собой двух коней и во время дальних походов или длительного боя пересаживались с одного коня на другого, дав при этом передохнуть от седока основной лошади.

Впереди конницы медленно скакал молодой и статный воин. Это был начальник дружины, младший сын царя Адона, царевич Доню. Это необычное имя он унаследовал от своего отца. Дело в том, что широкую реку, побережье которой заселяло это многочисленное племя, сарматы называли Дону («dānu») — «вода в реке». Имя царя означало «владыка воды в реке», а царевича — «будущий владыка реки». Таким образом, через имена своих вождей, старейшины сарматского племени хотели подчеркнуть их владычество на всем побережье Южного Приазовья. В отличие от других воинов голову Доню, поверх башлыка, украшала золотая диадема, сверкавшая полудрагоценными камнями. Сбрую его лошади от других отличали нашитые металлические и золотые пластины и подвески.

По мере продвижения конного войска по степи катафрактам стали встречаться небольшие поселения в виде разбитых лагерей воинов и кочевников. Жилища сарматов походили на большие многоугольные юрты или треугольные яранги. Вокруг паслись многочисленные стада овец, лошадей и верблюдов. Через некоторое время конники подъехали к большому поселению. По расписным шатрам и юртам, десяткам снующих женщин и детей, важно передвигающимся старцам и большому количеству воинов можно было догадаться, что это столица царства. Отряд катафрактов медленно проследовал к самому центру поселения. Здесь, около красиво убранного шатра, на небольшом троне восседал глубокий старец, окруженный воинами.

— Ты привез мне заветный меч? — без приветствия и особой радости от встречи с сыном грозно произнес старец.

— Да, мой повелитель. Мне стоило больших усилий, побед и поражений, чтобы отыскать его.

— Довольно слов. Показывай.

Доню спешился, сделал несколько шагов к старцу, преклонил перед ним колено и протянул красивый кинжал.

— Да, сын мой, это именно он. Благодарю тебя, ты сделал мне великий подарок.

Старый немногословный царь бережно взял в руки подарок и стал внимательно его рассматривать. Это был искусно выделанный короткий кинжал в декоративных ножнах. Железный острый клинок оканчивался золотой рукояткой, украшенной бирюзой и сердоликом. Ножны также были отлиты из чистого золота, имели т-образную форму, в верхней и нижней части выделялись выступы в виде кругов. На всей поверхности ножен бросалась в глаза искусная резьба, изображающая сцены борьбы верблюдов с орлами; умело впаянные в оправу камни бирюзы и сердолика различных размеров сияли на утреннем солнце. Адон медленно поднял кинжал вверх и громко обратился к небесам:

— О, духи предков! Великое предзнаменование свершилось — я стал владельцем заветного кинжала!

Все воины и толпа окружающих людей стали медленно опускаться на колени и приклонять головы к земле. В этом языческом сарматском племени издревле почитался культ кинжала. Теперь, когда племя стало обладателем заветных ножен, духи предков сулили сарматам удачу в хозяйственных делах и военных набегах.

Уже многие годы основой общественного устройства этого сарматского племени являлась родовая община, состоящая из группы родственных семей. Все семьи жили одним большим лагерем, в шатрах, напоминающих юрты монголов. Зимой мужчины утепляли шатры верблюжьими и овечьими шкурами. Земляных или саманных домов сарматы не строили, потому что были привязаны к зеленым пастбищам для скота. Когда пастбища скудели, племя перекочевывало на новое место. Питались они мясом животных, сыром: коровьим и овечьим, а иногда и верблюжьим молоком. Некоторые мужчины занимались обработкой металла, золота и драгоценных камней, при этом, среди них были искусные мастера-умельцы. Женщины, в основном, занимались обработкой шкур животных и шитьем из них одежды, ткачеством грубого полотна из овечьей и верблюжьей шерсти. Знакомо сарматам было и гончарное ремесло.

Но основной вид занятий — это всевозможные военные походы, междоусобицы и набеги на сородичей. Во время дальних походов сарматы грабили чужеземцев, забирали в рабство молодых девушек и парней. Именно награбленное имущество и особенно рабы, которых вожди племен продавали заморским купцам или меняли на дорогие одежды и предметы быта, были источниками наживы.

В давние времена в результате одного из таких набегов еще молодой Адон захватил в плен более ста рабов и множество предметов роскоши. Среди них ему больше всего приглянулся золотой браслет в виде скачущих лошадей, скрепленных передними и задними копытами по кругу и украшенных бирюзой, кораллами и цветным стеклом. Видимо, браслет был заговоренный, и однажды ночью, когда молодой Адон находился сам в своей юрте, перед ним внезапно появилась старая женщина и хриплым голосом произнесла:

— Ты станешь великим царем, обладателем несметных богатств и память о тебе переживет века. Наследником твоим станет младший сын, который устроит пышные проводы тебя к духам предков. Но за твое коварство и жестокость ты при жизни так и не приобретешь своего главного сокровища.

Произнеся эти слова, старуха так же внезапно исчезла, как и появилась. Эти заклятия и предсказания всю жизнь не давали покоя Адону. Через много лет он действительно стал известным и могущественным царем нескольких племен в самом устье широкой реки. По иронии судьбы он действительно выбрал в свои наследники не старшего из трех сыновей, а младшего. Среди множества сокровищ, которые он собирал всю жизнь, были золотые и бронзовые украшения, осыпанные полудрагоценными камнями, стеклянные расписные вазы и подносы, приобретенные у заморских купцов, изысканная одежда, позолоченные конские сбруи и дорогое оружие. Но все предметы роскоши к старости ему надоели, он так и не приобрел то заветное сокровище, о котором поведала старуха в его юности. Что это было за сокровище? Чем же оно отличалось от уже имеющегося? Эти мысли не давали покоя седой голове сарматского царя.

Вот и сейчас, чувствуя приближение своего конца, старый царь вызвал к себе своих наследников и произнес:

— Сыновья, дни мои сочтены. Я долгие годы возглавлял царство бесстрашных сарматов. Вы стали взрослыми, и каждому из вас по праву принадлежит третья часть моего царства. Но я завещаю свой трон Доню — самому младшему среди вас, самому храброму и мудрейшему. Теперь я хочу, чтобы вы исполнили мое последнее желание: отправляйтесь в три части света и через месяц возвращайтесь с самым неведомым богатством, которого еще не было ни у одного царя. А теперь ступайте и помните мой завет.

Смущенные сыновья молча выслушали старого отца и, опустив головы, вышли из царского шатра. Где искать это неведомое сокровище? Да и что оно из себя представляет? Этого отец не уточнил. Делать было нечего. Привыкшие с детства исполнять любое повеление своего отца сыновья в спешке собрали небольшие дружины и отправились в дальний неведомый поход по разным частям света.

Несколько недель они провели в поисках сокровищ, совершая неожиданные набеги на лагеря и стойбища жителей верховья Дона. Дым пожарищ десятков разрушенных и разоренных лагерей соседних племен доходил до самых отдаленных уголков всего Южного Приазовья. С богатой добычей, множеством рабов и домашнего скота в положенный срок братья возвратились к своему отцу. Каждому из них было страшно признаться, что они так и не нашли неведомое сокровище, следовательно, не исполнили последнюю волю отца.

Посоветовавшись между собой, братья решили по очереди войти в царский шатер. Первым вошел старший брат. Он преклонил колено перед отцом и произнес:

— Вот, мой повелитель, я выполнил твой наказ.

После этих слов слуги высыпали в ноги отживающему свой век царю огромный мешок награбленного золота.

— Нет, это не то! Мне не нужно твое золото, мне нужна надежда и отрада! — прокричал Адон и выгнал старшего сына из шатра.

Вторым зашел средний сын и, преклонив колено, произнес:

— Я выполнил твой наказ, мой повелитель! Все золото Южного Приазовья у твоих ног.

— Пошел вон, глупец! Мне не нужно золото Приазовья, оно и так давно у меня в руках. Мне нужно мое счастье! — закричал разгневанный царь, выгнав из шатра и второго сына.

Пришел черед третьему, любимому сыну. Долго не решался Доню войти в царский шатер, но, наконец, вооружившись всем своим мужеством, он переступил порог отчего дома.

— О, духи предков! И ты, Доню, явился ко мне с пустыми руками! — вскочив с трона, закричал царь, взмахнул руками и… рухнул замертво перед преклонившимся на колени молодым наследником царского трона. Наступила абсолютная тишина. И только теперь младший из трех братьев понял, что все кончилось.

Над всем царством нависли тучи горя и скорби. Сотни сарматов готовились к погребальному обряду. По обычаям предков, царя надо было похоронить с особыми почестями, поместив рядом с усопшим самые дорогие предметы роскоши, оружия, тела приближенных рабов и любимых животных.

В один из вечеров, за день до погребального обряда, в царском шатре собрались семьи трех его сыновей. Посередине шатра, на топчане, покрытом дорогим покрывалом, лежало тело царя. Стояла зловещая тишина, никто не смел пошевелиться, и только из трех углов шатра-юрты раздавался тихий треск ярко горящих факелов.

Вдруг сильный ветер ворвался в шатер и задул факелы. Никто не успел опомниться, как тело царя стало светиться. Спустя мгновение вокруг усопшего появилось сияющее облако и стало происходить что-то невероятное. Над телом стали появляться небольшие золотые колечки, нити, драгоценные камешки, бляшки различной величины. Они кружились по спирали и образовывали необычную сложную ткань. Будто чья-то неведомая рука искусно вышивала уникальную конскую накидку (чепрак). Теперь уже можно было разглядеть, что накидка состояла из тысяч мелких нашивных бляшек из чистого золота восьми типов с причудливым орнаментом: в виде лунницы, трехступенчатой пирамидки, треугольника, головы барана и узла Геракла. Края накидки постепенно обшивались мелкими ромбовидными и полусферными деталями. Еще одно мгновение — и перед взорами испуганных членов царской семьи предстала удивительная конская попона, поверх которой лежали два фалара конской сбруи в виде золотой диадемы с четырьмя лежащими по кругу львами. Фалары были украшены бронзой, агатом, бирюзой, гранатом и цветным стеклом.

Свет внезапно пропал, а факелы сами зажглись снова. Несколько минут никто не мог пошевельнуться, и только спустя некоторое время сыновья поняли, что это и есть то неведомое сокровище, которым не обладал ни один из сарматских царей. Вот когда сбылось пророчество старой колдуньи: царь так и не увидел при жизни этого удивительного сокровища.

