НИКОДАЙ ДИК

Тайны веков

Легенда Таганского рога

 

На южном побережье Азовского моря издревле проживали различные народы. Здесь еще с конца II тысячелетия до нашей эры селились то племена киммерийцев, то скифов, то аланов. Позже плодородные земли Приазовья и низовья Дона, богатство местных жителей стали привлекать монголов и татар. Недалеко от устья главной реки Южного Приазовья стали возникать городища и поселения оседлых скотоводов. Высокие обрывистые морские берега становились для поселенцев надежным укрытием от внезапного нападения противника. Выдающиеся в море скалистые выступы со временем стали именоваться «рогами», зато земли в их бухтах были плодородны и удобны для пастбищ. К середине XVII века здесь обосновались семьи донских казаков. Большая часть казачьих хуторов располагалась в верховьях Дона, а побережье было излюбленным местом табунщиков лошадей, кочевых рыболовов и искателей сокровищ. И это вовсе не удивительно, ведь эта земля таила в себе загадки культуры древних народов, о которых так хорошо были осведомлены казачьи атаманы, да и сами станичники.

К концу XVII века почти на всем побережье можно было встретить шатры и юрты кочевых лагерей не только казаков, но и калмыков. Вечерами, после удачной рыбалки, они собирались на высоких берегах удобных гаваней, разводили костры и устраивали ночные рыбачьи гуляния. На кострах подвешивались огромные котлы, которые не только сами казаки, но и заморские путешественники и торговцы, называли таганами. В таганах до поздней ночи варилась уха или баранина, старики тешились всевозможными байками, женщины заводили хороводы или затягивали мелодичные песни. В сумерках вечерней тишины отзвуки от песен у пастушьих и рыбачьих костров разносились далеко по всему морю…

После трехмесячных изнурительных морских и пеших баталий в самом устье Дона к двадцатым числам июля 1696 года турецкая крепость Азов полностью перешла к русским. Молодой царь Петр Алексеевич лично участвовал в строительстве первых российских военных судов и руководил всей азовской кампанией против турок. Построенные им на Воронежских верфях суда достигали самых различных размеров и доказали всему миру под Азовом, что в морских и речных сражениях у русского государства теперь имеется достаточно военной мощи. Завоеванная у турок крепость Азов открывала российскому флоту выход не только в Азовское, но и в Черное море. Но где размещать эти многочисленные суда? У крепостных азовских стен? Бессмыслица, которую понимал даже корабельный юнга. Для южно-российского флота нужен был новый порт, новая удобная гавань на побережье Азовского моря вблизи именно города Азова.

— Гавань — это начало и конец флота, без нее есть ли флот или нет — его все равно нет, — любил повторять молодой царь морским генералам.

Ранним утром 23 июля 1696 года Пётр утверждает план новых укреплений в Азовской крепости, сильно поврежденной в результате артиллерийских обстрелов при штурме, и решает совершить разведывательный выход в море по побережью с целью выбора удобной гавани для будущего форта. Новая задумка не давала покоя молодому Петру уже несколько недель, даже в период самых ожесточенных битв у стен крепости. Прозорливый и великий будущий политик уже тогда был уверен в «виктории азовской баталии» и теперь мечтал о новой морской гавани. К полудню отчаянный молодой царь всего с несколькими моряками и группой солдат, без официальной свиты, почти инкогнито, садится на небольшое судно и отправляется в небольшое плавание: по одному из рукавов Дона, минуя ставку бежавших из Азова турок под Кагальником, выходит в открытое море. Пожилой шкипер не успевает исполнять команды Петра. Быстрый, ловкий, но горячий и вспыльчивый царь, почти юноша, был загадкой для всей команды корабля. Он притягивал к себе своей простотой и умением общаться с моряками и солдатами, но отпугивал неожиданным окриком и необдуманным приказом «Пороть!». Все смешалось в этом будущем великом российском императоре: ум и дальновидность, решительность и работоспособность, вспыльчивость и жестокость.

Безветрие не позволяло судну двигаться быстро, поэтому к вечеру команда сумела осмотреть только около десятка «рогов» и береговых гаваней.

— Не то, братцы, не то, — постоянно бормотал Петр Алексеевич себе под нос и нервно теребил и без того жиденькие усики.

— Чего мы высматриваем, мой государь? — осмелился, наконец, спросить царя шкипер.

— Рано знать-то тебе еще царские помыслы! — гневно оборвал его Петр. Затем резко обернулся, обнял шкипера, и, глядя ему в глаза, прошептал:

— Прости, шкипер мой верный, прости. Здесь мы форт должны новый поставить. А вот где найти то заветное место, пока мне не ведомо.

Царь отпустил шкипера из железных объятий, присел на небольшой бочонок около кормы и задумался. Зарево заката где-то на горизонте постепенно тонуло в морской пучине. Наступали сумерки. Петр поднял голову и посмотрел на берег.

— А что это там за огоньки на берегу?

— Да это рыбаки да пастухи свои костры на «рогу» на ночь развели. Обычай у них таков — на ночь от волков вокруг костра хороводы водить, да уху в таганах уваривать, — задумчиво ответил шкипер.

— Уху в таганах, говоришь? — Петр резко встал. Усталость за день как будто рукой сняло. Глаза царя вновь загорелись, он вскочил на бочонок и стал внимательно всматриваться в прибрежные огоньки. На палубе воцарилась необычная тишина. Никого не было рядом, все уже отдыхали в трюме, и на палубе оставался только дежурный матрос.

Вдруг вдали один из огоньков стал разгораться с особой силой. Огонь от далекого костра постепенно начал превращаться в небольшое зарево. Еще мгновение и перед взором Петра, шкипера и матроса возникло светлое облако. Оно медленно приближалось по морю к кораблю. Может быть, им это только показалось, но видение стало четко проявляться и, наконец, все увидели в центре небольшого облака облик красивой женщины. Черноволосая и ясноокая красавица, похожая одновременно и на турчанку, и на казачку, укладывала длинную косу, спадающую через плечо до самого пояса. Она приветливо улыбнулась, подняла ресницы и в упор взглянула на стоящих у корабельного борта людей. От внезапности произошедшего никто не мог сдвинуться с места. Девушка, обращаясь к царю, молча стала приглашать его рукой к огромному тагану на затухающем костре. Над таганом клубился пар, и, казалось, аромат свежей ухи тот час защекотал ноздри удивленных мужчин.

— Вот оно, это место! Таган — рог! — наконец сумел произнести ошеломленный видением Петр. — Да, да! Здесь суждено нам Божьей волей заложить новый град, поставить крепость и первую южную гавань!

Шкипер перевел дыхание и тихонько проговорил:

— И действительно, ведь это очень удобная бухта.

Девушка в облаке еще пару минут манила царя рукой и взором, а затем стала медленно таять в темноте наступившей ночи. Царь загадочно улыбнулся, ущипнул себя за усы и сделал пару шагов к самому борту корабля.

— Мой государь! Да это ж, никак, призрак какой- то. А то и турчанка в русалку обернулась, чтоб заманить нас, -проговорил, наконец очнувшийся шкипер и стал услужливо обхаживать Петра.

— Не боись, шкипер! Царя никто не заманит. А вот знак добротной гавани — это верное предзнаменование, — важно, с задором произнес он и похлопал по плечу старого «морского волка».

Спустя некоторое время судно медленно повернуло, взяло обратный курс и направилось в устье Дона. Звезды ярко светили в ночном небе, а на корме стоял довольный молодой Петр, скрестив на груди руки и гордо подняв голову…

Об увиденном ночном видении царь настрого приказал шкиперу корабля и матросу никому не разбалтывать. Да и сам пока никому не рассказывал о своем принятом решении. Только через неделю он отдал распоряжение главнокомандующему русским флотом Францу Лефорту готовиться к походу на Таган-рог с целью осмотра нового места для гавани. Ни Лефорту, ни генералам это название ничего не говорило. Да и почему царь был уверен именно в этом месте, им тоже не было ведомо.

В пять часов утра 27 июля несколько судов отправились в открытое море. На палубе сновало множество матросов, несколько офицеров были одеты в походные мундиры и озабоченно следили за действиями Петра. Через пару часов из-за отлива группа офицеров во главе с Петром и несколькими солдатами и матросами перебрались с галер в три небольших лодки. В первой сидел царь и указывал путь следования, как будто по нему он проходил десятки раз. Наконец в 60 верстах от Азова лодки причалили к берегу удобной бухты. Царь велел всем подняться на крутой берег и осмотреть местность. И действительно, бухта была вполне пригожа для стоянки судов и строительства порта: высокие каменистые берега окружали на несколько верст с трех сторон глубоководную лагуну, почти ровная местность уходила с некоторым подъемом от берега к простирающейся вдали степи. На самом верху одного из обрывов виднелись руины старой крепости, в которой можно было различить развалины мусульманской мечети. Разбив палатки, офицеры, солдаты и матросы занялись приготовлением ужина, а Петр с Лефортом до поздней ночи бродили по обрывистому берегу моря, что-то бурно обсуждали, размахивая руками и показывая на морские просторы.

Поздно ночью, при свете лучины, Франц Яковлевич записал в своем дневнике: «В 5 часов утра 27 июля якоря были подняты, однако мы из-за низкой воды не могли идти вперед, поэтому оставили галеры и поплыли в лодках к упомянутому Таган-рогу. Это высокий каменный берег, море глубокое, есть просторное место для гавани, и, кроме того, там имеется небольшой родник со здоровой водой. Все это говорило за Таган-Рог».

Решение было принято и единогласно поддержано всеми офицерами. Пробыв на Таган-роге два дня, небольшая экспедиция поспешила обратно в Азов. На следующий день после этого похода Петр отправился в Воронеж, а полгода спустя в Москве он собрал Боярскую думу, которая решила направить к южным берегам Азовского моря весной 1698 года двадцать тысяч служилых людей для начала строительных работ на Таган-роге.

О загадочном событии в ночь на 24 июля 1696 года никто никогда так и не узнал, но среди простого народа поползли в этих местах разные байки о Петровском названии нового города. Некоторые из них были связаны толи с кострами на берегу, то ли с казачьими таганами, то ли с прекрасной девушкой.

12 сентября 1698 года Пушкарский приказ постановил: «Пристани морского каравана судам по осмотру и чертежу, каков прислан за рукою Итальянской земли капитана Матвея Симунта, быть у Таганрога…, а для бережения той пристани на берегу сделать шанец, чтоб в том шанце ратным людям зимовать было можно». Так зарождалась новая гавань. Так возник Троицк на Таган-роге, будущий Таганрог.

Предвидения бабки Лукерьи

 

Лукерья жила в небольшом хуторе на берегу реки Кагальник в пяти километрах от Азовского моря. Хуторок был основан давно, и она считалась старожилом среди хуторян, проживающих в двух десятках небольших деревянных хаток и обветшавших глиняных землянок. В центре хутора стояла старенькая покосившаяся церквушка, около стен которой по вечерам собирались старики, чтобы узнать все новости за прошедший день.

Вот именно здесь её и прозвали «бабкой», хотя Лукерье только недавно перевалило за пятьдесят. Она была немного странноватой: всегда укутывалась темным платком, ходила, сутулясь, как-то бочком, была неприветлива и молчалива. Но как лекаря лучше её не было на всем хуторе. Лукерья знала силу лечебных трав, из которых готовила целебные мази и настойки. Среди безграмотных крестьян она слыла еще и колдуньей: любое её предвиденье или предсказание почти всегда исполнялось. На хуторе её побаивались, но в тяжелую минуту всегда вечерами тянулись к ней за советом.

Лукерья жила одна в старенькой землянке на окраине хутора. Детей своих у неё не было, только воспитывала с детства неведомо откуда взявшегося на хуторе мальчонку лет двенадцати-тринадцати, выдавая его за племянника. Белобрысый Михей был шустрый малый. Он вовсе не походил на Лукерью, наоборот, это был общительный, смышленый и очень резвый мальчишка. Лукерью он называл так же, как и все на хуторе — бабкой Лукерьей. Она не обижалась, привыкла к нему и заботилась, как о своем родном сыне. Жили они дружно. Михей во всем повиновался Лукерье, помогал ей по хозяйству, но в любую свободную минутку убегал с хуторскими ребятами то на речку, то за хутор в кусты зарослей терновника, которые они просто называли «тэрном».

Лето 1708 года выдалось особенно жарким. Ребятишки целыми днями пропадали на речке, а мужики вечерами обсуждали события в верховьях Дона. Удивительно, почтовой связи даже с Азовом, находившемся в десяти километрах от хутора, почти не было, а вот слухи из верховья Дона доходили до хуторян быстрее любой почты. Мужики сказывали, что в станице Черкесской казачий атаман Кондрашка Булавин поднял против богатеев бунт и разгуливает теперь не только по всему Дону, но и по степям Поволжья. Поддерживать всякие разговоры о казачьем бунте местный голова запрещал, вот и тешились вечерами тайком мужики да старики сплетнями на церковной площади.

Однажды поздно вечером Михей прибежал домой взволнованный и особенно возбужденный.

— Бабка Лукерья, мужики сказывают, что читали Кондрашкины письма «прелестные». Будто бы он призывает постоять за казачьи права да побить бояр ненавистных, прибыльщиков негодных и немчуру зажиточную.

— Цыц ты, паршивец окаянный! Ишь, чего в моду взял — к мужикам подслухивать. Не твое это сопливое дело. Молчи, коли жить хочешь, а не то враз голова к рукам тебя приберет да в оковы засадит. Помалкивай, тебе говорят! — с гневом набросилась на Михея Лукерья и настрого запретила разносить по хутору подобные слухи. Обидевшийся Михей молча залез на печку и даже не прикоснулся к ужину.

А Лукерья кривила душой: она давно слышала о «прелестных письмах» Кондрашки и полностью разделяла его точку зрения. Хоть она и была безграмотной, но обладала аналитическим умом и острой наблюдательностью. Будучи на приработках под стенами азовской крепости после взятия её Петром I, она своими глазами видела тяжелую крестьянскую участь, да и сама всю жизнь не разгибала спины от непосильного труда на господ. Погруженная в мысли, задумавшись о крестьянской доле, Лукерья зашла за печь и, забыв о Михее, лежащем на печи, присела в укромном уголке за свой заветный комод. Никто не знал, что здесь хранились её «колдовские» карты, разложив которые она могла ясно представить любые предстоящие или прошедшие события. В такие минуты, склонившись над картами, она видела все, о чем гадала. Об этом своем даре она никому не рассказывала, хотя хуторяне и без этого давно подметили в Лукерье странную способность предсказывать любые события или явления.

За окном сгустились сумерки. Землянку окутывала привычная вечерняя тишина: Михей тихонько посапывал на печи, а в уголке в полудреме мурлыкала рыжая кошка. Лукерья осторожно зажгла лучину, уселась поудобней возле комода, тихонько достала из него свои заветные карты и разложила их «на Кондрашку». Бормоча себе под нос, она медленно перекладывала потрепанные игральные карты и вдруг между картами стали проявляться какие-то картинки военных действий. Лукерья стала внимательней вглядываться в еле заметные черты лиц, вырисовывающиеся на исчерканной поверхности комода. Постепенно очертания становились отчетливее, и через мгновение Лукерья уже смогла рассмотреть быстро сменяющиеся картины военных событий и машинально догадываться об их значении. Теперь она ясно представила и увидела, как положение на полях сражений Кондрашки Булавина к концу июня 1708 года резко ухудшилось. Разрозненные основные силы терпели одно поражение за другим от регулярных российских войск. Лукерья следила за мелькающими событиями и догадывалась, что атаман решил, не теряя времени взять Азов, чтобы обеспечить себе спокойствие на юге Донского края. Женщина четко разглядела в одном из событий стремление Булавина самому возглавить походное войско на Азов. Картинки быстро менялись, и вот уже перед её взором сцена, в которой ближайшие старшины отговаривают Булавина от личного участия в походе, предлагают ему остаться в Черкесске. Следующая сменившаяся картинка уже показывает сцену назначения Кондратием походным атаманом старшину Казанкина, которому Булавин поручил командование конными полками, а старшине Хохлачу -пешеходными войсками. Вдруг Лукерья четко расслышала внутренним слухом где-то в потайных уголках своего сознания, как атаман отдал приказ наступать на Азов 2 июля.

