ЛИДОЛИЯ НИКИТИНА

ПОЗНАВАЯ ЖИЗНЬ

Рассказы для молодежи XXI века

Эта книга рассказов «Познавая жизнь» известной российской писательницы Лидолии Никитиной - пятая, имеющая конкретного адресата: молодежь XXI века. Ценность этого сборника в многоплановости охвата различных житейских ситуаций, в которых героям приходится самостоятельно решать нравственные вопросы. Рассказы Лидолии Никитиной глубоко проникают в душу, становятся личным жизненным опытом молодых читателей, который позволит предостеречь их от ошибок, опасных соблазнов. Но вопреки всем превратностям судьбы, герои Лидолии Никитиной отыскивают свое истинное призвание, встречаются с настоящей любовью и становятся счастливыми.

«Маленький рассказ, крошечная новелла, стихотворения в прозе – это особый жанр. Он требует большого труда, писательского опыта, ювелирно тонкой обработки – мастерства.

... В наше время пишут настолько пространно и объемно, что автор, отважившийся писать кратко, уже и сам по себе явление необычное»

 

Василий Субботин,

московский прозаик

 

Вместо предисловия

 

МУДРЫЕ  СОВЕТЫ

 

Мне посчастливилось стать свидетельницей разговора пожилой Дамы с молоденькой девушкой, которая ей жаловалась на свои неудачи. Когда девушка умолкла, Дама неспешно вступила в разговор: 

– Светочка, дорогая, ты говоришь, что у тебя в данное время совсем разладились отношения с родными. Что тебе делать?  Прежде всего, ты должна  немедленно устроиться на работу! И тогда на  деревце твоей души, а оно есть у каждого живого человека, появится первая зеленая веточка. Означать она станет твое душевное спокойствие. 

Когда же научишься самостоятельно зарабатывать пусть и скромные, но свои деньги, вырастет на заветном деревце еще одна веточка, которая принесет тебе уверенность в собственных силах. 

А третья веточка на твоем деревце появится тогда, когда обретешь  настоящих друзей! Лишь имея доброжелательное окружение, сможешь почувствовать себя счастливой! О прежних неладах с  близкими людьми скоро забудешь! 

Однако не забывай о главном: листки твоего деревца всегда должны быть зелеными! Ну а почему – догадайся сама! 

Благодаря этой мимолетной сценке, подсмотренной, вернее, подслушанной в очереди к зубному врачу, я поняла, какими должны быть по-настоящему добрые советы молодым людям!

 

 

ПОЗНАВАЯ  ЖИЗНЬ

 

– У меня, хоть уже перешагнула рубеж двадцатилетия, есть два главных комплекса, которые я, будущий психолог, четко осознаю: невзрачность и застенчивость. Причем один комплекс порождает другой. 

Будь я восхитительной блондинкой, никакая застенчивость ко мне за версту не подступила бы! Поэтому я выбрала для себя другую тактику: научилась прятать застенчивость, «переодела»  ее в цинизм. И так со своими сверстниками обо всем интимном рассуждаю, будто в моей жизни уже нет ничего неизведанного! 

... А недавно я такую обиду пережила... Два знакомых парня, не договариваясь, назначили по телефону свидание. И ни один из них не пришел. Я как последняя идиотка прождала их аж два часа! Словом, ни одного настоящего романа, если не считать со своим одноклассником, когда все эмоции вытягивала из него едва ли не силой, у меня до сих пор не было. 

Вот на этом безрыбье и возник завзалом ресторана, где мы, студенты-психологи, проходили практику. Этот сорокалетний мужчина проявил столько инициативы! Страстно смотрел на меня огненными восточными глазами, покупал цветы, уговаривал... Когда же, наконец, просто из любопытства, согласилась с ним встретиться в интимной обстановке, занес на второй этаж своего коттеджа на руках и так изысканно обставил нашу любовную встречу, что какое-то время я в содеянном грехе не раскаивалась. Еще и потому, что мне давно хотелось стать настоящей женщиной! Убеждена, что именно женственность подарит средства защиты от некрасивости, излечит меня от застенчивости, с которой надоело сражаться изо дня в день. 

А с завзалом в тот вечер я играла роль бывалой девицы. Он даже не понял, что я отдалась мужчине впервые. До сих пор чувствую себя на высоте, когда вспоминаю его фразу при прощании на стоянке такси: 

– А ты – отличная баба! 

Целую неделю считала себя именинницей. Но, кажется, рановато, потому что застряла в своих эмоциях где-то между девочкой-несмышленышем  и женщиной-подранком. 

Мой первый мужчина, этот завзалом, сразу после нашей единственной встречи  «потерял» мой домашний телефон и больше за всю практику ни разу не позвонил. Но я на него не сержусь, потому что во всем виновата сама. Ведь что ни говорите, а мне до настоящей ЖЕНЩИНЫ еще ой как далеко! И вообще, зря со всем этим интимом я поторопилась… 

Но мои двадцать лет внушают оптимизм. Главное, я поняла, что опыт серьезного общения с мужчинами по дешевке не приобретешь. А ради преодоления всех своих комплексов я готова уже сегодня начать платить по всем счетам.

 

 

КРУГОМ  ЧИСТОТА

 

Знаете, у меня никогда не было лишних денег, потому что мы с мужем-инженером можем заработать только на самое необходимое. Но об их отсутствии особенно не сожалею. 

Вот утром иду на работу. Народу ещё мало, тихо, чисто, с деревьев под ноги от лёгкого ветерка падают листья. В такие минуты я наслаждаюсь каждой мелочью, веточкой, листиком, цветком, пичугой... А тот, кто поглощён деньгами, кто только и думает, как разбогатеть, куда свои капиталы выгоднее вложить, на что потратить и не прогадать? Разве ж такие люди всю эту утреннюю прелесть смогут почувствовать? Нет, конечно! 

В доме у меня только самое необходимое. Да ещё два уютных кресла! Мы с мужем любим по вечерам, сидя в них, общаться друг с другом, слушать музыку, смотреть телевизор. Но самое главное в моей квартире – чистота! Ни пылинки нигде и так легко дышится после захламленного рабочего кабинета, суматошных очередей. За каждой  вещью, в отличие от своей соседки, я тщательно слежу. На её же многопредметный импортный гарнитур, который она своей любовью заработала, глядеть тошно: дверцы, из-за того что их редко закрывают, провисли, стёкла захватанны, полировка кое-где ободрана... Ничего хозяйкой не бережется. Как-то Лолке говорю: 

– Неужели тебе не стыдно на этот гарнитур смотреть? Ведь, чтобы его заработать, какие унижения тебе пришлось терпеть? 

– Ну и что, подумаешь? – отвечает соседка, – Я обо всём, что когда-то было, все мысли из головы  выбросила! Теперь у меня новая забота. Хочу к зиме натуральную шубу справить! 

– Да ведь к меху теперь не подступишься? 

– Ну, тем, у кого нет денег, конечно... А у меня они есть и ещё будут! А ты, дурёха, просто не знаешь о настоящих деньгах ничегошеньки! Поэтому они тебе и не нужны. 

– Да, о таких деньгах, какие водятся у тебя, не знаю и знать не хочу! 

– Пока ты со своим мужем-простофилей с копейки на копейку перебиваешься, я где-нибудь в престижном местечке домик куплю, барахлишком модным обзаведусь, а потом такого мужика себе отхвачу – все от зависти лопнут! 

– Ну не скажи... У нас в техническом отделе как-то разговор о директоре завода зашёл. У него несколько лет назад жена умерла, долго он о повторном браке и слушать не хотел, но наша главная инженерша уговорила его со своей подругой познакомиться. Тот пришёл в её хоромы, походил, посмотрел, хозяйку о том, о сём порасспросил, а после свахе разгон устроил: 

– Ну и невесту ты мне нашла! Представляю, какой надо быть вымогательницей, чтобы все эти богатства заиметь! Мне  т а к а я  не подходит! 

И вскоре на Любочке-технологе женился. С двоими парнями-подростками вдову взял. Отлично живут! 

Хмыкнула в конце моего рассказа пышнотелая соседка, к телефону потянулась, пальчик наслюнявила и стала по телефонной книжке шарить – поклонника на вечер выискивать. А по телефону Лолка говорит таким приторным, таким шепелявым голоском, что больше минуты я в её квартире не выдерживаю. 

Муж иногда ворчит, мол, зачем с ней общаться? Но все равно, хотя бы раз в неделю, я к ней по какому-нибудь поводу забегаю. Она для моего женского любопытства – щёлка в совершенно другую жизнь.

 

 

САМОЕ  СТРАШНОЕ

 

«Вся жизнь была прелюдией тому,

Чтобы вздохнуть мгновение полета».

Нона Алиева

 

Своего мужа я до сих пор люблю. Да и он, наверное, ещё меня любит. Поженились мы тринадцать лет назад в очень трудное для обоих время. Я после технического училища только устроилась на швейную фабрику, а Дима, напротив, демобилизовавшись из армии, поступил учиться в институт. 

Родители сами нуждались, поднимая на ноги младших детей, так что все трудности приходилось нам делить поровну. И это сближало до тех пор, пока Дима не получил диплом инженера и не стал сначала маленьким начальником, а потом большим. 

Сейчас я всю нашу совместную жизнь поделила на два периода: до получения мужем диплома и после его получения. Всё, что было «до» – самое для нашей семьи счастливое время! Ну а то, что потом, даже охарактеризовать каким-то одним словом затрудняюсь... 

Раньше мы в любой конфликтной ситуации всегда умели прислушаться к мнению друг друга, зато теперь, когда муж научился зарабатывать довольно приличные деньги, моя значимость в семье резко упала. Дмитрию с некоторых пор ничего не стоит из-за любого пустяка оскорбить меня, обвинить в том, в чем я за собой не чувствую ни малейшей вины. Он не понимает, что каждая такая обида делает меня нищей, обездоливает, а богатство, которое прочно обосновалось в нашем доме, ничем не искупает ту холодность и пустоту, которую я всё больше ощущаю в своем сердце. А ведь мне ещё памятна его искренняя мужская забота  и даже особенная, почти юношеская восторженность, которой он частенько баловал меня в начале замужества. 

Вместо неё теперь у Дмитрия неожиданные вспышки раздражения, причём особенно резкие, грубые, когда мы не наедине, а на людях. «Ну и дура же ты!» или: «Я готов тебя убить!» и многое другое в том же роде так и сыплется, едва ли не при любом общении нашей семьи с посторонними. 

Как-то на моём дне рождения школьная подружка, перепив, вдруг начала говорить про меня всякие несусветные пакости. Я была уверена, что муж за мою репутацию вступится, но, поймав его взгляд, не обнаружила в нем ни на йоту сочувствия, возмущения услышанным. Напротив, какое-то незнакомое прежде самодовольство выплеснулось в мою сторону. Его циничный взгляд обжег с ног до головы, будто на меня вылили ведро кипятка… 

Немало времени пришлось потратить на то, чтобы отыскать причину, которая так неожиданно испоганила нашу жизнь. Вначале я обвиняла во всех неприятностях лишь себя, но, копнув глубже, поняла: Дмитрий принадлежит к той особой породе мужчин, которые чуткими, любящими, ласковыми, самоотверженными для своей семьи могут быть лишь в тех случаях, когда обстоятельства загоняют их в клетку! Когда нет денег, потеряны друзья, а неудачи бьют наотмашь куда попало, не давая ни малейшей передышки. 

Вот тут жена – первый друг, спасительница, единственная любимая женщина. Но стоит ситуации измениться и вновь вынести своих недавних изгоев на гребень успеха, как Дмитрий и ему подобные превращаются в настоящих садистов, которые свои неудачи вымещают не только на жене, но и даже на детях. 

– Почему в раковине стоит немытая посуда? 

– Фильм по телевизору хороший начался... После помою, – моё объяснение прерывает громко захлопнутая за мужем дверь. «Где был? Что делал?» – спрашивать не положено. 

И ничего ни изменить, ни противопоставить  нынешнему семейному укладу я не в силах. А ведь мне, чтобы чувствовать себя счастливой, требуется так мало! Чтобы за какую-нибудь мелочь поцеловал, сказал пустяковый комплимент, посочувствовал в трудностях, разделил успех... 

Моя нынешняя семейная жизнь стала совсем невыносимой. Не знаю, умышленно или все само собой так складывается, но у меня совершенно не остается времени на мои личные весьма скромные женские мелочи. Хочется, к примеру, подобрать мелодию на пианино, ну засела в голову, крутится там. Однако стоит мне хоть на несколько минут присесть к инструменту, муж вскакивает и захлопывает крышку, едва не придавливая мои пальцы. 

Такая же реакция, если я беру в руки книгу или вышивку. Газеты в моих руках супруг ещё терпит: 

– Что, больше дел нет? Вон рубашка у меня грязная, пуговица оторвалась, а ты тут с книжками расселась?! 

А ещё я мечтаю элементарно выспаться! У дочери кровать есть, у мужа есть, а у меня диван в проходной комнате. Так что спать я могу либо с мужем, либо с дочкой. Как-то заикнулась о кровати, так он две недели ворчал, что весь интерьер в квартире своей кроватью хочу испортить... 

Одна радость осталась у меня: когда никого дома нет, а это случается чрезвычайно редко, пою! Много, громко и с таким надрывом, что саму себя жаль становится. Наревусь, накричусь, и вроде на какое-то время легче на душе становится. А после... 

После, когда уже и это перестанет помогать, брошусь со своего девятого этажа… Может, за те мгновения, что буду лететь вниз, наконец-то познаю свободу и радость жизни?! 

Когда эта мысль впервые пришла – испугалась, а теперь привыкла. Теперь не страшно. Потому что самое страшное, когда вдруг обнаруживаешь, что разучилась улыбаться – для улыбки в моей жизни нет  ни малейшего повода...

 

 

ПЕРЕУЛКИ

 

Я влюбился в свою соседку – студентку, год назад переехавшую в наш город из Кишинева, и стал за ней ухаживать. Как-то в начале лета мы отправились в театр, а после спектакля, несмотря на только что прошедший ливень, решили до дома прогуляться пешком, хотя путь не был близким. 

Дорогу я решил сократить, углубившись в переулки. Они освещались слабо, но нам, влюбленным и беспрестанно целующимся, свет только мешал. 

Было уже поздно, около двенадцати, когда, медленно продвигаясь по самому темному отрезку улочки, в ее противоположном конце на фоне ярко освещенного фасада мы увидели трех парней. Впереди, засунув руки в карманы куртки, шел настоящий громила! Нам обоим стало не по себе от такой неожиданной встречи. Правда, я быстро взял себя в руки: молодой был, тренированный и потому уверенный в собственных силах. Девушка же, повиснув на моем локте, вдруг принялась что-то лопотать о золотой цепочке, которую ей недавно подарила мама, о сумочке со стипендией... 

И зачем только про все эти мелочи она затеяла разговор в такое неподходящее время? Уж лучше бы молчала! Ведь я бы костьми лег, но никому не позволил к ней притронуться! Вскоре тройка парней поравнялась с нами. Тот, которого я про себя назвал громилой, первым остановился и очень дружелюбно предупредил: 

– Ребята, не ходите этой улицей. Там у перекрестка мост снесло – не перебраться! – и жестом пригласил следовать за ними в обход. Несколько секунд после встречи с незнакомцами я нормально двигаться не мог: руки дрожали, ноги стали ватными. У Сониного дома механически поцеловал девушку в щеку и поспешил в свой подъезд. 

С того злополучного вечера наши едва ли не предсвадебные отношения резко пошли на убыль. Через месяц я получил диплом об окончании института и укатил в сибирскую глухомань, хотя мог выбрать что-то ближе к столице. 

А девушка, по-моему, до сих пор не может понять, почему мы расстались? Да я вразумительного ответа дать даже себе  не могу. Просто что-то в тот вечер вклинилось в наши отношения, какая-то мелочь. Но она очень ясно моей душе показала, что прожить всю свою жизнь с этой девушкой я не сумею. 

И не забреди мы тогда в ночные переулки, может, не один пуд соли пришлось мне съесть, пока бы понял: ошибся, не ту женщину себе в жены выбрал.

 

 

МАТЬ И ДОЧЬ

 

Моими соседями по обеденному столу во время путешествия на теплоходе по Волге оказались дочь и мать. К скромной миловидной женщине лет сорока пяти, я сразу прониклась симпатией, а дочь, не знаю уж и почему, интереса к себе не вызвала. Более того, уже через пару дней эта худенькая неулыбчивая девушка в ярком ситцевом халатике и с гордо закинутой головой в мелких темных кудряшках начала меня раздражать, особенно после того, как бросилось в глаза её бесцеремонное обращение с матерью. Мне даже показалось, что в присутствии Мариши Варвара Петровна чувствует себя не лучше, чем кролик под гипнотизирующим взглядом удава. 