На следующее утро всё племя начало обряд погребения царя. Вначале воины и мастеровые вырыли глубокую квадратную, ориентированную по четырем сторонам света яму. В трех углах ямы прорыли особые тайники трех-четырех метров. Тело царя, обмотанное в несколько плащениц из золотой парчи, уложили посередине ямы, а вокруг него разложили все племенные сокровища. Но самые дорогие, вместе с телами двух ближайших рабов и одного воина, были помещены в потайные углубления. Вокруг тела слуги-воина аккуратно разложили дорогие стрелы с железными трехлопастными наконечниками, лошадиные сбруи и кольчуги из золотой фольги, кожаные расшитые ремни с золотыми дисковидными, полусферическими и ромбообразными бляшками с приподнятыми петельками, несколько глиняных и стеклянных кувшинов и чаш. В одно из потайных углублений поместили сложенную в несколько раз уникальную лошадиную попону. Теперь очередь пришла и сыновьям. По обычаю, наследники должны были последними уложить на тело умершего отца самые дорогие ему при жизни предметы быта и оружие. Поверх попоны Доню уложил парадную упряжь лошади, красивый кинжал с золотой обкладкой ножен, который он подарил отцу совсем недавно, и массивный золотой браслет.

Погребение аккуратно засыпали, а сверху стали возводить холм: каждый член сарматского племени должен был принести в большой емкости землю. Чем емкость была больше, тем любовь к царю, по языческому поверью, считалась больше других сородичей. К вечеру над погребением вырос огромный холм. Сарматы заканчивали работу, женщины и дети расходились по своим юртам, а мужчины и старики стали разводить поминальные костры. Уже поздно ночью к холму тихо подошли три сына усопшего царя со своими семьями. Возле каждого из них стояли жены и несколько детей. Мужчины сделали несколько шагов вперед и остановились. Они долго стояли молча, опустив головы. Наконец, вперед вышел Адоню, опустился на колено, взял горсть земли с подножья кургана и печальным голосом произнес:

— Несчастный отец. Ты так и не понял, что истинное богатство и настоящее счастье не в количестве золота, а в верных наследниках, в преданных сыновьях и в дружной семье.

До самого утра дым десятков костров вокруг холма уносил в небеса память о великом сарматском царе Адоне, о его боевых походах и неведомой тайне золота сарматов.

Побег из рабства

 

В темноте заполненного людьми трюма трудно было разобрать лица. Уже несколько недель эти невольники находились на ладье, больше напоминающей древнегреческую галеру с красивыми яркими парусами.

В самом углу трюма, прижавшись спиной к стенке, сидел мальчик, а на его коленях покоилась головка младшей сестры. Его звали Марко, а младшую сестренку — Элиса. Дети жили в маленьком городке на Сицилии. Но в один из летних дней на их город напали чужеземцы. Они разорили город, а многих жителей угнали в рабство. Играющих на улице Марко и Элису схватили прямо по дороге следования колонны рабов и приковали цепями к пожилой женщине. Тогда она нежно прижала их к себе и теперь стала для двенадцатилетнего Марко и восьмилетней Элисы второй матерью.

Это произошло так быстро, что в памяти у всех остались только крики и жалобные стоны горожан, едкий дым пожарищ, свистящие звуки нагаек и ржание лошадей. Находясь уже больше месяца на генуэзской галере, люди с ужасом представляли свое будущее.

— Ничего, они еще пожалеют, — произнесла пожилая женщина и подсела к ребятам.

— София, а что ты можешь сделать? Ты хоть знаешь, куда нас везут? — тихо прошептал Марко.

— Тихо, сынок, тихо. Потом все узнаешь. Все будет хорошо, — успокаивающе проговорила пожилая женщина и нежно обняла двух ребятишек.

Дорога была длинная, куда везли по морю этих несчастных — никто не знал. Владелец галеры, разодетый бородатый господин, важно расхаживал по палубе и постоянно отдавал какие-то распоряжения. Десятки слуг и моряков круглые сутки были заняты работой: они перекладывали в трюмах различные товары, перетягивали канаты, следили за парусами. Надсмотрщики изредка, на полчасика, выпускали на палубу по три-четыре невольника и строго следили за их поведением. В одну из таких прогулок пожилая София сумела догадаться, что галера направляется по Азовскому морю в устье широкой реки. Она слышала, что в этих местах расположился небольшой городок Золотой Орды — Азак. Кто-то рассказывал ей, что город является важным перевалочным пунктом генузских купцов и местом торговли людьми.

— София, а ты можешь нас спасти? — прервав размышления женщины, тихо спросил Марко.

— Постараюсь, но ты должен об этом молчать. Никому и никогда не проговорись о сказанном мною, — почти на ухо мальчику прошептала женщина.

Наконец, на горизонте показался берег. Команда зашевелилась, стали слышны распоряжения капитана и окрики надсмотрщиков; десятки людей стали сновать по палубе, готовясь к швартовке. Галера медленно вошла в устье реки и причалила в порту небольшого городка, расположенного на возвышенном правом берегу реки. Порт был заполнен людьми самых разных национальностей и сословий. Здесь можно было увидеть и разодетых бородатых мужчин, и богатых женщин, и простых моряков, и закованных в цепи африканцев.

Подгоняемые плетьми, невольники сошли на берег. В порту стояло больше десятка различных судов. От долгого плавания ноги сошедших на берег с генуэзской галеры невольников не слушались, кандалы мешали передвигаться, шум городской суеты не давал сосредоточиться. Марко с Элисой, освобожденные от цепей, крепко держались за подол длинного платья пожилой женщины и испуганно смотрели по сторонам.

Караван невольников по узкой тропинке медленно поднялся к главным крепостным воротам. Город со всех сторон был окружен невысокой стеной, и войти в него можно было только через узкие ворота. Здесь, внутри города, невольники попали в особый мир вечного движения и торговли. На широкой площади, в правой части города располагался невольничий рынок. С самого утра здесь уже шла бойкая торговля людьми.

— Эй, хозяин, заворачивай к нам! — послышался окрик важного господина, и группа людей быстро повернула к небольшому настилу.

— Показывай, кого ты нам приготовил на сей раз? — с усмешкой прикрикнул он на погонщика невольников.

Начался торг людьми. Это было обычным явлением в середине XIV века в Азаке — одном из важнейших городов Золотой Орды. Азак и Тана в те времена являлись центром мировой торговли на побережье Азовского моря. Порты Таны принимали итальянские корабли, а караван-сараи Азака встречали восточные суда. Через Азак и Тану проходил Великий Шелковый путь из стран Западной Европы в Персию, Индию и Китай. Эти города были важнейшими пунктами торговли русских купцов на пути из Москвы, городов Золотой Орды в столицу Византии — Константинополь. По этому пути русские товары — пушнина, пшеница, лес, лен, мед, сало, донская и волжская рыба, продукты скотоводства и товары Золотой Орды поступали в западные страны. А из стран Запада сюда рекой лились шелка и пряности, ремесленные изделия и изысканная посуда, невольники и предметы роскоши. Азак в те времена являлся крупным рынком работорговли и большим ремесленным центром.

— Я беру вон ту красавицу, — услышала голос важного господина София. Прервавший её размышление купец медленно подошёл к невольникам и указал на красивую статную девушку. Девушка была незнакома Софии и ребятам. По-видимому, её погрузили на галеру ночью во время краткосрочных причалов к берегам по пути следования из Италии в Азак.

— О, господин. Ваш выбор правильный, но это дорогой товар, — кланяясь в пояс богато одетому покупателю, произнес работорговец.

— Меня это не смущает, я даю за неё тысячу золотых.

— Тысячу? Да за эту цену я дарю вам и её служанку. Правда, она с двумя детьми. Но пусть они вас не смущают, это тихие ребятишки, а в хозяйстве все пригодится.

— Ладно, я покупаю их всех.

Владелец невольников солгал. Хитрец сразу понял, что сегодня рынок заполнен невольниками. Продать пожилую женщину с двумя маленькими детьми будет невозможно, поэтому он и придумал эту версию.

Богатый купец жестом указал на девушку и женщину с детьми своим слугам. Те быстро подбежали к невольникам, освободили их от оков и подтолкнули к хозяину.

— Ступайте за мной, — приказал купец и медленно пошел впереди группы только что купленных рабов, слуг и воинов.

— Меня зовут Джулия. Я родом из города Шакрак, что расположен совсем недалеко от этих мест. Родители мои богатые люди, но не сумели спасти меня от работорговцев. Я поняла, почему он выдал вас за мою служанку, — быстро на ухо Софии заговорила девушка.

— Тихо, Джулия, потом все расскажешь, — прошептала София, держа за руки Марко и Элису.

Они прошли по узкой улочке, свернули в переулок и зашли в богатый дом. Видно было, что здесь проживает богатая семья: стены дома украшали красивые картины, на роскошной мебели красовались изысканные греческие вазы, а в глубине дома сновали несколько слуг.

Женщин с детьми отвели в отдельное помещение в глубине двора и заперли на засов. Теперь София могла говорить немного громче.

— Спокойно, сейчас что-нибудь придумаем. Надо вести себя тихо и дождаться ночи, — приказала она девушке и ребятам.

Дверь открылась, слуга принес на подносе еду и вновь захлопнул за собой дверь.

— Только молчите. Что бы здесь ни происходило, молчите и все, — продолжила она прерванный слугой разговор. — Дождемся ночи, а там все увидите.

Они жадно набросились на еду, быстро все съели и от усталости повалились на топчаны. Сон моментально окутал уставших невольников.

Когда они проснулись, была уже глубокая ночь. В доме все спали, и только вой собак и приглушенный гул городской суеты доносился с улицы. София резко поднялась с топчана и тихонько разбудила девушку и ребят.

— Медлить нельзя. У нас мало времени — зашептала пожилая женщина. — Мои родители одарили меня удивительным даром возвращаться в прошлое. Но это можно было сделать только дважды за свою жизнь. По глупости много лет назад я вернула себе молодость, поэтому и не знаю, сколько теперь уже мне лет. Но это не важно, главное, что я уже однажды исполнила заветное желание. Пришло, видимо, время повторить.

— Но это же опасно! Вы погубите себя! — перебила её молодая девушка.

— Знаю, Джулия, знаю, — задумчиво прошептала женщина. — Что мне терять? Я все повидала на своем веку за два срока жизни — и плохого, и хорошего. Прошло мое время, а вам надо жить. Вы должны оставаться свободными гражданами.

София нежно обняла Джулию и по-матерински погладила по голове Марко.

— Береги сестренку. Ты мужчина, твоя забота о сестре пригодится ей всегда, — серьезно заговорила она, глядя в лицо испуганного мальчишки. — Нельзя тратить и минуты. У нас время только до восхода солнца. Быстрее в угол.

Женщина повлекла всех в угол комнаты, усадила лицом к стене, а сама встала за их спинами.

— Не оборачивайтесь, возьмите друг друга за руки и ничего не бойтесь. Разговаривать нельзя. Всему, что сейчас будет происходить, не удивляйтесь. Для вас нет в этом ничего опасного. Верьте мне.