Она вздрогнула и резко отпрянула от карт.

— Да ведь это послезавтра, — прошептала Лукерья. — Хоть вы, братцы, и за правое дело боритесь, но нашего Азова вам не видать. Не могу я допустить, чтобы верховые казаки (так на хуторе называли казаков, проживающих в верховьях Дона) заполонили нас, низовцев (казаков, проживающих в устье Дона).

Лукерья так увлеклась картами, что не заметила, как своим шёпотом и возней разбудила спящего на печи Михея. Мальчик тихонько привстал, подвинулся к краю лежанки и теперь мог наблюдать через плечо Лукерьи за всем, что происходит на комоде. Лукерья быстро собрала карты в колоду, тщательно перемешала их и разложила вновь теперь «на губернатора Азова». Через несколько минут на комоде появилась картинка богато убранной светлицы губернатора Азова Ивана Андреевича Толстого. Он был назначен воеводой в городе самим Петром Алексеевичем и честно служил царю-батюшке по восстановлению разрушенного города. Лукерья сама видела его усилия по восстановлению порядка в городе и стремление улучшить жизнь горожан, когда работала на восстановительных работах. Иван Андреевич приглянулся ей тогда, и сейчас она решила во чтобы то ни стало помочь губернатору. Михей расслышал, как бабка Лукерья пробормотала:

— Иван Андреевич, появись. Богом прошу тебя, явись передо мною да выслушай меня.

Михей увидел с печи, как на поверхности комода появилось лицо немолодого уже человека, удивленно мотающего головой. Чувствовалось, что человеку чудятся какие-то слова, но кто это говорит, понять он не мог.

— Иван Андреевич, Кондрашка с войсками по Дону и по суше идет на город. Шестого числа достигнет Азова. Скорее укрепи крепость да пушки на Дон выставь. А коли можешь, собери в крепости войск побольше — видать, сеча кровопролитной будет. Да поспеши, милок, а не то не устоит город перед ворами верховыми.

У Михея перехватило дыхание. Он не верил ни своим глазам, ни ушам. Что происходило в эту минуту в их землянке, мальчишка понять не мог, но своим сердцем чувствовал, что происходит что-то очень важное. К горлу подкатывался ком, нос защекотало. От перенапряжения и избытка волнения он не выдержал и чихнул на всю землянку.

— Фу ты, окаянный! Перепугал на смерть, — обернувшись к Михею, выпалила Лукерья. — Чего глазенки-то таращишь? Али что увидел?

Затем, увидев изумленное и испуганное лицо мальчишки, изменила тон и вдруг тихо и ласково продолжила.

— А коли увидел что, так помалкивай. Видать, пришло и тебе время прознать про мои секреты. Вырос ты, Михейка. Мужиком становишься. Должон понимать уже, что хоть и тяжело нам живется, да под верховыми не легче станет житье наше. Все равно атаманы верх возьмут, а нам с тобой до гроба лямку свою крестьянскую тянуть придется. Да и город наш чужакам не отдадим мы с тобою.

От таких слов глаза Михея стали ещё круглее. Бабка Лукерья впервые сейчас разговаривала с ним, как с самым дорогим ей человеком. Как со взрослым! Он понял это и молча кивнул головой.

— Понял, маманя. Не боись, язык за зубами-то я умею держать. Затем, проглотив слюну, добавил:

— Чай не малой уже, понимаю.

Михей впервые назвал Лукерью маманей. Он этого и не заметил, но вот Лукерью это слово приятно полосонуло по самому сердцу.

— Ну, вот и ладненько. Спи, любезный. Все будет нормально. И мне уже пора прилечь, а то утром рано подниматься.

Лукерья поднялась, заботливо укрыла Михея стареньким покрывалом, бережно собрала заветные карты, спрятала их в комод и побрела к своей кровати.

Последующие несколько дней прошли на хуторе бурно и беспокойно. Хуторской голова дважды собирал сход хуторян, что-то рассказывал им и пояснял. Михей забыл про детские забавы, про речку и мальчишек. В ту ночь что-то произошло в сердцах мальчишки — подростка и взрослой женщины. За пару дней они вдруг стали родными и близкими друг другу людьми. Лукерья поняла, что Михейка незаметно для неё уже вырос. Это материнское чувство приблизило к её сердцу мальчишку, и только сейчас она поняла, что он является единственным дорогим для неё человеком. А Михей впервые ощутил сыновью любовь к этой чужой некогда для него женщине. Только теперь в нем проснулась истинная любовь к Лукерье, ведь именно она вскормила и воспитала в нем самые добрые человеческие чувства. Никто и не заметил, что Михей стал называть Лукерью маманей, а она, в свою очередь, его своим сыночком. На фоне бурных хуторских событий это прошло для всех совсем незаметно.

В конце недели, в субботний поздний вечерок, Лукерья усадила возле себя Михейку, зажгла лучинку, достала из комода свои карты и разложила их «на Кондрашку». Мальчик прижался к ней всем телом, замер и стал внимательно вглядываться в карты. Теперь у них между собой не было никаких тайн: и женщина, и мальчик полностью доверяли друг другу и понимали, что они единственные обладают удивительным даром предвиденья, о котором никому нельзя рассказывать.

Прошло всего несколько минут, как вдруг на поверхности комода вновь стали появляться быстро сменяющиеся какие-то картинки. Михейка многого не понимал, и Лукерья шепотом поясняла ему суть событий. За несколько минут они увидели, как пятитысячная армия булавинских казаков по Дону и по степи подступала к Азову. Вот картинка показала шквал залпов пушек со стен азовской крепости, сотни падающих с обеих сторон казаков. Следующая картинка поведала, как 6 июля бунтовщики сумели прорваться через внешние городские укрепления в Матросскую слободу. Еще мгновение, и на картинке появились события 7 июля. Вот бунтовщики пошли на штурм Губернаторской слободы. В дыму и скрежете сабель Михейка с Лукерьей рассмотрели, как упал замертво атаман восставших Хохлач. Пехота не вынесла атаки защитников Азова и стала отходить. В следующее мгновение перед взорами подростка и женщины предстала кульминация исторических событий. Вот раскрываются азовские ворота, и появляется конница Ивана Толстого. В другой части картины видно, как походный атаман Карп Казанкин начинает оттеснять и громить конницу азовчан. И вдруг из ворот Азова появляется резервный отряд конницы, а в тылу конницы Казанкина — пехотный оборонительный отряд крепости. Еще одно мгновение, и исход осады предрешен — булавинцы стали отступать. Очередная картинка уже рассказывала о бегстве повстанцев к Черкесску, о восстании в станице и обороне Кондратия Булавина со своей дочерью Галиной, о самоубийстве 11 июля Кондрашки и его дочери. Вот появилась картинка, на которой можно было разглядеть, как толпа казаков врывается в курень атамана, выносит на руках его тело и распинает на стене куреня. Вот уже видно, как старшина Тимофей Соколов в окружении военных казаков везет тело Булавина в Азов к губернатору Ивану Андреевичу Толстому. Но это Михейку и Лукерью уже меньше интересовало. Главное, что они стали свидетелями главных событий — обороны Азова от восставших войск Кондратия Булавина. Видимо, патриотические чувства к любимому городу перевесили чувства сострадания за простых восставших казаков, наивно мечтавших «освободить от ворюг барских» великий Дон-батюшку. Лукерья по-матерински потрепала белобрысую шевелюру Михейки, собрала карты, уложила их в комод и стала стелить кровати.

На следующее воскресное утро они проснулись совсем рано. Позавтракали и быстро прибрали комнату. Михейка надел праздничную рубашку, а Лукерья впервые повязала белый вышитый платок, и они гордо, держа друг друга за руку, пошли через весь хутор на воскресный молебен к церковной площади. Хуторские бабки с удивлением и завистью смотрели на гордо идущую по узенькой улочке теперь уже стройную фигуру совсем незнакомой им Лукерьи с каким-то повзрослевшим Михейкой. Им не было ведомо, что произошло с этими людьми нынешней ночью и в один из вечеров неделю назад. Единственное, что было понятно теперь каждому, что по хутору идут два родных и счастливых человека.

Секреты старшего брата

 

Мишаня проснулся от шума во дворе. Он быстро вскочил с кровати и кинулся к окну.

— Уйди от окна, нечего глазеть, — строго прикрикнул на него Митрий.

— А что там, почему маманька плачет? — не успокаивался мальчик.

— Говорят тебе, рано еще все знать. Закрой окошко, — строго повторил Митрий.

Дмитрий был старшим братом Мишани, которому недавно исполнилось всего восемь лет. Дмитрию же уже перевалило за семнадцать, но выглядел он старше своих лет. Над верхней губой уже четко просматривались черные усики, которыми Митяй особо гордился. Еще бы, ведь, как утверждала старинная казачья пословица, донской казак без усов, как конь без хвоста.

Мишаня был еще очень мал, поэтому старший брат для него был не только авторитетом, но и самым близким и верным другом. Строгий окрик брата моментально усадил мальца на лавку.

— Мить, а Мить. Что там во дворе у нас?

— Батю солдаты порют, — грустно ответил Дмитрий.

— За что?!

— Да замолчи ты, потом расскажу, — с укоризной отмахнулся от младшего брата Митрий.

Действительно, во дворе несколько солдат секли плетьми хозяина усадьбы. Это был пожилой казак, которого солдаты заподозрили в связях с бывшим бунтовщиком Игнатом Некрасовым. Такое случалось частенько на хуторе, в котором проживало всего два десятка зажиточных казаков. Дело в том, что после разгрома в 1708 году булавинского восстания бывший атаман Есауловской станицы Игнат Федорович Некрасов собрал большое войско недовольных царской политикой по отношению к простому донскому казачеству.

С конца июля и до декабря 1708 года по указу Петра I карательная армия Долгорукого сожгла и разорила большинство казачьих городков верховья Дона, многих жителей этих городков казнили или выслали в Сибирь. Для удержания в повиновении донских казаков рядом с Черкасском в 1711 году было построено укрепление, где постоянно находились гарнизон царских войск и артиллерия. Даже тех, кого просто подозревали в сочувствии к некрасовским повстанцам, солдаты секли плетьми, лишали любых казачьих привилегий. Так произошло и с отцом Митрия и Мишани. Их дед сочувствовал некрасовцам и в числе сотен других донских казаков ушел на Кубань, являвшуюся в те времена турецкой территорией. Вот за поступок деда и секли царские вояки сегодняшним утром отца двух ребят прямо на подворье собственной хаты.

Два брата прижались друг к другу и тихо сидели на лавке около окна. Митрий опустил голову младшего брата себе на колени и закрыл руками его уши. Через несколько минут шум во дворе стал утихать. Дверь скрипнула и отворилась. Через порог мать почти внесла на плечах избитого казака, который еле переставлял ноги. Причитая и утирая слезы, она уложила отца на кровать лицом в подушку и стала утирать его окровавленную спину.

Дмитрий сжал зубы и не отпускал прижатую к коленям голову Мишани. Мать задернула штору у кровати, на которой лежал отец, и сутулясь вышла из мужской половины хаты.

— Своди его, Митрий, на речку. Искупайтесь там маленько, покамест я с отцом управлюсь, — шепотом произнесла она сквозь слезы.

Повторять Митрию не надо было, он быстро встал, помог братишке собраться и быстро вывел его из хаты. Они шустро перемахнули через плетень и стали спускаться по узенькой тропинке среди камышей к берегу небольшой речушки.

— Мить, а Мить. А ты почем все знаешь? Вот что я ни спрошу, ты все мне растолковываешь, — защебетал, наконец, перепуганный мальчишка.

— Да это все здесь и произошло, после чего я все видеть стал.

— Что произошло? Как это все видеть?

— Не щебечи, потом расскажу.

Они спустились к пологому берегу реки, скинули с себя портки и бросились в воду. Прохладная вода привела паренька в чувство. Он заботливо помыл голову братишке, окунулся сам несколько раз и вылез на берег. Мишаня еще минут пять бултыхался в воде, а Митрий сидел на песке и внимательно следил за мальчуганом.

Вдруг он вздрогнул, выпрямился и замер. Через мгновение схватился за голову, упал на песок и стал стонать, переваливаясь с бока на бок.

- Мить, опять припадок случился? – испуганно забормотал выбежавший из воды Мишаня. Он попытался успокоить брата, но тот оттолкнул его. Минуту – другую он перекатывался на песке, затем замолк и медленно сел возле мальчика.

— Да не припадки это. Я сказывал тебе уже, просто видения в голове резко появляются. Как наяву все вижу. Вот и сейчас все опять повторилось, — грустно произнес Митрий.

— А ты не смотри, что я малой. Я уже все понимаю. Расскажи, Мить, что сейчас видел?

— Уже не малой, сказываешь? — улыбнулся Митрий и обнял за плечи голенького братишку.

— Тогда портки надень да слухай. Только смотри, не проболтайся пацанам хуторским. Пусть это тайной нашей будет.

Мишаня быстро надел старенькие штанишки и уселся рядышком с братом.

— Пронеслось перед моими глазами сейчас целая история. Знаешь, за что отца солдаты выпороли? За деда нашего, который с некрасовцами ушел на турецкую сторону. Так вот я и видел сейчас, что они пришли на Кубань к устью реки Лабы и обосновались на правом её берегу в нескольких селениях. А потом, как сейчас вижу, большая часть некрасовцев, во главе с Игнатом, поселилась на Таманском полуострове, между Копылом и Темрюком, и основали три городка: Блудиловский, Голубинский и Чирянский.

— А как это у тебя получается — видеть то, что еще не было? — перебил рассказ брата мальчуган.

— А я почем знаю? Просто вижу и все тут. Так слухай дальше, не перебивай. Так вот, в 1711 году Некрасов собрал большое конное войско и пошел на Саратовскую и Пензенскую губернии, порубил там бояр всяких и вернулся обратно на Кубань. За это Петр I приказал Казанскому и Астраханскому губернатору Апраксину наказать Некрасова. Апраксин с регулярными войсками, яицкими казаками и калмыками в августе 1711 года разорил жителей Кубани и многие некрасовские городки уничтожил.

— А кто это Петр I? — не выдержал Мишаня.

— Да это царь наш русский. Ты что, не ведал разве?

— Откуда? Кто мне, кроме тебя, все это растолкует.

— Ну, да ладно. Слухай далее. Если все будет так, как я сейчас видел, то к 1715 году Некрасов организует отряд лазутчиков и будет посылать их к нам на Дон и в украинские города под предводительством какого-то Сокина. Под видом нищих и монахов лазутчики проникнут в разные наши губернии и будут высматривать расположение царских войск и подговаривать население к побегу на Кубань.