Стараясь сгладить едва прикрытую агрессию дочери, мать суетится, заискивающе улыбается своей любимице, не упускает ни одной возможности, чтобы похвалить самоуверенную девицу. В противовес материнским похвалам дочь тоже не упускает ни одной возможности, чтобы не выставить мать в неприглядном виде или же зло в присутствии пассажиров над ней посмеяться. Для этого в ход идут самые банальные мелочи: принесла официантка, к примеру, неудачно заваренный чай, который больше напоминал запах мочалки, нежели привычный утренний напиток. Варвара Петровна, сделав глоток, вскользь заметила: 

– Заварку, наверное, на плите передержали! 

Никто из сидящих за столом не придал этим словам значения. Зато Мариша тут же, отодвинув от себя бокал и расплескав на скатерку почти все его содержимое, зло воскликнула: 

– Если бы ты промолчала, я бы не заметила, какой нам подали чай, а после твоего комментария эту гадость пить не буду! – и выскочила из-за стола, оставив недоеденными омлет и творог. 

Мать, конечно же, в слёзы: ведь дочь, такая худенькая, на весь день до самого обеда останется голодной. 

Чтобы успокоить Варвару Петровну, я посоветовала недоеденный завтрак забрать в каюту, авось, проголодавшись, Мариша забудет об утреннем инциденте. Так и было сделано, но у сердобольной мамы, несмотря на чудесный солнечный день, настроение надолго испортилось. За все время, что мы гуляли вместе по палубе, она ни разу не улыбнулась, не пошутила, хотя обычно за остроумным словцом дело у неё не вставало. 

В один из быстротечных туристских дней массовик собрал отдыхающих в музыкальном салоне и пригласил поучаствовать в самодеятельности. Кто-то предложил включить в репертуар песню «О Волге», которая всем нравилась. Варвара Петровна очень по-детски призналась, что может её спеть, потому что слова знает и любит весь зыкинский  репертуар. 

– Ты собираешься петь? – взметнув в недоумении тонкие бровки, обратилась дочь к матери и вызывающе громко рассмеялась. Варвара Петровна что-то хотела сказать в свое оправдание, но ее остановил негодующий взгляд Мариши. А через секунду девушка с надменно запрокинутой головой неспешно прошествовала через салон и выпорхнула за дверь, оставив за собой тягостное молчание. Разговор об участии в концерте Варвары Петровны возобновлять никто не решился. 

А через час, когда теплоход причалил к залитой солнцем зеленой полянке, усыпанной земляникой, мы, нагулявшись, надышавшись ароматами леса, присели на поваленное дерево и стали наблюдать за игрой молодежи в волейбол. Варвара Петровна, как обычно, восхищалась каждым движением своей гибкой, длинноногой дочери. В ее улыбающемся лице не было ни малейшего намека на недавно причиненную обиду. Казалось, для нее не существовало ни женской гордости, ни самолюбия – лишь одно восхищение своим единственным ребенком, являющимся главным смыслом ее многотрудной жизни. 

А начались эти трудности после того, как муж-однокурсник, огорчившись «плохим» назначением после получения диплома, запил, закуролесил. Пока хватало сил, молодая женщина терпела все его хулиганские выходки, умоляла мужа остановиться, подумать о семье. Но все ее усилия оказались напрасными. 

 Имея на руках двухгодовалую дочку, молодая женщина отважилась на развод и начала собирать необходимые документы. И тут случилось еще одно несчастье: в пьяной драке супруг нанес собутыльнику тяжкие увечья. Суд, тюрьма... И она, молодой специалист, оказалась в чужом городе без жилья и материальной поддержки с малолетней дочерью на руках. Но выстояла! Правда, чтобы сводить концы с концами, платить за комнату, пришлось устроиться помимо основной работы на заводе мастером еще и уборщицей в цехе. 

Теперь на хлеб насущный им с дочкой почти всегда хватало. Но необходимое – это далеко не самое лучшее. И приходилось матери в угоду тщеславию девчонки (вся в отца пошла!) постоянно идти на уступки, льстить, а порой и обманывать детскую доверчивость: 

– Мариша, смотри, какое я тебе чудесное платьице купила! Оно хоть и сатиновое, но выглядит будто из шелка! Ну-ка, надень! Да ты в нем настоящая красавица! 

Постепенно, как я выяснила из наших частых разговоров, девочка на многие житейские вещи утратила правильные ориентиры, потому что мать горячо, отчаянно внушала, что она, Мариша, самая умная, смышленая, красивая! 

Чем сильнее мать льстила собственной дочери, тем та ее больше эксплуатировала, становилась все наглее в повседневной жизни, изощреннее в своих насмешках, адресованных матери. 

Во время одной из автобусных экскурсий по небольшому провинциальному городку я оказалась сидящей позади интересующей меня пары. 

Наклонив друг к другу темные кудрявые головы, обе оживленно обсуждали уличное происшествие. Радостному настроению дочери погасшая немолодая женщина радовалась как самому дорогому подарку! По всей видимости, иных счастливых минут в ее жизни не существовало.

 

 

СЕМЕЙНАЯ ПЕРЕПИСКА

 

Наталия Ивановна, затевая стирку, вытряхивала из карманов одежды скомканные носовые платки, шпильки, этикетки от конфет, табачные соринки... Во время этой нехитрой процедуры в пижаме супруга нашла письмо, которое без любопытства вынула из кармана и положила на туалетную полочку. 

За хлопотами пятидесятилетняя женщина забыла о находке и вспомнила про письмо едва ли не к вечеру, когда все неотложные дела были завершены. 

Обычно муж Наталии Ивановны всю свою корреспонденцию получал на домашний адрес, а на этом конверте был указан адрес близлежащего почтового отделения. По мере того как Наталия Ивановна углублялась в чтение небольшого листка с изящной виньеткой, исписанного твердым крупным почерком, нервный спазм сжал сердце, а подскочившее давление уложило ее на диван. Несмотря на головную боль, прочитанные строчки из письма незнакомки мгновенно запечатлелись в сознании: 

«Я так счастлива, что теперь ты у меня есть! Мысли о тебе преследуют меня неотступно и все больше убеждают: наша встреча в Кисловодске не случайность! Это сама Судьба посадила нас за один стол и сделала все, чтобы мы всю оставшуюся жизнь были вместе! 

Я даже не представляла, что объяснение с мужем по поводу развода будет происходить так буднично: к моменту нашего с тобой знакомства мы оба, с теперь уже бывшим мужем, знали: вместе жить не сможем, надоели и устали друг от друга... 

Как видишь, я свое слово выполнила, теперь занимаюсь разменом квартиры. Тебе, любимый, проще, ведь все бытовые хлопоты я с величайшей радостью беру себе! 

Без боязни пиши мне на домашний адрес...». 

Вернувшаяся из института дочь, едва взглянув на стонущую мать, бросилась к телефону вызывать врача. Письмо, оставленное Наталией Ивановной на столе, бросилось ей в глаза сразу. Лиза, пробежав его текст глазами, спрятала письмо в свою сумку и заспешила к двери встречать врача. В душе она порадовалась, что отец уехал в длительную командировку, и они с мамой смогут что-нибудь предпринять в неожиданно изменившейся ситуации. Но сосредоточиться на письме не давали хлопоты, связанные с уходом за больной. 

Больше всего Наталию Ивановну угнетало то, что всего две недели назад они отметили серебряную свадьбу! 

Сколько слов благодарности сказал ей Геннадий Кузьмич за праздничным столом! С какой торжественностью вручил прекрасную брошь из агата! А сейчас оказалось, что все слова были фальшивкой, ложью! И в потайном месте хранилось письмо, написанное другой женщиной, ради которой он собирался бросить свой дом, дочь, ее... 

Прошло еще несколько кошмарных для матери и дочери дней, за время которых разлюбленная женщина немного успокоилась: ведь она останется не одна, а со своей взрослой дочерью, которая давно стала ее поддержкой и единомышленником. 

– Знаешь, мама, – как-то перед сном сказала Лиза, – я сегодня отправила папе письмо! 

– Ты ему написала, что мы в курсе ближайших перемен в его жизни? 

– Я написала папе очень душевное письмо. В нем сообщила, как мы с тобой его любим, как гордимся им, рассказала о подругах, которые всегда восхищались нашей дружной семьей и частенько мне завидовали... В свое письмо я вложила конверт кисловодской знакомой папы и сделала приписку: «Папочка, если ты все же надумаешь остаться с нами (мы этого очень хотим!), но не будешь знать, как сделать, пошли знакомой мое письмо. Уверена, она все поймет и тебя простит!». 

После месячного отсутствия Геннадий Кузьмич вернулся домой. Семья его встретила привычным радушием и заботой. И никогда, ни при каких обстоятельствах ни дочь, ни жена, ни он сам не заводили речи о злополучном письме. 

Лишь Наталия Ивановна при прощании вместо губ подставляла теперь для поцелуя щеку и старалась лечь в постель после того как услышит ровное дыхание спящего супруга. 

Незадолго перед холодами, выгребая из печи мусор, Наталия Ивановна среди хлама обнаружила остатки полусгоревших писем кисловодской дамы. Видимо, они были слишком туго скручены и огонь полностью не смог уничтожить некоторые  строчки. 

«Я все поняла... Грустно... Пустота...».

 

 

ПОЧТАЛЬОНКА КСЮША

 

Девятнадцатилетняя Ксюша, сирота, живет в коммуналке единственного барака, оставшегося от первых сталинских пятилеток, в небольшом волжском городке. Воспитывала ее какая-то дальняя родственница по материнской линии, но вот уже два года, как преставилась старушка – пусть земля ей будет пухом – оставив девушку круглой сиротой. 

Но Ксюша после окончания восьмилетки уже в пятнадцать лет стала работать сельским почтальоном. Так что ранняя самостоятельность ей не показалась в тягость. Девушка много читала, любила слушать старые пластинки и как зеницу ока берегла патефон, доставшийся ей в наследство вместе с самоваром и прочей грошовой утварью от тетки Пелагеи. 

Однажды, в нежаркий летний денечек, когда вся почта уже была разнесена, в одном из дворов внимание девушки привлекли скучающие дети. Ей стало их жаль, и совершенно для себя неожиданно Ксюша присела к ребятишкам на скамейку и принялась рассказывать сказку. И откуда она только в ее голове появилась – эту загадку девушка не могла решить, да и особенно не старалась. 

Дети слушали Ксюшу очень внимательно, а когда сказка сама собой кончилась, потребовали продолжения. Девушка пообещала им придумать к завтрашнему дню еще одну сказочную историю. 

Весь вечер, ночь и даже начало утра следующего дня она жила в прекрасном, созданном ее фантазией мире! И не переставала удивляться тому, что он так неожиданно для нее открылся. 

Со временем желание рассказывать обо всех событиях, происходящих там, где все казалось юной сказочнице иным, превратилось в настоятельную потребность. Благо, что недостатка в слушателях не предполагалось, потому что взрослые были заняты на полях и огородах, а детишки, оставленные без присмотра, ни в чем не ограничивали Ксюшиных безудержных фантазий. 

Но вот завершилось лето, потом промелькнула короткая осень, наступила зима. Теперь дети уже не бегали ватагой за Ксюшей, не торопили как можно быстрей освободиться от разноски почты, не ждали ее с новыми придумками в сквере возле крохотного базарчика. Тогда Ксюша свои сказки стала писать на телеграммных бланках и вместе с корреспонденцией опускала в почтовые ящики юных слушателей, прекрасно зная, где кто живет. Конечно, теперь сказки она писала уже не для всей ребятни, а лишь двум-трем своим любимцам. 

Как-то одной из мам юного почитателя Ксюшиных фантазий попался листок, в котором было продолжение длинной сказочной истории об Ангеле, который опустился на землю и помог попавшему в беду мальчику. Ничего не поняв из прочитанного, мамаша пошла к начальнику почты и потребовала, чтобы он запретил Ксюше совращать детей и заманивать их в баптистскую  веру. Почему именно баптистскую – никто так и не понял… 

Объяснение девушки, ее взволнованный от несправедливых нападок рассказ о том, что никакая она не баптистка, а просто по просьбе детей сочиняет им сказки, туповатый и вечно пьяный начальник почты оставил без внимания. Ксюше был объявлен выговор и сделано, как в советские времена полагалось, строгое предупреждение. 

Но тут девушка, которая, конечно же, очень переживала из-за скандала, почувствовала, что не может не сочинять своих сказок. Они сами рвутся из ее сердца наружу, требуют внимания и понимания  слушателей! 

Поэтому, несмотря на неприятности и угрозы, причем уже не одной мамы, а теперь уже нескольких, она по-прежнему продолжала сочинять сказки и бросала их в почтовые ящики. 

Но под угрозами родительского наказания дети перестали открывать Ксюше двери, отворачивались от нее на улицах и даже обзывали злыми взрослыми словами, если она останавливалась и хотела с ними о чем-то поговорить. 

Напряжение в городке все нарастало. Родители жаловались на Ксюшу в разные инстанции и требовали, чтобы она прекратила писать свои вредные для детей истории. Девушка оправдывалась и вместо занимательных сказок теперь сочиняла бесконечные объяснительные записки, прикладывала к ним оставшиеся экземпляры своих невинных фантазий. Но их никто даже не удосуживался прочесть... Напротив, Ксюшу все больше и больше ругали, грозили выгнать из комсомола, уволить с работы... 

Потом Ксюша вдруг пропала. Несколько месяцев никто ничего не знал о ее судьбе. Запертую дверь коммуналки многодетная соседская семья тут же приспособила для своих нужд. О Ксюше все быстро забыли. Но тут вновь стали на прежние адреса приходить конверты со сказками из далекого Чукотского края. Но эти письма новая почтальонка не бросала в почтовые ящики, хотя адреса в них были указаны точно. Молча, с каким-то тупым остервенением Дарья Митрофановна рвала их на мелкие клочки и бросала в печь. 

У этой женщины никогда не возникало желания чего-то не только сочинить, но и прочесть. Она, как и большинство Ксюшиных земляков, понятия не имела о том, что автору, особенно начинающему, просто необходимо отдать на людской суд то, что родилось в его впечатлительной душе. Ведь невостребованность для творческого человека не менее опасна, чем гнев глупцов или недоброжелателей.

ВСПОЛОХИ ВЕЧНОГО ОГНЯ

 

Валентина с Павлом познакомились в небольшом рабочем поселке, куда их волею судьбы привели служебные командировки.

Измученная переездами по ухабистым сельским дорогам, недовольная результатами проверки подведомственного ее организации учреждения, злая, усталая сорокапятилетняя женщина уже в сумерки вернулась в гостиницу. Она мечтала лишь о том,  чтобы поскорее влезть в ванну, чего-нибудь перекусить и замертво плюхнуться в кровать. Следующий день командировки обещал стать еще более напряженным.

Соседки, с которой Валентина ранним утром перед своим отъездом успела перекинуться лишь несколькими фразами, в номере не оказалось. Пришлось ей возвращаться на нижний этаж за ключом, что обозлило Валентину еще больше. Взяв в руки ключ с истерзанным картонным номерком на грязной марле, еле волоча ноги, она медленно  добралась до своего третьего этажа и стала открывать замок. Но он и на сей раз не поддался. Валентине подумалось, что горничная сослепу перепутала ключи – поди, разбери, что на обтрепанном картоне химическим карандашом написано, – и снова спустилась вниз. Но ключ оказался от ее номера, никакой ошибки не было.

Зверея с каждой минутой, запыхавшаяся женщина принялась с остервенением дергать перекошенную дверь. Если бы кто знал, как в эти минуты отчаяния она ненавидела провинциальные гостиницы, в которых все убого, начиная от тряпки на ключе и кончая липкими клеенками на шатающихся столах.

Поняв, что злополучная дверь ей никогда не поддастся, несчастная уже была готова завыть от беспомощности, как бездомная собака, лечь, свернувшись клубком, возле двери, сбросив наконец-то невыносимо жмущие туфли. В момент кульминации отчаяния судьба, будто сжалившись, послала Валентине Степановне спасителя в лице молодого широкоплечего мужчины… Поравнявшись в узком гостиничном коридоре с хрупкой блондинкой, взглянув в ее наполненные слезами голубые глаза, мужчина невольно улыбнулся и приветливо спросил:

– Вам помочь? – а сам тут же, не дожидаясь ответа, отстранил незнакомку от двери, вытащил из замочной скважины ключ, положил на ладонь и принялся внимательно рассматривать. Потом неожиданно извлек из кармана свой ключ, заметив при этом:

– Изрядно вы тут намучились. Ключ так раскалился, что об него обжечься можно! – однако уже в следующее мгновение галантно распахнул перед ней гостиничную дверь, отперев ее своим ключом. Так Валентина и Павел познакомились.

Едва женщина приняла холодный душ – мечта о горячей воде оказалась утопией. Павел по местному гостиничному телефону без лишних церемоний пригласил свою новую знакомую где-нибудь вместе поужинать. Валентина охотно согласилась.

Вернувшейся из кино соседке Валентина во всех деталях поведала о своих злоключениях с ключом, не забывая при этом завить на плойке челку, заново нанести на длинные ресницы тушь и, конечно же, помазать за милыми ушками французскими духами.

– И вы с этим незнакомцем сейчас пойдете ужинать? – недоуменно подняв выщипанные смоляные брови, ужаснулась дородная дама предпенсионного возраста.

