ЛИДОЛИЯ НИКИТИНА

ПОЗНАВАЯ ЖИЗНЬ

ЛИШНЯЯ

 

– Как только у меня будет лишнее время – увидимся! Непременно! – донесся до женщины, стоящей неподалеку от телефона-автомата, уверенный голос презентабельно одетого молодого человека. – Сегодня? Нет! Не получится! Ладно, пока, я спешу! – с нотками явного раздражения он небрежно швырнул на рычаг трубку и вразвалочку направился к машине. По-хозяйски оглядел свою «Волгу», полой вельветового пиджака потер едва заметное пятнышко на боковом стекле и, развалившись на водительском кресле, включил музыку. Через несколько минут дверца автомобиля захлопнулась, и машина, празднично блестя свежевымытым корпусом, направилась к центру города. 

Невольной свидетельнице короткого телефонного разговора не нужно было напрягать свое воображение, чтобы во всей отчетливости представить ТУ женщину, которой он предназначался. Потому что и у нее до недавнего времени был любимый, который искал с ней встреч только при наличии у себя ЛИШНЕГО ВРЕМЕНИ! 

Когда оно у него появлялось, раздавались настойчивые звонки с требованием немедленной встречи, назначались кратковременные свидания в обществе мало привлекательных для нее людей – его друзей, наспех задавались банальные вопросы, ответы на которые не дослушивались, прерывались бесцеремонными репликами… 

Молодому мужчине, преуспевающему во всем, в чем только можно сегодня преуспеть, было невдомек, что обожающая его женщина тратит на ожидание встреч с ним не украденное у каких-то необязательных дел время, не чудом высвободившееся от семейных хлопот, а единственное, не имеющее право размениваться на пустяки – ВРЕМЯ СВОЕЙ МОЛОДОСТИ. До несправедливости короткой поры женской свежести и красоты! 

Осознав бессмысленность и горечь подобных отношений, женщина набралась мужества, переборола страх перед одиночеством и собственноручно остановила вхолостую работающий маятник, отмечающий время ее невостребованной любви. 

Лишь освободившись от изнуряющих ожиданий, негреющих встреч, лживых  обещаний, телефонных звонков… ей удалось наполнить свои дни разнообразными, увлекательными и полезными делами. Да так плотно, что на сожаления  о постигшей неудаче в личной жизни не оставалось даже минуты!

 

 

ИСЧЕЗНУВШАЯ

 

Юлия была измучена дальним перелетом, месяцем волнений, связанных с поступлением сына в университет. И теперь, стоя в очереди за такси в аэропорту родного города, она мечтала как можно скорее оказаться в своей квартире, выкупаться и отоспаться. 

Из недавнего телефонного разговора с мужем Юлия знала, что у Антона почти все сотрудники разъехались в отпуска, поэтому работы в его отделе – невпроворот. Посылать телеграмму о своем возвращении не стала. Да и какая телеграмма, когда билет достался ей по счастливой случайности всего за два часа до отлета? 

– Буду сюрпризом! – улыбнулась молодая женщина, торопливо захлопывая дверцу  подошедшего такси. 

Едва Юлия переступила порог квартиры, поставила на давно немытые полы чемодан и сумку с гостинцами, как непонятный страх сжал ей сердце. Не находя ему объяснения, женщина затравленно осмотрелась, жадно вдыхая застоявшийся комнатный воздух. В нем с ошеломляющей четкостью проступил незнакомый запах духов и еще чего-то, требующего немедленного разъяснения. 

Сбрасывая на ходу тесные лодочки, переступая через раскиданную в беспорядке комнатную обувь, Юлия, минуя гостиную, заспешила в спальню. И остановилась, как вкопанная, перед неприбранными постелями. Шелковые покрывала не прятали, напротив, подчеркивали глубокие вмятины подушек, измятость простыней и легких одеял… 

Сделав над собой усилие, женщина медленно перевела взгляд с супружеского ложа на трильяж, густо уставленный всевозможными безделушками. Машинально протянула руку и прикоснулась к флакону из-под «Белой сирени». Этот флакон она называла «старожилом», потому что он был подарен Антоном Юлии-второкурснице в первый год их знакомства. 