Митрий на минуту замолчал. Обхватил голову руками, склонил её между своих коленей и снова выпрямился.

— Ага, вижу опять, что в 1727 году Некрасов пошлет на Дон и Украину отряд лазутчиков уже из 200 человек. Лазутчики уведут с собой на Кубань целые станицы и села. Царские войска будут бороться с некрасовцами до 1737 года, пока они все не сбегут с Кубани за Дунай.

— Вот здорово. Ты, Митяй, как сказку сказываешь, — переводя дух, выпалил Мишаня.

— Сказка, не сказка — не ведомо мне. А вот что перед глазами промелькнуло, то и поведал.

— Мить, а Мить. А может, старикам хуторским все рассказать, чтобы они предупредили всех наших?

— Ага, сейчас! Чтоб отца вообще солдаты запороли? Да кто нам с тобой поверит? Сам сказываешь, что «сказки», — задумчиво произнес Митрий и потрепал брата по волосам.

— Да я просто так, думал, лучше будет.

— Лучше будет, если мы молчать будем. Пойдем уже домой, маманька к обеду ждет. Только к отцу, чур, не приставать, — быстро заговорил Дмитрий, поднялся с песка, собрал вещи, взял Мишаню за руку, и они медленно побрели по узенькой тропинке в обратную сторону.

— Где ж вы, хлопцы, запропастились? Уж и похлебка вся простыла, а вас все нет и нет, — ласково встретила их поднимающаяся из-за стола мать. Там уже сидел перевязанный отец и медленно ел похлебку, смачно прикусывая куском домашнего хлеба.

— Да мы тут загулялись трошки. Митяй такое мне сказывал…

Мишаня не успел договорить, как получил от старшего брата звонкую затрещину.

— Брешет он, мамань. А вот проголодались мы шибко.

Ребята быстро сели за стол, перекрестились и схватили ложки.

— А ну, руки помыть! Вы что, бусурманы какие или казаки? — строго прикрикнул отец. Братья встали из-за стола, помыли руки и снова сели за стол. Отец чувствовал себя уже гораздо лучше, но сидел за столом, еще сутулясь над своей чашкой. Мать поставила пару чашек с похлебкой на стол и ушла на женскую половину хаты. По казачьим обычаям начала XVIII века женщины не имели право сидеть за обеденным столом вместе с мужчинами.

— Ну и что ты там сказывал, Митяй? — строго, не глядя на ребят, спросил отец.

— Бать, это недавно со мной произошло. Спустился я как-то к речке вечерком, а на небе тучи собрались грозовые. Не успел я искупаться, как вдруг гроза яркая как сверкнет, да и ударила в воду. Меня всего как жаром в речке ошпарило. Почти сознание потерял, еле вылез на берег. Гляжу, а перед глазами камыши расступаются, и из них солдаты царские лезут. Я уже бежать собрался, да только тогда и понял, что это мне все мерещится. Вот с тех пор почти каждый день на меня нападает что-то, что за несколько минут перед глазами проходит все то, что было когда-то или вообще еще не было. Чудо какое-то. Сам ничего не ведаю, откуда такое со мной после грозы случилось?

— Бать, правду он сказывает. Не может наш Митяй брехать, — вступился за брата Мишаня.

— Коли правду сказываешь, то это Божья благодать на тебя через молнию сошла. Только следи за языком своим, не болтай никому о Божьем даре. Да и ты, Мишанька, казак уже; смотри, не сболтни кому о Митрии, — рассудительно проговорил отец и внимательно посмотрел в глаза своим сыновьям.

После этого случая дружба между Митяем и Мишаней удвоилась. Они стали неразлучны в любом деле, стояли горой друг за друга перед хуторскими мальчишками. Митрий помнил, как по казачьему обычаю в семь лет Мишане дед остриг голову во второй раз, как они впервые с отцом и дедом вместе с Михейкой ходили в баню, а затем отправились к первой исповеди в хуторскую церковь. Это было вроде бы совсем недавно: после праздничного обеда, за которым Михей в последний раз ел детские сладости, под роняемые матерью слезы, он собрал постель младшего брата и перевел его из детской комнаты на мужскую половину. Митрий запомнил, как придирчиво осматривали они с отцом одежонку семилетнего Михея и выбрасывали все, что считали излишне теплым или мягким. «Все! — говорил тогда отец. — Учись служить! Чай, теперь ты не дите, а полказака!». Но с этих дней прошло уже полтора года. Деда не было в семье уже давно, и они оставались вчетвером. Митрий прекрасно понимал, что на нем лежит ответственность воспитать в младшем брате настоящего казачонка, ведь именно об этом мечтал его любимый дед, воспитывая в детстве своего первого внука.

Митрий скучал за дедом, ежедневно вспоминал его наставления и поучения. Он любил его за строгость и справедливость, за былые боевые заслуги и особую мужскую ласку. В памяти юноши остались самые добрые воспоминания о прошедшем детстве, проведенном не с хуторскими мальчишками, а со своим любимым дедом. Он помнил, как с пяти лет работал с родителями в поле: погонял волов на пахоте, пас овец и другой скот. Митрий всегда вспоминал, как вместе с крестным, погибшим в одном из боевых казачьих походов, отцом и дедом играли в разные игры, способствующими обучению либо работе, либо воинскому искусству. Одной из самых любимых детских игр Митяя была старинная казачья игра пастухов — дзига, или кубарь, в которую они с дедом играли почти ежедневно. Специально изготовленную игрушку, похожую и на шпульку от ниток, и на волчок, дед подхлестывал кнутом или своей нагайкой. Условия перед внуком он ставил самые различные: не уронив дзигу, Митяй должен был гонять её по прочерченной дедом линии по комнате или во дворе; иногда они менялись с дедом и соревновались, кто дольше прокрутит дзигу (кубаря) одним хлыстом нагайки. Дед в своем престарелом возрасте умудрялся иногда, подбрасывая кубарь в воздухе, попадать им в цель за много метров от места игры.

Всем этим играм Митрий пытался обучить и своего младшего брата. Только когда не стало в семье деда, он понял, в чем секрет детских игр маленьких казачат. Игры-то, оказывается, обучали мужеству и ловкости, выносливости и любви к Донскому краю. Только теперь Митрий понял, что настоящий казак должен любить свою землю и хутор, почитать старших, быть честным и справедливым, не бояться смерти в правом деле за свободу своего народа и своих близких, уметь свободно владеть шашкой и умело скакать на коне. Почти всему этому он уже обучился и старался передать свой небольшой опыт младшему брату.

Так незаметно пролетело два года. Жизнь в казачьей семье текла своим обыденным чередом. Но однажды ночью произошел удивительный случай, который резко изменил дальнейшую жизнь Митрия. В ночь перед своим восемнадцатилетним юбилеем его разбудил странный разговор. Парень очнулся, приподнялся на локтях и увидел сидящих за столом отца и странного казака. Слабый свет от лучины еле освещал фигуры, поэтому разобрать черты лиц двух сидящих за столом мужчин было почти невозможно. Митрий не сразу понял, что это происходит не наяву, а его вновь окутало видение особого дара. Но происходящее было так реально, что трудно было поверить, что это всего лишь видение. Митрий встряхнул головой, сел на кровать и протер глаза.

— А, проснулся, казак?

После этих слов Митрий совсем оторопел. Во всех его видениях события представали перед глазами в виде картинок или действий, но никто и никогда из прошлого или будущего еще с ним не разговаривал. «Так что же это происходит?» — промелькнуло в голове юноши.

Незнакомец повернул голову, и теперь Митрий четко рассмотрел его. Это был мужчина средних лет, с красивыми чертами лица и пышными усами. Одет он был в странную форму, неведомую еще парню. По всему виду и накинутой на плечи расшитой золотом куртке можно было догадаться, что перед юношей сидел казачий офицер благородных кровей. Обтягивающие брюки были заправлены в кожаные сапоги, мечтать о которых Митрий и не мог. Каждая пуговка на кителе была позолоченной, а на груди незнакомца красовались два ослепительной красоты ордена. Такого Митрий не видывал еще ни разу.

— Не пугайся, юный казак, все в порядке, — успокаивающе произнес казачий офицер, повернулся в сторону Митрия, оперся рукой о спинку стула и продолжил.

— Ну, что, усвоил традиции некрасовцев? Во многом они были правы, но не знали, за что борются. Судьба приготовила им тяжелую участь: вернутся в Россию их потомкам суждено только в начале XX века. Много погибнет из их рода. Но дело твоего деда не пропадет даром — помнить о его соратниках будут в веках не только на Дону, Кубани и Украине, но и в далеких уголках матушки Руси. А ты, молодой казак, за твое усердие в воспитании младшего брата будешь вознагражден Божьей и царской милостью: твои внуки и сыновья Михея станут моими верными соратниками в Отечественной войне 1812 года. Запомни, придет время, и именно ваш род прославит подвигами Донское казачество, сражаясь подле меня, Матвея Ивановича Платова — прославленного русского генерала, участника боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812–1815 годах XIX века. Но все это будет через сто лет, а сейчас ты стал настоящим Донским казаком. Дарую тебе, сын мой названный, титул боевого казака. Неси сей титул гордо и с честью, не запятнай ничем высшее воинское звание донского казака. Но смотри, друг мой, никому не рассказывай о случившемся. Запомнил? А теперь прощай, друг мой любезный.

У парня перехватило дыхание. Уж слишком четко было видение и слишком отчетливо произнесены были слова незнакомцем. Митрий еще раз протер глаза, хотел привстать с кровати, но не смог. Еще одно мгновение незнакомец смотрел ему прямо в глаза, затем повернулся к отцу и медленно протянул ему руку. Удивленный Митрий вновь попытался произнести хоть пару слов в ответ незнакомцу, но в это время лучина в хате вдруг погасла и наступила кромешная темнота. Наконец Митрий совладал со своим волнением, вскочил с кровати, быстро в потемках нашел запал и поджег лучину. Тусклый свет осветил пустой стол и мирно спящих отца с Мишаней.

Митрий молча постоял несколько минут у стола, затушил лучину и на цыпочках подобрался к своей кровати. До утра он теперь уже не смог заснуть. Одна мысль за другой проносились в юношеской голове: «Кто он этот Матвей Иванович Платов? С каким таким Наполеоном предстоит война России? В чем смогут помочь донскому атаману его внуки и Мишанькины дети? В чем суть теперь его дальнейшей жизни?».

Аномальная зона

 

Санька приехал к бабушке в начале июня. Он уже третье лето проводил в этом небольшом поселке на берегу Дона в лесных массивах Вешенского леса. Саньке нравилось приезжать в гости к бабушке: во-первых, бабушка очень его любила и кормила только самыми вкусными сладостями, во-вторых, после городской суеты этот тихий поселок на берегу реки среди красивого леса был истинным кусочком рая, в-третьих, здесь у него было несколько друзей — сельских ребят его возраста.

Вот и этим летом, после окончания второго курса колледжа, особого выбора, как провести летние каникулы, у Саньки не было. Бабушка была очень рада приезду внука:

— Родненький, да как же ты вырос. Настоящий казак вымахал. Вот жаль, что дед до этого не дожил. Как он мечтал казака настоящего из тебя вырастить! — причитала бабушка, не зная, куда посадить любимого внука и чем угостить.

— Да будет тебе, баба. Обыкновенный я, как и все.

— А нет, миленький, не такой. В твоем роду казаки все были, что еще при атамане Платове француза били.

— Да ты что, бабуль, почему никто мне об этом ничего не рассказывал?

— Мал был, вот и не сказывали. А теперь, видать, и самому интересно?

— Ну, конечно же, интересно. Расскажи, бабуль.

— Да отдохни-то с дороги вначале. Еще вон сколько лета-то. Успеется. Да вон и ребята твои нынче в лес собрались. Не хочешь с ними прогуляться?

— Бабуля, ты просто клад у меня, — с улыбкой сказал Санька, схватил со стола краюшку хлеба и выскочил из дома.

Бабушка что-то прокричала ему вслед, но Санька уже ничего не расслышал, он спешил к своим старым друзьям.

Мишка с Василем недавно закончили сельскую школу, поступили оба в кадетский корпус и последнее лето детства решили провести в своем селе. Ребята встретились около старенькой церквушки. Расспросы и рассказы длились больше получаса, а затем все вместе решили сходить в лес. Мишка утверждал, что видел на одной из лесных полянок странный гриб небывалых размеров, и увлек Василька и Саньку своими рассказами.

Ребята, весело болтая между собой и подшучивая друг над другом, миновали околицу и углубились в лес.

— Санька, смотри, не заблудись. Ты лес наш плохо знаешь, а тут чащоба у нас такая, что враз глазки на лоб вылезут. Помнишь, прошлым летом? Блуждал же уже разок, — весело подзадоривал Саньку Василек.

— Да что там блуждать. Это вы специально меня в прошлом году завели, я помню.

Ребята и не заметили, как поднялись по косогору и углубились в густую лесную чащу. Вдруг из-под куста выскочил небольшой зверек и перескочил под соседний кустик.

— Заяц хромой! Держи его, — закричал Мишка.

— Да нет, это лиса старая, её не поймаешь, — возразил Василий.

— Давайте с трех сторон его обойдем, — предложил Санька. Ребята быстро разбежались в разные стороны.

Санька отошел от ребят метров двадцать и стал медленно пробираться сквозь листву густого кустарника. Ветки деревьев и кустов хлестали по лицу и всему телу. Саньке приходилось то нагибаться, то обходить кусты с разных сторон. Прошло уже минут десять, но никаких зверьков, а, тем более ребят, видно не было. Санька остановился и закричал:

— Мишка, вы где?

Листва деревьев поглотила его крик.

— Ребята, вы где, — еще громче протяжно прокричал Санька. Тишина, только шум листвы вновь заглушил его голос.

«Вот накаркали, гады, — злостно подумал Санька, — Теперь и не выберешься из этого леса». Он успокоил себя, остановился, огляделся по сторонам и прислушался. Где-то вдалеке был слышен шум от транспорта на дороге. Санька медленно стал пробираться сквозь чащу.

Прошло уже минут пятнадцать, как Санька пробирался сквозь деревья и кустарники. Наконец, лес стал редеть, и подросток вышел на крутой берег реки.

— Наконец, — прошептал он. — Уж по берегу я быстро сориентируюсь.

Парень осмотрел окружающую его местность. На другом берегу раскинулась небольшая деревушка с деревянными старенькими домиками. Недалеко от неё высились развалины незнакомого старого замка, возле которого начинался небольшой лес. Перед самой деревушкой через реку был перекинут мост, за которым расходились две дороги. Одна из них — на северо-восток, другая — на юг. Было видно, что эти дороги тянулись вдоль болотистой местности и походили на плотину, которая лишь на расстоянии одного километра от моста переходила в дорогу. Вдалеке, приблизительно в пяти километрах от первой деревни, виднелось несколько домиков, вероятно, еще одно небольшое село. От него до берега реки тянулись луга, переходящие в долину, заросшую густым кустарником. Прямо перед деревней дорога была заслонена небольшим, но густым лесом. Влево от дороги тянулись обработанные поля, которые на горизонте поднимались, образуя два холма.

— Странно, никогда не слышал, что здесь такие старенькие села, — произнес вслух Санька. — Чего бы это значило?

Он немного постоял, очарованный красотой открывшегося перед его глазами ландшафта, а потом решил спуститься к мосту.