– Конечно! Не ложиться же спать после такого кошмарного дня на голодный желудок! Да и прогуляться по незнакомому городку в такой прекрасный вечер не грех!   потуже затянув поясок своего любимого индийского платья в нежных сиреневых разводах, она легко сбежала по лестнице вниз, едва не сбив Павла, курящего возле распахнутой на улицу двери.

Гостиничный ресторан оказался закрытым на ремонт, так что пришлось командированным бедолагам довольствоваться буфетом. За кефиром и черствыми бутербродами, извлеченными неряшливо одетой толстухой-буфетчицей из недр громыхающего, как гаубица, холодильника, за безвкусным чаем и клеклыми кексами они разговорились, познакомились.

Несмотря на остатки еще не угасшего раздражения, Валентина вдруг почувствовала,  что усталость этого длинного дня куда-то незаметно исчезла, а налетевшее, будто весенний ветерок, бесшабашное настроение растворило усталость, скопившуюся в ее душе за последнее время.

После скудного ужина только что познакомившиеся мужчина и женщина всю ночь бродили по небольшому городку. Минуя одну незнакомую улицу, они тут же оказывались на другой, такой же пыльной и пустынной. Говорили, о чем вздумается, но больше молчали. Вначале Павел называл свою спутницу Валентиной Степановной, чувствуя значительную разницу в возрасте, но потом, так само собой получилось, стал ее называть просто Валюша.

– Павел, сейчас нас Бог наградил такими редкими минутами, когда мы можем забыть о привычных условностях. Мне, например, нужен только твой неимоверно сочный, бархатный голос. По нему, кажется, можно плыть, как по прекрасной спокойной реке, неведомо куда долго, долго...

– Ты, Валюша, права! А мне хочется, чтобы эта волшебная ночь как можно дольше не кончалась! – взяв умолкшую женщину, будто школьницу, за руку, Павел неожиданно принялся неспешно вальсировать. Вначале они кружились в полной тишине, потом оба, не сговариваясь, принялись напевать слова «Школьного вальса»:

«Промчались зимы с  веснами,

Давно мы стали взрослыми,

Но помним...»

Устав, Валентина и Павел опустились на скамейку вблизи памятника молодому солдату, озаряемому всполохами ярко оранжевого огня. Долго молчали – каждый вспоминал о чем-то своем. Заметив, что спутница поеживается от предутренней прохлады в своем кисейном платьице, мужчина положил руку на плечи Валентины и придвинулся всем своим телом к ее хрупкой и ладной фигурке. Затяжное молчание нарушил возглас:

– Павел, я вдруг поняла: все, что сейчас с нами происходит, со мной, вернее, с нами, давным-давно было! В моем сне, который я видела несколько раз в очень сложные периоды жизни. Да, да! Точно такая же ночь... колеблющийся от ветра огонь и прекрасный молодой мужчина, о котором я ничего не знаю. В том сне все происходило точно так, как у нас сейчас.

– Любопытно, расскажи подробнее!

– Чем сильнее била меня жизнь: раннее замужество, развод, сынишка на руках, ответственная работа... тем чаще во сне мне виделся незнакомый городок, ночной костер, возле которого я грею озябшие руки. Вдруг из темноты выходит какой-то молодой мужчина и, ни слова не говоря, садится неподалеку. Мы ни о чем с ним не говорим, но я чувствую, что он пришел ко мне для того, чтобы своим присутствием скрасить мое одиночество.

После этого сна, наутро, я проснулась в отличном настроении! Мне  даже показалось,  что непосильный груз повседневных забот и проблем куда-то исчез. Увиденное в том сне давало силу жить дальше – без паники и раздражения.

– Ты – прелестное хрупкое создание! Конечно же, нуждаешься в мужской заботе и поддержке. А у меня другие проблемы. Я не знаю, что мне делать со своей  переполненностью?! И если физическая сила в значительной мере уходит на трудную работу – мы с бригадой тянем в горах высоковольтную линию. Под открытым небом приходится трудиться в любую погоду. Все это я воспринимаю как должное. Уже привык к грохоту динамита, пыли, ветрам, мутной воде, вагончику, где не могу нормально даже во время сна распрямить ноги...

Зато с душевными эмоциями в моей ситуации намного сложнее. Я женат около пяти лет. Дочке Маринке – три годика. У нас прекрасная трехкомнатная квартира и заставлена она всем, чем положено. А еще много стеллажей с книгами. Обожаю фантастику, детективы. Музыке принадлежит вторая половина моей души. С огромным трудом год назад достал японский музыкальный центр, слушаю джаз, нашу отечественную эстраду. Все в семье вроде для нормальных человеческих отношений создано. А по большому счету – этих самых отношений между мной и супругой нет!

Так получилось, что мы с Татьяной оказались в нашем браке случайными людьми. А женились, помнится, по любви! И куда она от нас через пару месяцев упорхнула – ума не приложу?! Будь в семье другой микроклимат, разве ж смог в свои тридцать два по несколько  месяцев жить один, без семьи?

Вот тебя, едва увидел в коридоре, сразу понял: нужна моя помощь! А жена всегда ведет себя так, будто ей от меня ничего не требуется. А все мои старания для нее и дочери принимает с такой кислой физиономией, будто делает мне огромное одолжение.

Вот мы сейчас сидим с тобой рядышком, а всего меня такие невероятные чувства переполняют! Жаль только – не могу подыскать слова и высказать их вслух.

– У меня, Павел, такое ощущение, будто, взявшись за руки, мы воспарили над землей, над вот этим запущенным сквером с пыльной листвой и пламенем, то стелющимся по граниту, то вдруг вскидывающимся ввысь, словно тоненькая церковная свечка!

 

После возвращения в гостиницу Валентине удалось пару часов поспать. Благо у соседки был билет на ночной поезд, и ее никто не донимал вопросами и нравоучениями. Едва прозвенел будильник наручных часов, женщина в прекрасном настроении поднялась с кровати, будто и не было многочасовой ночной прогулки по незнакомому городку. Едва успела привести лицо в порядок, постучал Павел. Он очень спешил. Одет был по-рабочему: брезентовые сапоги, ветровка, залатанные джинсы... В руках молодой мужчина держал вместительную спортивную сумку с веселыми наклейками.

– Привет, скорее пиши свой адрес!

Валентина бросилась к тумбочке за ручкой и бумагой, но в это время дверь без стука распахнулась, и в комнату влетела орущая фурия – дежурная:

– Мужчина, кто вам позволил в такую рань врываться в чужой номер? Немедленно уходите!

Валентина от крика растерялась, уронила в суматохе на пол чемодан. Все его содержимое высыпалось на пыльный прикроватный коврик. Встав на колени, она принялась лихорадочно искать блокнот и ручку...

– Да откуда ты свалилась на наши головы, баба-яга? – потерял терпение Павел, перехватил верткие руки гостиничной блюстительницы нравственности, которые мельтешили у него перед глазами, и поволок ее к полураскрытой двери. Но та вырвалась и снова оказалась на середине комнаты, крича еще пронзительнее. Поняв, что его усилия выпроводить злющую бабенку напрасны, стараясь перекрыть крик горничной, Павел громко сказал:

– Ладно, не ищи бумагу. Говори адрес, я его и так запомню!

 

Спустя полтора месяца Валентина по возвращении с работы увидела на ступеньках своего подъезда знакомую спортивную сумку с веселыми детскими наклейками, а неподалеку от нее широкоплечую фигуру Павла.

– Какими судьбами, Павлуша, почему не предупредил?

– Здравствуй! Неожиданно мне перепала парочка дней отгулов. Я тут же бросился в аэропорт. Друг, увидев, что я спешно собираюсь – о нашем знакомстве я ему как на духу все рассказал, – только и спросил:

– К ней? – кивнул я головой и… через несколько часов оказался возле твоего подъезда.

– Признаюсь, эту встречу я предчувствовала, вернее, знала, что она у нас когда-нибудь состоится! – поднимаясь по лестнице и вынимая из сумки ключи, призналась Валентина идущему следом Павлу.

Войдя в квартиру, мужчина снял обувь,  пригладил ладонями свои волнистые  русые волосы и принялся не спеша осматривать квартиру, пока хозяйка разбирала покупки и укладывала их в холодильник.

Квартира у Валентины была двухкомнатная, с хорошей планировкой и очень уютная: везде стояли живые цветы, гардины были задернуты, в комнате царил полумрак.

– Мне у тебя чертовски нравится! – восхитился гость и, наклонившись, взял в свои огромные ладони пышноволосую женскую головку, с величайшей осторожностью приблизив к своему лицу, и жадно поцеловал. Этот поцелуй был у них первым!

 

К той ночи, что Павел и Валентина провели вместе в небольшом запущенном скверике у Вечного огня, прибавились еще две.

Они были заполнены разобщенностью со всем человечеством: влюбленным ни разу не захотелось включить радио или телевизор, поднять гардины и выглянуть на улицу, они не брали газет из почтового ящика и не отвечали на настойчивые телефонные звонки – оба наслаждались непостижимым единением друг с другом.

– Валентинка, кажется, я в тебя окончательно влюбился! – на исходе второй ночи признался Павел.

– Нет, нет, брось дурить! Я намного старше тебя, очень намного!

– Глупости, для меня твой возраст не имеет никакого значения!

– Зато для меня имеет, причем огромное! – от обособленности, которая в своей хрупкой скорлупе продержала едва знакомых мужчину и женщину почти двое суток, в миг не осталось никакого следа. И тотчас сквозь закрытую фрамугу окна и опущенные гардины во всей суетной неприглядности в комнату ворвался обычный день. Женщина каким-то особым внутренним зрением увидела, как их сердца, еще недавно бившиеся в унисон, сделав отчаянный рывок, освободились от власти друг друга, каждое устремилось на свое привычное место. Самым последним страну Единения в то раннее утро покинул взгляд молодого мужчины. Он метался, ища поддержки, по равнодушному лицу женщины, умолял  не отпускать его во враждебную, громыхающую жизнь, но, не встретив сочувствия, угас, иссяк…

– Пора собираться? – скорее спросил, нежели сказал утвердительно Павел и, коснувшись беззвучным поцелуем мягких женских губ, неохотно поднялся с постели.

– Чай согреть или заварить кофе? – набрасывая на голое тело уже знакомый Павлу по командировке халатик, спросила заметно помолодевшая Валентина своим приятным воркующим голоском.

– Ну почему ты запрещаешь мне относиться к нашей встрече серьезно? – со слезами в голосе взмолился мужчина.

– Когда-нибудь поймешь... Ну так чай или кофе?

– Какой ужас... Мне показалось, что мы с тобой сейчас еще дальше друг от друга, чем это было в то утро,  когда я забежал за адресом...

– Тебя проводить?

– Ни в коем случае! Я... не выдержу! Вернусь обратно... – и, чмокнув Валентину в щеку, мгновенно побросал свои вещи в сумку, выскочил на лестничную площадку, захлопнув за собой с шумом входную дверь.

 

С балкона Валентина видела, как он, будто ужаленный, принялся кружить по детской площадке перед домом, потом бросился бежать, сам не зная куда…

А женщина еще какое-то время понежилась в постели, то беззвучно плача, то сама себе улыбаясь:

– Все хорошо! Теперь можно жить дальше!

 

Спустя три месяца от Павла пришло письмо без обратного адреса.

«Я понял, что все случившееся между нами – теперь бесценный опыт моей души. Одна твоя фраза, которую ты сказала в момент нашей первой близости: «Я хочу стать для тебя самой лучшей!» – заставила как-то по-иному взглянуть на самого себя. А почему бы и мне не стать для своей семьи самым лучшим? Ведь жена и дочка вполне достойны не только моей заботы, но и какого-то особого старания души, без которого жизнь скучна и даже бесполезна.

Почему я ни разу не пробовал без спешки поговорить с женой, прислушаться к ее маленьким капризам, жалобам? Почему не нахожу слов ободрения, восхищения? Ведь с тобой у меня получилось! Значит, во мне все есть для того, чтобы по-настоящему любить и быть любимым!

 

Прошло не так уж и много времени, но я четко осознал, что благодаря нашей прекрасной встрече я здорово переменился! Это ощущается, прежде всего, в отношениях с женой. Представляешь, недавно она целое воскресенье провела в моем вагончике! Это случилось впервые за пять лет нашей семейной жизни!

Пусть в твоей душе, Валентинка, никогда не погаснут ВСПОЛОХИ ВЕЧНОГО ОГНЯ ЛЮБВИ! Павел».

Валентина дважды перечитала письмо и отложила его без всякой досады в сторону. Она отлично знала, что каждый любовный поединок ведется по правилам, которые диктует более сильный и уверенный в себе партнер.

 

 

БЫТЬ УНИЖЕННОЙ

 

В переполненный зал воскресного ресторана вошли Мужчина и Женщина. Она – высокая стройная блондинка в джинсах и короткой атласной кофточке, под которой, как теперь принято, ничего не было. Небольшая энергичная головка в рыжих перманентных кудряшках была намного выше тяжелой полуседой головы ее спутника – полного, обрюзгшего, но не старого мужчины, одетого в добротный бежевый костюм и такого же цвета мягкие замшевые туфли.

Новая посетительница мгновенно отыскала в полумраке знакомого официанта, который мигом откуда-то принес небольшой столик и втиснул его между тем, за которым сидели мы с подругой, и небольшим проходом у стены. В результате всех этих передвижек наш стол оказался в буквальном смысле слова зажатым в угол. Но теснота не испортила ни мне, ни моей институтской подруге хорошего настроения.

Вскоре на столе блондинки и полуседого шатена появились закуски, бутылки с водкой и шампанским. После двух-трех рюмок водки мужчина откинулся на спинку стула и задремал. Очевидно, ужинать он пришел сразу после утомительной работы. Но молодую даму подобное поведение джентльмена не смутило. Она придвинула к его стулу свой и начала бесцеремонно тормошить уснувшего: брала ладонями его лицо и, приблизившись к нему, дула в глаза, терла виски, щипала за подбородок... Но вывести мужчину из дремотного состояния ей не удавалось.

Однако заставила взбодриться, открыть глаза и потянуться за бутылкой с водкой не настойчивость молодой спутницы, а темпераментная музыка небольшого ресторанного оркестра. Закусив опрокинутую в рот рюмку маринованным огурчиком, мужчина неожиданно легко поднялся из-за стола, снял пиджак, повесил его на спинку стула и, не глядя на свою спутницу, направился к небольшому пятачку возле оркестра, куда устремились и другие пары, желающие потанцевать.

В танце мужчина приосанился, расправил плечи и, улыбнувшись музыкантам, сделал им приветственный жест рукой. Подошедшая рыжеволосая дама, встав напротив, принялась в такт музыке двигать локтями, бедрами, выделывать замысловатые па своими стройными ногами, обутыми в туфли на высоченной шпильке. В танце она выглядела еще моложе, стройнее, чем при первом беглом впечатлении.

По всему чувствовалось, что музыка обоим доставляет большое удовольствие. Но едва она кончилась, мужчина усталой походкой вернулся к их сытно сервированному столу и вновь погрузился в дрему.

Разгоряченная танцем и шампанским молодая дама с еще большей решимостью принялась тормошить спутника: она что-то щебетала ему в самое ухо, опять терла виски и дергала за уши, дула и махала салфеткой над его разрумянившимися массивными щеками. А потом поднесла его большую ладонь к своим губам и принялась ее целовать. Мужчина поежился, едва уловимым движением плеч оттолкнул от себя даму вместе со стулом, а секундой позже, чуть приподняв набрякшие веки, снова потянулся за выпивкой. А когда его рука вновь замерла в бездействии на белой накрахмаленной скатерти, подружка мужчины опять принялась целовать его руку. Тот снова ее вырвал, но и на этот раз она не обиделась, напротив, с еще большим пылом что-то защебетала в ответ на его медленные грубые слова, сказанные гулким шепотом.

...У меня надолго осталась в памяти ее улыбка: какое-то нервное подергивание губ, от которых кожа на скулах сдвинулась в отвратительную старческую гримасу. И запомнились ее жесты, особые жесты женщины, которой нравится быть униженной.

 

 

ЛЕГКОМЫСЛЕННАЯ

 

Перед самым перерывом мне на работу позвонила знакомая:

– Обедать будем вместе! – затараторила она в телефонную трубку. Тут один рыцарь прикатил... С серьезными намерениями! Хочу показать! Зовут Альберт!

И вот мы в маленьком безлюдном кафе. Знакомую я долго не видела, но благодаря телефону была в курсе пестрых событий ее неустроенной жизни.

Людмила сидела между мной и Альбертом и с завидным аппетитом уминала цыпленка. В дневном освещении четче, чем прежде, обозначились ручейки тонких морщин около ярко накрашенных губ и под глазами. Но мужчина, прилетевший издалека, ничего этого не замечал. Беспомощная улыбка не сходила с его загорелого лица, с полных, четко очерченных, слегка обветренных губ.

– Вчера весь день тебе звонил... И до этого тоже... Но ты же знаешь, как плохо в сельской местности работает междугородная связь! Вот и взял отпуск без содержания, прилетел к тебе на три-четыре дня. Ты рада?