В комнате воцарилась тишина. Что за спинами Джулии, Марко и Элисы происходило в эти минуты, они не видели. Вдруг стена вздрогнула и стала исчезать. Джулия и ребята почувствовали, как отрываются от пола. Еще мгновение, и они плавно поплыли над ночным городом. От страха они зажмурились и не заметили, как медленно миновали стены Азака и очутились над каким-то другим городом. Ветер свистел в ушах, испуганные девушка и двое ребят крепко сжимали друг другу руки. Сколько прошло времени — сказать трудно, но вот они медленно начали опускаться и через пару минут очутились на каменной мостовой. Только сейчас девушка и ребята открыли глаза.

— Великий Зевс! Да ведь это мой родной город! — воскликнула восхищенная Джулия.

— Разговаривать нельзя, — послышался откуда-то тихий голос.

Теперь стало ясно, что Джулия и ребята оказались в Шакраке — экономически развитом городе середины XIV века, находящемся на торговом пути из Тамани в Азак. Джулии не было ведомо, что городу осталось жить чуть больше десяти лет — в 60-х годах этого же века он исчезнет из-за страшного пожара, и люди узнают о его существовании только в начале XXI века. Но это будет потом, а сейчас удивленная девушка стояла у порога своего родного дома.

— Прощайтесь. Но вы, Марко и Элиса, не отпускайте рук, — откуда-то прозвучал тот же тихий и ласковый голос.

Девушка молча, со слезами на глазах крепко обняла Марка и его сестренку. Она что хотела им сказать, но в это время дети медленно стали подниматься вверх. Пораженные происходящим, Марко с Элисой широко раскрытыми глазами долго смотрели вниз на исчезающую фигуру девушки, машущую им рукой.

Теперь, оставшись вдвоем с сестрой в просторном небе, Марко еще крепче сжал её руку. Страх прошел, остался восторг от открывающейся в ярком свете полной луны картины. Было ощущение невесомости, но скорости ветра и полета они почти не ощущали. Через несколько минут ребята стали плавно опускаться на землю. Еще минута, и они очутились на той же улице, с которой несколько недель назад их забрали чужеземные солдаты.

— Прощайте. Марко, всегда помни мои слова, — произнес ласковый голос, и ребята вдруг увидели перед собой фигуру Софии.

— София! — первым не выдержал Марко.

— Мама! — будто продолжая слова брата, закричала Элиса и бросилась к женщине.

Но фигура быстро стала таять в ночи и вскоре исчезла. Девочка тихонько заплакала и вернулась к брату.

— Мы никогда не забудем тебя, мама, — прошептала Элиса, беря Марко за руку и утирая слезы.

— Мы не когда не забудем твою доброту, милая София. Ценой своей собственной жизни ты спасла нас и избавила от рабства, — задумчиво проговорил Марко.

Они еще долго стояли посередине пустой ночной улицы своего родного города и молча смотрели в голубое небо, надеясь разглядеть среди тысяч сверкающих звезд такой теперь уже родной им лик пожилой женщины.

Байки старого казака

 

— Батя, слыхал? Дончаки опять на Азов собираются — обращаясь к отцу, произнесла молодая женщина, входя в хату. Солнце уже давно село, и в хате старого казака горела лучина, освещая тусклым светом висевшие на стенах старенькие иконы, украшенные вышитыми рушниками, казачью шашку с папахой да небольшой столик у окна, за которым на лавке сидел бородатый сутулый дед.

— Ох уж, эта турецкая крепость. Сколько она на своем веку штурмов перевидела. А сколько еще будет, — задумавшись, произнес он и посмотрел в окно.

— Деду, а ты расскажи, что помнишь. Сказывают, ты уже один раз брал эту крепость, — заинтересовался Фролушка, слезая с печи и присаживаясь на лавку к деду. Фролу уже стукнуло двенадцать лет, и он был воспитан на старых казачьих традициях, которые поддерживались в семье с давних пор.

— Ну, что ж, делать нынче вечером нечего, давай погутарим.

— Да будет вам, батя, забивать голову мальцу старыми байками, — заворчала мать Фрола и перешла на женскую половину хаты.

— Да это и не байки. Сам видывал. Клянусь Николаем Угодником, — дед повернулся к иконке и перекрестился. Затем дружелюбно обнял внука за плечи и продолжил:

— Ну так слухай, Фрол. Ты уже казак настоящий, вырос вон эдак. Пора и эту историю тебе знать.

Дед задумался на минуту, достал из шаровар старую казачью трубку и потрепанный кисет и стал медленно растирать шепотку табака.

— Так вот, было это в конце 1636 года. Выходцем я был из старинного казачьего рода и проживал в местечке Оскол, что на Белгородчине, со времен его основания. Эта застава была выстроена при впадении реки Убли в реку Оскол еще Иваном Грозным, но военной заставой она стала только в 1593 году.

— Дедуль, а ты почем все так точно знаешь? — удивился мальчик.

— Да не перебивай ты деда. Гля, какой любопытный, — тихонько осекла его мать. Она заинтересовалась расказом, вышла из женской половины и тихонько присела поодаль от отца с сыном.

Дед, как будто ничего не расслышав, медленно продолжал.

— Так вот, большую часть служилой службы я провел писчим — переписывал всякие военные указы, стало быть, и память у меня была хорошей. Осенью к тамошнему воеводе Пущину приехал Томило Корякин — знатный барин и вояка. Так мы с ним и сдружились. А к концу зимы 1637 года Томило запросился у воеводы на Дон по делам военным. Ну, и я к нему напросился личным писарчуком. Томило не возражал, и отправились мы с ним на Дон. Вот так я и угодил в самое пекло казачьих сборов.

Дончаки в те времена частенько походами ходили по Чистому полю, что по всему Приазовью раскинулось. Больно много их там уже было, но вот турок победить пока не могли. Эти турки османские и крымские не давали выходу дончакам в море Азовское. Да и старики сказывали, что Азовская крепость была когда-то городом Донских казаков, что в нем находились храм святого Иоанна Крестителя, покровителем Войска Донского, и храм святителя Николая. Все остальные православные церкви турками в мечети мусульманские обращены. Не могли дончаки смириться с опозоренной турками честью казачьей.

Сразу, прибывши на Дон, мы с Томилкой Корякиным отправились в Моностырское урочище, что в верховьях от Азова на побережье раскинулось. Здесь — то и собирались все казаки и с Дону, и с Сечи Запорожской. А верховодил всеми атаман Михаил Иванович Татаринов. Вот к нему мы и подались. От него-то мы и узнали, что стены города турками были обновлены, по всей округе валы и рвы вырыты, воздвигнуты башни, укреплен замок, на берегу Дона бастионы поставлены, а на стенах больше 200 пушек выставлено. А кроме этого, в крепости четырехтысячный гарнизон янычар турецких засел с иностранными артиллеристами и инженерами.

Но ничто не могло остановить разбушевавшихся казаков. К началу весны к Михайле Татаринову присоединилось четыре тысячи запорожских казаков атамана Матьяша, которым дончаками обещана была половина добычи из крепости. Я постоянно был подле Томилки, все записывал, ведь он уже стал правой рукой самого полкового атамана Татаринова. 9 апреля 1637 года в Монастырском городке собрался Большой войсковой круг. Именно на нем и было принято решение, которое я тут же и зафиксировал.

Старый казак помялся немного, замолчал и отодвинул трубку с кисетом. Затем он медленно встал, подошел к деревянному сундучку, порылся в нем, достал старенький рулон бумаги и так же медленно присел обратно на лавку. Фрол с матерью даже не пошевелились, боясь сбить старика с его увлекательного рассказа. Дед развернул сверток и прочитал: «Мы, казаки Донские и Запорожские, помня свое крещение и святую Божью церковь, свою истинную православную христианскую веру, разоренные святые церкви, крестьянскую пролитую невинную кровь отцов, и матерей, и братьев, и сестер наших, единодушно порешили идти нынче же, апреля 1637 года от рождества Христова, посечь басурман, взять Азов и утвердить в нем веру нашу православную».

Старый казак свернул сверток и продолжил свой рассказ.

— Времени на сборы отведено было десять дней, в течение которых и служилые, и женщины со стариками, и даже дети малые вязали веревки, плели туры и лестницы, мастерили лодки различных размеров, точили сабли острые. Пушек и пороху у нас почти не было, вот и решено было отправить в Москву к царю-батюшке за помощью атамана Ивана Каторжного, который долгие годы в турецком плену бывал, зато и получил такое прозвище. 20 апреля на десятках лодок по Дону и конными частями отправились мы в поход на Азов. Михайло Иванович с войсковым полковником Томилкой позади скакали в окружении своей личной дружины, а меня в обоз посадили. По приходу к Азову казаки разделили свои войска на четыре отряда и обложили крепость со всех сторон. Часть флота, по приказу Татаринова, заняла самое устье Дона, чтобы не подпустить помощи от турок морским путем. Казакам было велено окопаться вокруг города земляными валами и рвом.

Некоторые устанавливали плетённые туры (корзины), насыпали их землей и, подкатывая к стенам, стреляли из-за них. Глядя на наши безуспешные усилия, со стен крепости турки смеялись над нами и били из крепостных тяжелых пушек. В этой бесполезной перестрелке прошло около трех недель. Для решительного приступа казаки поджидали из Москвы атамана Ивана Каторжного. Вестей из Москвы все не было и не было. Наконец, по велению царя-батюшки из Москвы дворянин Чириков доставил на Дон две тысячи рублей, 100 пудов пороха, 50 пудов селитры, 40 пудов серы, 100 пудов свинца и 4200 пушечных ядер. Да, с таким «провиантом» теперь Азов можно было брать.

Дед на минуту замолчал, вновь пододвинул трубку с кисетом, попытался опять достать шепотку табаку, но остановился и продолжил рассказ.

— Вот тут-то и произошло самое важное во всем штурме. Среди казаков был европейский специалист по закладке мин Иван Арадов. Одни сказывали, что он немецкого происхождения другие — что он из бывших мадьяр. Настоящее его имя вроде бы было Юган, но мы все называли его Ивашкой. Так вот, Ивашка Арадов что-то затеял с моим Томилкой Корякиным. Томило Алексеевич мне сам потом рассказывал, как было-то. Они обошли с несколькими казаками крепостные стены с моря и уселись на холме в пустынном месте. Томилко сел на землю по-турецки и стал руки вверх поднимать. Глупые турки со стен крепости решили, что один русский ума лишился и молит их Аллаха о победе. А на самом-то деле Томилка читал какие-то заклинания. От этих заклинаний у турок в голове мутнеть начало, глаза пеленой застилались и они дальше двадцати метров несколько дней ничего не видели. А в это время целую неделю Ивашка с казаками под стеной подкоп незаметно рыли, а вырыв его, заложили пороху несколько бочек под самую узкую часть крепостной стены. За это время Михаил Иванович подвел к уязвимому месту несколько отрядов казаков и упрятал их за кустами. Настал желанный день атаки. 18 июня 1637 года зажгли казачки Ивашкины фитиля и раздалось несколько мощных взрывов; стены азовские задрожали и стали рушиться. Казаки из засады бросились в десятисаженный пролом, ворвались в крепость и начался рукопашный бой. Одновременно начался штурм с другой стороны крепости — казаки лезли на стены по лестницам, рубили шашками турок и спускались со стен вовнутрь города. Отчаянно резались шашками и кинжалами казачки наши и только на второй день преодолели отчаянное сопротивление турецкого гарнизона. Турки погибли почти все, а дончаки потеряли более тысячи убитыми и многое число раненными.