Вдруг в метрах ста от него из кустарника появилась группа странных конных военных. Их было человек пятьдесят, все одеты в необычные мундиры, в папахи и узкие шаровары с лампасами. У каждого на боку висела настоящая шашка.

— Вот повезло! — воскликнул Санька. — Кино старинное снимают!

Он спрятался опять за кусты и стал наблюдать за конниками. Через несколько минут из леса появилась еще одна группа конных воинов. Среди них были, вероятно, офицеры, которые приказали военным спешиться. Затаив дыхание, пораженный увиденным, Санька тихонько стал подползать к коннице. Вот он уже расслышал разговор офицеров. Но в этот момент в деревне на другой стороне реки послышались залпы орудий, ржание коней и крики. Санька ничего не мог понять — ему хотелось и подслушать разговор офицеров, и посмотреть на военные действия, разворачивающиеся в деревне.

— Сир, где найти атамана Платова? — вдруг расслышал он голос одного офицера.

— Да вот он, справа, — ответил один из офицеров.

Красивый юноша, похожий на гусара из старых художественных фильмов, быстро повернулся и перебежал к важному офицеру, стоящему в кругу нескольких офицеров.

— Господин фельдмаршал, докладываю: все три эскадрона польских полков следуют один за другим. За ними движутся остальные силы бригады Турно, генерала Рожнецкого с бригадой генерала Дзевановского.

— Молодец, хорошую весть принес, — важно произнес пожилой офицер и повернулся к группе своих офицеров.

Вот здесь Саньке, наконец, стало страшно. «Да нет, это не кино, это действительно война 1812 года, — с ужасом подумал он. — Как это могло произойти, я что, попал в прошлое? Это что, сказка?». Мысли одна за другой лихорадочно сменяли друг друга в голове парня. «Я уже слышал, что в лесу иногда встречаются аномальные зоны, но чтобы наяву попасть в такое…», — шёпотом продолжил свои рассуждения паренек.

— Атаман, ваш замысел был верным. Поляки поверили нашей ложной версии через евреев деревни Мир и пошли в атаку. Надеюсь, и здесь наш «вентерь» сработает, — по вытяжке перед пожилым офицером отчеканил молодой офицеров.

«Не может быть, да ведь это сам Матвей Иванович Платов — наш известный донской казак и полководец Отечественной войны 1812 года, — прошептал Санька и съежился под кустом, стараясь быть совсем незаметным. — Какие поляки? А может быть, это битва при местечке Мир? Ведь я только недавно об этом читал. Да, да, так оно и есть: Багратион приказал казакам Платова в июне 1812 года, прикрывавшим отход его армии, удержать местечко Мир». Лоб парня покрылся потом. В бок давила острая ветка, но он не смел даже пошевелиться. Теперь ему было не до военных действий, он не сводил глаз с самого атамана Платова.

— Хорошо, любезный, покажи нашу дислокацию, — выслушав офицера, произнес Платов.

Несколько солдат быстро вынесли из леса небольшую тумбу, по-видимому, походный столик и маленький деревянный стульчик. Платов показал рукой в сторону спрятавшегося за кустом парня. Солдаты быстро поставили столик и стул буквально в десяти метрах от лежавшего под кустом Саньки. Сердце парня забилось еще чаще. Теперь ему не только были видны лица офицеров, но и четко слышны их разговоры. Атаман присел на стул, один из офицеров быстро развернул карту и разложил её перед Платовым.

— Наша диспозиция на 27 июня, выбранная вами, мой государь, следующая: главные силы размещены в небольшой роще перед деревней Симаково в пяти верстах к югу от Мира. В самой же деревне расположен один полк, а полку Сысоева приказано организовать засаду и завлечь в нее неприятеля. Сысоев разделил свой полк на три группы. Перед Миром он поставил в зарослях две сотни, по одной с каждой стороны дороги, идущей от Мира до Корелич, остальную часть полка на дороге Мир — Несвиж, в предполье выслал небольшие патрули, которые доходили до Пясечно…

Офицер четко докладывал Платову, показывая рукой расположение войск на карте. Атаман внимательно рассматривал её и, казалось, не слушал офицера, увлекшись чертежами.

— Хорошо, любезный, хорошо, — задумчиво бормотал Платов. — А какими на сегодня силами мы обеспечены?

— На сие утро, 27 дня июня месяца, все наши войска насчитывают около пяти с половиной тысяч сабель. Непосредственно под Миром мы имеем, мой государь, 2600 сабель более пяти казачьих полков и 12 орудий. Это: атаманский, Перекопско — татарский, Ставропольско — калмыцкий, Башкирский, Иловайского 5-го, Сысоева 3-го полки, а также 2-я Донская конно — артиллерийская рота. На расстоянии около 30 км на север в окрестностях Щвеженя для открытия связи с генералом Дороховым расположились 1600 сабель генерала Кутейникова…

Саньке сел комар на лоб, боль от перенапряжения была невыносима. Он на минутку отвлекся, встряхнул головой и вновь посмотрел через листву кустарника на офицеров. Они медленно поднялись и поспешили к лошадям. Ловко оседлав лошадей, группа офицеров поскакала в сторону моста. За ними поспешили и остальная конница.

Теперь Санька мог перевести дух. Он медленно поднялся с земли, отряхнулся и вышел из кустов. В деревне уже были слышны пушечные залпы, перемещение конницы, скрежет сабель, крики и стоны сотен людей. Смотреть с косогора на картину боя было удивительно и страшно. В свои семнадцать лет Саньке впервые довелось видеть подобное сражение. Впечатления были противоречивые: с одной стороны — гордость за своих предков, ведь он знал, что в бою под Миром атаман Платов и Донские казаки увековечат свои боевые заслуги на многие годы, с другой — страх и ужас о своей дальнейшей судьбе.

Как выбраться из этой аномальной зоны? Парню хотелось досмотреть до конца все боевое сражение, еще раз увидеть великого атамана Платова, но чувство страха за свою жизнь взяло верх, и Санька, повернувшись, быстро поспешил в чащу леса. Ему казалось, что прошла целая вечность. Теперь он не замечал, как стегают по лицу и телу ветки деревьев, как густой кустарник заставляет его спотыкаться на каждом шагу. Он, задыхаясь, бежал по густому лесу и не знал, куда еще теперь занесет его судьба.

— Санек! — послышался где-то голос Мишки. — Санек, мы здесь, — нараспев кричали совсем рядом его друзья.

Санька повернул в сторону голосов и через мгновение столкнулся с ребятами.

— Санька, ты что, заблудился? Мы уже пятнадцать минут тебя ищем. Ты что, не слышал, что ли? — быстро, с испугом затараторил Мишка.

— Пятнадцать минут? Да уже полдня прошло, — вопросом на вопрос ответил Санька. — Я такое сейчас видел, что вы не поверите!

Парень стал быстро рассказывать ребятам о произошедшем с ним случае. Он путал события, сбивался, эмоционально размахивал руками.

— Да сроду у нас здесь никакой речушки, кроме Дона не было. Да и село только наше, никаких вблизи деревень никогда и не было. Ты что, Санька, перегрелся? — удивленно перебил его Василий.

— Да говорю же вам, ничего я не выдумал! Просто попал в какую-то зону, в которой меня в прошлое перенесло. Я сам видел по телевизору, такое бывает, но никто не может объяснить подобное явление, — со знанием дела, возмущенно продолжал Санька.

— Ну, ты, брат, и даешь. Сто лет люди здесь живут, никто не попадал, а тебя сразу в эту, как там её, аномальную зону угораздило? — удивленно, но уже спокойно произнес Мишка.

— Получается так, — наконец, успокоившись, ответил Саня.

— А давай вместе сходим еще раз, — предложил Василий.

— Нет, я не хочу. Кто его знает, что это такое, — неуверенно произнес Мишка. — Пойдем лучше домой.

— Да ты что, струсил? — не успокаивался Василий. — Пойдемте вместе, ничего с нами не случится.

— Да нет, я тоже думаю, что с судьбой играться не стоит. Дважды в одну реку сухим не войдешь, — как-то серьезно и по- взрослому произнес Санька.

Он присел на корточки и на минуту задумался, глядя на небо. Ребята еще несколько минут постояли на опушке леса, затем развернулись и отправились домой. Обратный путь теперь им казался совсем нескучным. Санька всю дорогу рассказывал до мельчайших подробностей события, которых, неведомо каким образом, он стал сегодня свидетелем. Мишка с Василем ещё долго не могли понять, выдумывает ли Санька, или действительно он пробыл пятнадцать минут в аномальной зоне их знакомого с детства, любимого леса.

Ларисин клад

 

— Интересно, что это придумала молодая барыня? Зачем я ей так рано понадобился? — причитая и укладываясь в кровать, бормотал себе под нос дворовый холоп Васька Ивашкин.

История эта началась давно, когда в конце XVIII века по царскому указу земли в Приазовье были розданы бывшим служилым людям. Десятках в двух километров от Азовской крепости, в красивом урочище около небольшого озера, облюбовал себе местечко для имения Андрей Иванович Семейкин. Бывший военный, родовой дворянин имел не только земли под Азовом, но и в других местах Войска Донского и Славяносербского уезда Екатеринославской губернии. Свое первое имение он решил отстроить именно в небольшой деревушке Кохановке, перешедшей к нему вместе с крестьянами по дележу Приазовских земель. Старое название барину не понравилось, и он назвал свое имение Павловкой в честь императора Павла Петровича. Сюда же он пригласил и своего брата Якова и помог ему отстроить второе имение. Другое, менее парадное, Андрей с Яковом отстроили в Петрогоровке близ Азова. У Андрея Ивановича подрастало четверо сыновей — Никандр, Василий, Иван и Николай. А у Якова Ивановича своих детей не было, и племянники для него стали почти родными сыновьями. В местечке Петрогоровка, кроме имения Семейкиных, было еще два имения — действительного статского советника Петра Коваленского и подпоручика князя Петра Кострова.

Павловка, вернее, одно родовое имение Андрея и Якова Семейкиных, перешло со временем к старшему сыну Андрея — Никандру, а другое, по завещанию дяди, к Василию. Василий Андреевич Семейкин жил в Павловке со своей женой Надеждой Константиновной. Здесь же, в 1839 году, у супругов родилась единственная дочь Лариса.

Имение Семейкиных было ухоженным и утопало в цветах и плодовых деревьях. Кроме красивой усадьбы, на подворье разместилось несколько хозяйственных построек и небольших домиков крепостных крестьян, непосредственно ухаживающих за домом барина. В одной из крестьянских семей, проживающих в имении, годом позже после рождения барыни Ларисы родился и Васька Ивашкин — сын кухарки и конюха барина Василия Андреевича. Шустрый малый, уже с восьми лет был вхож в апартаменты своих господ и в девятилетнем возрасте впервые встретился с Ларисой. Она показалась ему строгой девчонкой и вовсе не избалованной. Когда служанка попыталась выгнать из зала холопского мальчишку, Лариса остановила его, внимательно посмотрела в мальчишечьи глаза и поучительно сказала:

— Приходи завтра к вечеру в нашу беседку, только помойся и одень что-нибудь поприличней. Никак, маманька с батей твоим родителям на хлеб немало жалуют. А теперь ступай, да смотри, чтобы никто более о нашей дружбе не знал.

Васька все сразу понял, поклонился молодой барыне в пояс и выскочил из дома. Вот с этих пор и началась дружба крепостного мальчишки с молодой барыней.

Васька целыми днями работал в имении Василия Андреевича и только по выходным умудрялся сбегать или на озеро, или в соседнее село Петровское. Его привлекало имение соседского барина, которое располагалось чуть выше деревни Павловка, на левом берегу речки Кагальник. Его основал в 1782 году Яков Пелёнкин, и в свои девять лет Васька уже знал, что в Петровке, или, как называли её крепостные мальчишки, Пеленкино, числилось более четырех тысяч десятин, а село раскинулось у древней дороги из Азова на Кубань и Кавказ. После смерти Якова Петровича земли отца были поделены между шестью сыновьями и тремя его дочерьми. Одна из дочерей, Любовь, получила в наследство хутор Зелёный Мыс, основанный как скотоводческий двор еще при её отце, и вышла замуж за генерал-майора Павла Тиммермана. В 1832 году у Тиммерманов родился сын Александр. Вот именно этот стройный и ладно сложенный молодой барчук и привлекал Ваську. Он бегал за несколько километров в Петровское, чтобы тайком подсматривать за молодым барином. Ваське очень нравилась необычная одежда парнишки, которую крепостные ребята никогда не видели. Он с детства мечтал когда-нибудь хоть померить такие штанишки и рубашонки.

Так пролетело несколько лет. И Васька, и молодая барыня немного повзрослели и стали верными друзьями, но оставляли в тайне свои приятельские отношения. Однажды Васька рассказал Ларисе о соседском барине Александре, который был на несколько лет её старше. Лариса оставалась спокойной, уравновешенной, немногословной и рассудительной. Она всегда внимательно выслушивала собеседника и лишь потом произносила свое мнение или выносила решение. Но зато это мнение или барское решение, как правило, было единственным и окончательным.

Однажды вечером она приказала Ваське прийти в их потаенное местечко рано утром, поэтому он и ворчал так, укладываясь в кровать.

— Наверное, тайну мне какую-нибудь поведает, — продолжал размышлять парнишка, закрывая глаза и удобней размещаясь на узенькой кровати.

Ранним утром Васька быстро поднялся с кровати, оделся и поспешил в сад. Там среди деревьев стояла заброшенная беседка, которая и была местом тайных встреч его с Ларисой. Минут через десять пришла и молодая барыня. Она, как всегда, была одета в красивое пышное платье, а на голове красовался голубой бант.

— Здорово ночевали, барыня, — услужливо клянясь, поприветствовал её Васька.

— Да хватит тебе паясничать. Знаешь что, батя у нас захворал, а я слышала, что на озере нашем есть целебная грязь. Ты что-нибудь слышал об этом?

— Конечно, барыня. Мы с хлопцами давно там лазаем, грязь ноги лечит.

— Так вот, ступай на озеро да принеси нам пару ведерок лечебной грязи. Только так, чтоб никто не видел. Я с папаней договорилась, а вот маманя и слушать не хочет, не велит ему холопов слушать.

— Как скажешь, барыня, вмиг слетаю, — по-военному отчеканил Васька.

— Так смотри же, чтобы никто не знал, — спокойно и шепотом проговорила Лариса, потрепала по-матерински Ваську по голове и легонько подтолкнула в спину.

Несколько дней парнишка втайне доставлял Ларисе лечебную грязь, но, по-видимому, это мало помогало больному барину. В один из осенних вечеров 1851 года Лариса вновь назначила свидание Ваське.

— Слушай, друг любезный, справишься ли ты с серьезным заданием? — как-то по-взрослому и с печалью в голосе заговорила при встрече Лариса.

— Не смейте сомневаться, сударыня, все исполню.

— Так вот, подслушала я от дворовых, что к молодому барину Тиммерману врача заморского приглашали. Узнай любыми путями, что это за врач? Как можно с ним встретиться и пригласить осмотреть батю?

— Не беспокойся, Лариса, я все сделаю лучшим образом, — выпалил Васька и осекся: он впервые назвал молодую барышню по имени. Краска залила лицо парнишке.

— Да не смущайся ты, мы с тобой, Василек, почитай с детства друг друга знаем. Давай и впредь по именам друг друга звать, пока никто не слышит.