Молодая женщина качнула плечами, неопределенно улыбнулась и принялась за новое крылышко. Цыпленок оказался плохо прожаренным, поэтому съесть его было далеко не просто. От усилий у Людмилы чуть на бок съехал красиво причесанный почти белый парик, из-под которого показались ее темные волосы. Заметив это, мужчина поморщился:

– Да сними ты, наконец, этот парик! Не нужен он тебе! Я так хочу увидеть тебя такой, какая ты была летом на пляже в Анапе!

– А я себе нравлюсь именно в этом модном парике! – резко оборвала Альберта Людмила, вновь уткнувшись в тарелку с едой.

– Ладно... Извини... Раз нравится – носи! – чуть заикающимся голосом произнес мужчина и надолго умолк.

Чтобы разрядить обстановку, я попросила Альберта подать солонку. Он охотно выполнил просьбу и тут же превратился в радушного тамаду, хотя сам к остывшей еде так больше и не притронулся: настолько был поглощен радостью встречи с любимой женщиной. Но радость быстро исчезла с его лица.

– А ты что-то бледная... Тебе нездоровится? Ах, прости, я своими вопросами мешаю тебе обедать. Ладно, буду молчать! Ты мне сама о себе все самым подробным образом расскажешь вечером, договорились?

Но ждать до вечера он не мог и снова принялся спрашивать любимую о работе, о последнем письме – получила ли его, о пятилетней дочурке, которую воспитывает бабушка.

– Надо же,  Людочка,  дожил до тридцати пяти лет и вдруг так безумно влюбился!

Подруга, отодвинув тарелку с недоеденным цыпленком, тщательно вытерла перепачканные едой руки о бумажную салфетку и, убедившись, что они чистые, положила ладони на плечи своего поклонника. Мужчина будто этого и ждал. Он порывисто притянул ее вместе со стулом к себе. Боясь упасть, Людмила негромко пискнула. И тут же начала смеяться каким-то наигранным глупым смехом.

– Что случилось? Ты смеешься надо мной? Над моими чувствами? – глухо спросил Альберт и отодвинул женщину вместе со стулом на большее, чем прежде, расстояние.

Затем он громко окликнул официанта, расплатился, после чего мы молча вышли на улицу.

Время обеденного перерыва истекало. Я распрощалась со своей знакомой и ее «рыцарем», поблагодарила за вкусное угощение и заспешила на работу.

Вечером в телефонной трубке опять слышалось Людмилино беззаботное щебетание:

– Ну как он тебе? Правда, зануда?  Как заладил о своей любви, хоть уши затыкай... Ну ладно, бегу, он у проходной дожидается! А у меня, представляешь, в восемь часов с нашим экономистом свидание еще два дня назад было назначено. Как буду выкручиваться – еще не знаю.

Через неделю мы столкнулись с Людмилой в театре. Она была, как обычно, оживленной, яркой, беззаботной в обществе  нового «рыцаря»...

 КУКЛА

 

Сувенирная изящная куколка висела на капроновом шнурке возле ветрового стекла в кабине легковой машины молодого человека. Нарядная и грациозная – при каждом повороте она кружилась на своих длинных ножках и, казалось, стремительно забрасывала гибкие руки с мольбою вверх: 

– Ну посмотри же на меня! Оглянись в мою сторону!  

Но молодой человек не обращал внимания на страдания красавицы. Не замечал он и тех девушек, что шли по улицам, городским бульварам и с кокетливым любопытством бросали взгляды на симпатичного водителя. 

И все потому, что он вновь встретился с той, в которую был влюблен в свои не такие уж и дальние школьные годы: когда-то они с Катенькой сидели за одной партой, жили неподалеку друг от друга и почти все свободное от уроков время проводили вместе. Увидев в аэропорту одноклассницу, вернувшуюся из столицы после окончания учебы в институте, молодой человек радостно окликнул свою школьную любовь, подвез до дома. 

По дороге оба со смехом вспоминали, как он делал для нее шпаргалки во время контрольных работ, решал трудные задачи, писал сочинения, носил тяжелый портфель, а в походах – рюкзак... 

Потом, уже молча, каждый вспомнил прощание в аэропорту, когда Катенька с задиристостью подростка звонко сказала своему школьному другу: 

– Девочку-куклу своей неуемной заботой ты из меня успел сделать, но превратить себя в женщину-куклу – ни за что ни тебе, ни кому другому не позволю! – и через шесть лет вернулась домой с дипломом врача. 

Спустя некоторое время, высаживая Екатерину Андреевну из своей машины возле городской больницы, школьный друг ненавязчиво произнес: 

– Если тебе в чем-то понадобится моя помощь – не стесняйся! Буду счастлив, если окажусь хоть в чем-то полезным! 

– О, мой верный Рыцарь! Спасибо за бескорыстие и верность! Но... к счастью, я почти все, что мне теперь необходимо, научилась делать сама! – ответила стройная молодая женщина и сдержанно улыбнулась бывшему однокласснику. 

...Перед светофором машина резко затормозила. Кукла волчком завертелась на месте, вскидывая в немой истерике руки. Но молодой человек так и не взглянул в ее сторону. Он перебирал в памяти подробности еще одной мимолетной встречи: 

– Ах, девочка-неумейка, почему ты так быстро выросла и все научилась делать сама?!

 

 

НЕЗАТЕЙЛИВАЯ МЕЛОДИЯ

 

Красивый, элегантно одетый мужчина шел по проспекту и вел за руку девочку в белом тулупчике и с крошечной скрипкой в руках. Влюбленной в него женщине, смотрящей издали на отца с дочкой,  показалось, будто... 

В вышине пасмурного неба зазвучала незатейливая мелодия, которую выводил смычок неумелой детской рукой на крошечной скрипочке. 

От этой простенькой мелодии, разливающейся в воздухе, все невероятные сложности, гнетущие душу женщины своей безысходностью, каким-то образом сами собой упростились. И на земле, едва подтаявшей от скупой апрельской ласки солнца, стало неимоверно тихо. И этой тишине молодая женщина сквозь слезы прошептала: 

– Отдаю я тебя, любимый, отдаю насовсем! Отдаю твоей чудесной доченьке с крошечной скрипочкой в руках и ее маме! 

Кто бы знал, как я извелась, мечтая отнять чужое, ни по какому праву, даже по праву самой высокой любви мне не принадлежащее. 

Отдаю я тебя, любимый! И прошу простить меня, если при нашей тайной встрече вместо легкомысленной кокетки ты вдруг увидишь холодную и равнодушную автобусную попутчицу. 

Нахмуренные брови молодой женщины сами собой разжались и впустили в глаза улыбку. 

Началось ИСЦЕЛЕНИЕ ее израненной души!

 

 

КОВАРСТВО

 

Я причисляю себя к тем женщинам, которые вполне сознательно предпочли одиночество неудачам семейной жизни, чтобы иметь возможность заниматься любимым делом. И результаты такого выбора уже сказались: я недавно успешно защитила кандидатскую диссертацию! Чувствую, не за горами и серьезная работа над докторской. Занятия наукой доставляют мне ни с чем не сравнимое удовольствие, повышают собственную значимость, что для моей активной творческой натуры немаловажно. 

Если бы с мужем именно в плане уважения меня не только как жены, но и личности сразу сложились нормальные отношения, работа, да  и мы оба  от этого только выиграли бы! 

... А как все замечательно у нас с Вениамином начиналось! 

Познакомились, помню, в университетской лаборатории на третьем курсе: у меня реакция прошла успешно, а у него не получалось. Заметив его ошибку, тут же вызвалась помочь. И вот с той злосчастной лабораторной прошло целых десять лет! 

 С первых минут нашего знакомства я, сама того не ведая, взвалила на свои плечи всю черновую, самую неблагодарную и кропотливую работу, а он посчитал это естественным – ведь мы полюбили друг друга! В первые годы замужества я не сразу обнаружила, как любовь ко мне у мужа отошла куда-то в сторону, уступив место зависти к моим научным достижениям. Какое-то время он ее сдерживал, тщательно маскировал, поэтому я не замечала уловок, которые им предпринимались, чтобы отвлечь меня от занятий в аспирантуре. 

Подножки, которые мне супруг то и дело подставлял, относила на счет собственной нерасторопности, невезения. Зато чем больнее ушибалась, тем участливее становились слова мужа, а ласки горячее и самозабвеннее. 

Коварство, которое ими прикрывалось, во всей бессердечной наготе осознала позже, когда уже ничего в наших супружеских отношениях нельзя было ни исправить, ни спасти. 

Теперь-то понимаю, что конфликты имели вполне конкретную отправную точку: мужу казалось, что я покушаюсь на его тщеславие, имея более высокий рейтинг не только у коллег, но и у руководства нашего научно-исследовательского института, в котором мы оба стали работать после завершения учебы. 

Именно его непомерное тщеславие то и дело спихивало меня, слепую от любви, на обочину дороги, которую, к несчастью, мы выбрали одну на двоих. 

С каким ужасом теперь, из моего блаженного одиночества, вспоминаю наши супружеские дни и весь арсенал «пыточных средств», которые были у Вениамина постоянно в ходу. 

Стоило только мне, переделав все домашние дела, сесть за письменный стол, как тут же следовали команды, просьбы, предложения куда-то срочно пойти, отправиться в путешествие, посетить дальних родственников, выстирать носки… 

Худо ли, бедно ли, но с этими мелочами я как-то без особых потерь для учебы справлялась. Но когда он изобрел едва ли не ежедневные дружеские застолья, в которых мне предлагалось быть не только поваром, посудомойкой, но еще и «козлом отпущения» – супругу доставляло громадное удовольствие в кругу захмелевших друзей высмеивать мои научные «подделки». Какими только обидными словами я не обзывалась: дура, тупица, выскочка, пройдоха, самозванка... Особенно после того, как стала лауреатом одного солидного научного конкурса. 

Эти унижения, возможно, я терпела бы еще неизвестно сколько, не окажись случайно в зоопарке у клетки с беркутом и не услышь рассказ экскурсовода о том, как его тренируют. 

Оказывается, хозяин, прежде чем накормить птенца, долго его истязает, набросив на голову колпачок. Но зато когда кормит, колпачок снимается – птица видит своего хозяина и в благодарность за заботу служит верно, самоотверженно! 

Без особых усилий в прирученной птице мгновенно узнала я себя. И лицо «благодетеля» тоже до мельчайших подробностей показалось мне знакомым: пакости делал исподволь, а от собственноручно нанесенных увечий «лечил» со всем не растраченным на науку пылом! 

Накануне развода Вениамин нервничал, не вынимая сигареты изо рта, бегал из одной комнаты в другую и что-то бубнил себе под нос: 

– Повтори свои слова громче! – желая хоть в чем-то разрядить напряженность, попросила Вениамина. 

– Наконец-то я понял, какая женщина мне нужна для жизни! 

– Ну и какая же? 

– Чтобы не перебегала перед моим носом дорогу! 

– И добровольно служила твоей безропотной тенью? 

– Вот именно! 

– Я бы согласилась на роль «тени», если бы ты был талантлив. Таланту и прислуживать не грех. Но находиться в постоянном рабстве твоих капризов, претензий, лени – увольте! – И, взяв повестку в суд, первой вышла из дома. 

С огромными трудностями и нервотрепками удалось разменять нашу квартиру и в тридцать лет начать новую жизнь. 

А по-настоящему счастливой я почувствовала себя лишь года через два, когда напрочь выветрились из памяти злые окрики мужа, его непрестанные понукания... У меня, нынешней, нет страха перед будущим, потому что теперь каждый день в нем – мой! И только мой! 

Ну а за ошибки себя не особенно корю. Ведь в молодые годы неискушенная жизнью женщина в близком человеке больше всего ласку ценит и не замечает коварства мужской завистливой душонки.

 

 

УСТАЛ БЫТЬ ХОРОШИМ

 

– Понимаешь, Ирина, я устал быть хорошим, идеальным, таким, каким тебе хочется видеть меня ежечасно, ежеминутно! Пойми, наконец, что я – самый обыкновенный, возможно, еще хуже многих твоих друзей, которых ты постоянно за какие-то мелкие огрехи критикуешь. Прости меня за то, что в первые дни нашего знакомства во всем потакал твоим неуемным фантазиям, давая тем самым повод для восхищения собой среди твоих подруг. 

«Мой муж – самый замечательный, самый заботливый, умный!... Второго такого мужчину  днем с огнем невозможно найти! – как курица во всеуслышание «кудахтала» ты на каждом углу! – сейчас, вспоминая это бахвальство нашим якобы сверхидеальным браком, едва сдерживаю тошноту!» – упаковывая вещи в чемодан, выкрикивал, вспотевший тридцатилетний мужчина. 

Его жена, забившись в угол огромного дивана, сжав до белизны пальцы, смотрела на происходящее как на фрагмент из фильма ужасов. Она все еще никак не могла понять, что вся ее пятилетняя семейная жизнь с Олегом, горячо любимым мужем, в эти минуту рушится прямо у нее на глазах… 

Когда через некоторое время мужчина сделал передышку в отыскивании и укладывании вещей своего гардероба в чемодан и спортивную сумку, в воздухе повисла тяжелая пауза, которую нарушил голос Ирины: 

– А ведь и я, Олег, тоже устала «сочинять» из тебя настоящего Мужчину! Эта игра в «идеальную пару», хоть мы были и талантливыми актерами, должна была когда-нибудь завершиться! Признаюсь, я долгое время верила в искренность всего с нами происходящего. И просто не понимала, что фальшь, ложь, которую я тебе, себе и всем окружающим изо дня в день навязывала,  так смогли обоих унизить в глазах друг друга… Конечно, во всем случившемся я сильно виновата… Прости… 

Но покаянную речь супруги Олег не слышал. Он еще что-то из своих вещичек засунул в переполненный чемодан, надел в прихожей плащ и ушел из этого дома навсегда.

 

 

СЧАСТЛИВАЯ – НЕСЧАСТНАЯ

 

– Наверное, у счастья свои законы, без которых оно просто не может о своем присутствии в жизни человека ли, семьи ли заявить, обозначиться. 

Например, настоящему счастью мужчина требуется честный, преданный жене, детям, своему дому, работе. Есть и еще кое-какие нюансы, без которых счастье не может быть полным, но я не берусь говорить за всех – расскажу о своем муже. 

Все беды, какие на нашу долю выпали, делили с первых же дней семейной жизни поровну, причем каждый брал на себя то, в чем чувствовал себя увереннее, сильнее. Вместе рожали детей, выхаживали, когда малыши болели, воспитывали. За двадцать лет совместной жизни никто не унизил другого, не оскорбил доверие, не осквернил любовь. В том, что супруг такой уверенный в себе человек и успешный в работе, есть и немалая моя заслуга! 

...Вчера где-то Гена купил красивые, будто разрисованные кисточкой, ароматные яблоки. Я не удержалась, увидев их разложенными горкой на подносе, громко воскликнула:  

  Где это ты, дорогой, такие прелестные яблоки купил? Дай  я тебя за такой подарок расцелую! – Даже за пустяк, сделанный для дома, детей, мужа всегда хвалю, благодарю. Он тоже в долгу не остается: 

– Лучше твоих пирогов, Ларочка, ни у кого не ел! Их может сотворить только моя жена – самая красивая женщина не только нашего района, но и всего города! 

Сейчас мне трудно представить, что эти годами складывавшиеся отношения, которыми очень дорожу, могли быть разрушены из-за каких-то нескольких дней моего пребывания на курорте в Прибалтике. Но все по порядку. 

 

На заводе, где работаю экономистом, мне дали путевку в санаторий. Хотя курортный сезон давно кончился, и на дворе стояла зима, решила поехать подлечиться. Муж не отговаривал, напротив, купил в дорогу шикарную серо-голубую песцовую шляпу, о которой я давно мечтала. 

В первую курортную неделю, когда много разной беготни с назначением процедур, чувствовала себя неважно, почти никуда не ходила: спала да смотрела телевизор. А через неделю, как с мужем условились, поехала на междугородную почту заказать переговоры. Было часов восемь вечера, когда села в автобус, который доставил на переговорный пункт. Моим попутчиком оказался мужчина из нашего санатория. 

После звонка домой, довольная рассказом мужа о домашних делах, вышла  из кабины и вновь увидела попутчика. Лицо его мне показалось растерянным и бледным. 

– С вами что-то случилось, не могу ли чем помочь? – не знаю уж и почему, первой начала разговор с Андреем, конечно, еще не зная его имени. 

– Понимаете, звоню жене, а она не берет трубку. У нее частенько сердце пошаливает... 

– Может, телефон соседей знаете? 

– Да, знаю. 

– Вот им и позвоните! – мужчина последовал совету: оказалось, что в его квартире испортился аппарат, а сама жена в полном здравии. 

Обратно мы снова ехали вместе, оживленно переговариваясь, как давние знакомые. 

Когда подходили к дверям нашего корпуса, я каким-то боковым зрением уловила оценивающий взгляд мужчины и, опережая события, в несколько шутливой форме заявила: 

– На курортный роман со мной не рассчитывайте! 