— Так, значит, благодаря проделкам Томилы Корякина и хитрости Ивана Арадова казаки Азов взяли? — не выдержал, наконец, Фрол.

— Не знаю, но по всему видимо, что так, — важно ответил дед.

— А что дальше было? — не успокаивался мальчик.

— А дальше? В наши руки попала богатая добыча и чуть не годовой запас турецкого продовольствия. Полторы тысячи христианских невольников получили свободу. В Азов из Монастырского городка перешли все оставшиеся казаки с снаряжением, и он стал столицей Дона. Казаки поделили между собою все дома и имущество турок, восстановили древние православные храмы. Только одним грекам они разрешили жить там по-прежнему. Азов сделался христианским вольным городом. С весны 1638 года в Азов стали приходить торговые караваны из русских и азиатских городов: Астрахани, Терка, Тамани, Темрюка, Керчи, Кафы, и даже из Персии. В середине июля Татаринов отправил в Москву с донесением о взятии города атамана Петрова. В начале 1638 года в Азов русским правительством было прислано наградное царское знамя, 300 пудов пороху, 200 пудов свинца, большие хлебные запасы. Поставки продовольствия и боеприпасов продолжались еще три года. В это время большинство запорожцев ушло в Приднепровье, с ними вместе ушли и мы с Томилой Корякиным. Слышал я позже, что город Азов почти четыре года был столицей Донского казачества, пока турки вновь им не завладели.

— Да, да. Я тоже слышала, что, кажись, в 1641 году казаки захватили опять город и просидели в осаде несколько месяцев, — не выдержала теперь мать Фрола.

— Вот я сказываю, что у этого города бурное прошлое и славное будущее, — закончил свой рассказ старый казак.

На дворе уже была глубокая ночь, лучина почти совсем догорела. Женщина быстро разобрала кровати и ушла на женскую половину. Дед с внуком, чтобы не видела мамаша, улеглись вместе и через несколько минут Фролушка уже слышал тихое посапывание своего деда. Сам Фрол еще долго не мог заснуть. В голове его вставали картины штурма Азовской крепости, загадочные заклинания Томилы Корякина и кровавые бои казаков с турками.

Сказ о Золотом коне

I.


 Гринь, а Гринь! Подь сюда,  раздался женский голос из открытого окна старенькой хаты.
 Чего Вам, мамо?  запыхавшись, выпалил с порога белобрысый мальчуган.
 Пригляди за дедом, а то мне на площадь сходить надо. Та не тереби его своими расспросами, видишь, совсем плохо деду. Видно, Бог скоро призовет.
Мать двенадцатилетнего Гришки собрала какие-то вещи и вышла из хаты. Мальчишка взобрался на лавку и посмотрел на заходящее в воды старого Дона солнце. Он жил в небольшом городке Азове, который совсем недавно был присоединен к России. Этой старой турецкой крепости довелось пережить на своем веку десятки боевых сражений, несколько раз переходить из турецких рук в казачьи, выдержать великое «Осадное сидение», стать свидетелем походов императора Петра и только недавно приступить к лечению своих ран. Шел 1770 год. Еще шла русско-турецкая война. Занявшая недавно Приазовье русская армия восстанавливала разрушенный Азов.
Старая хата Гришки стояла на косогоре нижней части бывшей турецкой крепости в двух верстах от Дона. Из окна хорошо просматривался берег Дона-батюшки, а с другой стороны двора можно было незаметно убежать к развалинам Порохового погреба или турецким валам. Это было любимое место азовской детворы. Несмотря на опасность и неспокойные времена, они умудрялись пролезать сквозь сплошные военные кордоны к крепостным валам. Именно здесь совсем недавно проходили ожесточенные бои и повсюду были видны ямы от разрывов снарядов, окопы, развалины домов и военных сооружений. Здесь было сердце всех военных событий, связанных с историей города. Десятки солдат и казаков с утра и до поздней ночи что-то рыли и строили, восстанавливали и искали. Именно это и интересовало детвору
 Гриня, подай воды испить,  тихим голосом произнес дед. Гришка стремглав бросился за ковшом, зачерпнул из ушата воды и подал ковш деду. Старый казак, проживший более ста лет, с трудом приподнялся с кровати, важно утер бороду и усы, а потом медленно сделал несколько глотков. Удивительно, но тяжелая судьба бывшего вояки смилостивилась к старости и подарила старцу столько лет, сколько никто еще не умудрился прожить.
 Что смотришь? Не лазал бы ты там, внуче. Гнилое то место, не гоже лазать по пепелищам.
 А, это ты, деду, про подкопы гутаришь? Полно тебе, мы уже все ходы на валах знаем, все там излазили.
 Нечего там икать, говорю тебе по чести  не лазай по валам.
 Э, деду, ты же вояка, чего тебе бояться мертвяков. Али ты проклятого Коня боишься?
 Не боюсь я никого, кроме Бога. А вот про Коня ты правду кажишь  проклятый он.
 Деду, деду, родненький, расскажи! А то вот мальчишки сказывают, что турки зарыли его у нас на валах. Мы все переискали, нет ничего там. Брехня, поди?
Старый казак вздохнул, осторожно привстал на кровати и задумался.

— Да нет, не брехня… Сам видывал.

— Как это? — испуганно произнес Гришка. От такого признания деда у него перехватило дыхание.

— Никому никогда не сказывал, но, видно Богу угодно мне скоро с ним повстречаться. Не хочу уносить с собой в землю свою тайну.

— Деду, что за тайна, не томи, расскажи, — почти шепотом произнес Гришка и вплотную притиснулся к своему дедушке на узкой кровати.

— Не спеши, не тереби душу. Дай с мыслями собраться.

Дед вздохнул, перекрестился на висящую в углу хаты икону и задумчиво посмотрел в окно.

— Давно это было. Мне, поди, столько же годков было, как и тебе сейчас. Малец еще был, глупый и бесстрашный. Уж такое у нас у всех было детство при турках поганых. Многие из нас так и не увидели белу свету, большинство так и сгинули в турецкой неволе. А вот мне Бог велел прожить эту жизнь. Никому я не ведал эту тайну, тебе одному, Гриня, поведаю. Знай и помни, рассказать её ты сможешь только единожды и только самому верному своему другу. Лишний раз сболтнешь, лишит Бог тебя языка. А не дай Бог сам увидишь, что поведаю, лишит Бог тебя глаз. Запомни это! Великая тайна хранится в наших азовских волах. Все, что гутарят бабы и старые казаки по городу, это сказки турецкие. Они сами их пустили по всему Дону от позору, что приключился с ними из-за нашего казачьего брата.

Дед замолчал, пригубил еще пару глотков воды из ковша и медленно начал свой рассказ…

— В давние времена нам, мальчишкам, проживавшим на окраинах старой турецкой крепости, жилось очень туго. Предки наши, выходцы из запорожских и черкесских казаков, часто совершали набеги на эту турецкую крепость Золотой Орды. Немногие решались поселяться вблизи её. Вот и мы с родителями проживали верст за тридцать от неё в маленьком хуторке вблизи Дона. Сказывали старики, что у главных ворот Сарай-Берки, главного города хана Мамая, стоят две золотые статуи крылатых коней, отлитых из злата русского, из слез материнских, из крови славянской. Уж сильно они были ненавистны моим сородичам. Дед мой сказывал, что после поражения турок на поле Куликовом, раненый хан Мамай вернулся в Сарай-Берке, где и помер. Похоронили его со всеми языческими почестями под стенами столицы Золотой Орды и в знак признательности его боевых заслуг положили в могилу одного из золотых коней. Так ли это, мне не ведомо. Но вот все остальное сам видел.

Было это, кажись, в 1641 году, когда турецкий Азов уже в который раз решили отвоевать казачки наши донские. Уж слишком выгодное его положение было: турки поганые не давали люду донскому выходу к морю Азовскому. А чем же жить тогда нашим братьям, как не рыбой и походами за добром иноземным? Десятки раз отряды казачьи совершали походы азовские, но всегда неудачные. И только в том году, собравши по всему Дону и Запорожью войско великое, отвоевали братушки Азов турецкий. Радости не было предела, но ненадолго. Опять псы турецкие выбили казачков наших. Отошли они от крепости, расположились поодаль и стали собирать новую силушку.

Однажды в наш хуторок посреди ночи зашел небольшой отряд казаков. Что-то собирали они у местных жителей, а потом зашли и в нашу хату. Отец погутарил с одним усатым,

пошептался с матерью и стал быстро собираться. Разве мог я сидеть дома в такие времена? Да нет уж, никто меня бы не удержал! Быстро скумекав, я стрелой вышмыгнул через окно в ночь и быстро поспешил за отцом, да так, чтобы он меня не заметил. Подкравшись к одной из телег, я спрятался под накидкой с продуктами. Долго двигался обоз, и только через двое суток достигли реки. По-видимому, это был Дон наш батюшка, так как обоз здесь ждали сотни две других казаков с лошадьми, вооружением и легкими повозками. Я полностью изнемог, делать было нечего, и я обнаружил себя. Отец плеткой отстегал меня, но казакам я понравился за свою храбрость. Так и порешили они оставить меня с собою.

Долго мы скакали по полям в ночное время, а в дневное — прятались в зарослях и лесках. Наконец, добрались до какого-то города. Вокруг турок было видимо-невидимо. Ночью несколько казаков подобрались к воротам и обомлели: перед самым входом на надломленном постаменте стоял золотой конь во весь свой рост. Было видно, что и вторая статуя когда-то стояла рядом. Что делать? Охраны уйма, а статуя, знакомая и ненавистная казакам с давних времен, стоит перед ними! Времени размышлять не было, надо было действовать. Как умудрились казаки свалить с постамента эту статую и утащить из — под носа сотен турок, я и сейчас не могу себе представить. Но самое страшное было впереди. Надо было на лошадях эту золотую громадину быстрым галопом увезти в свои края. Вся наша казачья армия разделилась на две части: одни остались защищать нас и «заплетать следы», а другие — отправились с Золотым конем в сторону Азова.