Лариса, наконец, улыбнулась, пожала Васькину руку и поспешила в дом. Ваську как ошпарили кипятком: он не мог найти себе места от стыда и страха. «Что теперь со мной будет?» — лихорадочно думал он и бежал по узенькой, знакомой с детства дорожке, в Павловку.

Подбежав к забору имения Тиммермана, он постучал в ворота. Ему впервые посчастливилось это сделать. Но что же он скажет дворовым? Как разузнать у барина о враче?

— Чего тебе надобно, хлопец? — хмуро спросил, приоткрывший ворота усадьбы, бородатый мужик.

— Мне молодая барыня Лариса Семейкина приказала цветы вашему молодому барину Александру передать, — соврал Васька.

— А, молодому барину? Да ты проходи, малец. Вот они с няней в саду и гуляют-с, — услужливо и уже добрее проговорил дворовый. — Ступай в сад, да смотри, не опозорься.

В саду около имения прогуливался молодой статный парень лет девятнадцати, одетый в военную форму. Немного поодаль от него гуляла пожилая дама — нянька молодого барина. Васька подошел к барину, поклонился ему в пояс и, заикаясь, произнес:

— Разрешите донести до Вас просьбу барыни Ларисы Васильевны?

— Валяй, друг любезный. Чего велела передать Лариса Васильевна?

— Она просила Вас помочь ей. У Вас, сказывают, имеется врач заморский. Так вот, её отец, барин наш Василий Андреевич, тяжело болен. Может быть, ваш лекарь ему поможет? Будьте так любезны, подсобите нам, помрет наш барин, а барыня молодая совсем еще девчонка. Подсобите нам, — захлебываясь и глотая слезы, с искренней жалостью к своим хозяевам забормотал Васька.

— Полно, дружок, полно тебе. Ты же взрослый уже парень, не к лицу казаку слезы лить. Поможем мы беде вашей. Ступай домой да передай барину, что завтра мы с лекарем будем у вас к полудню.

Васька низко поклонился молодому барину, попятился назад, не разгибая спины, а затем быстрым шагом поспешил к воротам. Забыв попрощаться с бородатым мужиком, утирая кулаком катившиеся из глаз слезы, Васька быстро побежал назад.

Утром в имении Семейкиных началась уборка и приготовление к встрече гостей. Васька дословно передал Ларисе все слова молодого барина, а та сама придумала версию о визите соседа с лекарем. К полудню все было готово. Ровно в назначенный час к крыльцу имения Василия Андреевича подкатила двуколка, и из неё вышел молодой человек с пожилым фельдшером.

— Честь имею представиться — Александр Павлович Тиммерман, сын генерал-майора Павла Тиммермана. А это наш фельдшер — Иоган Францевич Байкель, фельдшер гренадерского полка Его Величества.

— Очень рады вас приветствовать в нашем скромном доме. Любезно просим отпить с нами чаю да осмотреть Василия Андреевича, — приветливо ответила хозяйка дома, Надежда Константиновна.

Александр взошел на ступеньки крыльца и только сейчас заметил прекрасную девчушку — двенадцатилетнюю Ларису. Её не по годам серьезное и взрослое лицо, стройная фигура поразили Александра. Да и Ларисе этот молодой человек показался лучшим парнем на всем белом свете.

Так произошло первое случайное знакомство будущих супругов.

Фельдшер осмотрел Василия Андреевича и поставил неутешительный диагноз — жить барину осталось несколько недель. После визита гостей все в доме Семейкиных переменилось: господ почти не было видно во дворе, дворовые бегали по всему имению с утра до ночи не разговаривая.

Но Василий Андреевич прожил еще целый год. За это время подпоручик Никандр Андреевич Семейкин обратился в Ростовский уездный суд с прошением размежевать земли Павловки с соседними. Подпоручик указал, что ему и братьям по наследству от родного дяди, Якова Семейкина, досталось половина деревни Павловки с крестьянами и землёю 1200 десятин. В Павловке тогда проживало 115 мужских и 105 женских душ крепостных крестьян, следовательно, половина из них остались у Василия Андреевича, а после его смерти перешли к вдове — дворянке Надежде Константиновне Семейкиной и единственной наследнице Ларисе Васильевне.

Через полгода после траурных событий Лариса вызвала Ваську к условленному месту.

— Друг мой любезный, нам скоро предстоит покинуть наше имение и уехать в Славяносербский уезд. Здесь останется домоуправленец, а нам с тобой предстоит расстаться. Что ж, такова наша судьба, но я обещаю тебе: к дальнейшей твоей судьбе я не останусь равнодушной и чем смогу, обязательно помогу. А теперь, мой друг, у меня к тебе последняя просьба.

Васька слушал Ларису, и по его щекам текли слезы. Он, естественно, понимал, что у крепостного парнишки и единственной наследницы огромного состояния, потомственной дворянки, не может быть ничего общего в дальнейшей судьбе. Но вместе с тем он никак не мог смириться с мыслью о расставании с другом детства, с которым их связывает обыкновенная человеческая дружба.

— Так вот, Василий,- перебив Васькины размышления, продолжила Лариса. — Нам с тобой надо тайком спрятать наш семейный сервиз и несколько дорогих вещичек. Увезти с собой мы их не сможем, а оставлять в имении эти вещи опасно — уведут их обязательно. Помоги мне, найди укромное местечко да спрячь маленький клад таким образом, чтобы только мы одни о нем знали. Тебе я доверяю полностью. А там, как Бог велит — живы будем, встретимся и решим, что в дальнейшем с кладом делать.

Она нежно обняла Ваську и поцеловала его в лоб.

На следующее утро Василий с Ларисой тайком спрятали увесистый сундук с дорогим царским сервизом, десятком золотых и серебряных предметов и еще несколькими диковинными вещичками в укромном местечке в самом конце фруктового сада. Тайну клада знали только они вдвоем.

Через три дня Надежда Константиновна и Лариса Васильевна уехали в Славяносербский уезд в имение свёкра. На имение было оформлено опекунство до совершеннолетия Ларисы. Василий Ивашкин тяжело переживал разрыв с молодой барыней. За многие годы так никто и не узнал об их дружеских отношениях. Только родители догадывались, что Василий тайно любил молодую барыню, но никогда не подавал виду и никакого лишнего повода для деревенских сплетен.

В деревне без хозяев стало как-то скучно. Жизнь вроде бы шла своим чередом, но практически все крепостные Павловки прислуживали другому барину. Всего через шесть лет уже совсем пожилая Надежда Константиновна Семейкина и юная Лариса Васильевна возвратились на родину.

За это время Василий был вынужден жениться на крепостной девушке Матрене. Вынужденная женитьба по крепостным обычаям и законам переросла в большую человеческую любовь. Они жили здесь же, в Павловке, и по-прежнему принадлежали Ларисе Семейкиной.

По достижении совершеннолетия Лариса Васильевна стала владелицей почти 1220 десятин, из которых пашня занимала чуть более 266 десятин, а сенокосы — 930. В течение трех лет Лариса не встречала Василия в деревне. Дворовые люди полностью поменялись, родители друга детства были переведены на другие работы, а сам Василий с молодой женой занимались своими делами.

В один из воскресных дней, во время прогулки Ларисы с домашними по деревне, она случайно вдалеке заметила Василия с молодой женой. Их взгляды встретились, и они оба несколько минут не могли оторвать друг от друга глаз. Василию теперь было стыдно, да и неудобно перед молодой женой и односельчанами первому заводить разговор о кладе, а Лариса поняла, что этот разговор теперь просто не уместен. Может быть, она мысленно хотела сказать Василию, что дарит клад ему в память о детской дружбе. А может быть, хотела намекнуть на то, что зарытый ими несколько лет назад клад может теперь остаться Василию в подарок к свадьбе от молодой барыни. Одним словом, судьба клада так и осталась неизвестной.

А Лариса через некоторое время вновь встретилась со своим соседом — помещиком Александром Павловичем Тиммерманом, который приходился внуком Якову Петровичу Пелёнкину. Отношения их становились всё серьезней, и осенью 1859 года Лариса Семейкина вышла замуж за прапорщика Александра Павловича Тиммермана. Они стали жить в имении Ларисы — в деревне Павловка. Александр Тиммерман, выйдя в отставку, избирался исполняющим дел мирового посредника тре6тьего и четвертого участков Ростовского уезда и гласным земской Управы. Должности были весьма хлопотными и отнимали у него много времени, поэтому Лариса Васильевна сама вела хозяйство в Павловке, а Александр Павлович часто оставался в своём имении в хуторе Зелёный Мыс.

Детей у супругов не было, но, кроме её матери, в доме проживало много разных родственников. Лариса Васильевна была требовательной и властной хозяйкой. Она не любила лентяев и управляла хозяйством по старым барским обычаям. Суть реформы 1861 года Лариса Тиммерман не очень-то понимала и поэтому, когда по Положению от 19 февраля 1861 года от обязательных отношений с помещиками были освобождены все крестьяне, из павловского имения 14 дворовых и 153 крестьянина, принадлежавших Ларисе, стали временнообязанными. Лариса Васильевна наделила землёю 115 душ, отведя им в целом по закону 345 десятин. Василию Ивашкину с женой и 23 крестьянам — родственникам его семьи помещица, по примеру мужа, дала вольную. В имении Ларисы к середине 1860-х оставалось около двух десятков дворовых и крестьян, которые сами не пожелали уходить от помещицы. Супруг Ларисы Александр Тиммерман из имения Зелёный Мыс освободил 21 дворового и 35 крестьян.

Впереди Ларису Васильевну Тиммерман ожидали новые приключения и слава первого и самого известного в Азове мецената в области медицины и образования. А дальнейшая судьба Василия, как и судьба спрятанного им клада Ларисы, так и остались никому не известны.

Игнатий из дома на Греческой

 

Игнат — коренной житель Таганрога и разорившийся купец, жил на улице Греческой уже около десяти лет. Он поднакопил себе деньжат, выкупил вполне приличный домик и перевез в него в начале 1808 года свою семью.

Игната отличало трудолюбие, спокойствие и умение вести хозяйство. Его жена души не чаяла в своем возлюбленном и при любом удобном случае рассказывала соседям о способностях своего муженька.

В небольшом городке слухи разносятся со скоростью ветра. Не удивительно, что в одно весеннее утро 1811 года Игната к себе на беседу вызвал тамошний сотник Семён Николаев.

— Слушай, Игнатий, сказывают, ты и грамоте обучен, и хозяйство вести можешь? — с порога спросил бывшего купца Николаев.

— Да людям языком молоть, что по ветру муку сеять. Брехни-то много о себе слышал, да цену делам своим знаю, — хмуро ответил Игнат.

— Хороший ответ, вот за прямые слова и ценю я людей, — удовлетворенный ответом, важно произнес Николаев. — Не пойдешь ли ты ко мне смотрителем в дом? Не обижу, не боись. А то я вот недавно купил на вашей улице небольшой участок, хочу снести на нем развалюху и выстроить дом, достойный на продажу. Нужен мне смотритель толковый, чтоб и рублю цену знал да и за стройкой приглядывать умел. Пойдешь ко мне домовым смотрителем?

Игнатий задумался, деловито почесал затылок и ответил:

— А почему бы и не пойти? Вы казак у нас известный, да и мне копеечка не лишней в карман будет. Договоримся, поди, Семен Семенович?

— Договоримся, Игнат, договоримся. Приходи завтра на участок, это недалеко от твоего дома как раз будет.

— Да знаю уже, сами сказываете, что слухами мир тешится. Приду с утра раннего.

Вот так и стал Игнат смотрителем стройки на Греческой. Ему было поручено присматривать за стройкой нового одноэтажного здания, контролировать смету расходов, да приглядывать за нерадивыми строителями.

За год с лишним дом был почти отстроен, но здесь начались какие-то торги с градоначальником Папковым. Игнат не имел привычки совать нос в дела начальства, умел держать язык за зубами и добросовестно выполнять свое дело. От знакомых он узнал, что будто бы за недоимки Семена Николаева по взятому подряду постройки острога, дом его был в 1814 году назначен в продажу с торгов. Желающих купить каменный особняк не оказалось, и его приобрел генерал-майор Папков за 14850 рублей.

Однажды Семен Семенович вызвал Игната и рассказал всю историю с градоначальником, который окольными путями оформил купчую на дом и почти присвоил незаконно особняк в свою собственность.

— Так что, Игнат, бороться с городским Головой мне не под силу. Сдался я, судебные приставы мне так прямо и сказали, мол, не шибко старайся, крепок обух — не перешибешь. А тебе, Игнат, я век благодарен буду за верную службу и решать только тебе — останешься ли ты с новым хозяином, али нет.

Разговор получился душевным и искренним. Обид никаких на Игната Семен Николаев не держал, да и Игнат уже привык к этому красивому длинному одноэтажному зданию на Греческой улице. Посовещавшись с женой, Игнат решил остаться смотрителем дома, если новый хозяин предложит это место. Но время шло, а новый хозяин так и не вызывал Игната на беседу. Честный бывший купец продолжал добросовестно исполнять свой гражданский долг, хотя и не знал, будет ли за это финансовое вознаграждение.

За последующие два года в каменном доме была произведена небольшая реконструкция: достроена крыша, оборудованы пятнадцать комнат и все необходимые подсобные помещения: два глубоких погреба, флигель для прислуги и служилых людей, конюшня на десять лошадей, каретный и простой сараи и довольно-таки объемная кладовая.

Наконец, таганрогский градоначальник пригласил Игната.

— Любезный, я давно за тобой присматриваю. Добротный ты мужик и дело свое знаешь. Не будешь языком болтать, так служить тебе в нашем доме сколько пожелаешь, — важно и убедительно произнес Петр Афанасьевич.

— Да не так и глуп, чтобы языку волю давать. Мое дело — за домовыми следить и работу свою исполнять.

— Вот тут ты прав. Коли так, то оставайся на посту своем. Никто не посмеет тебя потревожить. И жалование мы тебе из городской казны припишем, — уже более мягче продолжил генерал — майор.

— За это благодарствуем. Даю слово служить городу верой и правдой, пока сил Господь даст.

Вот так и продолжил свое дело Игнат в доме градоначальника Таганрога, генерал- майора Петра Афанасьевича Папкова. Как и прежде, он не вникал в слухи вокруг этого здания. С 1814 года по сентябрь 1816 года по распоряжению Петра Афанасьевича под руководством архитектора Молле в доме произвели капитальный ремонт. Игнат целыми днями пропадал на стройке. Однажды он случайно узнал, что на юг собирается сам император Александр I. А случилось это так: Петр Афанасьевич попросил Игната снести в Строительный комитет ценную бумагу. По дороге Игнат тайком прочитал её содержание: «Назначая для пребывания государя императора дом, мною занимаемый, я предлагаю сему комитету сделать в оном нужные для сего случая исправления, а также устроить, по данному мною архитектору наставлению, плацдарм и кордегардию». Наконец, строительство закончилось. После нового ремонта и постройки прекрасной кирпичной оранжереи, выкрашенный в палевую краску с белыми карнизами дом действительно выглядел одним самых красивых зданий во всей округе.

За десять лет дом на Греческой превратился в самый лучший из существовавших в то время в Таганроге ста шести каменных домов. В середине дома располагался большой сквозной зал, служивший столовой и приемной. Комнаты различной площади соединялись коридорами и прихожими. Мебель в доме не отличалась особым шиком, но была аккуратно подобрана по стилю и цвету обивки. За обширным внутренним двором Игнат со служилыми людьми высадил небольшой сад с плодовыми деревьями. Одним словом, теперь дом выглядел вполне уютным уголком в старой части Таганрога. Дом почти всегда пустовал; Игнат размещал на жилье только особо важных персон по личному распоряжению городского пристава. Иногда на пару дней и сам сдавал несколько комнат богатым купцам, приезжавшим в город на ярмарки или по своим купеческим делам.