Он удивленно вскинул брови, но ничего не ответил. Мы расстались в холле санатория, каждый поднялся на свой этаж. 

После этого вечера стали вместе с Андреем ходить на процедуры, в столовую, в кино. Очень о многом рассказывали и даже были приятно удивлены, обнаружив некоторые совпадения. Например, его старшего сына и моего зовут Александрами, собаки – пудели пепельного цвета, а квартиры находятся на третьем этаже! 

Мы частенько звонили домой и радовались, что там все спокойно. Однажды Андрей, зайдя вечером за мной, чтобы пригласить на танцы, вдруг схватил своими сильными, будто стальными, пальцами мои запястья и, напряженно глядя в глаза, без единого слова потянул к постели. Не знаю уж и как, но мне удалось вырваться. Я отбежала в противоположный конец комнаты и закричала: 

– Отстань! Не смей меня трогать! Я люблю своего мужа! Понимаешь, безумно люблю! И никто, кроме него, мне не нужен! 

– Все... все... извини... Больше такого никогда не повторится! Я все понял! Прости... 

Действительно, больше никаких притязаний со стороны Андрея не было. Мы продолжали дружить, вместе коротали свободное время до моего отъезда. 

А улетала я первой. Курортный рыцарь, несмотря на дальность поездки в аэропорт, вызвался помочь с багажом – ведь я накупила много сувениров мужу, детям, сослуживцам, маме. 

Прощаясь в аэропорту, беспечно сказала Андрею: 

– Спасибо за компанию! Через несколько минут сяду в кресло и выкину из головы все мысли о Прибалтике! Если бы ты знал, как я соскучилась по своим мужчинам! Уж скорее бы их всех увидеть! 

– Понимаю. Я тоже по своим родным истосковался, но если ты дашь адрес, черкну несколько строчек по возвращении домой. 

– Конечно! Запомни индекс почтового отделения! Пиши мне до востребования!  Спасибо за все! – помахав ручкой с трапа, я вошла в самолет. Прибалтика мгновенно исчезла из моих мыслей. 

 

Прилетев, засучила рукава и принялась за уборку, хотя дом встретил меня чистотой и уютом. Просто я радовалась своей семье, хотела быть ей полезной. В душе гордилась собственной скромностью, порядочностью и тем, что сумела так хорошо расстаться с Андреем. 

Спокойно мне было дней пять. Потом все стало обычным, но необычная, уже через неделю, на меня навалилась тоска... 

Понимаю, будни жизни – дело нормальное, что у всех так. Держу себя на их поверхности обеими руками, пытаюсь улыбаться, а со дна души все выше поднимается и подступает к горлу муть, сквозь которую даже солнце кажется серым. 

В тот день, когда многие прибалтийские ощущения потеряли остроту и яркость, от Андрея пришло первое письмо. Вежливое и официальное. В нем он восхищался мной: женщиной, женой, матерью. А ведь в Юрмале, особенно в первые дни знакомства, раздраженно ворчал: 

– Ты можешь хоть на час забыть обо всех своих обязанностях: жены, матери? 

– Нет! – категорично утверждала я и чувствовала, что мое сопротивление ему нравится, потому что он понимает, как в наше время трудно молодой женщине удержаться от соблазнов, оберегая честь семьи, достоинство мужа. Он восхищался моим умением владеть чувствами, потому как догадывался, что с некоторых пор я к нему отношусь с возрастающей симпатией... 

Постепенно все, что произошло на курорте, каждая мимолетная встреча в фойе, в раздевалке, в бассейне, непонятно почему стали быстро увеличиваться в размерах, приобретать чрезвычайную для меня значимость. Я стала искать подтверждение в его письмах и по нескольку раз на неделе бегала на почту. Когда письма иссякли, бросилась заказывать переговоры. 

Слава Богу, ни разу дозвониться мне не удалось. Иначе как сумела бы объяснить ему свой неожиданный звонок? 

После двух писем Андрея, очень похожих друг на друга, меня словно подменили. Теперь едва ли не в каждом прохожем начал грезиться он. А на днях чуть в обморок не упала: спускаясь по заводской лестнице, глянула вниз и увидела возле проходной мужчину в светло-бежевом костюме. Не отдавая себе отчета, громко крикнула: 

– Андрей! – и ноги стали ватными. Хорошо, что кто-то поддержал меня за локоть... 

Всего не передать, как я промаялась почти целое лето. Ничего не консервировала, бессмысленно слонялась в свободное время по квартире или часами гуляла с собакой вокруг дома. Заиграла пластинки, где было несколько песен, которые мы вместе слушали в кафе, на танцах… Особенно полюбились песни о телефонных звонках, дожде, зонтиках, письмах... 

Как-то за завтраком муж включил радиоприемник, зазвучала песня о Юрмале. Я оторопела, забыла проглотить кусок бутерброда и, пока звучала музыка, так и  сидела с открытым ртом. Ребятишки надо мной со смеха покатывались. 

Полгода бегала на почту, пыталась дозвониться по междугородке, писала письма и рвала, потому что чувствовала, как в переложении на обычные слова мои мысли становились пошлыми, глупыми, совершенно не нужными не только теперь уже далекому мужчине, даже мне самой. Именно неотправленные письма убедили меня в том, что вносить какие бы то ни было поправки задним числом в наши курортные отношения – бессмысленно и глупо. 

– Из-за чего я так мучаюсь? – проснувшись  ночью, принялась допрашивать себя. И вдруг вспомнилась фраза, сказанная в аэропорту: «Сяду в самолет и все, что здесь с нами случилось, мигом выкину из головы!» 

Гм, оказывается вся эта маета – расплата за мою женскую самоуверенность! 

Догадка эта, на удивление, стала для моей души бальзамом. Я начала успокаиваться, входить в привычную жизнь. Мое выздоровление заметил муж: 

– А знаешь, после Прибалтики ты стала более женственной, нежной! Будто какая-то окалина слетела! Поэтому любить и ценить тебя я стал еще больше! 

Да я и сама обнаружила, что мои чувства оживила, разукрасила какая-то особенная, давно забытая радость. В ее ярких вспышках исчезала «НЕСЧАСТНАЯ ЖЕНЩИНА», в которую я все это время, сама того не понимая, старательно играла. 

Теперь я вновь СЧАСТЛИВАЯ! По-настоящему счастливая!

 

 

ПЕРВЫЙ  ПОЦЕЛУЙ

 

По делам своей фирмы в пять часов утра я должен был вылететь в Хабаровск. Зная о трудностях многочасового перелета, спать лег пораньше. Но почему-то очень долго не мог заснуть. А когда перед звонком будильника все же удалось задремать, приснилась Аллочка, одноклассница, в которую я, будучи подростком-восьмиклассником, целых два года был безумно влюблен! И пока не кончилась учеба, из-за этой юношеской влюбленности чувствовал себя невероятно счастливым! Быть таким счастливым все последующие годы моей взрослой жизни ни разу не удалось… 

... Аллочка неслышными шажками приблизилась к моему изголовью, провела рукой по моим бровям и, когда я обрадовано открыл глаза, негромко, одними губами, прошептала: 

– Я пришла с тобой проститься. Навсегда! 

Мне хотелось ей что-то возразить, но она отчаянно, будто кто-то невидимый тянул ее маленькую аккуратную фигурку к себе, стала исчезать в длинном полутемном коридоре. 

Мгновенно проснувшись, поднялся с постели и зажег свет. Часы показывали начало третьего. До звонка будильника оставалось каких-то полчаса. И если бы не моя поездка, невзирая ни на что, я бы утром дозвонился до Аллочкиного мужа или ее мамы, узнал, как прошла назначенная на вчерашний день операция, не нужно ли чего? Ведь я, хоть наши жизни и пошли порознь, по-прежнему был в курсе всех событий ее жизни: знаком с мужем, частенько встречался в соседнем магазине с несостоявшейся тещей. Да и общих знакомых, помнивших о нашем школьном романе, в моем окружении оказалось достаточно. 

В Хабаровске я пробыл неделю. Но все дни командировки, едва усталый ложился в постель, Аллочка тут же оказывалась возле моего изголовья и принималась что-то едва слышно шептать мне на ухо. Но я, как ни старался, не мог разобрать ни единого ею произнесенного слова... 

Господи! Как я любил эту девочку! До сих пор в памяти самый волшебный и солнечный день – это ДЕНЬ НАШЕГО ПЕРВОГО ПОЦЕЛУЯ! 

Ни с одной девушкой ни после окончания школы, ни в студенческие годы не доводилось мне быть таким застенчивым и – одухотворенным! Таким застенчивым и – решительным! Лишь с Аллочкой, немногословной девочкой с сияющими зелеными глазами, постоянно испытывал ни с чем не сравнимое ликование! 

До сих пор все микроскопические события того школьного, самого обычного, дня уцелели в памяти, словно опись драгоценного имущества: разговор в коридоре с уборщицей тетей Груней, холодная котлета в пустом буфете, облака, которые плыли по небу над моей головой, когда я от скуки уселся на подоконник и высунулся в окно. 

Даже сейчас, будучи пятидесятилетним мужчиной, много повидавшим на своем веку, не могу представить всей своей дальнейшей жизни без этого нашего ПЕРВОГО ПОЦЕЛУЯ! Без двух лет райского блаженства, которое я испытывал только оттого, что знал: придя в школу, непременно ее увижу хотя бы в распахнутую дверь соседнего класса, в коридоре или на спортивной площадке! 

По возвращении из командировки нашел на своем рабочем столе среди прочей корреспонденции газету с портретом Аллочки в траурной рамке. Тут же позвонил ей домой. Трубку взял вдовец. Он плакал, как ребенок. Я с трудом из его бессвязного рассказа понял, что жена умерла в три часа ночи неделю назад. 

Последний раз не измученная тяжелейшей болезнью женщина, а девочка-школьница приснилась мне на сороковой день...

"НИКУДЫШНАЯ"

– У меня в детстве не было добра, как у нормальных обычных детей. Какая-то нескончаемая беда, слезы, отчаяние... Причина всему этому – мой отец, который в сорокалетнем возрасте женился на маме, восемнадцатилетней провинциальной девочке. И хотя мама у меня в те годы считалась настоящей красавицей, он гулял от нее по-черному. 

Когда я ходила в младшую детсадовскую группу, а время было тяжелым, послевоенным, из-за отсутствия обуви в плохую погоду мама в садик относила меня на руках. Пока дети гуляли, я сидела на подоконнике и с завистью наблюдала за их оживлёнными играми. 

Одежду мне и себе мама перешивала из старых отцовских брюк, пиджаков, поэтому в памяти уцелели коричневые, серые и черные платья. Да ещё такие же мрачные тяжёлые от свалявшейся ваты шапки, неудобные и огромные на голове. 

В дни, когда отец отсутствовал, в доме царил мир, покой, но едва он перешагивал порог, я, ребенок, чувствовала боль в груди и замирала от щемящего страха. 

Праздники в нашей семье не отмечались, но один Новый год всё же в моей детской  памяти уцелел. Мама после тщательной уборки нашей двухкомнатной квартирки стала собирать на стол неприхотливую закуску, но отец, оказывается, вовсе не собирался новогоднее торжество отмечать с семьей – собрался в гости. И когда он уже был почти одет, вдруг мама упала перед отцом на колени и стала умолять его никуда не ходить, не оставлять ее одну. Я, пятилетний ребенок, никак не могла понять, зачем она его уговаривает остаться, плачет? Ведь нам вдвоём так хорошо?! Но отец ногой, обутой в скрипучий сапог, отодвинул маму, будто вещь, от порога и ушел, с силой захлопнув за собой дверь. 

Причину маминых слез я, ребенок, конечно же, объяснить не могла, но точно знала: это неправильно! Так не должно быть! 

Едва мне исполнилось восемь лет, мама подала на развод. Уже потом свое промедление она объясняла страхом остаться без кормильца, опасениями, что не сможет обеспечить меня самым необходимым. 

Наша квартира состояла из двух комнат. Мы, конечно, жили в проходной, отгородившись от отца ширмой с ситцевой занавеской. Он же от нас свою комнату запирал на тяжелый навесной замок, хотя выключатель находился в его комнате, как и дверца плиты – громадной печки-голландки. Из-за невозможности войти в отцовскую комнату в его отсутствие мы частенько сидели без света в жутком холоде. Тогда вместо электрической лампочки у нас горела свечка, а на худой конец зажигали керосинку. Ею заодно и обогревались – ставили на огонь старый алюминиевый чайник. Моментами мне казалось, что в нашей комнатушке хорошо, уютно. Однако если мы случайно оказывались у кого-то из соседей в гостях, то возвращаться домой ни мне, ни маме не хотелось. 

Такая жизнь продолжалась, как я уже сказала, восемь лет. Сразу же после развода с отцом мама пошла прачкой в детский сад. И худо ли, бедно ли, но концы с концами мы сводили. Более того, маме удалось за несколько лет скопить деньги на оплату отдельного входа в нашу комнату. 

Этот день запомнился мне как самый солнечный, радостный во всей моей детской жизни! 

– Какую дверь закладывать? – спросил рабочий у мамы. 

– К отцу! К отцу! – громко закричала я и засмеялась. 

В семнадцать лет начала работать секретарем-машинисткой в спорткомитете. И вскоре познакомилась с талантливым гимнастом, молодым тренером. Мы очень быстро поженились. Он – первая моя любовь. До знакомства с ним я ни с кем не встречалась, не дружила. Поэтому очень многого ждала от замужества, ведь, кроме наждачной боли в сердце от жизни с отцом, от нищеты, никакого радостного багажа за моими плечами не имелось. Но очень скоро поняла: муж умеет любить только себя и своих друзей. Да еще мать, которая сразу отнеслась ко мне как к какому-то недоразумению, которое не сегодня, так завтра исчезнет с горизонта их семьи навсегда. 

Нетрудно было «вычислить» причину недоброжелательного отношения свекрови. Кто я в ее глазах? Нищенка! Ведь кроме старого пианино и пальто, опять-таки перешитого из отцовского, иного приданого за невестой, то есть за мной, не имелось. И с образованием подкачала – десятилетка да еще в вечерней школе. Не о такой снохе для своего сына-чемпиона мечтала эта чопорная пятидесятилетняя женщина. 

Словом, едва ли не с первого дня замужества  нетрудно было предположить, что меня ожидает печальная участь моей матери. Как и она, я самозабвенно любила мужа. Эта слепая любовь какое-то время помогала мне многое Володе прощать, не замечать или же воспринимать как нечто, само собой разумеющееся. К примеру, я готовила два обеда: один приличный, Володе, а другой, без мяса и прочих деликатесов, – себе, так как на хороший стол наших средств не хватало. Но муж ни разу не поинтересовался, почему я не ем вместе с ним? Хватает ли денег мне на хозяйство? 

Вскоре я привыкла к невнимательности супруга и даже с ней смирилась, но стала замечать, что он постоянно ищет повод для ссор. Чтобы избежать недоразумений, я не отвечала ни на его грубость, ни на бессмысленные придирки. Ведь надо мной все еще сиял ореол моей фанатичной любви! 

И все же наступил день, когда кое-какие здравые мысли прорвались сквозь мою «куриную слепоту». Они повергли меня в ужас: 

– Неужели так будет продолжаться всю жизнь? И я никогда не услышу ласковых слов? Не удостоюсь заботы, понимания? Интереса к чему-то моему, сугубо личному, женскому? 

Свое прозрение в том, что я – НЕУДАЧНИЦА,  тут же постаралась от дня насущного как можно дальше упрятать. Если же подобные мысли настигали врасплох – всячески их гнала. 

Лишь через два года такой семейной жизни мужу все-таки удалось спровоцировать скандал, хотя я не проронила ни одного слова. Завершился он хлопнутой далеко за полночь дверью. Первое желание – броситься и немедленно вернуть мужа, чего бы это мне ни стоило, – мгновенно погасили воспоминания, вдруг вспыхнувшие в сознании из далекого детства: отец куда-то собирается, а мать, стоя на коленях, умоляет остаться. 

Проведя бессонную ночь, с грустью призналась: не отогревшись в первой любви, моя душа начала черстветь  и задыхаться без нежности, доброты и заботы... 

А как мне требовалась передышка между безрадостным детством, трудной юностью и рано начавшейся семейной жизнью! Не отошла я от первых неудач, как тут же навалились новые трудности, еще более обременительные… К тому же значительно ухудшилось мое здоровье. Травмировали и постоянные упреки мужа в том, что я – «никудышная женщина»! Именно по этой причине, оказывается, он меня не любит. Сама я не могла понять значение слова «никудышная», а спросить ни у кого не решалась. 

...Муж пришел на следующий день после ночной ссоры и принялся хвастаться: мол, какой он порядочный семьянин! Как его уговаривала молодая и красивая женщина жить с ним, а он все же вернулся в семью! 

Володе, видимо, пришлась по душе роль «порядочного мужчины», но ею он не ограничился, а придумал для меня новую пытку: отправляясь на очередное свидание, непременно спрашивал моего разрешения: 

– Надеюсь, отпустишь меня проветриться, пока ты беременная? 