Время, казалось, остановилось: день сменялся ночью, утро переходило в сумерки. Где-то в верстах ста от Азова нас все-таки настигли турки. Может быть, это были турки из Азовской крепости? Сеча была кровавой, почти все полегли на азовских полях. Но и здесь мне Бог послал вторую жизнь — от удара турецкой палицы я потерял сознание и пролежал несколько часов без движения. Очнувшись на рассвете, средь десятков тел я так и не обнаружил своего отца. Куда подевались псы турецкие, остались ли кто-нибудь живыми из казаков — мне не было ведомо. Что делать дальше? Набрав немного еды в котомку, решил пробираться по береговым камышам к Азову. Только в камышах и прибрежных кустах и можно было прятаться, потому что везде были слышны залпы орудий, крики людей и ржание лошадей. Черный дым застилал небо.

Через пару дней, обессиленный, по воле Божьей добрался я до стен крепости Азовской. Невиданное количество людей возилось вокруг города и на побережье Дона. У подножья стен строились валы, рылись десятки рвов и подкопов. Только позже я узнал, что начиналось осадное сидение казаков. Случайно мне удалось найти какой-то узенький пролаз, и я пополз в неизвестность. Локти и колени были все изодраны, силы покидали меня, мрак темноты давил голову. Вдруг впереди я увидел огонек… Откуда взялись силы?! Как будто на крыльях прополз я сажень десять и остолбенел: перед моим взором открывался вид на небольшое углубление, залитое слабым светом от нескольких факелов. Высунув голову из лаза, я увидел прямо перед собой спину человека. Испугавшись, быстро юркнул обратно и только одним глазом наблюдал за происходящим. Разглядеть фигуры и разобрать речь было невозможно. Несколько человек стоя на коленях что-то закапывали. Факел в руке одного развернулся, и я четко разглядел огромную голову того золотого коня, которого мы с казаками несколько дней назад украли из — под стен ханской столицы. Меня охватил ужас, страх сковал мои движения, сердце предательски стучало, как в колокол. Прошло несколько минут. Люди почти полностью закопали статую, и вдруг все углубление залил яркий свет. Что это было, я так и не понял, но в ярком свете появился женский лик и грозно произнес:

— За кровь русскую, за слезы материнские да будет им вечная кара!

Кому было обращено это проклятие, можно было только догадываться. А голос продолжал:

— Пусть в веках хранится тайна этого Коня. Время рассудит…

Голос умолк, женский облик стал медленно таять и через мгновение исчез. В углублении вновь воцарилась темнота. Ослепленные люди и испуганные стали метаться из угла в угол, кричать и что-то бормотать. Наконец они отыскали в темноте выход и с воем полезли в лаз с другой стороны углубления. Вновь воцарилась страшная тишина. Только сверху доносились раскаты разрывавшихся снарядов.

Несколько минут я лежал без движения, затем медленно пролез в углубление. Сделав пару шагов по земле, где только сейчас закопали Золотого коня, я нащупал узкий проход. По-видимому, это был тот лаз, в который только что уползли люди. С огромным трудом, из последних сил я пополз по узкому проходу. Не давала покоя одна мысль: «Как они смогли затащить такую статую по этому узкому проходу? А может быть есть сюда и другой вход?». Силы покидали меня, сказывались голодание и недосыпание. Сколько времени я полз? Трудно сейчас вспомнить. Но все-таки выполз. Была глубокая ночь. Крики и стоны со всех сторон, разрывы снарядов, и только звезды ярко светили над головой.

Вдруг мне послышался тихий женский голос:

— Сынок, ты жив? Очнись, сынку, — шептала женщина, приподнимая меня от земли и утирая пот со лба.

Вот так, полуживого меня принесли в какую-то хату, и наутро я понял, что нахожусь внутри Азовской крепости. Прошло много лет, но так и не смог я вспомнить, кто были эти люди в подземелье? Где располагался тот выход, из которого выполз полуживой? На валах или в крепости? Но о том, что видел, так никому и не сказывал…

Дед замолчал. От долгого рассказа его дыхание стало учащаться. Он закрыл глаза и сполз на кровать с полусидящего положения. Гришка прикрыл деда старым покрывалом, спустился с кровати и, завороженный, сел на лавку у окна. Наступала ночь, на небе появлялись первые звезды. Дед на минутку прекратил тяжело дышать, а потом еле слышно захрапел.

— Значит, это правда, что ребята сказывали? Значит, под нашими валами действительно зарыт Золотой конь? Вот было бы здорово хоть одним глазком его увидеть.

Он задумался, глядя в небесную высь. Звезды танцевали свой неведомый танец, а Гришке казалось, что по небу куда-то вдаль мчится загадочный крылатый Золотой конь.

II.

 

Эту ночь Гришка спал плохо. Всю ночь ему снились турецкие сабли, какие-то сражения, а он, как крылатый конь, медленно летал над жаркими сражениями.

Проснувшись рано утром, Гришка тихонько сполз с кровати, чтобы не разбудить деда и мать, схватил со стола краюшку хлеба и юркнул в открытое окно. Утренняя прохлада быстро отрезвила мальчишку, он быстро перелез через ограду в глубине двора и помчался к своему самому близкому другу.

— Ярик, просыпайся, — прошептал Гришка в открытое окно.

Через пару минут появилась черноволосая голова заспанного мальчишки.

— Чего шумишь, я и так уже не сплю.

— Айда на валы, я что-то тебе расскажу.

— Не могу, мамка велела солдатам помогать у Порохового погреба.

— Так мы и поможем, и полазаем по развалинам. Собирайся быстрее, солнце уже встает.

Ярик, черноволосый мальчуган лет тринадцати, был похож и на цыгана, и на турка. В те года смешанных браков было много, поэтому понять, к какой национальности относятся дети, порой, было почти невозможно.

Спустя некоторое время двое мальчишек уже пробирались через заросли к строительству Порохового погреба. От своего деда Гришка знал, что в прошлом году граф Григорий Орлов подписал «План Азовской крепости с наложением прожекту, каким образом оную возобновить надлежит», и в бастионе Святой Анны шло строительство деревянного Порохового погреба. Можно было уже догадаться, что будущее строение будет прямоугольным зданием с пристроенным входным тамбуром. Внутри погреба мастерили различные нары для хранения бочек пороха, снаружи кипела работа по укреплению стен и рытью всевозможных рвов и углублений. Подобраться к стройке было почти невозможно, но юркая детвора везде находила себе проходы. Да и как их не найти, когда вокруг стройки в разные стороны уходили всевозможные рвы, по которым и можно было пробраться к центру строительства.

— Гринь, гляди, сколько солдат, может, не полезем?

— Ты что, струсил? Не первый раз, поди, лазаем. Ступай за мной, да только тихонько.

Мальчишки подкрались к одному из рвов, тихонько спустились в него и, пригнувшись, быстро побежали по извилистому прорытию. Наконец, они достигли небольшого углубления, в котором лежали несколько лопат и деревянных кадок. Видно, рабочие только недавно ушли на завтрак, а около ямы сидели двое солдат и тихонько разговаривали меж собой. Осторожно, чтобы их не заметили, Гришка и Ярик нырнули в один из свежевырытых проходов. Проход был узкий, чуть больше сажени во все стороны. Вначале он был устелен досками, но чем дальше ребята ползли вглубь, тем реже стали встречаться деревянные настилы. Проход сужался, дышать стало тяжело, мрак застилал глаза. Отважные ребята, кряхтя и сопя, медленно пробирались по узкому проходу, не ведая, что их ждет впереди.

Вдруг проход уперся в деревянную перегородку. Гришка поднатужился, головой и руками надавил на доски. Они заскрипели и осыпались вовнутрь углубления сажень пять в длину и ширину. Странно, но в углублении сиял необычный свет. Ребята огляделись и увидели еще два выхода из этого углубления. Оно было невысокое, но Гришка с Яриком смогли встать во весь рост. Что это было за углубление, с какой целью оно вырыто? Любопытству не было предела. Внутри было сыро и как-то неловко. Мальчишки пошарили руками по земле. Вдруг углубление стало наполняться удивительным светом. Свет становился все ярче и ярче.

Испуганные мальчишки забились в угол, затаили дыхание и удивленно следили за происходящим. Из одного угла медленно стало появляться женское лицо. Прозрачное и еле видное, оно походило на некий таинственный призрак. Глаза женщины были грустными и полузакрытыми, волосы гладко причесаны и разложены по плечам. Кажется, прошла целая вечность, пока странный голос не произнес:

— Не пришло еще время.

После этих слов женщина закрыла полностью глаза, и её лик растаял в темноте так же быстро, как и появился. В земляном углублении вновь воцарилась тишина, только слышно было частое сердцебиение двух подростков.

— Что это было, Гринь? Какое еще время? — наконец, первым прошептал Ярик, ухватившийся за руку старшего друга.

— Молчи, потом расскажу, — также шепотом ответил Гришка и тихонько зажал рот Ярику. — Сматываемся отсюда.

Испуганные мальчишки юркнули в один из выходов и быстро поползли по узкому проходу. Этот проход был гораздо уже. Первым лез Гришка, а за ним Ярик. Вдруг Ярик вскрикнул:

— Ой, кто-то за ногу тянет!

— Не бреши, ползи молча.

— Да я правду сказываю, что-то тянет меня назад!

Гришка оглянулся назад. За Яриком в темноте лаза четко просматривалась лошадиная морда с оскаленными зубами. Она будто пыталась схватить мальчишку за ногу, но не могла его достать. Гришку охватил ужас.

— Ярик, хватайся за мою ногу! Ударь Коня ногами!

— Какого Коня? Чего ты мелишь?

— Брыкайся, тебе говорят! Не обворачивайся! Ползи быстрее!

Испуганный Ярик схватился за правую ногу Гришки. Несколько минут они боролись с невидимым врагом, затем все утихло.

— Гринь, ползи быстрее, никто уже не тянет.

Ребята быстрее поползли дальше и услышали позади себя небольшую возню, шум, а затем приближающийся грохот. С испуга они прибавили скорость. Грохот обвала слышен был уже совсем близко, пыль мешала ползти, забивая глаза, уши и нос. С трудом мальчишки, наконец, выбрались на свежий воздух. Солнце уже встало, и видно было, что ребята очутились совсем на другой стороне бастиона.

— Что это было, Гринь? — удивленно проговорил Ярик, сбивая с себя остатки земли и пыли.

— Это Хранительница Золотого коня нам знак подала, чтобы мы не болтали и не лазали по земляным проходам в валах и у Порохового погреба.

— А что это за Хранительница? Ты что, тоже веришь в сказки, что у нас турки Золотого коня заховали?

— Не просто верю, а знаю, но тебе не поведаю.

— Чего? Знаешь о Золотом коне?

— Говорят тебе, что знаю и все тут.

— Что, струсил?

— Да отстань ты. Не велено мне сказывать. Слышал, и Хранительница молвила, что время еще не пришло, — важно произнес Гришка, — потом, когда-нибудь расскажу. Пойдем отсюда.