Первое посещение Таганрога и пребывание в доме императора Александра I в. мае 1818 года во время путешествия по югу России Игнат не помнил. Как раз в это время он заболел и слег. Жена договорилась, что временно его заменит другой человек из городской управы. Начальству это было на руку, ведь все же в доме пару дней проживал сам император с императрицей и всей царской свитой. Единственное, что разузнал Игнат, это то, что донской атаман Денисов переговорил с Александром Павловичем о необходимости издать Положение о войске Донском. Потомственный казак такому известию очень обрадовался.

А вот другое событие ему запомнилось надолго. В начале лета 1820 года к дому подкатили несколько красивых карет и колясок с гостями из Петербурга. Смотрителю дома пока еще не было ведомо, что это за люди. На самом деле, это пожаловал пышный кортеж генерала Раевского — героя войны 1812 года: Николай Николаевич с супругой Марией Николаевной, поэт Александр Сергеевич Пушкин, личный военный врач генерала доктор Рудыковский, англичанка мисс Мятен, которую господа называли просто Софьей, няня дочерей Раевских, крестница генерала Анна, двое детей, а также прислуга с вещами и путевой утварью.

Игнат приветливо встретил гостей и разместил их во всех комнатах дома. Господа пообещали пробыть на постое всего два дня, поэтому особых хлопот с ними не было.

Вечером Игнат разговорился с кучерами постояльцев и военным офицером, по-видимому, камердинером одного из господ.

— Кем будете, господа? По каким делам вас из Петербурга к нам на юг занесло?

— Да ты, брат, не признал нас? — удивленно вопросом на вопрос переспросил Игната офицер.

— Просим прощения, мы люди подневольные, нам о своих постояльцах знать не положено, — смущенно пробормотал Игнат.

— Да ведь это известный генерал Николай Николаевич Раевский с семьей и другом — пиитом Александром Сергеевичем Пушкиным. Не слыхивал о таких? Мы проездом у вас, на Кавказ спешим.

— Как не слышать, слыхивал. Мы их давно уже поджидаем, — соврал Игнат, ведь о гостях он узнал только вчера, а кто они будут — вовсе не ведал.

— Да, великие господа, — важно продолжил разговор Игнат. — Без таких наша матушка Русь просто не выжила бы.

— Хорошо говоришь, хозяин… Приветливо у вас в городе и уютно. Видно все горожане такие приветливые? — присоединился к разговору один из петербургских ямщиков. — А тихо-то как. После такой тяжелой горной дороги у вас просто рай.

На следующее утро Игнат попытался подглядеть за занятиями гостей. Теперь он понял, что невысокий кучерявый с болезненно белым лицом мужчина во фраке и был уже известный, но опальный поэт Александр Пушкин. А красивый подтянутый мужчина в походном военном мундире с орденами на груди — это знаменитый генерал войны 1812 года Николай Раевский.

Александр Сергеевич целый день проводил на берегу моря и только к вечеру приходил домой один, без слуг и охраны.

— Что ж вы, барин, себя не жалеете? Нельзя вам по причине болезни так много ходить, вы бы лежали побольше, — услужливо встретил Игнат Пушкина.

— Мил государь, да ваш морской воздух лучше всех лекарей приходится, — учтиво ответил Игнату Александр Сергеевич и присел на лавочке под яблоней в саду.

Игнат пропустил гостя, тихонько обошел лавку и встал за ближайшее дерево. Поэт задумчиво несколько минут сидел молча, затем резко встал и быстрым шагом поспешил в дом. Через мгновение он вышел с папкой, походной чернильницей и пером в руках.

— Мил человек, помоги мне, — позвал он одного из служилых людей, снующих по двору. Игнат продолжал следить за Пушкиным из-за дерева. Александр Сергеевич вернулся на лавку, удобно устроился на ней и стал что-то писать на листах бумаги, уложенных на папку, покоившуюся на коленях поэта. Так продолжалось минут пятнадцать. Пушкин писал, поднимая голову вверх и рассматривая яблоневые ветки, затем снова погружался в письмо. Изредка он нервно комкал исписанные листы и бросал за лавку.

Игнат, как завороженный, следил за поведением этого загадочного человека. Ему еще никогда в жизни не доводилось видеть живого поэта, о котором уже говорила вся Россия. Спустя некоторое время, Александр Сергеевич поднялся с лавки, посмотрел по сторонам и заметил Игната.

— А, любезный, помоги мне перо снести в дом. Что-то голова закружилась, — усталым и тихим голосом попросил Александр Сергеевич.

Игнат быстро покинул свое убежище за деревом и подбежал к Пушкину. Бережно обняв его за талию, он взял в другую руку чернильницу и помог барину добраться до дома. Около дверей их встретила прислуга, помогла поэту войти в дом, а Игнат быстро поспешил обратно к лавке. Посмотрев по сторонам, он быстро поднял с земли несколько скомканных листов, аккуратно расправил их, а затем, сложив пополам, спрятал в карман куртки.

Уже поздно вечером, вернувшись домой с работы, Игнат показал рукописи Пушкина своей жене. Вот эти несколько листочков пушкинских черновиков и остались в доме Игната самым дорогим сокровищем до конца его жизни.

Но все самое загадочное в истории дома и судьбе Игната произошло позже. После посещения Таганрога Пушкиным и Раевским в доме стали часто появляться именитые гости. Со многими из них ему доводилось встречаться лично, а от некоторых даже получал дорогие подарки. Да и жалование у Игната было достойное. Со временем он собрал немного деньжат и стал мечтать о покупке нового дома, ведь к тому времени в его семье подрастало уже двое сыновей — наследников.

В начале сентября 1825 года Игнату было приказано подготовить помещения для императорской семьи, которая на днях должна была приехать в Таганрог. Игнат отдал распоряжение служилым людям и лично и лично следил за перестановкой мебели в доме, заменой штор и за благоустройством других жилых и хозяйственных помещений.

Царский эскорт появился около дома к полудню 13 сентября. Кроме императора Александра Павловича и императрицы Елизаветы Алексеевны, в доме поселилось еще более десяти придворных, лекарей и личной прислуги. Игнату не разрешалось входить в дом, который со всех сторон был обнесен временной оградой, а на всех углах дома расставлены военные. Но Игнат знал, что с левой стороны приемной залы находились две комнаты государя: одна просторная, которая служила Александру I и кабинетом, и спальней одновременно; другая — большая полукруглая, с выходившим во двор окном, служила императору туалетной и уборной. Комнаты соединял просторный коридор, предназначенный для дежурного камердинера. Гардеробная императорской семьи находилась в подвальном помещении дома. Покои нездоровой императрицы располагались с правой стороны и занимали три отдельных комнаты. На половине императрицы по её повелению, в одной из комнат обустроили походную церковь с незатейливым алтарем. Самые приближенные придворные тоже проживали в доме, а все остальные — во флигеле.

Теперь дом на Греческой именовали «Дворцом императора Александра I». Но Игната это мало интересовало, он продолжал верно исполнять свой долг. Опытный управляющий, отлично знавший всех служилых людей и прекрасно разбирающийся в людях, Игнатий частенько видел отрешенное лицо императора, но никогда не смел появиться ему на глаза. Александр Павлович и Елизавета Алексеевна ни разу не устраивали балов и официальных приемов, хотя ходоков к царю было много. Здоровье императрицы оставляло желать лучшего, и к ней постоянно отправляли личного лекаря. Настроение Александра было подавленным, и Игнату частенько доводилось видеть вечерами, как к нему крадучись заходили какие-то люди на тайные совещания. Стали поговаривать, что государь хочет отречься от престола и остаться доживать в Таганроге именно в этом доме. Дворовые люди сплетничали, будто бы государь планировал в будущем надстроить в доме ещё один этаж и развести второй сад на соседнем участке.

Через месяц после приезда государь отправился в инспекционную поездку по Крыму в сопровождении графа Воронцова, генерал-адъютанта Чернышева, барона Дибич, начальника генерального штаба Петра Волконского и небольшой свиты. Спустя менее трех недель делегация возвратилась со смертельно больным государем. В доме началась возня, постоянные тайные передвижения придворных, переговоры шепотом господ. По всему дому поползли разные слухи о причине болезни государя.

Солдаты, стоявшие в охране, никого не пропускали в дом без личного распоряжения императрицы. Игнату, как всем служилым людям, было как-то не по себе. Их никто не упрекал, но тайна болезни царя висела над ними: от неумеренного ли питания, от заговоренных комнат, от подвальной сырости? Все эти намеки давили на психику Игната. Он стал более замкнут и немногословен. Домой приходил угрюмый и не вел никаких разговаривал с женой и детьми о царской семье.

К началу ноября государю стало совсем плохо. Лекари не знали причин тяжелой болезни: одни предполагали простуду в Крыму, другие — пневмонию, третьи вообще подозревали какую-то щепетильную болезнь. В воскресенье 14 ноября 1825 года через Игната к государю срочно вызвали соборного протоиерея Федотова. Александр Павлович исповедался, причастился и соборовался. Затем, наконец, принял лекарство и закрыл глаза. Пару дней в доме царила мертвая тишина. Игнат сам видел, как под окнами дома мелькали поздно вечером неизвестные фигуры, слышал сдержанный шепот и женское всхлипывание. Кто это был и что задумали эти незнакомцы — Игнатий не знал. Ранним утром 18 ноября солнце залило комнату ярким светом. Государь открыл глаза и воскликнул: «Как это прекрасно!». Затем закрыл глаза и начал бредить. Больше в сознание русский император уже не приходил. 19 ноября 1825 года без четверти одиннадцать утра император Всероссийский Александр I скончался. Елизавета Алексеевна сама закрыла глаза мужа. Дом погрузился в траурную тишину.

Игнат допоздна не уходил домой. Поздно вечером он случайно подслушал разговор двух незнакомцев, от которого остолбенел:

— Запись о причине смерти должна быть такой — скончался от горячки с воспалением мозга, — еле услышал он шепот первого незнакомца.

— Правильно, а в гроб надобно тело фельдъегеря Маскова уложить для пущей важности, — прошептал другой незнакомец.

Игнат отпрянул от угла флигеля. «Неужто они хотят поменять тело государя? Да нет, это они об умершем накануне нашем фельдъегере разговаривают», — пронеслось в голове Игната.

Он на цыпочках отошел от флигеля и подкрался к углу дома. Отсюда его никто не мог заметить, зато Игнату было видно, как из дома тайком что-то выносили, какой-то высокий бородатый мужик минут десять маячил под окнами. Придворные что-то между собой перешептывались, постоянно выходя из двери и заходя обратно в дом. На следующее утро начались траурные мероприятия, а по городу поползли первые слухи, что император не умер, а тайно исчез. По другим слухам, в гроб положили двойника государя, а сам он ушел тайком в монастырь. Горожане не могли поверить в сталь загадочную и скоропостижную смерть императора. Ведь многие видели его в добром здравии всего два месяца назад, а вот все остальное для простого люда оставалось загадкой.

Начались следствия и допросы служилых людей. Игнатия тоже вызвали в полицейское отделение как одного из свидетелей смерти государя. О чем с ним беседовали — осталось загадкой, только через два дня Игнат исчез из города. Одни говорили, что он быстро собрал всю семью, оставил дом своим родственникам и тайно выехал в Воронеж. По другим сведениям, управляющий Императорского дворца был тайно перевезен в Петербург вместе с похоронной процессией. Одним словом, Игнат исчез, унеся с собой в небытие тайны дома на Греческой, пушкинских черновиков и смерти императора Александра I.

Тайны Атаманского лесничества

 

— Батя, а можно мне с тобой к Домашевским сходить? — вдруг спросил Ленька, собиравшегося на деловое совещание отца.

— Вообще-то, господа не любят, когда им мешают. Да и разговор у нас будет серьезный с Дмитрием Капитоновичем. Не желательно мешать-то, — не поворачивая головы, ответил отец Леньки, укладывая в папку какие-то бумаги.

— А у него сын есть, погодок мой, так мы с ним и познакомимся, — не утихомиривался Ленька.

— Ну ладно, пойдем вместе. Только смотри, никуда не лазай да не мешай старшим.

Двенадцатилетний Ленька, сын известного знатока леса, специалиста по донскому лесному хозяйству Алексея Коцарева, был смышленый мальчишка и с раннего детства вместе с отцом ездил по самым далеким уголкам Войска Донского с осмотром станичных лесных массивов. В конце лета 1884 года его частенько стал вызывать на дом коллежский секретарь лесного отделения областного Правления Войска Донского Дмитрий Домашевский.

Вот и этим утром Алексей Львович в очередной раз собирался к своему начальнику. Обрадованный Ленька переодел рубашку и штаны, причесался и сел около выхода из дома в ожидании отца. Они быстро пешком миновали несколько кварталов пригорода старого Ростова и подошли к красивому двухэтажному дому Домашевских. В дверях их встретила служанка и попросила подождать в прихожей, а сама поспешила оповестить хозяина о гостях. Через несколько минут в прихожую вышел красивый мужчина средних лет, с гладко уложенными волосами и небольшой бородкой.

— О, Алексей Леонидович, да ты с помощником прибыл? Молодец, парень, приучайся к нашему лесному делу. Наш Петька все никак не решится в лес съездить, а тут ему и дружок подвернулся. Да, хочешь аль не хочешь, а ехать-то придется, — разводя руками, приветствовал гостей хозяин.

— Что, Дмитрий Капитонович, все-таки решили сами поехать? — пожимая руку Домашевскому, поинтересовался отец Леньки.

— Да, да, друг мой. Завтра и соберемся в дорогу, — продолжил разговор хозяин дома, уже не обращая внимания на мальчика. — Вопрос почти решен. Федор Филиппович предлагает съездить в Донской округ и самим все на месте и разузнать перед выносом вопроса на заседание совета лесничества.

Мужчины увлеклись деловым разговором, а Ленька завертел головой по сторонам. Служанка поманила его рукой из другой двери и пригласила тихонько, чтобы не мешать взрослым, пройти в другую комнату. В большом зале на кресле сидел подросток лет четырнадцати и читал книгу.

— Петр Дмитриевич, к тебе гости, — обратилась к нему служанка и подтолкнула Леньку к пареньку.

— Здорово, дружище. Ты, говорят, тоже из наших лесничих будешь? — поднимаясь из кресла, обратился к Леньке парнишка.

— Да вроде бы как. Меня Ленькой зовут, я Алексея Коцарева сын, — робко пробормотал Ленька.

— А, знаю, батя частенько его вспоминает. Говорит, что лучше техника-лесовода во всей округе не сыщешь. Да ты не бойся, меня Петром зовут. Мы, смотрю, с тобой погодки будем. Давай знакомиться, — дружелюбно произнес парень и протянул Леньке руку.

Вот так и завязалась дружба этих двух ребят, которой суждено будет продлиться почти тридцать лет.

Весь следующий день в домах Домашевских и Коцаревых шли приготовления к дальней дороге. Дело в том, что по инициативе заведующего Донским образцовым лесничеством Федора Филипповича Тихонова и его брата Михаила готовился доклад на Совет Донского лесного хозяйства об открытии новых лесных хозяйств на территории Войска Донского. Братья Тихоновы предложили Дмитрию Капитоновичу осмотреть новое местечко для Атаманского лесничества в Приазовских степях. У Домашевского уже были виды на одно местечко, которое он облюбовал еще три года назад, вот он и решил в поездку взять своего друга Алексея Коцарева, знатока по технической части лесных хозяйств и мастера-лесовода.