– Уходи! – едва ли не теряя от ненависти и собственного бессилия сознание, кричала мужу и, не дожидаясь, пока он захлопнет за собой дверь, бежала в ванную, подставляла пылающее от обиды лицо под ледяные струи воды, ища успокоения. 

 Со временем эти ночные отлучки Володи почти перестали меня травмировать. Поняв это, он нашел новый способ доведения меня до истерики. 

– Уверен, ребенок меня будет любить больше, чем тебя! Ну что ты ему сможешь дать? Да и зачем ты нам будешь нужна? – конечно, после таких слов я ненавидела этого самодовольного тирана с еще большей силой, чем еще недавно любила. Хотя за его словами, это я уже осознала задним числом, зияла обычная пустота! Когда родилась дочь, он ни разу не взял на руки плачущую малютку, а уж о том, чтобы сменить или выстирать пеленки, я даже мечтать не смела. 

Первые два месяца после рождения малышки мне помогала мама, а потом, когда ей потребовалось выйти на работу, все хлопоты по дому и уходу за младенцем обрушились на одну меня. 

Хорошо запомнился еще один эпизод: Володя пришел домой раньше обычного, но обеда у меня не оказалось, потому что кончились картошка и другие продукты. 

– Сходи, пожалуйста, в магазин! – попросила я мужа. Эта просьба его прямо-таки оскорбила: 

– А другие женщины как? Ребенка под мышку – и на базар! Подумаешь, царевна! 

И пришлось мне с двухмесячным ребенком в любую погоду «гулять» по базарам, детским кухням, магазинам... Деньги на покупки почти всегда давала мама – муж предпочитал свою зарплату тратить на собственные нужды. 

С рождением дочки наносимые Володей уколы, издевки все меньше затрагивали мое самолюбие, но он умудрялся так меня оскорблять, что иного выхода, кроме самоубийства, ничего не шло на ум. 

...Однажды ночью у меня ужасно разболелся зуб, раздуло щеку, поднялась температура. И надо же, случилась эта напасть в ноябрьские праздники. Поликлиники закрыты, лекарства не помогают. И малышка ночью  почему-то почти не спала. С кричащим ребенком, раздутой щекой и красными от бессонницы глазами я мечусь по комнатам, а муж глядит на меня, как на пустое место и, ужасно фальшивя, но жизнерадостно поет, примеряет чистые рубашки, галстуки,  собираясь куда-то в гости. 

К этому времени малышка на моих руках задремала, и я шепотом попросила: 

– Пожалуйста, не пой! Ребенок с таким трудом заснул, да и у меня раскалывается голова! – а он, вместо того чтобы посочувствовать, с таким злорадством  набросился на меня, что я была не рада сорвавшейся с губ просьбе. 

– Да кто ты такая, чтобы делать мне замечания? У меня университетский диплом, спортивные награды, а ты ... настоящее ничтожество! Уродина! Только такой дурак, как я, с самого начала не сумел тебя раскусить. И вот теперь выслушиваю… 

Чем дальше, тем больше он убеждал меня в том, что я – НАСТОЯЩЕЕ НИЧТОЖЕСТВО в физическом, в моральном и во всех прочих  ипостасях. А так как грязные обвинения в мой адрес усиливались, то я дала себе слово завести любовника и выяснить, на самом ли деле я такая уж «никудышная» женщина? Едва приняла это довольно для себя неожиданное решение, перестала пускать мужа в постель. Для этого мне приходилось каждую ночь дверь в спальню подпирать стиральной машиной и гладильной доской. Через месяц отлученный от ложа супруг принялся скулить: 

– Брось дуться... Я пошутил... 

– А я – нет! Знаешь, Володя, я согласна готовить тебе еду, обстирывать и обглаживать, воспитывать без твоего участия и материальной помощи дочь, но об одном прошу: как женщину ты меня не трогай! 

– Какая умная! – ухмыльнулся он и перетащил стиральную машину в ванную, а гладильную доску запрятал под свой диван. И продолжал во мне, живом человеке, уничтожать личность. Такая жизнь продолжалась еще некоторое время, но я интуитивно чувствовала, что так бесконечно длиться не может, должны наступить перемены. 

Мамины давние беды повторились еще и в том, что мы с подрастающей дочкой хорошо и спокойно чувствовали себя только в отсутствие мужа. Едва за ним захлопывалась дверь, обе будто получали доступ к кислороду: я вставляла в магнитофон  любимые кассеты, пела, прихорашивалась перед зеркалом, шила себе и дочке простенькую, но нарядную одежду. И малышка мне казалась птичкой, подобранной на морозе и оттаявшей в теплой, гостеприимной комнате. Повторилась мамина история еще и в том, что мы обе прятали свое унижение и горести от посторонних глаз. Мужа такое мое поведение вполне устраивало – ведь я не лишала его свободы, не вмешивалась ни в какие дела, не создавала проблем. Когда дочке исполнилось три годика, Володя нашел себе женщину, они сняли квартиру, и, к счастью, папаша не очень обременял нас своим присутствием. 

В это время у меня появился Друг, в котором я обнаружила то, что совершенно отсутствовало в муже: он сумел оценить мою красоту, проявил заботу о моих интересах. Более того, я обрела в Василии родственную поэтическую душу: он любил стихи, искренне восхищался природой, неплохо владел французским языком и некоторые вещи читал мне в оригинале. Словом, являл собой полную противоположность моему спортсмену. Уже после года наших близких отношений я за светским камуфляжем разглядела и недостатки своего любовника, которых было немало: он оказался скользким, ненадежным, говорил одно, делал другое. Из-за мелких выгод мог пресмыкаться перед любым негодяем. Но все это я ему прощала, потому что истосковалась по мягкости, добрым словам, нежности. Более того, Олег разглядел и почувствовал во мне ту идеальную женщину, которую когда-то создала его юношеская мечта. И только теперь она благодаря мне наконец-то была отыскана им в действительности. 

О его прежней жизни я знала, что он позволил своей матери женить его на дочери полковника. Женитьба по расчету обеспечила молодого человека машиной, квартирой и прекрасным загородным домиком, куда мы частенько наведывались. Этот далеко не случайный в моей жизни мужчина сумел многое, убитое мужем, возродить в моей душе, но главное для него, искушенного мужчины, я, как женщина, очень много значила! Если бы Василий знал, что каждым своим восхищенным взглядом, жестом он возрождал во мне веру в себя и дарил надежду на настоящее счастье. Благодаря этому мужчине, а не мужу я сумела выработать критерии своей значимости. Он излечил от многих болезненных комплексов, словом, дал годовую передышку. И ею я не преминула воспользоваться – поступила в заочный институт. 

Через год близости с Василием я сама постаралась ускорить разрыв, чтобы самое лучшее в наших отношениях уберечь от его беспринципности, постоянного вранья и других, ставших еще более явными, недостатков. 

 Я не только сумела своевременно расстаться с ним, но и освободилась от ставшего бесполезным супружеского бремени. 

Из всех этих перипетий вынесла главное – основы супружеских отношений и их прочность не во внешней захватывающей игре чувств, а в сопереживании одной души – другой! Это когда я о чем-то подумаю, а он тут же сделает! 

После разрыва с Василием и развода с мужем я оказалась совершенно одна. В диапазоне моего общения довольно быстро появилось много молодых мужчин, которым ничего, кроме постели, не требовалось. Но такие знакомства меня не устраивали, потому что на собственном опыте я убедилась: подобные отношения мне ни покоя, ни счастья, ни взаимопонимания не дадут. И, тем не менее, я знала: если встречу Своего Мужчину, соглашусь на всё и смогу всё! 

И этот мужчина появился в тот самый момент, когда я уже утратила способность верить в осуществление собственных иллюзий. Моментами себя ругала: может, слишком много хочу? Но идти на компромиссы не позволяли прежние ошибки. Ведь мне в браке постоянно требовалось что-то в себе зажимать, утаивать и тем самым калечить не только тело, но и душу. Так что, вырвавшись из одних тисков, попасть в другие я вовсе не желала. Весь мой горький жизненный опыт подсказывал, что близкого мужчину либо необходимо полностью принимать, либо тут же, убедившись в ошибке, расстаться, чтобы вновь не оказаться в клетке. О нормальных отношениях между мужчиной и женщиной приходилось только мечтать. 

На текстильном комбинате, где я работала уже несколько лет, многие мне говорили: 

– Уж больно ты какая-то чистенькая? Да брось свои принципы! Неужели тебе не хочется иметь рядом хоть какого-нибудь мужчину? 

– «Какого-нибудь»? Нет, мне такой не подходит! – не желая участвовать в дискуссии на подобные темы, обычно отвечала я. 

Чем привлек меня новый знакомый? Не только своей красивой внешностью, спокойными уверенными манерами, но и тем, что, оказав мне важную услугу, повел себя так, что я сразу почувствовала: за неё не потребуется расплачиваться постелью. 

Когда все же я сама завела речь, мол, где-нибудь надо посидеть, он предложил бар, хотя прекрасно знал о наличии у меня квартиры. 

Мы встретились, спокойно поговорили. Константин проявил неназойливую любознательность не только к моей жизни, но и к работе. И хотя на комбинате я не слишком рекламировала, что веду при ЖЭКе секцию аэробики, мне вдруг захотелось чуточку прихвастнуть успехами учениц. Мой собеседник попросил разрешения поприсутствовать на тренировке. И... после нескольких встреч мы уже не расставались. Нам невероятно интересно сразу же стало друг с другом. Мыслей о близости не возникало, существовал психологический барьер: я старше Константина на восемь лет. И чем дольше мы встречались, тем больше в наших отношениях накапливалось чистоты и еще целой гаммы таких трепетных чувств, каких ни с кем прежде не удавалось даже вообразить. 

Я не помню, как мы пришли к постели, просто не знаю, как это случилось, но пожалеть об этом  шаге впоследствии ни разу не пришлось. Разница в возрасте не встала на пути нашей любви той пропастью, в которую легче угодить, нежели оказаться по ее другую строну. Взявшись за руки, этот невидимый барьер мы одолели в одно мгновение! 

Именно с Константином, как огромное событие, смогла я пережить радость первого поцелуя и была потрясена, поняв, что подобные отношения возможны не только в юности, но и в более зрелые годы. Свежесть, многогранность всех любовных чувств я ощутила благодаря Косте, только с ним! Прошлое, особенно в первые месяцы наших близких отношений, казались мне сущим кошмаром. 

В раю познавания друг друга мы прожили три месяца. Потом забеспокоилась его мама. Хотя в самом начале нашего романа, – ведь мы ничего не скрывали, потому что прячут, скрывают пошлость, грязь, обман, – она даже похвалила сына за то, что он нашел, как она выразилась, «чистую женщину». Когда же поняла, что наше знакомство вовсе не случайное, которое можно в любую минуту без каких бы то ни было проблем разорвать, встала на дыбы! 

 

Из рассказа Константина я поняла, что семья их престранная! У отца имелась машина, которую ему разрешалось только мыть. Имелась квартира, где сыну ничего нельзя ни передвинуть, ни тронуть, где каждую минуту ему напоминали, что это не его, а свое пусть попотеет и заработает. Еще имелась дача, где позарез требовались только сильные и умелые его руки. 

Если прежде материнские команды Константин выполнял безоговорочно, то теперь требование, высказанное в обычной приказной форме, расстаться со мной и поискать ровесницу, сын впервые оставил без внимания. 

И тут началась настоящая моральная травля. Она была настолько вездесущей, что я до сих пор удивляюсь, как мы смогли все унижения, бесконечные объяснения, милицейские повестки, суды и прочие глумления того времени вынести, пережить? 

Мать Константина всегда мечтала иметь сноху-дурочку, которую, приманив машиной, особняком, успешным мужем, легко держать «на крючке». Этой властной и довольно ограниченной женщине, едва она натолкнулась на наше сопротивление,  больше всего хотелось понять, что же притянуло ее красавца сына ко мне? Она-то думала, что везде пошлость, корысть, грязь, а между нами существовало нечто иное: мы ощутили непременность, неизбежность каждого в судьбе другого не как временную нужность, а нечто незыблемое. 

Через полгода, потеряв терпение и надежду на то, чтобы вернуть сына в дом, она вышвырнула в подъезд его вещи, книги, обувь... Он все это свое имущество принес ко мне. 

События в наших отношениях развивались настолько стремительно, что едва ли не на второй день после переезда Кости от родителей я должна была ехать с дочерью на курорт. Мой друг остался один хозяйничать в квартире. Едва после возвращения из Крыма я переступила порог дома, поняла: с ролью хозяина Костя справился! Заменил в спальне обои, застеклил балкон и привел в порядок расшатанную скрипучую мебель. Когда же у нас началась настоящая семейная жизнь, я все время ждала, совершит ли он какую-нибудь ошибку? Но мой любимый никаких ошибок не допускал и вел себя так естественно, будто мы вместе прожили не один год. 

А прошлого ни его, ни моего в наших нынешних отношениях не существовало, потому что ничего пережитого ни ему, ни мне вспоминать не хотелось. Ровно через год Константин начал уговаривать меня официально узаконить наши отношения. Я протестовала: 

– К чему это? Ты должен быть свободен, мало ли что? 

– Я не хочу, чтобы тебя считали моей сожительницей! Пойми, поженившись, мы станем во много раз сильнее! 

Я уступила, но печати в паспортах не сыграли в наших семейных отношениях никакой роли. Ведь, ставя штамп, мы лишь отдали дань посторонним людям, их традиционности. 

 

А недавно мы с Костиком отмечали десятилетие нашего знакомства. Пошли в тот бар, где когда-то так хорошо и по-доброму впервые поговорили. Распив шампанское, многое вспомнили из промчавшихся лет. 

– Знаешь, любимая, если бы сам Бог спросил меня, как я к тебе отношусь, не задумываясь, ответил бы: ОБОЖАЮ! – и после восторженных слов любви надел мне на палец изящный перстень с бирюзой, моим любимым камнем.

 Несколько минут я любовалась подарком, и, не знаю уж по какому закону ассоциаций, вдруг вспомнился мне Володя, зло кричавший едва ли  не в самое ухо: «Никудышная! Ничтожество!» От этих воспоминаний повеяло таким холодом, что я побледнела. 

– Что случилось, тебе плохо? – обеспокоенно спросил муж. 

– Нет, напротив, очень хорошо! Замечательно! Давай-ка, любимый, еще выпьем по фужеру шампанского! За самое большое счастье – БЫТЬ ВМЕСТЕ!

 

 

БЫСТРО  СОСТАРИЛАСЬ

 

Со своим мужем я так быстро состарилась... Внимание ко мне, девчонке, взрослого мужчины, который старше на шестнадцать лет, в юности больше льстит, чем настораживает. 

Сейчас мне еще не исполнилось и сорока, но уже двадцать лет, как я ни с кем не танцевала... Правда, однажды в компании наших друзей попробовала пригласить на танец сверстника, так супруг потом целый год допекал меня нелепыми обвинениями. Пришлось от танцев, так мною в юности любимых, отказаться. И от косметики тоже. Помню, пришла домой после мартовского традиционного торжества в цехе и показала супругу коробочку с тенями и помадой, которую нам в профкоме подарили. Он взял подарок, который я положила на туалетный столик, да как шваркнет его о пол! Потом осколки собрал и на видное место положил, так сказать – в назидание. 

Ещё эпизод семейной жизни вспоминается. Как-то я сшила себе сарафан из веселого ситчика. Очень он мне шел, а мужа открытые плечи буквально выводили из себя. Но скандалить не решался. Зато, воспользовавшись тем, что сарафан после стирки я повесила сушиться на веревку в нашем большом многолюдном дворе, украл. Мне об этом соседка поведала, причем ужасно смеялась, описывая, как он мокрую вещь за пазуху себе сунул и та ему брюки намочила. 

Из-за ревности супруга, в конце концов, перестала ходить в парикмахерскую, покупать модные вещи – наперед знала, что он испортит настроение, если покупка окажется мне к лицу. Чтобы избежать скандалов, веду себя так, что и придраться просто не к чему. Но ревнивец всё равно не доволен и с каждым днем становится придирчивее и нетерпимее к самым разным мелочам. 

В результате такой безрадостной жизни с лица моего не сходит гримаса раздражения, самой на себя в зеркало теперь смотреть противно. Особенно злюсь, когда мы куда-нибудь вместе с мужем идем. Он вцепится намертво в мой локоть и вышагивает гордо, словно индюк. И не говорит, а шипит мне на ухо: 

– Не торопись, медленнее иди, ноги у меня подгибаются от твоей быстрой ходьбы! 

И темп прогулки стариковский, и разговоры – об одних болезнях да об изменах молодых беспутных жен – стариковские, а после вечерней прогулки интим – с выскакивающим из его грудной клетки сердцем – тоже стариковский... 

А молодость моя давным-давно пролетела. Кажется, ни в одном моём денечке она и часу не порезвилась… Чужая старость, которую я по глупости к себе так близко подпустила, ей ничего радостного ощутить не позволила.

 

ОЖИДАЮЩАЯ

 

Ни с самого начала жизни, ни потом не было даровано Судьбой мне такого мужчины, на которого я могла бы опереться, понадеяться на его помощь с трудную минуту, а таких минут на мою долю выпало, к сожалению, ой как много! 