— А почему она проход обрушила?

— Чтобы до поры до времени никто Коня не откапал. Видел, какой злой этот Конь? Сказывают, он не только из золота отлит, но и из людских крови и слез. Знать, придет когда-то время, когда людям можно будет показать это сокровище. Сам знаешь, какие сейчас людишки — все норовят украсть да продать. А в Коне, поди, пудов десять чистого золота.

— А почему Конь схватить нас хотел?

— Чтобы его боялись. А то каждому захочется откапать эту диковину.

— А ты почем знаешь?

— Да говорят тебе, не велено мне сказывать. Верно деда говорил, гнилое это место. Пойдем отсюда.

Взволнованные мальчишки отряхнулись и медленно побрели в сторону своего жилья. Наступало очередное утро, люди выходили на свои обыденные дела. Жизнь в Азовской крепости продолжалась.

Егоркина баталия

 

Егорка уже вторые сутки просиживал за компьютером. Новая игра в стиле «Стратегия» так увлекла его, что он забыл и про еду, и про друзей-мальчишек.

Мама была недовольна таким увлечением:

— Егор, выключи компьютер, глаза испортишь. Нельзя так долго сидеть за компьютером.

— Сейчас, мам, только Петру I помогу крепость турецкую взять.

— Какую еще крепость? Что ты выдумываешь?

— Да это по условиям игры надо правильно выстроить стратегию боя, чтобы захватить турецкий Азов.

— Ну, какой из тебя стратег? Погляди в дневник, одни тройки по истории.

— Причем тут твоя история? Это игра такая, зачем тут историю знать надо? Ничего ты не понимаешь, мама, так не мешай играть.

— Говорю тебе, Егорка, не повезет тебе в игре, если не будешь знать историю и не слушаться родителей.

— Сейчас, полчасика всего осталось. Видишь, уже я выстроил свои войска под Азовом.

— Ну, посмотрим, — задумчиво проговорила мама и с грустным лицом вышла из комнаты.

— Вот еще, опять обиды. Сказал же, полчасика всего осталось…

На мониторе компьютера маленькие солдатики выстраивались в стройные шеренги. По условиям игры, Петр I совершал свой первый азовский поход в 1695 году на турецкую крепость Азов в устье Дона. По правую сторону экрана монитора Егорка выстроил войско, которым командовал генерал Автоном Головин. По левой стороне размещались войска Франца Лефорта, а в центре располагались войска Патрика Гордона. В верхней части экрана красиво размещалась турецкая крепость Азов.

Мастера компьютерной графики так здорово придумали эту игру, что подростку трудно было оторваться от монитора. Просто надо догадаться, куда правильно войска расставить или вовремя уйти с поля боя. Всего-то и мастерства, что сообразительность и быстрая реакция. Егорка так увлекся перемещением русских войск на компьютере, что не заметил, как комнату постепенно стал заполнять запах гари, послышался скрежет металла, крики людей, залпы орудий. Он отодвинулся от экрана, медленно обвел глазами комнату и обомлел: стены городской квартиры куда-то исчезли, над головой клубились облака, перемешанные с дымом от орудий.

— Не может быть, — успел прошептать Егорка, и в это время чья-то сильная рука уложила его… на землю.

— Ты что тут делаешь? Как ты попал сюда? Почем так одет?

Испуганный Егор приподнял голову и увидел над собой долговязую фигуру молодого солдата в военной форме с остренькими усиками.

— А вы кто будете, дяденька? — невнятно пробормотал Егорка.

— Знать много не велено. Таков закон боя. Неужто не видишь, что перед тобой командир бомбардирской роты.

— А вы, дяденька, разом не царем будете?

— Ты что несешь, отрок малограмотный? Кто тебе это сказал? Никому не велено этого знать, а ты почем знаешь?

— Да я и не знаю, просто так подумал, — вновь пробормотал Егорка.

— А ты забавный малый, смышленый. Вот таких мне и надобно. А что мал, так это не беда. Мои потешные полки тоже когда-то малолетками были, а сейчас настоящие богатыри стали и славу России верно чинят.

Молодой солдат быстро перекладывал снаряды, ловко перешагивая через огромные каменные валуны.

— Что, сдрейфил, брат мой любезный? Занимай место рядом со мной, будешь снаряды подносить. Да смотри, голову туркам зря не показывай, враз снесут.

— А как вас мне называть, дяденька?

— Петром Алексеевым величай, да будь шустрее. Глядишь, и твоя голова нам понадобится.

— А куда я попал, Петр Алексеевич?

— Да не Алексеевич, а Алексеев. Говорят тебе, не величай меня по имени-отчеству. Никто, кроме фельдмаршалов моих, не знает, что я в боях участвую. А здесь мы впервые штурмуем крепость турецкую.

— Это что, я в 1695 год попал?

— А, смекаешь? Молодца, братец, поспеши за снарядом.

Ошеломленный быстротой событий, привлекательностью этого высокого и худощавого солдата, Егорка юркнул в ров и быстро побежал к группе солдат со снарядами.

— Не может быть, не может быть, — бормотал он сам себе. — Как же помочь царю, я ведь совсем ничего не помню? Что же делать?

Захватив несколько снарядов, мальчишка быстро вернулся обратно. Назвавшийся Петром Алексеевым бомбардир бережно взял снаряд, ловко его начинил какой-то начинкой, запихнул в ствол мортиры и произвел очередной выстрел.

— А, окаянные, жарко вам! Сейчас еще жарче станет!

Егорка приподнял голову из-за вала и посмотрел вперед. Вдали виднелась обнесенная каменными стенами, турецкая крепость Азов. Впереди неприступных стен возвышался земляной вал, затем следовал ров с деревянным частоколом. Выше по течению Дона находились на разных берегах две каменные каланчи, между которыми были протянуты три железные цепи. Они преграждали путь по реке. Мальчишке было непонятно назначение этих цепей, но спросить у своего нового знакомого он не смел, так как уже понимал, что перед ним не бомбардир, а первый русский император Петр I.

— Поутру славную баталию учиним. Как думаешь, с чего стоит начать?

Мальчишка весь съежился. Ему хотелось сейчас превратится в комочек: от стыда горели уши, язык заплетался, дрожь и испуг сковывала движения. Ах, как было обидно, что он невнимательно читал учебник истории и совсем не помнил ошибок петровской армии в её первом азовском походе!

— Может быть, со стороны порта легче?

— Какого еще порта? Да тут и кораблям нашим пристать негде!

— Что я ляпнул? — подумал Егорка. — Какой там порт в конце XVII века?

— Не кручинься, отрок! Возьмем мы крепость штурмом.

Петр быстрым шагом поспешил в свой шатер. В нем он уже несколько месяцев жил вместе со своим ординарцем, шустрым малым лет двадцати-двадцати пяти. Спали они на рогожках, а охрана состояла всего из трех легковооруженных солдат.

Наступило 5-е августа. Посыльные на лошадях ежеминутно доносили Петру депеши. Петр лично что-то писал, возмущался, показывал рукой в сторону крепости. Грохот орудий, команды офицеров, крики солдат, завывание турецких труб, ржание лошадей превратилось в единый гул, через который уже ничего нельзя было разглядеть и, тем более, что-то внятное услышать. Испуганный Егорка метался из угла в угол по батарее. Ему хотелось помочь русским войскам, но абсолютное незнание исторических событий не позволяло ему принять хоть какое-то разумное решение.

— Дяденька Алексеев! А может быть, со стороны каланчей, через цепи пробраться?

— Попытаемся. Все же странный ты, отрок, и одежда на тебе не нашенская. Откуда ты будешь?

— Все равно не поверите, дяденька Алексеев. Я в компьютерную игру играл, как раз это сражение моделировал и вдруг здесь оказался.

— Не слыхивал ещё, что игрушки таковыми быть могут. Да коль уже пытался, как там у тебя, «моделировать», что ли? Так давай же, принимай команду!

— Никак нет! Не умею я командовать! — испуганно отрапортовал парнишка.

— Царь велит, принимай команду! — строго прикрикнул Петр Алексеевич и указал на Егорку одному командиру. Тот подбежал к мальчику, раскрутил перед ним свиток-карту и попросил отметить уязвимые места турок.

Ничего не понимающий, смущенный Егорка наугад ткнул пальцем в чертеж и спрятался за спину командира.

— Так сему и быть! На штурм, братушки! Виват Азов!

Посыльные вскочили на лошадей, а Петр, взяв в руку подзорную трубу, на мгновение забыл про все на свете. Оказывается, крепость защищал 7-тысячный турецкий гарнизон. Осада русскими уже длилась около трех месяцев, но полной блокады крепости так и не удалось достичь. Отсутствие у русских регулярного флота позволяло осажденным туркам получать поддержку со стороны моря. Доставлять же продовольствие в русский лагерь по реке мешали каланчи с цепями. Время, кажется, остановилось. Мальчик уже сбился со счета, сколько времени пролетело с начала его похождений.

— Егорыч (так уже величал Егорку царь Петр Алексеевич), ступай на правый фланг. Подсоби графу Головину — возглавь оказию против каланчи с правого берега Дона.

Мальчик устал объяснять царю, что он ничего не смыслит в военном деле. Он смирился со своей участью и молча выполнял все поручения Петра. Вот и сейчас он поспешил взобраться на боевого коня и галопом помчаться по низовью ерика к подножью азовских стен. Здесь разгорался очередной бой русских солдат с турецкими янычарами. Был уже конец сентября 1695 года. Егорка метался на коне из стороны в сторону, пытаясь спастись от десятков взрывов и увильнуть от очередной группы русских солдат. Он был поражен мужеством и стойкостью этих простых людей, одетых в военную форму. Это-то Егорка помнил, что основное войско Петра I в. первом Азовском походе состояло из рекрутов, беглых крестьян и простых казаков. Казалось бы — пушечное мясо! А вот и нет! Русские богатыри сражались с особым мужеством и стойкостью, как будто понимая все петровские цели захвата этого удобного выхода в Азовское море. Мальчишка не мог удержать слез восторга перед мужеством петровских солдат. На земле вокруг крепости, на волах и около рвов лежали сотни турецких и русских солдат, стоял непрерывный гул и скрежет. Сердце Егорки разрывалось от жалости к русским солдатам и от стыда за свою безграмотность и беспомощность. Если бы хоть на полчасика вернуться в свое время и быстро выучить все петровские ошибки! Хоть на мгновение заглянуть в энциклопедию и прочитать причины неудач молодого царя в первом Азовском походе. Но сейчас сделать этого он, увы, не мог. Время неумолимо летело вперед, а он оставался у стен турецкой крепости в далеком XVII веке.