Спустя два дня три подводы с пятью взрослыми людьми и двумя подростками отправились в дальнюю дорогу. Целый день они медленно ехали по проселочным дорогам Первого Донского округа в район земель Азовского посада, недавно отошедшего к Войску Донскому. Провожатый только к вечеру указал на узенькую дорогу, пролегающую вдоль красивой речушки между зарослями кустов и одиноко стоящих деревьев. Уже стало смеркаться, когда обоз остановился на обрывистом берегу реки. Служилые стали быстро растягивать шатры-палатки, готовить ужин, а Домашевский с Коцаревым сразу стали осматривать местность. Уставшие Петька с Ленькой даже не прикоснулись к ужину, устроились вдвоем в одном из шатров и моментально заснули.

На следующее утро ребят разбудил стук топоров и громкий разговор взрослых. Они быстро вылезли из палатки, и перед их взором предстала удивительная картина окружающей местности. Обрывистый берег реки тянулся на несколько десятков метров, а у подножья берега журчала чистая вода быстрой речки. За рекой были видны небольшие кустарники, за которыми простирались обширные зеленые просторы полей и лугов. Вокруг же стоянки повсюду виднелись кустарники и небольшие рощицы.

— Проснулись, помощники? А ну, быстро в речку! — окрикнул их Петькин отец. Это был строгий, но справедливый руководитель, богатый помещик, выходец из старых польских дворян. Но здесь он показался ребятам совсем другим человеком — добрым хозяином еще необжитых Приазовских степей.

Речная вода полностью разбудила мальчишек, и они, быстро перекусив из походных котлов, стали помогать взрослым. За несколько дней пребывания на северном русле реки Мокрая Чубурка Домашевский с Коцаревым единогласно решили именно здесь основать новое лесное хозяйство.

По возвращению через неделю в Ростов Дмитрий Капитонович подготовил доклад о поездке Федору Тихонову. Вместе со своим братом, областным лесничим Михаилом они представили войсковому начальству доклад о целесообразности открытия новых лесничеств, с целью сохранения почвы от выветривания и обеспечения нормального климата на Дону. К концу 1884 года в Войске Донском царским указом утверждаются четыре новых лесничества: Быстрянское, Сальское, Манычское и Атаманское. Личным распоряжением Донского Наказного Атамана организация и управление Атаманским лесничеством в Приазовье поручается выпускнику Петровской земледельческой и лесной академии Дмитрию Капитоновичу Домашевскому. Для закладки лесного массива лесничества были выделены войсковые земли площадью 5525 гектар, расположенных в Первом Донском округе в шестидесяти километрах к югу от посада Азов. До этого они долгие годы находились в откупе и использовались местными властями под сенокосы, выпасы скота, бахчи и выращивание зерновых культур.

Но строительство первых построек Дмитрий Капитонович организовал еще осенью. В конце зимы 1885 года Домашевский и Коцарев со своими старшими сыновьями и несколькими семьями служилых людей переезжают в Атаманское лесничество. Вот так и началась у Петра и Леньки новая жизнь на берегу Мокрой Чубурки.

Пока взрослые занимались строительными работами, ребята изучали окрестности. Зима в этот год была теплой, снега к концу февраля уже не было, грязь подсохла, и Петька с Ленькой с утра до ночи лазали по всем окрестностям. Их «разведывательные» походы привели к тому, что мальчишки за неделю узнали о двух небольших хуторках вблизи строительства основных построек лесничества — Цыганки и Марков. К концу зимы «пан Домашевский», как его называли здесь служилые люди, поселившиеся недалеко от будущего имения в землянках, стал часто с сыном ездить в Ростов с оформительскими бумагами и отчетами, а первым управляющим практически оставался Алексей Коцарев — профессиональный техник — лесовод, проработавший в дальнейшем здесь до 20-х годов XX века.

Ленька чувствовал себя «аборигеном» здешних мест. В семьях служилых было всего несколько ребят, которые называли его «барчуком». Целые дни Ленька проводил или в походах по окрестным местам, или на строительстве усадьбы Домашевского. В начале марта Дмитрий Капитонович привез первые саженцы дуба черешчатого, клена остролистого и ясеня. Рабочие и служилые люди восторженно встречали подводы с первыми саженцами, а довольный Дмитрий Капитонович при стихийном митинге гордо произнес:

— Мои друзья и соратники! Нынешнего марта, первого числа 1885 года мы и будем считать днем основания нашего Атаманского лесничества. Бог в помощь вам всем и удачи!

Ленька усердно помогал разгружать ящики с саженцами. К этому времени он сдружился не только с сыном пана, но и самим Дмитрием Капитоновичем — организатором и первым лесничим Атаманского лесничества, пробывшим в дальнейшем в этой должности почти 35 лет. Первые саженцы дуба решено было высадить недалеко от усадьбы на другом берегу Чубурки. Ленька успевал помогать рабочим и в посадке деревьев, и в строительстве дома. Но больше всего его интересовали огромные подвалы в барской усадьбе.

 Это потом, через несколько лет, здесь появится красивый одноэтажный дом на самом обрывистом берегу Чубурки – основное здание панской усадьбы, длинная конюшня для десяти лошадей пана Домашевского, второй помещичий дом с впечатляющими подвалами и арочными сводами, два здания для прислуги и хозяйственных нужд. А сейчас Леньку привлекали длинные коридоры подвальных помещений под панской усадьбой, обложенные досками и саманными кирпичами. Ему казалось, что он блуждает по сказочным лабиринтам неведомого темного царства. И действительно, общая длина различных проходов, связывающих две панские усадьбы, переходов между основными погребами составляла около пятидесяти метров. Об их расположении знали всего несколько человек. Даже Петр, приезжавший иногда с отцом в усадьбу из Ростова позже, знал только о подземном переходе между двумя усадьбами. Об остальных переходах и входах в подвалы ему ничего ведомо не было.

Рабочие не смели отгонять «барчука». Они снисходительно относились к этому трудолюбивому подростку, поэтому Ленька и знал о многих тайнах подземных переходов и подвалов. Подвалы рылись с целью хранения в них продуктов, завезенных из Ростова, и для особо ценных образцов семян деревьев. Большинство рабочих являлись временными, и после основных работ уехали из Атаманского лесничества. Но сейчас Ленька был настоящим хозяином этих подземных сооружений.

Время летело быстро. Незаметно Леониду стукнуло шестнадцать лет. За это время дубовая роща за Чубуркой уже переросла его по росту, основные постройки панской усадьбы были завершены, и Ленька увлекся теперь лошадьми пана Домашевского. Естественно, он не забывал своей основной обязанности — помогать отцу в разведении новых сортов деревьев в лесничестве. Да и числился он теперь помощником техника — лесовода.

Однажды вечером Ленька, как обычно, искупался в речке и поднимался по крутой лесенке к дому Дмитрия Капитоновича. Этой деревянной лесенкой имели право пользоваться только члены семьи Домошевских, но и Леньке не запрещали ходить по ней купаться. В сумерках Ленька заметил две человеческие фигуры, которые продвигались вдоль обрывистого берега за усадьбу Домашевских. Парень знал, что именно в этом месте находится один из потайных ходов, ведущих к подземным переходам, связывающим две панских усадьбы. Его вдвойне заинтересовали фигуры людей, так как о существовании потайного хода знали только сам Дмитрий Капитонович и пара приближенных к нему людей. Вход в подземелье был так мастерски замаскирован, что найти его практически никому не удавалось.

Ленька тихонько свернул с лесенки, ведущей с берега Чубурки к барскому имению, и, пригнувшись, поспешил за двумя фигурами. Наконец, в поздних вечерних сумерках Ленька разглядел фигуру Дмитрия Капитоновича с незнакомой девушки. Ленька замер от неожиданности и спрятался за дерево. Черты лица девушки разглядеть было невозможно, но в том, что раньше он её не видел в этих местах, Ленька был уверен. Молодая девушка оглядывалась по сторонам и прятала в краях покрывавшего её голову платка не то сверток, не то сундучок. «Кто же это красавица? Откуда она и что делает здесь в столь поздний час с паном?» — пронеслось в голове юноши.

Люди остановились, и Ленька четко расслышал голос пана:

— Тихо? Никого нет? Так слушай, дорогая: здесь мы и спрячем наше сокровище. Только дай клятву, что никто не узнает об этом. Ступай за мной, не спеши, будь осторожней… Здесь много всяких проходов, держись за мою рубашку…

Кровь в Ленькиных жилах, казалось, остановилась. Он замер от удивления и страха. Но любопытство взяло верх и он, как приведение, на цыпочках поспешил за своим хозяином. Потайная дверь легко отворилась, и два человека быстро исчезли в подземном проходе. Ленька знал, как можно открыть этот вход, но усилий не понадобилось — дверь не была заперта, и он свободно проник в низкое и узенькое подземелье. Идя буквально по пятам за двумя фигурами, Ленька заметил, как Домашевский, наконец, остановился, повернул какую-то ручку в бревенчатой стене подземного прохода и открыл небольшую дверь следующего потайного хода. Пан с девушкой пригнулись и исчезли в углублении. Ленька подкрался к маленькой двери и услышал разговор:

— Вот так, мы его здесь и запрячем. Не печалься, когда-нибудь тебе от этого только польза будет, да еще и какая. Ведь это бесценное сокровище наше. Да смотри, если барыня твоя про это узнает — не жить нам обоим на этом свете.

Ленька четко расслышал шорох, будто роют в земле ямку, а затем все стихло. Девушка не издала ни одного звука, поэтому парень так и не услышал её голоса. Спустя несколько минут вновь послышался шорох. Ленька быстро поспешил к выходу и спрятался за дверью потайного входа в подземелье. Он простоял за деревом около двери несколько минут, боясь не то что бы пошевелиться, но даже перевести дыхание. Наконец, в наступившей уже ночной темноте вновь появились две фигуры. Мужчина аккуратно закрыла вход и замаскировала его ветками деревьев, а девушка стояла молча, опустив голову. Затем две фигуры быстро растворились в ночной мгле.

Ленька, переведя дух, тихо побрел знакомой ему дорогой к своему дому. На следующее утро юноше не давала покоя мысль об увиденном случайно ночью происшествии. Парню хотелось во что бы то ни стало узнать, что же произошло минувшей ночью, но как это сделать, Ленька не знал. Размеренная жизнь лесничих шла своим обыденным ходом: часы сменялись днями, дни сменялись неделями.

В один из очередных приездов Петра Леонид не выдержал и спросил его:

— Петя, а ты не думаешь, что у твоего отца могут быть тайны от вас?

— Не только не думаю, а просто уверен, мой друг, — спокойно ответил Петр. Он стал уже совсем взрослым, учился в каком-то университете, и отцовские дела его мало интересовали.

— И ты об этом так просто говоришь? — не унимался Ленька.

— Да полно тебе. Ты здесь совсем одичал. А знаешь, сколько батя в своих погребах Атаманского лесничества кладов позарыл? А, не знаешь… А я вот знаю. Да пусть тешится, нам и без его кладов всего достаточно. Может же такой человек, как мой отец, быть хоть чуточку для всех остальных загадкой? — совершенно спокойно и по-взрослому произнес Петр, глядя прямо в глаза своему другу детства.

— Конечно… Наверное, ты прав, Петр. Твой отец великий человек, ему простительно.

— Так вот на этом и остановимся. Только маманьке моей не сболтни что лишнее. Любит она его, да и мне он очень люб, — спокойно закончил разговор Петр.

Ленька ничего не ответил другу, а только понимающее кивнул головой. Он понял, что друзья детства стали взрослыми людьми и детские пустяки их теперь не интересуют.

После этой встречи с Петром прошло еще несколько лет. Леонид повзрослел, реже стал появляться в панской усадьбе и с головой ушел в работу со своим отцом. Но тот разговор с Петром удвоил его любопытство о тайне своего барина. От своего отца Леонид знал, что в многочисленных подвалах имения хранились, в основном, редчайшие образцы уникальных растений и результаты многочисленных экспериментов по выращиванию новых сортов деревьев и кустарников. Появление в Атаманском лесхозе первых животных — оленей и диких кабанов, прошло для Леонида как-то незаметно. Рабочая юность быстро сменила беззаботное счастливое детство. Они с отцом были заняты работой весь световой день, на отдых оставалось несколько часов в сутки. Кроме основных лесокультурных работ, в лесничестве занимались садоводством, разведением рыбы, раков, фазанов и тутового шелкопряда. И во всем этом Леонид был правой рукой своего отца.

Главный лесничий Атаманского лесхоза, как теперь официально именовалось должность Дмитрия Капитоновича, успешно выращивал тополь канадский и рекомендовал своим донским коллегам широко использовать этот высокопродуктивный вид деревьев. По результатам опытных работ он опубликовал несколько интересных материалов в «Лесном журнале» и других изданиях того времени. Перед служилыми людьми он появлялся редко и даже его интерес к лошадям, гордости всего Приазовья, стал понемногу затихать.

Новый, двадцатый век в лесничестве встретили тихо и обыденно. Пан Домашевский часто ездил в Ростов и приезжал оттуда грустным и молчаливым. За это время Атаманское лесное хозяйство превратилось в уникальное и единственное в Низовьях Дона лесничество. Лес уже вплотную со всех сторон подступал к панскому имению. Выросло несколько новых домиков в самом лесничестве, недалеко от него появился новый хутор Христичево. Зачастило сюда и областное начальство из ведомства лесных хозяйств. В общественных кругах Войска Донского стали раздаваться голоса о бесперспективности степного лесоразведения на Дону, о напрасной трате войскового капитала. Под острые языки газетных писак попал и убежденный сторонник степного лесоразведения пан Домашевский. Леонид, обзаведясь семьей, тяжело переживал каждое критическое замечание в адрес своего начальника. Кому, как не ему, было известно о титаническом труде его отца с Домашевским в деле разведения новых сортов деревьев. А главное — результат. Ведь теперь здесь процветало царство не только уникальной растительности, но и животного мира, и бесценных пород птиц.

В 1907 году Дмитрий Капитонович, теперь уже лесной ревизор и статский советник, стал инициатором проведения в Атаманском лесничестве съезда лесничих Дона, на котором он выступил с основным докладом-программой о путях возобновления усыхающих насаждений в лесничестве. Доклад имел невероятный успех, и делегаты съезда единогласно ободрили предложенные Домашевским меры по сохранению степных лесничеств. Спустя некоторое время отец Леонида вместе с Дмитрием Капитоновичем стали участниками очередного съезда российских деятелей по степному лесоразведению, состоявшегося в сентябре 1908 года в Велико-Анадольском лесничестве. На нем было признано, что степное лесоразведение не является экономически невыгодным предприятием и что не может быть и речи о прекращении посадки леса в степи. Решение съезда вновь побудило работников Атаманского лесничества к поиску новых форм работы с лесными насаждениями. Семейному человеку Леониду теперь уже было не до воспоминаний о тайнах Домашевских подвалов. Он вновь со своим отцом приступает ко второму этапу возрождения своего родного лесничества. Характерной особенностью работ в этот период стало использование трудовых ресурсов близлежащих сел и деревень. В составе собственных, постоянных кадров к началу двадцатого века у Домашевского были только техник-лесовод А. Л. Коцарев, его сын, совмещающий две должности — лесничего и кондуктора, два объездчика и десять лесников. В лесном хозяйстве, кроме лесничего, кордонов лесников и построек для временного пребывания сезонных работников, жилых строений почти не было. За пару лет Леонид со своим отцом сумели, под руководством Дмитрия Капитоновича построить плотины на Водяной балке и на реке Мокрая Чумбурка (как стала называться река в XX веке), две небольшие дамбы на суходолах для обводнения прилегающих земель, и новые склады для хранения семян и инвентаря. Вечерами в подвалы панской усадьбы Леонид с двумя рабочими сносили наиболее ценные породы деревьев, различные огромные банки с заспиртованными детенышами животных и птиц, папки отчетов и наблюдений Дмитрия Капитоновича. Только ему был доступ в эти подвалы, но молодой человек не мог тогда знать, что именно эти материалы и документы являются настоящим сокровищем для будущих потомков.