С самой юности я мечтала о добром и надежном спутнике жизни. Да и сейчас, когда прожитого времени за спиной остается больше, чем будущего, в которое невидяще всматриваются  мои глаза, по-прежнему жду только Его. 

Напряжение, порожденное этим болезненным ожиданием, по сей день не покидает моей души. Я уверена, если встречу Его, то, какой бы неожиданной ни стала его внешность, смогу полюбить! 

Каким бы странным ни был характер – прилажусь! Какие бы трудности ни навязал быт – выдюжу! Всю душу до последней искорки радости ему отдам!  И до самого последнего земного часа буду любить одного Его! 

Потому что миг счастья все высветит, все искупит и в наших душах пустит стрелки часов вспять! В бесконечность превратятся минуты  моего позднего счастья! 

А если ничего праздничного, радостного так и не будет подарено мне жизнью, все равно не стану отчаиваться. Ведь согревающей, обнадеживающей и побуждающей к благородным поступкам была сама ведущая к счастью выбранная мной дорога!

 

 

НАДЕЖДА

 

Высокая белокурая девушка застыла в проеме двери, не смея переступить порога чужого дома. Она будто обронила решимость, которой еще несколько минут назад доверилась. 

Хозяева ужинали... Пожилые супруги о чем-то неторопливо между собой беседовали. 

– А, Надежда... – проговорила Елизавета Васильевна, повернувшись в сторону вошедшей девушки  всем своим грузным телом. 

  Она... –  хмуро согласился Леонид Петрович и еще ниже склонился над тарелкой. 

Не сразу незваная гостья получила приглашение сесть и приняла его тоже без торопливости. Когда она приблизилась к обеденному столу и присела на стул, все трое принялись напряженно разглядывать друг друга. Взгляд Елизаветы Васильевны рассеянно блуждал по рукам девушки, держащим букет, и лишь украдкой останавливался на лице вошедшей. Леонид Петрович, приподняв набрякшие веки сердечника, медленно обошел своим тяжелым взглядом простое девичье лицо и уперся в большую черную родинку возле уха. Девушка прикрыла ладонью злополучное пятнышко, немного поерзала на жестком сидении и переменила позу. Слегка освоившись, протянула Елизавете Васильевне цветы. 

– С праздником вас, Елизавета Васильевна, и вас, Леонид Петрович! С днем рождения Вити! 

– Значит, его день рождения пришла отмечать? – без улыбки спросил  хозяин. – Да стоит ли? Какой для нас, его родителей, это праздник, когда мы здесь, в родном доме, а он в тюрьме? 

– Понимаю... Тяжело вам... Единственный сын... – засмущалась Надежда. 

– В том-то и беда, что единственный, а потому избалованный и непутевый, – с обидой в голосе добавила Елизавета Васильевна, но гостья, будто не слыша ее сетований, продолжала: 

– Обидно, конечно, за Витю... Такой талантливый! Все с лету воспринимал! Ему бы усидчивость, так он и золотую медаль в школе мог получить! Да и в нашей научной лаборатории лучше многих инженеров и конструкторов в технике разбирался, а ведь у него только профтехучилище за плечами. Эх, ему бы институт закончить надо было! – мечтательно произнесла Надежда, забыв об аресте Виктора. 

– Верно, голова у нашего парня на ученье не дура, а вот натура – дрянь! Хорошим сыном мы его почти не помним. А после того, как с женой не сложилась жизнь, стал просто невыносимым. 

– Я тоже хорошим его редко видела, – почти прошептала Надежда. – И все никак не могла понять, почему друзья считают его стоящим парнем? 

– Да потому что он – нетребовательный... Ему все равно, кто рядом, лишь бы всем было весело... С трудностями не умел бороться, норовил проскочить мимо, а это не всегда на пользу человеку... – вздохнул отец Вити. 

– Потому и мужа из него не получилось... Загорелся, едва из армии вернулся, жениться! – переставляя тарелки и что-то невидимое стряхивая со стола, пояснила Елизавета Васильевна. 

Надежда всколыхнулась: 

– В женитьбе особо винить его не стоит... Это Алла, моя подруга, виновата. Назло мне жениха отбила! Потом оказалось, что ни он ей, ни она ему ни для чего не нужны! 

– Может, Витька еще бы и удержался на плаву, не скатился так низко, если бы жена не была такой корыстной. Едва поругались, побежала к нему на работу за алиментами. Потом каждый месяц в бухгалтерию бегала, начисления на зарплату проверяла, парня позорила... Он из самолюбия возьми да и уволься. Тут и пошло все у него наперекосяк… 

– Да, отец... Ты помнишь, как я всю ночь проплакала, когда его первый раз сильно пьяным увидела? И с тех самых пор мои материнские слезы ни на минуту не просыхают. 

– Я тоже ничего с ним поделать не мог. И к участковому обращался за помощью, и таблетки от алкоголя потихоньку в еду подсыпал, думал отвратить... Все напрасно... – старик устало махнул рукой, немного помолчал, будто бы собираясь с силами, а потом опять заговорил: 

– До чего же он быстро озлобился на весь мир и потерял свое лицо. Ничего родного в этом пьяном, опустившемся парне я не мог узнать. Потому из моего сердца жалость к нему исчезла. Хуже чужого стал. 

– Не говори, отец... Не напоминай, чего душу теперь рвать? А ты, Надежда, почему к именинному пирогу не притрагиваешься? – хозяйка попыталась переменить тягостную тему разговора. Но вскоре забыла о своем намерении. 

– Да... именинный пирог на столе, его любимый, с клубникой, но в горло никому не лезет, – всхлипнула пожилая женщина и потянулась за бумажной салфеткой. 

– Мне тоже... Как подумаю, что Витя там, на тюремной пайке, – вклинилась в разговор Надежда. 

– Что заслужил, то и получил! – взорвался Леонид Петрович и, громыхнув стулом, вышел из-за стола и поспешил к серванту за лекарством. Накапал в рюмку корвалол, опрокинул в рот и вернулся к столу. Чуть поморщился, запивая лекарство глотком остывшего чая. После этого повернулся к Надежде и, глядя ей в лицо, резко спросил: 

– А ты, дочка, чего по нашему сыну так убиваешься? Ведь не жена ему, не невеста! Он по пьянке набедокурил, теперь и мучается... 

– Не могу без него, вы же сами знаете... 

– Придумала ты свою любовь к Витьку еще в детстве! Не хуже нашего знаешь, что он любви твоей никогда не ценил... да и в будущем вряд ли оценит. Вспомни, сколько раз гнал тебя, будто уличную собачонку, а ты... опять к нему льнешь! 

От обиды девушка пунцово зарделась, слезы подступили к горлу, но она не позволила им вылиться. Елизавета Васильевна с укором глянула на мужа и протянула руку, чтобы защитить гостью от нападок, но тот не позволил, продолжая с прежней жестокостью: 

– Забудь его! Устраивай свою жизнь с нормальным серьезным человеком! 

– Верно отец говорит! Как женщина прошу: забудь его, не мучайся зря! Ведь тебе не восемнадцать, замуж давно пора, детишек надо рожать! А наш ни Алле хорошим мужем не стал да и тебе вряд ли  станет! 

  Нет, нет! Я его обязательно дождусь! Все у нас получится! Вот увидите! Вы же не знаете, каким он со мной мог быть веселым, добрым, как  в компании великолепно пел модные песни! А до чего классно рассказывал анекдоты! Он всегда такой разный... То раб – ласковый, влюбленный, то тиран. Но ни его любовь, ни его жестокость я ни на какие другие блага не променяю! Не могу променять! Время быстро пролетит! Ему уже не пять, а четыре с половиной года осталось находиться в тюрьме. Ах, да ведь я пришла по делу: дайте Витин адрес, прошу вас! 

Супруги переглянулись. Елизавета Васильевна, опасаясь отказа мужа, быстро кивнула головой в сторону телевизора и сказала:

– Поищи там! 

Надежда, поняв ее жест, выбежала из-за стола и мгновенно оказалась в противоположной стороне комнаты. Там, на тумбочке, среди старых газет, рецептов и других бумаг, отыскала Витино письмо. Прежде чем начать читать, судорожно прижала конверт к груди и только потом впилась глазами в адрес отправителя. 

– Лень, дай ей карандаш, пусть запишет, – добродушно попросила Елизавета Васильевна мужа. 

– Не надо! Я уже адрес запомнила! – Надежда бережно положила конверт на прежнее место. Потом вернулась к столу, придвинула к себе тарелку с именинным пирогом: 

– Как вкусно! Тетя Лиза, научите меня такие замечательные пироги печь! Знаете, я к кулинарии способная! Да и времени у нас на учебу, ой, как много! 

– Больно далеко, девка, заглядываешь!– беззлобно проворчал Леонид Петрович. 

– Скажите, а сегодня ему еще не поздно дать поздравительную телеграмму? 

– Если с центрального телеграфа, не поздно, – взглянув на часы, ответил Леонид Петрович.

 – Тогда я побежала! Спасибо за пирог и за все-все! – весело крикнула Надежда. Стоя в дверях, она оглянулась и задорно помахала старикам ладошкой. 

После ее ухода Елизавета Васильевна и Леонид Петрович принялись за прерванный ужин. Но есть им не хотелось. 

– Лиз, а может, и вправду вытянет она нашего горемыку в люди? 

– Ой, да я цветы в воду не поставила! Совсем сникли без воды, – вместо ответа Елизавета Васильевна поспешила на кухню, долго возилась с букетом сирени, подаренным в честь дня рождения ее единственного сына.

 

 

ОБОЖЖЕННАЯ

 

У нее улыбка красивой женщины! Голос и смех – красивой женщины! И судьба – красивой женщины! 

...Взрыв в химической лаборатории произошел за несколько дней до свадьбы студентов-второкурсников Нелли и Анвара. 

Увидев в больничной палате побледневшее лицо жениха, его опущенные глаза, Нелли сразу поняла: их свадьбе никогда не бывать! 

Страх и беспомощность молодого человека ее оглушили не меньше взрыва, в котором сгорела ее надежда на счастливый брак с однокурсником. 

После ухода из палаты жениха Нелли ничего не ощущала, кроме боли не только от малейшего движения тела, но даже от мыслей. 

– Стерплю как-нибудь, – стала себя уговаривать обожженная девушка, – боль со временем уйдет, я о ней забуду. Но если подпущу жалость, то она станет преследовать меня всю жизнь. А сквозь нее никакая любовь не сможет к моему сердцу пробиться. 

И чем нестерпимее боль терзала ее изуродованное тело, тем с большей настойчивостью она придумывала сказочные приключения, выпавшие на долю влюбленных, причем каждое в ее воображении непременно кончалось шумной свадьбой. 

Однажды Нелли попросила у молоденькой нянечки зеркальце, неуверенно взяла его перебинтованными пальцами и, отодвинув от подбородка марлю, увидела кожу, всю исполосованную красными рубцами. 

После первого знакомства со своим новым лицом ей расхотелось придумывать фантастические истории со счастливым концом. Девушка погрузилась в непроглядный туман одиночества. Пробить его не удавалось ни любимой белой сиренью, принесенной подругой, ни первой клубникой, сорванной с грядки дедушкой для обожаемой внучки, ни магнитофоном с кассетами модных записей... Ожоги перестали заживать. Врачи опустили руки, чувствуя беспомощность медицины. 

В один из таких бессолнечных для сознания девушки дней ее вывели из омута безнадежности чьи-то оживленные голоса в больничном коридоре. 

  Сестричка, миленькая, разбуди Нелличку! – настойчиво  просил дежурную нянечку певучий, обманчиво знакомый женский голос. 

  Может, она вовсе и не спит? – поддержала просьбу другая посетительница. 

  Смотри, да она повернулась в нашу сторону, не может дождаться, когда мы ее расцелуем! – победоносно сказала бойкая женщина в узбекском атласном платье, поверх которого был небрежно наброшен больничный халат, распахивая дверь палаты. 

– Проходите, я не сплю... – сквозь бинты глухо проговорила больная, глядя недоуменно на посетительниц –  знаменитых свах своей махалли. 

– Понимаешь, дочка, – придвигая табурет ближе к кровати больной, затараторила Альфия-апа, – Рустам велел повидать тебя и спросить: пойдешь ли за него замуж? Жених он что надо! Из армии богатырем пришел, не узнаешь! И профессия у него подходящая – шофер! 

– Мы ему, Рустаму, говорим, мол, дай девушке поправиться, в себя прийти после случившегося, а он заладил: или сейчас пойдете в больницу невесту для меня сватать, или без вас обойдусь! – разъяснила причину визита ничего не понимающей  Нелли, Мухаббат-апа. 

С трудом осознав, что свах к ней в больницу прислал бывший одноклассник, Нелли впервые за время болезни ощутила желание засмеяться. 

– Мое сердце еще тогда, когда ты, доченька, была малышкой, предчувствовало: быть тебе невестой моего племянника! Уж так вам нравилось шалить, играть друг с дружкой! – Мухаббат-апа, будто подтверждая каждое слово подруги, кивала головой и украдкой подносила скомканный платочек к влажным карим глазам. 

Свахи еще о чем-то говорили, но Нелли их перестала слышать. Ее тяжелые мысли, уставшие от больничного однообразия, будто бы сбросили пропитанные лекарствами тяжелые бинты – она вдруг вместе с Рустамом оказалась в тенистой школьной аллее возле старого карагача. Сколько раз ее, первоклашку, здесь подстерегал озорник Рустам, чтобы забросать снежками, дернуть за косички, громко залаять или закукарекать – лишь бы обратить на себя внимание. 

Перед ее глазами пронеслись поездки всей школой на уборку урожая хлопка, вечера, дни рождения подруг. И о чем бы в эти минуты ей ни вспоминалось, в любом эпизоде непременно присутствовал Рустам! Непоседа, весельчак, лентяй, не утруждающий себя добросовестным изучением школьной программы. 

Среди разных быстро сменяющихся воспоминаний ее поразил эпизод в трамвае. 

– Школьная любовь – пустяки! – сказала она, девятиклассница, подростку, продолжая давний спор. – Мало ли кого дразнят в школе женихом и невестой? В настоящей любви все по-другому! А как именно, я пока не знаю... 

– Ну и дуреха же ты! Нахваталась из разных книг чужих мыслей! А мне кажется: мы будем расти, взрослеть, и любовь тоже вместе с нами станет взрослой, самостоятельной! 

– Ничего ты, Рустам, не понимаешь: любовь дается раз и навсегда, а если у кого-то сегодня одна любовь, завтра – другая, так это вовсе не любовь, а не поймешь что. Надо же, сказал: любовь растет, взрослеет... Что она, какой-нибудь томат-помидор с опытного участка? 

– Да при чем тут «томат-помидор»? – обиделся Рустам и, не сказав больше ни слова, неожиданно спрыгнул с подножки трамвая за несколько остановок до дома. 

На выпускной вечер Нелли пришла в белом шифоновом платье с желтой розой в волосах. Рустам весь вечер не отпускал девушку от себя ни на шаг. Хотя и был, как обычно, шумным и озорным, Нелли чувствовала, что на этот раз веселье дается ему с трудом. И чтобы как-то приободрить парня, шутя, спросила: 

– Ну как тебе, Рустик, нравится мое свадебно-выпускное платье? 

– Ты серьезно или? – Рустам до хруста сжал пальцы Нелли и выбежал во двор. 

Нелли за ним не пошла – ведь она не была всерьез увлечена этим задиристым парнем. Просто ей, как и любой семнадцатилетней девушке, нравилось его заинтересованное внимание, шутки, приколы. А насчет платья Нелли повторила фразу портнихи, которая во время примерки то и дело называла ее невестой, а не выпускницей. 

После школьного прощального вечера Нелли засела за учебники, готовясь к вступительным экзаменам на химический факультет местного университета. О профессии химика она начала мечтать с первой экскурсии в школьную лабораторию. 

А Рустам через военкомат устроился на курсы шоферов. И к тому времени, когда девушка стала студенткой и невестой однокурсника, Рустам отслужил два года и вернулся повзрослевшим и серьезным в родную махаллю. Работать он устроился водителем пригородного автобуса. 

 

О взрыве в лаборатории Рустам узнал не сразу, хотя разговоры в родительском доме о тяжелом состоянии девушки, конечно же, велись – ведь семьи жили неподалеку и были дружны между собой. 

Но когда до Рустама дошли слухи о том, что жених Нелли после первого же посещения больницы не просто сбежал, а срочно переехал в другой город к каким-то дальним родственникам, он тут же послал свах к пострадавшей от взрыва девушке в больницу. 

После ухода говорливых старушек Нелли впервые заснула без снотворного. А во сне видела себя веселой и здоровой, какой была за неделю до несчастья. Причем события во сне происходили в той же последовательности, что и в жизни, но только теперь они виделись девушке с поднебесной высоты, и многое, казавшееся прежде случайным или даже нелепым, получило наконец-то объяснение. 

...Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Нелли готовилась к переезду в дом будущего мужа – укладывала в студенческий чемоданчик любимые безделушки, конспекты, книги. В одном из ящиков письменного стола она обнаружила пакет из черной бумаги, в котором хранились любительские снимки, сделанные Рустамом, его поздравительные открытки и разные записки, которыми они обменивались во время скучных уроков. 

Мать, застав Нелли за разглядыванием школьных фотографий, велела немедленно сжечь содержимое пакета и ни в коем случае не перевозить памятные реликвии в чужой дом. Нелли попробовала переубедить маму, но та, сославшись на свой жизненный опыт и ответственность за судьбу дочери, настояла на своем. 

Уложив в пакет все, что Нелли в нем обнаружила, девушка бросила его в печь летней кухни. Пламя, придавленное тяжелым пакетом, злобно зашипело, потом из-под него хищно высунулся длинный оранжевый язык огня. Хотя Нелли и отпрянула от печи, однако пламени удалось слегка подпалить ей брови и ресницы. По телу девушки пробежал холодок необъяснимого страха, она выбежала их кухни и бросилась вглубь сада. Нелли казалось, будто пламя, злобно шипя и извиваясь, гонится за ней… 

– Да ведь случай с письмами Рустама меня, оказывается, предупреждал о несчастье... Ведь огонь не просто шипел, злясь на что-то, он хотел меня о чем-то предупредить, потому и догонял, когда я бежала в сад. Но разве могла я в то время думать о чем-нибудь ином, как не о нашей скорой свадьбе с Анваром? 

 

Через неделю после визита свах в палату к больной ворвался сам жених. За ним, пытаясь вернуть нарушителя больничного режима, бежали нянечки и медсестры. Но Рустам, обогнав их, ворвался в нужную ему палату и на глазах изумленной девушки спрятался за распахнутую дверь. Эта детская хитрость тут же была разоблачена, но весь переполох не мог не вызвать у Нелли улыбку. Бинт, что проходил через рот, окрасился свежим пятнышком крови. Улыбаться больной еще не полагалось. 

Зато через полмесяца после этого шумного больничного происшествия Нелли без опаски хохотала над записками Рустама, в которых он, с привычным ему юморком, описывал рассеянность своих пассажиров, вечно что-то оставляющих в салоне автобуса или едущих не в ту сторону. 

Теперь на прикроватной тумбочке выздоравливающей Нелли красовались букеты, а вся она была заставлена различными баночками с косметикой – к девушке вернулось празднично-тревожное ощущение жизни, так хорошо знакомое всем на свете невестам. 

 

Ровно через год после взрыва с наброшенным на голову свадебным покрывалом Нелли сидела рядом с Рустамом за праздничным столом и, не поднимая искрящихся задорных глаз, шепотом спрашивала: 

– Рустам, как ты думаешь, чья любовь сейчас больше – твоя или моя? 

– Моя! К сегодняшнему дню она превратилась вот в такой большущий томат-помидор! – рассмеялся жених и крепко сжал под скатертью хрупкие пальчики невесты с новеньким обручальным кольцом, 

– А моя любовь больше твоей – она стала величиной с тыкву! – не растерялась Нелли и хитро посмотрела в глаза жениху, чуть приоткрыв уголок свадебного покрывала. 

– До чего же ты у меня красивая! – воскликнул счастливый жених. Он еще что-то хотел добавить, но тут заговорил тамада: 

– По обычаю наших предков никто не может заставить невесту показать гостям свое лицо во время свадьбы. И все же я попрошу ее сейчас это сделать. Чудо, которое совершила любовь, должны видеть все! 

Под ободряющие возгласы гостей и родителей Нелли сняла с головы покрывало, и все увидели нежное девичье лицо, которое не помнило ни огня, ни боли, ни отчаяния, ни измены… Нелли вместе с женихом вышли на середину зала и неспешно начали обходить гостей, а женщины запели старинную свадебную песню в честь новобрачных: 

В самый счастливый день - ДЕНЬ СВАДЬБЫ - 

Поведет тебя супруг в свой дом по ступеням, 

Которые лишь ваша любовь 

Сможет превратить в золотые!

 

 

НЕУДАЧНОЕ  СВАТОВСТВО

 

До тридцати лет я как-то не очень торопился с женитьбой, а как разменял четвертый десяток – понял: надо спешить! И тут, будто по заказу, судьба устроила мне встречу с Ниночкой. 

Познакомились мы с ней в нашей заводской столовой. Институт она закончила, работает инженером. Живет с мамашей, не замужем. 

Раз пригласил в кино, потом на концерт. В другой раз после работы по городу пару часиков побродили, благо погода была отменной. 

Вижу, нравлюсь ей. Да и она мне приглянулась: худенькая в меру, ножки длинные, будто точеные, а талию, кажется, ладонями обхватить можно! 

Словом, уже через месяц сказал ей о своих серьезных намерениях. Она ничего, не возражает, только лукаво улыбается да какой-то веселый мотивчик чуть слышно напевает. 

Раз серьезно, так серьезно! Надо по всем правилам: в дом к невесте сходить, с матушкой познакомиться... В общем, церемоний с чаями и разговорами, обычных в таких случаях, не избежать. 

Пригласила Ниночка меня к себе домой в воскресенье. Вышел из дома заблаговременно, купил по дороге торт, цветы. Спиртного, конечно, брать не стал. Сам я человек трезвый, да и зачем пугать будущую тещу и наводить на горькие размышления о лишних расходах? 

Звоню у знакомого подъезда. Дверь открыли быстро – ждали! Присаживаюсь, осматриваю просторную комнату, заставленную диванами и тумбочками с цветущими фиалками в красивых керамических горшках. Ниночка возле меня волчком вертится: 

– Мама на кухне! Свой фирменный пирог с яблоками  печет! Отойти пока не может. А чтобы тебе не было скучно – давай наш семейный альбом смотреть! 

Я не возражаю. Придвигаю к себе тяжелый фолиант и, тыча пальцем то в одну, то в другую физиономию, заинтересованно вопрошаю: 

– Это кто? 

– Дядя, мамин брат! 

– А это? 

– Опять он! 

– Надо же, как разнопланово получается! 

Ниночка моей любознательностью довольна и, неторопливо листая страницы солидного альбома, подробно рассказывает о его содержимом. 

– Левик, смотри, это моя мама в молодости! Все говорят, что мы с ней поразительно похожи! 

– Это замечательно, когда мать дочку в своей красоте не обделяет! – ободренный целым сериалом пляжных фотографий тридцатилетней давности, пылко воскликнул я, и от избытка чувств звонко чмокнул Ниночку в пухленькую нежную щечку. А про себя еще раз подумал: как хорошо, что у моей невесты такая изящная мама. Ведь прежние мои благие намерения жениться мигом разбивались вдребезги, едва я переводил взгляд со своей будущей супруги на ее родителей. Дело в том, что я ужасно не люблю полных дам и в значительной степени по этой причине, нежели по другой, до тридцати лет так все еще не нашел для себя суженую. Меня приводила в тягостное и затяжное уныние мысль, что и моя супруга в не слишком уж отдаленном будущем сможет превратиться, особенно после рождения детей, в бесформенное существо! 

Ниночкин семейный альбом в этом плане действовал на меня обнадеживающе. 

Пока Ниночка бегала на кухню «торопить» пирог, я наслаждался мечтами о семейном уюте и радостях, которыми щедро меня одарит очаровательная хозяюшка. 

Пока я мечтал, Ниночка накрыла на стол и, чуть сдвинув в сторону кипящий самовар, освободила место для пирога. 

И в это время в комнату, тяжело дыша, вкатилась невысокая тучная женщина с молодыми глазами и ярко пылающим румянцем на широком добродушном лице. Поставив пирог на отведенное ему Ниночкой место, будущая теща радушно улыбнулась, приветствуя меня. 

Едва она переступила порог, как в комнате стало тесно и душно. Я с ужасом переводил взгляд с дочери на мать и с матери на дочь... В ушах у меня звенела несколько минут назад сказанная Ниночкой фраза: «Мы с мамой удивительно похожи!». 

Есть фирменный пирог я не стал, чай пролил на скатерть, недоуменные взгляды девушки оставил без внимания. Сердце мое гулко стучало в груди, пока я искал в прихожей свою новую велюровую шляпу. Лишь выскочив на улицу, облегченно вздохнул и, сев в первый попавшийся трамвай, до самой темноты бездумно колесил по вечернему городу. 

 

На следующий день я оформил длительную командировку, от которой еще несколько дней назад отчаянно отбивался. И уехал на край земли, будто опасался, что за мной вдогонку Ниночкина мама немедленно вышлет погоню… 

Первое время скучал по Ниночке, но воспоминание о мамаше быстро излечило мою душу от недуга, помогло опять почувствовать себя холостяком, охотником, а не жертвой собственной поспешности.  

Ниночка, видно, не особенно по мне тужила. Вскоре вышла замуж – это сообщили общие знакомые-заводчане. Так я со своей несостоявшейся супругой надолго потерялся.. 

И надо же, спустя пять лет после того злополучного воскресного чаепития неожиданно столкнулся с ней и ее сынишкой в магазине. Она была такой же милой и изящной, как в дни невезучего для меня знакомства. Искренне обрадовался встрече, остановился и, сняв свою велюровую шляпу, ту самую, которую купил в предвкушении семейной жизни, улыбнулся ей, поздоровался. Но Ниночка на приветствие не ответила, лишь пожала хрупкими плечиками – мол, я вас не знаю, вы меня перепутали с кем-то другим – и своей непередаваемо грациозной походкой, вышла из магазина на улицу, ведя за руку очаровательного крепыша. 

Потом я еще дважды в этот день попадался, будто бы случайно, ей на пути, но она меня так и не узнала. 

Да и мудрено было узнать, ведь за это время, что мы с Ниночкой не виделись, я поправился на двадцать пять килограммов!

 

 

ЧЕРТОВКА

 

Одна невыносимо вредная свекровь выжила из дома третью жену своего единственного сына. Ни одна из жен этого мужчины, несмотря на любовь, добрые отношения  супружеской пары между собой, огромное желание растить своих будущих детей… не смогли ужиться с обнаглевшей старухой, считавшей сына своей полной и безоговорочной собственностью и не желающей терпеть с ним рядом ни одной женщины. 

Особенно тяжело Сергею дался последний развод потому, что Женечка через полгода жизни в семье мужа тяжело заболела. А лечащий врач, выявивший причину невроза и прочих отклонений в психике некогда совершенно здоровой молодой женщины, настоятельно посоветовал  ей либо уйти с мужем на частную квартиру, либо расторгнуть брак во избежание более худших последствий. 

Оставить мать одну Сергей не мог – восьмидесятилетняя старуха почти не выходила из дома и нуждалась в повседневной сыновней заботе.  Как разорвать этот порочный круг – добропорядочный сын не представлял. 

 

Примерно через год после развода пятидесятилетний мужчина оказался в краткосрочной командировке вместе с сотрудницей из своего отдела Светланой. Во время совместного ужина в скромном кафе он неожиданно для себя начал жаловаться коллеге на своё горькое житьё-бытьё, одиночество, невозможность в его далеко не молодом возрасте иметь нормальную семью, воспитывать детей, пусть даже не своих… 

Светлана, потерявшая четыре года назад в автокатастрофе мужа, ему посочувствовала, потому что и сама тяготилась одиночеством, отсутствием рядом родного человека. Порасспросив Сергея о причинах его неудач на семейном фронте, она внимательно выслушала его грустный рассказ: 

– Я трижды был женат, но ни один мой брак не длился больше одного года. В наши отношения постоянно вмешивалась моя мама, женщина строптивая, властная, не желающая бразды хозяйки передавать снохе. Она всячески провоцировала ежедневные скандалы, закатывала истерики,  изыскивала беспочвенные обвинения в адрес моей жены в каких-то, ей одной надуманных, ошибках… Мое вмешательство, желание защитить ее только усугубляло взрывоопасную обстановку в нашей квартире. Так что, все попытки стать семьянином моя мамаша-диктаторша неизменно сводила к нулю, т.е. к очередному разводу. 

Еще Сергей признался, что, когда они с матерью вдвоем, она совершенно нормальная, заботливая, все понимающая добрая женщина. Такие благостные метаморфозы происходят со старушкой мгновенно – едва  их квартиру покидает очередная супруга Сергея. Из злобной фурии она мгновенно превращается в ангела! 

После первой совместной командировки последовали еще несколько других, во время которых Светлана Петровна достаточно хорошо изучила характер Сергея и поняла, что он не только как мужчина, но и как глубоко порядочная личность ей интересен и приятен, а главное, она почувствовала в нем близкую душу. 

– А почему бы мне самой не стать женой этого достойного человека? – за четыре года вдовства такие мысли пришли к Светлане впервые… 

Само собой получилось, что они начали встречаться – частенько после работы на часок забегали в ближайшую кофейню, рассказывали друг другу о своей жизни, сочувствовали в каких-то повседневных сложностях, помогали советом, дружеским рукопожатием, ободряющей улыбкой… 

Однажды после посещения кино Светлана сама напросилась к Сергею в гости, выразив желание познакомиться с его мамой – Марией Никитичной. К себе она его пригласить не могла, так как жила вместе с семьей дочери в небольшой двухкомнатной квартире. 

О хозяйке дома Светлана была достаточно хорошо проинформирована, поэтому свое поведение тщательно продумала и решила попробовать угомонить эту мамашу-сумасбродку. Ведь сам мужчина, жертва ее агрессии, был  перед материнскими кознями, как показала его неудачная семейная жизнь, бессилен. 

Когда Мария Никитична поняла, что у сына появилась новая пассия, она немедленно освежила в памяти весь свой «инструментарий пыточных средств», поэтому к утру (Светлана осталась у Сергея ночевать) была, как говорится, во всеоружии! 

На утреннее приветствие незваной гостьи, произнесенное на кухне за завтраком, Мария Никитична даже и не подумала ответить. А когда Светлана предложила старухе только что сваренную молочную лапшу, предварительно выведав у сына, что это ее любимый завтрак, та тарелку с едой без всяких комментариев мгновенно отправила в мусорное ведро. Светлана сделала вид, что допустила какую-то оплошность и принялась извиняться перед взбешенной старухой за то, что якобы забыла подсластить лапшу и что та правильно сделала, отправив неудачно приготовленное блюдо по прямому назначению. 

Старуха опешила – она явно не ожидала такой реакции «новенькой», а та, вытащив из своей сумки блокнот, очень ласково попросила хозяйку научить ее ПРАВИЛЬНО готовить это очень полезное и легкое для желудка блюдо. Сквозь ворчания  Мария Никитична все же продиктовала свой «фирменный» рецепт, который Светлана записала в блокнотик самым тщательным образом. И пообещала впредь готовить молочную лапшу так, чтобы она ни у кого из присутствующих не вызывала нареканий. 

Старуха, ни на минуту не прекращая ворчать, почувствовала, что к ее замечаниям новая подружка сына отнеслась уважительно! И это не осталось ею незамеченным. На следующее утро за завтраком она в полном безмолвии опустошила тарелку. Потом, не проронив ни слова, отправилась в свою комнату, громко хлопнув кухонной дверью. 

Вскоре Светлана купила красивую общую тетрадь и стала в нее регулярно вносить советы хозяйки, стараясь во всем неукоснительно им следовать. А когда даже это не помогало, шла в старенькую баньку, топила ее и приглашала старушку попариться с березовым веничком. Оказывается, именно банька была самым уязвимым местом в «бастионе» грозной свекрови. Зато после баньки старушка долго пребывала в благодушном настроении, случалось, даже шутила, причем всегда первой смеялась над собственными остротами! 

В день рождения Сергея Светлана решила приготовить пельмени, но прежде чем отправиться на базар за мясом, засыпала свою мудрую наставницу вопросами: 

– А какое мясо вы предпочитаете – говядину, свинину или лучше купить того и другого? Какой фасон самого пельмешка вас устраивает больше: в форме вареника или  обычной? Перчить фарш каким предпочитаете перцем: черным или красным? 

Естественно, что все сказанное Марией Никитичной тут же  заносилось в «Мудрую книгу» – такое официальное название получила специально купленная тетрадь. Предусмотрительная Светлана постоянно, будто бы нечаянно, эту «Мудрую книгу» оставляла на видном месте в надежде на то, что старушке будет приятно почитать собственные указания, советы… 

Прошло два месяца. В семье с приходом в нее Светланы ни скандалов, ни слез, ни прочих недоразумений, с которыми систематически сталкивались прежние жены Сергея, не случалось. А недавно за вечерним чаепитием, пряча улыбку в седые нахмуренные брови, Мария Никитична назвала сожительницу сына «чертовкой!». Но на это слово Светлана и не подумала обижаться, потому что оно было произнесено без всякой злобы, напротив, с большой долей восхищения! 

А через полгода мамаша сама предложила сыну оформить официальные отношения с замечательной женщиной, которую ему наконец-то удалось встретить в своей жизни! 

В день свадьбы свекровь, прослезившись, назвала Светлану дочкой. Новоиспеченная супруга, конечно же, ничего не имела против «удочерения». Ведь она успела хорошо узнать и полюбить эту умную женщину со сложным характером, подарившую ей замечательного мужа!