Только сейчас мальчик увидел, что турецкие каланчи, наконец, русским солдатам удалось захватить. Он еще не знал, что это был, пожалуй, единственный успех первого Азовского похода Петра I. Оба штурма Азова 5 августа и 25 сентября 1695 года окончились неудачей. Артиллерия не смогла пробить бреши в крепостной стене. Штурмовавшие стены русские солдаты действовали несогласованно, что позволило туркам вовремя перегруппировать силы для отпора. Сейчас Егору еще не было ведомо, что в октябре осада Азова будет снята, и петровские войска так и вернутся в Москву, не отвоевав выход в Азовское море. Это он узнает гораздо позже, а сейчас, воодушевленный первыми успехами русских солдат, Егорка поспешил доложить об этом Петру. Он повернул своего коня и помчался во всю прыть через мелкие заставы, сквозь орудия и горстки солдат в ставку Петра I.

— Победа, государь, победа! Взяли наши войска турецкие каланчи, разорвали ненавистные цепи.

Царь быстро посмотрел в трубу на крепость, резко повернул голову в сторону мальчика и с гордостью произнес:

— Виват, Егорыч! Викторию великую сотворил, солдат мой верный. Жалую тебя в офицеры!

Мальчик залился краской от стыда, такой оценки своей беспомощности он просто не ожидал. Сердце застучало в груди с особой силой. Не мог он больше молчать, не мог больше допускать, чтобы великий русский царь-реформатор считал его, простого малограмотного Егорку, героем великих событий под Азовом.

— Не смею принять звания, Петр Алексеевич. Не могу я больше молчать! Совсем ничего я не смыслю в военном деле. Это я погубил ваших солдат, мой государь, своими глупыми указаниями. Это я виноват в гибели сотен невинных русских солдат! Это я виноват в вашем неудачном первом походе на Азов! Да, да, я виноват!..

— Что с тобой, сынок? Говорила же тебе, выключи компьютер, — услышал вдруг Егорка нежный голос матери.

— Мама, родненькая моя! Послушай, это я погубил русскую армию под Азовом! — заикаясь, с плачем и громкими возгласами мальчик кинулся к матери и стал её обнимать.

— Да что с тобой? — удивленно и нежно отодвинув от себя сына, произнесла молодая женщина. — Егорушка, успокойся. Какая армия? Какой поход под Азов? Что здесь произошло, пока я в магазин сходила?

Взволнованный Егорка оглядел комнату. Тишина заложила уши, а на компьютерном столике мигал голубой экран компьютера.

— А где Петр Алексеевич? — удивленно, с широко открытыми глазами спросил Егорка. — Так это мне все приснилось? Не может быть, мама, честно говорю, я сейчас под Азовом с Петром Алексеевичем в боях участвовал. Мы три месяца турок осаждали, да все безуспешно.

— Да нигде ты не участвовал. Просто я предупреждала тебя, что играть в электронные игры нельзя слишком долго. Видишь, до чего может это чрезмерное увлечение довести.

— Правда, мамочка? Ты уверена, что я нигде не был? Честное слово, больше не буду часами сидеть за этим компом. А вот насчет истории ты права — без знания прошлого своей страны просто невозможно жить в настоящем. Обещаю, с нового учебного года все силы брошу на изучение истории России. А то ненароком опять попаду в какой-нибудь военный переплет. Так лучше сейчас хорошо изучить все военные исторические события нашей Руси-матушки.

— Правильно рассуждаешь, а вот выполнишь ли?

— Не сомневайся, мамочка! Обязательно выполню!

— Вот и ладненько, дорогой. Выключай свой компьютер и ступай обедать.

— Я мигом, только выйду из игры.

Егорка выключил компьютер, вскочил из-за стола и, утирая слезы, счастливый и довольный, отправился на кухню.

Загадки писем Алексея Шеина

 

I.

 

— Васятка, подь сюда. Подай мне вон те чернила, что на верхней полке во флаконе стоят, — попросил отец тринадцатилетнего сына.

Мальчик быстро шмыгнул к полке, висящей на стене небольшой деревянной избушки, достал маленький флакон и подал склонившемуся над бумагами, отцу.

Васятка уже второй год носил гордое прозвище «писарчук». Старшему сыну из пятерых детей крепостного писаря боярина Алексея Семеновича Шеина Якову Строганову с детства была знакома работа писаря. Он привык всегда быть рядом со своим отцом, зажиточным крестьянином, самородком-самоучкой, уже многие годы служившим личным писарем известного полководца и богатейшего московского боярина Алексея Шеина. За верную службу Алексей Семенович даровал семье Яшки Строганова личную свободу, разрешил ему поселиться в своей крестьянской слободе на окраинах Москвы и приказал всегда быть рядом около своего господина. Алексей Семенович был строгим, но справедливым боярином, всю жизнь посвятившим службе молодому царю Петру Алексеевичу. Шеин ценил в своих подчиненных ум, сноровку и преданность службе. Именно поэтому обычный крестьянин Яшка Строганов, невзирая на недовольство знатных приближенных, являлся личным его писарем.

Васятка тоже научился писать, глядя часами на работу отца, который вечерами и ночами переписывал десятки черновиков указов и распоряжений своего хозяина. В семье Строгановых уже все смирились, что Васятка являлся правой рукой отца и целыми днями пропадал с ним в Китай-городе, в хоромах Алексея Семеновича на улице Ильинке. Ему довелось знаться с сыном боярина, ровесником Сергеем, побывать вместе с отцом в одном из боевых походов воеводы. Он боготворил Шеина, любил больше своего отца и трепетал перед одним только его именем. Еще бы, ведь для подростка жизнь своего хозяина была образцом для подражания. Потомок старинного московского боярского рода, правнук выдающегося полководца, Алексей Семенович в детстве присутствовал на казни Разина, в 14 лет стал стольником, в 19 — назначен воеводой, в 20 лет пожалован боярином, а на 21 году жизни назначен Курским воеводой. В нынешнем 1696 году ему исполнилось всего 44 года. Такому взлету по военной и политической карьерной лестнице мог позавидовать каждый, уж не говоря о мальчишках.

Сегодня у Васятки с отцом было особенно много работы. Молодой царь Петр Алексеевич с января готовился к южным военным походам, и боярина Шеина частенько вызывали к самому царю с различными приказами и указаниями. Отец Васятки всегда лично записывал указания царя Алексею Шеину. В писчей избушке почти не было мебели, да она и не вместилась бы в эту комнатушку. Избушка специально была выстроена только для писчих работ в глубине личного подворья боярина.

К вечеру переписанные указы отец Васятки отнес хозяину и вернулся от него расстроенным: ему было велено срочно собираться и следовать за Шеиным в дальний поход к низовью Дона.

Ночь прошла в спешных сборах. По личной милости Алексея Семеновича писарю разрешалось взять с собой и старшего сына, и поэтому Васятка вместе с отцом дружно собирал котомки, прощаясь со своими родными. Страх, волнение и вместе с тем особая гордость переполняла всех домочадцев и особенно Васятку.

Дорога была длинной и тревожной. Через всю Россию армия Шеина с обозами добралась, наконец, до верфей Воронежа. Сюда доставлялись в разобранном виде построенные в Преображенском галеры и мелкие суда. Под руководством опытных специалистов из Австрии на воронежских верфях суда собирались более двадцатью пятью тысячами крестьян и посадских людей. Такого скопления людей Васятка еще никогда не видел и старался везде следовать за отцом, чтобы не потеряться. Только теперь он начал понимать, что является свидетелем невероятных исторических событий — строительства первого регулярного российского военного флота и начала штурма турецкой крепости Азов в устье реки Дон. Перед его взором открывалась страшная картина рабского труда тысяч крепостных крестьян, сотен плотников и служилых людей, но все это утопало в великих замыслах молодого Петра о выходе в Азовское море.

В начале апреля 1696 года Петр Алексеевич провел расширенное заседание военного штаба и назначил главнокомандующим флотом Франца Яковлевича Лефорта, а всеми сухопутными войсками — Алексея Семеновича Шеина. Его армия состояла из семидесяти пяти тысяч солдат, разделялась на три дивизии под командованием Гордона, Головина и Регемана. Параллельно готовилась и вторая армия для боевых действий в низовьях Днепра под командованием боярина Шереметева.

В конце апреля галерная флотилия в составе двух 36-пушечных кораблей «Апостол Петр» и «Апостол Павел», 23 галер, 4 брандеров и полутора десятков сопровождающих мелких лодок направилась по рекам Воронеж и Дон к Азовской крепости. На первом из двух кораблей находился сам Петр в чине капитана. Шеин, во главе семидесятипятитысячной армии, пешими колоннами и конными обозами поспешил вслед за царем.

В одной из повозок среди мешков с поклажей тихо сидел Васятка со своим отцом. За несколько дней полки Алексея Шеина достигли устья Дона, где уже разворачивались настоящие морские баталии. Чтобы не допустить в крепость турецкое подкрепление, Петр приказал в самом устье Дона построить главный форт. Напротив его, на другом берегу, соорудил другой форт. За строительством фортов молодой царь наблюдал лично и постоянно находился то на одном из двух главных кораблей, то в главном, а то и в меньшем фортах, строго наблюдая и за турками, и за началом осады Азова. В эти дни ни Шеин, ни Егорка с отцом еще не знали, что русский флот с личным участием молодого царя перекрыл Дон и загородил дорогу туркам в устье реки. Во второй половине мая казаки на галерах в устье Дона напали на караван турецких судов. В результате недельного морского сражения две турецкие галеры и девять малых судов были потоплены русской флотилией, которая теперь окончательно отрезала крепость от источников снабжения по морю. Подошедшая турецкая военная флотилия не решилась вступить в бой с храбрыми русскими моряками. К началу лета турецкая крепость полностью лишилась выхода и к морю, и к Дону. Теперь время пришло искусству и мужеству сухопутной армии.

II.

 

Штаб главнокомандующего осадой Азова воеводы А. С. Шеина расположился в двух верстах от крепости. Вокруг небольшого холма солдаты вырыли небольшой редут со рвом, поставили два шатра и три палатки. В одной из палаток вместе с ординарцем главнокомандующего поселился писарь со своим сыном. Васятка отвечал за состояние чернил, он научился ловко их разбавлять и разливать по маленьким флакончикам. Перья для письма доставлял ординарец воеводы. Работы было много. Петр Алексеевич находился в начале лета в новых азовских фортах, а затем и вовсе отплыл на судах в воронежские верфи. Именно поэтому десятки личных донесений от командующих полками, в том числе и от главнокомандующего, почти ежедневно отправлялись конной или морской почтой к самому царю. Васятка только вечерами выходил на пару часиков из писчей палатки, взбирался на холм, с которого днем зорко следил за военными действиями сам Алексей Шеин.