В 1909 году, в одну из обычных осенних ночей, в Атаманском лесничестве произошло странное событие — на горизонте появилось необычное огненное светило и через несколько минут исчезло. А через пятнадцать минут все поместье пана Домашевского стало трясти неведомой подземной силой. В домах не только у пана, но и местных жителей тряслась посуда, мычал скот и страшно выли собаки. А поутру выяснилось, что некоторые подземные переходы и подвалы разрушились и обвалились. Как ни старались работники во главе с Леонидом расчистить завалы, так ничего и не получилось. Вот тогда-то и вспомнил Леонид о той ночи, когда он шестнадцатилетним парнем стал свидетелем странной тайны пана Домашевского. Леонид понял, что теперь тайна пана и молодой девушки утеряна навсегда. Кроме этого, в подвалах погибли уникальные образцы и семена редчайших деревьев, которые так и не удалось никому откопать. Что ж, Леониду Коцареву было тогда невдомек, что под обвалами были захоронены в ту ночь уникальные документы и материалы, которые ныне можно было бы оценить в баснословную сумму.

К 1916 году лесопокрытая площадь в теперь уже Александровском лесничестве, по названию ближайшего крупного населенного пункта, составляла 1773 гектара. Дмитрий Капитонович прожил в лесничестве до революционных событий 1917 года, затем уехал в Ростов, но оставался руководителем лесного хозяйства до 1928 года. Леонид со своей семьей, как и его отец, остался работать в лесничестве и проработал в нем до конца своей жизни. В те годы мало кого интересовали секреты панской усадьбы, и старейшему работнику лесничества некому было передать тонкости около десяти потайных входов в подземелья панских усадеб. Они так и остались в народных легендах и местных байках. В середине 50-х годов ХХ века здесь образовали Ленинский лесхоз, который и сейчас является излюбленным местом отдыха жителей Южного Приазовья.

Сегодня Александровский лес Азовского района — один из крупнейших на Дону рукотворных лесных массивов. Федеральной службой лесного хозяйства он отнесен к особо ценным массивам, а с 2005 года является биологическим памятником природы республиканского значения и включен в перечень ключевых орнитологических территорий международного значения.

Но и до наших дней среди стариков села Христичево, хуторов Цыганки и Марково бытуют байки о неразгаданных тайнах подземных переходов и подвалов усадьбы пана Домашевского — основателя известного на Дону Александровского лесхоза. Находясь около странным образом уцелевшего здания одной из панских усадьб, вы обязательно ощутите чувство сопричастности к Российской истории, чувство таинственности и загадочности.

Гипотеза профессора Васильева

 

«Сегодня будет что-то интересное», — подумал Олег, поднимаясь с кровати на правую ногу. Он всегда так делал, когда с вечера задумывал себе какое-нибудь интересное дело.

Олег учился на втором курсе исторического факультета университета. Первый курс дался ему, как и большинству студентов — первокурсников, очень сложно. Он даже подумывал перевестись на другой факультет. Но вот второй курс его увлек с самых первых занятий. Дело в том, что через месяц учебы куратор группы предложил студентам на выбор несколько факультативных курсов. Олег выбрал спецкурс по медицинской криминалистике. Занятия вел известный профессор Петр Петрович Васильев — бывший криминалист, известный врач и ученый. Его лекции были такими захватывающими, что студенты боялись даже пошевелиться, чтобы не сбить с мысли пожилого профессора. На последнем занятии Петр Петрович предупредил, что на следующем семинаре они будут говорить о его анатомическом методе анализа костной ткани. Вот именно этот метод так заинтересовал парня.

Олег быстро оделся, быстро позавтракал, собрал конспекты в папку, поцеловал на прощание свою мать и вышел из квартиры. Следуя уже знакомым маршрутом по городу, он постоянно думал о последних словах профессора.

Занятие начались вовремя. Группа второкурсников шумно заняла свои места в аудитории. Дверь отворилась, и вошел пожилой человек в стареньком костюме. Он вовсе не был похож на профессора и знаменитого человека: манера поведения выдавала в нем некогда быстрого, любознательного и ловкого криминалиста.

— Добрый день, уважаемые коллеги, — начал свою лекцию Петр Петрович. Такое обращение к второкурсникам подкупало студентов. Никто не общался с ними на равных, а вот он — известный ученый, обращался с ними, как со своими коллегами по работе.

— Мне сегодня хотелось бы с вами поговорить о моей гипотезе анализа костной ткани. Я условно назвал её «Анатомомилогическим методом анализа костной ткани» — спокойно продолжил профессор.

С первых слов лекции молодежь окунулась в мир криминалистики. Петр Петрович так умело приводил примеры из своей судебно-медицинской практики, что рассказ вовсе не был похож на лекцию, а на диалог специалиста со своими подчиненными.

Олег внимательно слушал профессора и пытался понять главную суть метода. Как ему показалось, профессор обосновывал свою гипотезу тем, что генная память всегда оставляет свой отпечаток не только в костном мозге черепа живого существа, но и в любых костных оснований скелета. Согласно гипотезе профессора Васильева, получалось, что в любой части кости сохраняется память о её последних действиях. Например, если нога человека перед его смертью подверглась внешнему воздействию, например, перелому, то на генном уровне в костном мозге, если он даже со временем и высохнет, останется информация о том предмете, которым был нанесен удар. Петр Петрович был автором этого метода и пока еще не доказал научность его использования. Олег внимательно слушал, как профессор аргументировал свою гипотезу и приводил примеры, согласно которым можно было по костям первобытного человека восстановить причины смерти этого существа. Если данная гипотеза профессора будет доказана, то анатомомилогический метод совершит истинный переворот в судебной криминалистике. Пользуясь этим методом, по любой кости человека можно будет воссоздать картину смерти — «увидеть», кто был рядом с умершим в момент его смерти.

— Но в этой гипотезе я пока не разгадал одно важное звено: генотип любой кости несет в себе определенный код или шифр, — слова профессора вернули Олега в реальность. — Каждой кости в любом живом организме свойственен свой особый код. Вот если мы найдем и составим определенный каталог кодов всех костей человека, то дело можно будет считать законченным. По данному каталогу при экспертизе любой кости человека можно будет легко восстановить картину его смерти. Представьте себе, уважаемые коллеги, что в ваши руки попали косточки кисти человека. Воспользовавшись кодом, состоящим из двадцати цифр, вы запросто сможете определить, кому он жал руку перед смертью или от кого отбивался; какой документ подписывал и многое другое. Согласитесь, дорогие мои, что это революция в криминалистике! Этот код или шифр «работает» по принципу всем вам известного штрих-кода товара, в нем посредством одного штриха зашифрована и страна изготовителя товара, и дата изготовления, и множество другой информации. Так и в нашем случае — генный код костного мозга зашифровывает всю информацию о действиях той или иной кости.

Окончания лекции профессора Олег почти не слышал. Его заинтересовали слова Петра Петровича именно о генном коде. Он подробно записал приведенные профессором примеры кодов из двадцати цифр, выявленными сотрудниками его лаборатории при анализе некоторых образцов кистей рук различных людей из разных эпох.

По окончании лекции Олег протолкнулся сквозь толпу студентов, обступивших профессора, и спросил:

— Петр Петрович, а если попытаться «взломать» шифр на компьютере, как это делают хакеры при взломе ключей к компьютерным играм? Может быть, что-нибудь и получится?

— Дерзайте, мой друг, дерзайте. В науке нет прямых дорог, а одни кривые тропинки проб и ошибок. Желаю успехов, — спокойно и уважительно ответил профессор и поспешил из аудитории.

Вторая половина дня для Олега тянулась особенно долго. Он не мог дождаться, когда закончатся занятия в университете и он, наконец, сможет провести свой первый научный эксперимент — попытаться взломать генный код. Не дожидаясь позднего вечера, сразу после прихода домой, Олег быстро переоделся и сел за компьютер. Ему уже доводилось заниматься хакерством, и несколько попыток взлома ключей были удачны. Но процесс этот требовал больших усилий, напряженного мышления и много времени.

До поздней ночи Олег пытался взломать код, записанный на лекции профессора, но ничего не получалось. И вдруг, в одном из десятков испробованных вариантов на экране монитора появился неразборчивый текст. Парень прибавил мощности в системном варианте и сумел прочитать текст следующего содержания: «А се такова грамота дача Ивану-ж Новосильцеву. От Царя и Великаго Князя Ивана Васильевича всеа Руси, на Донец Северский, Атаманом Казацким и казакам всем без отмены послали есмя для своего дела в Азов Ивана Петровича Новосильцева, и где учнет вас для нашего дела посылати или по вестем, для береженья, на кои места велит вам с собою идти, и вы бы Ивана во всех наших делах слушали бею всякого ослушанья, тем-бы есте нам послужили, а мы вас за вашу службу жаловати хотим. Писана на Москве, лета 1578, Генваря в 3 день».

— Не может быть! Неужели удалось? — не сдержав эмоций, воскликнул Олег. Он сохранил в памяти текст, перевел его в Word и стал искать в Интернете значение данного текста. Наконец, ему удалось найти объяснение к тесту. Оказывается, это был отрывок из древней грамоты Ивана Грозного от 3 января 1570 года, которую в атаманство Михаила Черкашина доставил посол Новосильцев, направлявшийся через Дон в Царьград.

— Если следовать методу профессора, то это код костной ткани руки царского писаря самого Ивана Грозного! — вновь воскликнул Олег и тут же прикрыл рот ладонью. Увлекшись компьютером, он и не заметил, что мать давно уже спала, в квартире стояла абсолютная тишина, а за окном была глубокая ночь.

— Да ведь эта грамота у историков считается первым официальным документом о признании Донского казачества, — уже шепотом продолжил свои рассуждения юноша. — А если этим же способом попробовать и второй шифр, который предложил нам профессор?

Парень приблизился к монитору еще ближе и начал взламывать второй код. Не прошло и пяти минут, как на экране возник новый текст: «1639 г. декабря 7. Отписка Воронежского воеводы Мирона Андреевича Вельяминова о приходе под Азов Нагайских мурз и о посылке из Азова легкой станицы. Государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси холоп твой Мирошка Вельяминов челом бьет. В нынешнем, государь, во 148-м году, декабря в 7 день, выехали на Воронеж с Дона из Азова конями Воронежские жильцы Выползовой слободы Донские казаки Бориска Новиков, Наумка Проскурнин с товарищами шесть человека в роспросе мне, холопу твоему, сказали: поехали-де они на Воронеж из Азова по нынешнее число, декабря по 7 день, тому три недели…»

Далее пошли обрывки текста. Олег нажал несколько клавиш на клавиатуре, и текст на мониторе продолжился: «…А те-де, государь, мурзы в городе в Азове были все и с теми-де, государь, вестями Донские атаманы и казаки выбрали станицу к тебе, государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси, к Москве атамана Ивана Каторжного, Нефеда Осипова с товарищами. И из Азова-де было им, атаманам и казакам тем, которые выбраны в станице, съезжаться срочно на Тузлове, на Крымской стороне. А он-де, Бориска Новиков с товарищами, поехал из Азова вперед на Тузлов; и на Тузлов-де приехав, его, атамана Ивана Каторжного да Нефеда Осипова с товарищами, ждали три дня, и те-де, государь, атаманы Иван Каторжной да Нефед Осипов с товарищами, на Тузлов из Азова не бували, неведомо зачем; и он-де, Бориско, поехал к Руси вперед, не дождавшись их. А с теми вестями отпустил я, холоп твой, к тебе, государю Воронежского казачьего сотника Силу Украинцева декабря того же дня…».

— Вот это да! Так ведь это какая-то грамота к первому русскому царю из династии Романовых — Михаилу Фёдоровичу Романову. Здорово! Надо обязательно показать его профессору, — уже шепотом продолжил рассуждения Олег.

Он скопировал все на бумагу и сложил в папку. Парень быстро разделся и лег в кровать.

На следующий день занятий с профессором Васильевым по расписанию не было. Олегу пришлось подождать его на кафедре. Через пятнадцать минут в коридоре появилась теперь уже такая родная фигура профессора Васильева.

— Петр Петрович, вы гений! Ваша гипотеза верна! Мне удалось взломать код тех шифров, которые вы зачитали на последней лекции, — взволнованно произнес парень, подойдя к профессору.

— Да нет, мой любезный друг, это вы гений, — с улыбкой возразил профессор. — Прочитать шифр костной ткани по моему методу еще никому не удавалось. А ну-ка, посмотрим, что у вас здесь получилось?

Профессор взял листы бумаги из рук парня и прямо в коридоре начал их читать.

— Очень интересно, — протяжно и задумчиво произнес он. — Давайте пройдем на кафедру, там спокойней.

Они зашли на кафедру и присели за стол.

— Действительно, мой друг, это текст грамоты Ивана Грозного от 3 января 1570 года. Сама грамота известна историкам уже давно, но вот её происхождение оставалось загадкой. Если следовать нашему методу, то исследуемые нами кости действительно принадлежат кисти руки царского писаря начала XVI века. А вот второй текст, вероятно, рукописная копия одного документа из книги первой «Донского дела», которая впервые была издана в восемнадцатом томе «Русской исторической библиотеки», изданной в Петербурге в 1898 году. Это очень редкие и уникальные документы…

— Которые подтверждают взаимоотношения царской власти с Донскими казаками еще в XVI веке? — перебив профессора, закончил его мысль Олег.

— Да, да, мой друг. Вас заинтересовала, как историка, историческая ценность документов, а вот меня, как ученого — криминалиста, обрадовал другой факт — гипотеза анатомилогического метода анализа костной ткани может быть доказана. И вы, коллега, первым это доказали. Вероятно, и кости второй кисти человека, согласно нашей гипотезе, тоже принадлежат писцу, а может быть, и самому Воронежскому воеводе Мирону Андреевичу Вельяминову, написавшему эту отписку царю Михаилу Фёдоровичу еще 7 декабря 1639 года. Кстати, очень рекомендую найти эту книгу в библиотеках и прочитать — уникальное издание.

Профессор замолчал и задумался, потом медленно поднял голову и посмотрел на Олега. В помещении кафедры воцарилась тишина. Студент-второкурсник и известный профессор внимательно смотрели в глаза друг другу и пытались понять, что же произошло на самом деле в эту ночь: революция в криминалистике? Новое историческое открытие? Обыкновенный случай, изменивший судьбу, по крайней мере, двух разных по возрасту людей? Или это начало новых страниц в исторической и судебно-медицинской науках?

СТРАНИЦЫ   ►  1 ..... 2 ..... 3