Ему было страшно обидно, что, находясь всего в двух верстах от стен турецкой крепости, увидеть основные военные действия своими глазами ему так и не довелось. Зато он был в курсе всех событий, когда отец ночами переписывал черновики так называемых «отписок» своего боярина самому Петру Алексеевичу. Отец доверял сыну как самому себе, поэтому частенько произносил текст черновика вслух, перед тем как написать его на чистовик. Ранним утром следующего дня конный посыльный уже скакал с донесением к потайному парому, на котором через Дон или один из его рукавов доставлялась на личную царскую галеру «Принципиум» вся срочная почта Петру Алексеевичу. Обладая прекрасной памятью и запоминая по несколько страниц прослушанного ночью текста, а иногда являясь свидетелем донесений главнокомандующему, Васятка знал почти все об осаде и нескольких штурмах крепости. Ему было ведомо, что шестидесятитысячная турецко-татарская армия под начальством крымского султана Нуреддина и Муртазы-паши в десяти верстах от Азова за рекой Кагальником шесть раз нападала на русское войско. Он помнил, что, по мнению командующих пешими ротами и полками, наиболее кровопролитны были битвы 10 и 24 июня, в которых особой отвагой отличились казаки.

В конце июня Ванятка подслушал, что его кумиру Алексею Семеновичу Шеину царь Петр Алексеевич присвоил чин генералиссимуса, соответствовавшего в русской системе военных званий чину «воеводы большого полка». Уж это событие не могло удержать его в писчей палатке. Вечерами парнишка убегал почти к самой линии передовых укреплений и своими глазами видел в дыму за стенами крепости купола мусульманских мечетей; насыпанные русскими солдатами вровень с крепостными стенами валы, с которых палили пушки; сам слышал от солдат и офицеров, что 16 июля завершались основные подготовительные осадные работы.

 Наступало утро 17 июля 1696 года. В это утро, наконец, Васятке повезло. Вернее сказать, не повезло его отцу – он подвернул ногу, и четырнадцатилетнему подростку доверено было быть подле самого генералиссимуса на случай срочного донесения или письменного указа. Ранним утром, после массированной артиллерийской бомбардировки с суши и моря, запорожские казаки под командованием гетмана Ивана Мазепы и донские казаки со своим атаманом Фролом Минаевым начали приступ. В результате подкопа и взрыва стены полторы тысячи донских и украинских казаков самовольно ворвались в крепость и засели в двух её бастионах. В результате ожесточенного шестичасового сражения казакам удалось захватить наружный крепостной вал. Всему этому был свидетель не только сам Алексей Шеин, но и Васятка. К вечеру, поняв свое поражение, турки решили сдать русским войскам крепость Азов. К ночи все главнокомандующие, предвидя полную победу русского войска, отбыли в свои расположения. Всю эту ночь Васятка не мог заснуть. Его тревожила мысль, что царь не сможет присутствовать при торжественном окончании осады.

Ранним субботним утром 18 июля воевода, в окружении личной охраны и командующих полками, пожаловал к валам крепости. Завидев его, турки с крепостных стен замахали папахами и препустили свои знамена на всех башнях Азова. Наступило часовое перемирие. Из крепостных ворот появились двое парламентеров с группой военных, представителей Муртаза — паши, командующего турецкими войсками в Азове. Они перешли на российский вал и встретились с генералом Автаномом Головиным, который и повел их к боярину. Следом за ними несколько солдат вели троих связанных людей. По мере приближения процессии, Васятка, находившийся поодаль от Шеина, разглядел в плененных двух турецких главнокомандующих и бывшего русского офицера, немца по происхождению, Якоба Янсена, сбежавшего в прошлом году к туркам и руководившего инженерными работами в крепости. Началось великое ликование русских солдат. Под залпы десятков орудий и солдатские крики Шеин гордо принял челобитную турок из рук Кегана Стофагача, которые просили его в обмен на добровольную сдачу крепости оставить в живых и отпустить с миром большую часть азовского гарнизона, женщин и детей.

— Ступай ко мне, отрок, — подозвал к себе Васятку воевода. — Ты будешь Якова Строганову сын?

— Так точно, государь! — по-военному отрапортовал парнишка.

— Письму обучен? — вновь спросил Шеин.

— Так точно, государь! — повторил испуганный Васятка.

— Хватит зубоскалить! Перо с бумагой бери скорее да пиши, что тебе велено будет.

Парень мигом достал перо с флаконом чернил, присел на землю и стал записывать наспех сочиненный Шеиным проект договора о капитуляции: «Турецкому гарнизону идти с женами и детьми на бударах до морского устья, пожитков столько взять с собою, сколько кто подымет, а все прочее вместе с военной казной оставить в крепости…». Юный писарчук еле успевал выводить свои каракули за быстрыми указаниями генералиссимуса. По завершению проекта, Васятка вскочил на лошадь и галопом поскакал к писчей палатке, где его уже поджидал отец-писарь.

И вторую историческую ночь Васятка провел в полудреме. Ему так хотелось заглянуть через плечо отца, сидевшего под двумя лучинами всю ночь и выводившего вязь старославянского текста нескольких отписок Шеина царю и указов по капитуляции Азова. Только к пяти часам утра все было готово. Отец передал ординарцу Алексея Семеновича скрученные рулоны, велел сыну убрать со стола оставшиеся бумаги и чернила, а сам прилег на топчан и моментально заснул. Васятка тихонько подошел к столу, переставил на полочку один флакон с чернилами, достал зачем-то флакон с раствором для чернил, развернулся, хотел взять другой рукой листы бумаги и нечаянно пролил раствор на стопку бумаги.

Подросток испугался, вздрогнул и остолбенел. Неожиданно через лужицу раствора на белом листе бумаги при свете двух лучин стали проявляться неразборчивые буквы. Они постепенно выстраивались в слова и через мгновение Васятка уже смог прочитать обрывки текста: «Великому государю царю, великому князю Петру Алексеевичу, всея Великой России самодержцу, холоп твой Алешка Шеин челом бьет…». У Васятки перехватило дыхание: то, о чем он мечтал всю ночь, стало на его глазах проявляться на белом листе бумаги! Он не мог понять, то ли произошла реакция от раствора с бумагой, и по продавленным отпечаткам от пера на лежащем под рукописью чистом листе бумаги стали проявляться буквы, то ли ему просто мерещилось, но текст постепенно приобретал законченный вид. Небольшая лужица пролитого раствора не позволяла прочитать текст полностью, и парнишка осторожно побрызгал весь лист бумаги. «В нынешнем 204-м году июля в 19 числе писал к тебе, великому государю, я, холоп твой, о промысле и о взятии города Азова, писать стану впредь…, — продолжал читать Васятка, — И сего, государь, июля месяца в 17-м числе милостью превеликого бога нашего…, — далее текст обрывался под кругами разлитого раствора, — …в радостное облегчение восприняли мы промыслом и радением моим, холопа твоего». Текст был неразборчив, часто прерывался, но мальчик по ходу чтения догадывался о сути послания: «…около города Азова земляной вал к неприятельскому рву отовсюду равномерно привалили и из-за того валу, ров заметав и заровняв, тем ж валом через тот ров до неприятельского валу дошли и валы сообщили столь близко, что возможно было с неприятелем едиными руками терзаться, уж и земля за их вал метанием в город сыпалась… И сего же июля 17-го числа… малороссийские войска по жребию своему… при которых неотступно был муж добродетели и в воинских трудах искусен наказной гетман Яков Лизогуб, предварили неприятельскую крепость подкопать. И твои, великого государя, ратные люди на турецкий вал Азова города многие взошли… и с неприятелем бились довольно, и многих из них побили, и тем раскатом овладели, и с того ж раскату четыре пушки взяли…. А июля, государь, в 18-м числе в субботу о полудни неприятели, азовские сидельцы, видя… свою конечную погибель, замахали шапками и знамена приклонили и выслали из города для договору двух человек знатных людей. И били челом тебе, великому государю, чтоб ты, великий государь, пожаловал их, велел город Азов и невольников, которые взяты великороссийскими и малороссийскими народами, принять, а им даровать животы и отпустить с женами, детьми и с пожитками в их бусурманские края…».

Далее текст был совсем неразборчив. Сколько бы Васятка ни брызгал остатки раствора из флакона, ничего больше прочесть не удавалось. Флакон был пуст, текст постепенно стал таять и через пять минут полностью исчез. От произошедшего только что чуда Васятка никак не мог отойти и взять себя в руки.

— Вот она, настоящая отписка Алексея Семеновича великому государю в день взятия турецкого Азова, — шептал он, глядя на уже белый обычный лист бумаги. — Ах, как жаль, что раствора мало оставалось. Надо завтра еще приготовить и попробовать.

Наконец, овладев своими эмоциями, мальчик быстро собрал все со стола и тихонько прилег на топчан в углу палатки.

На следующее утро Васятка встал совсем рано. С особым усердием сразу же принялся готовить раствор для чернил. Затем, дождавшись, когда отец покинул палатку, он быстро положил спрятанный ночью листок, взял флакончик раствора и осторожно побрызгал жидкостью на лист. Лужица растеклась по листу и промочила его насквозь. Сколько бы Васятка не всматривался в мокрую бумагу, ничего не проявлялось. Видно ночью действительно произошло чудо. Парнишка еще несколько минут стоял над столом, а затем понял, что второго случая уже не представится.

Последующие несколько дней пролетели для писарчука быстро и незаметно. Множество событий, большой поток работы у отца не давали сосредоточиться на произошедшем в ночь на 18 июля 1696 года загадочном событии. Теперь его не интересовало даже то, что на следующий день Алексей Шеин принял от турок ключи от крепости и велел их срочно передать Петру Алексеевичу, что за три дня из крепости, во главе с пашой, ушли к Кагальнику около четырех тысяч янычар и около шести тысяч мирных жителей. Васятка видел и дележ князем Михаилом Никитичем Львовым собранного в Азове турецкого богатства между русскими солдатами и казаками во главе с атаманом Фролом Минаевым. Был он участником и последних боевых походов российских войск по степям Украины, Днепра и Крыма в конце победного лета 1696 года, и начала строительства разрушенного, теперь уже российского города Азова.

В конце августа Алексей Шеин покинул город Азов и отправился со своими основными полками в Москву, оставив в городе военный гарнизон. Как и прежде, в одной из повозок сидели незаметные двое мужчин — писарь и его сын-писарчук. Награды, слава и память в веках ждала их господ, но сейчас писарей это вовсе не интересовало. Отец думал о своей семье, оставленной больше чем на полгода в Москве. О дальнейшей судьбе своих детей и своей горькой участи. А Васятку мучили одни и те же неразрешенные вопросы: «Что же было написано в других отписках воеводы царю? В чем загадка и волшебство этих писем? Какова будет их дальнейшая судьба? В чем тайна всемогущей силы первого российского генералиссимуса?».

Колеса телеги, жалобно поскрипывая, выводили свою особую неповторимую трель в общем шуме удаляющегося все дальше и дальше от Азова военного обоза. Впереди сотен людей ждала Москва.

СТРАНИЦЫ   ►  1 ..... 2 ..... 3