Погрузившись в спасительные воспоминания о студенческой юности, Юлия не сразу заметила рядом с флаконом тюбик чужой губной помады, а в щетке – обесцвеченные перекисью волосы. 

Увиденое повергло хозяйку квартиры в панику. Она заметалась по комнатам, нервная дрожь колотила тело. В ванной Юлия хотела умыть пылающее лицо холодной водой, но кусок халата, торчащий из стиральной машины, заставил ее выскочить за дверь – ведь она прекрасно помнила, как перед отъездом стирала и гладила любимый халат, намереваясь взять с собой, но передумала. 

Сколько времени продолжалось кружение Юлии по квартире, она не знала. Очнулась снова в спальне. Нащупала рукой пуф и в изнеможении опустилась перед туалетным столиком. На этот раз ее интересовали не безделушки, а собственное лицо. Смахнув с зеркала пыль, она увидела кусок ковра, цветную фотографию сына в красном костюмчике, край люстры… Вещи, не желающие впустить Юлино отражение в зеркало, раздосадовали ее. Она села удобнее и, поставив створки боковых зеркал параллельно друг другу, чуть повернула голову вправо, ожидала увидеть свое отражение, но... там по-прежнему обитали люстра, ковер и фотография... Юлия вновь побежала в ванную, сорвала с крючка полотенце, до блеска натерла им стекла трюмо, но ситуация не изменилась. Дрожащими пальцами она ощупала голову. Вдруг у нее возникло странное ощущение, будто под ними пустота… 

Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, то теряя нить рассуждений, то снова связывая события своей жизни воедино, Юлия вдруг четко осознала, что случившееся не такая уж для нее и неожиданность. Когда-то, очень давно, она знала о том, что ЭТО в их семейной жизни с Антоном когда-нибудь произойдет. Теперь оставалось отыскать самое начало: когда она так подумала, почему? 

И Юлия вспомнила! После свадьбы, в фате и гипюровом белом платье, разгоряченная шампанским, поздравлениями друзей, оставшись наедине с Антоном, она явственно ощутила беззащитность своей любви перед будущим. Руки Юлии судорожно обвили  загорелую шею мужа, и, глядя исподлобья в спокойные глаза Антона, она произнесла фразу, о которой с тех пор ни разу не вспоминала: 

– Если моя любовь когда-нибудь перестанет быть тебе нужной, превратится в помеху, знай – я исчезну! 

Антон не заспорил, не стал ее разубеждать, даже не попытался чрезмерную серьезность молодой жены превратить в шутку. Он промолчал – будто еще тогда дал согласие на этот фантастический вариант.

 

 

 

ПИСЬМА АННУШКИ

 

Предыстория:

 

Многие мои друзья знают, что я коллекционирую письма с необычной судьбой. На эту тему у меня есть даже рассказ «Странный почтальон», в который фрагментами вошли письма, так и не дошедшие до адресатов. 

Письма Аннушки тоже не были в свое время отправлены любимому мужчине – их мне принесла ее подруга через несколько месяцев после того, как самой Аннушки не стало. В подробности дарительница писем не вдавалась, просто сказала, что у этой женщины было особое пристрастие влюбляться в мужчин, которым она ни в чем не была нужна…

 

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

 

«Здравствуй, мой любимый! Сегодня почему-то я решила, что письма – самый удобный способ общения с тобой. Телефонные звонки слишком бесцеремонны: то я врываюсь в твой сон, то в твою работу, требующую огромной сосредоточенности. Письма, на мой взгляд, деликатнее. Ведь для их прочтения ты сам можешь выбрать наиболее благоприятное время. Но совсем с тобой перестать общаться, прости, не могу… 

Признаюсь, я постоянно думаю о наших отношениях, мысленно веду длинные диалоги, вспоминаю твои ласковые руки, гладкое мускулистое тело, тембр твоего голоса… А еще наши, пусть и не частые, бессонные ночи, в которых я была невероятно счастлива. Хочется верить, что и тебе вблизи меня тоже было тепло и радостно. 

Обидно другое – каждая наша встреча обычно происходит лишь по моей инициативе. Пытаюсь найти этому объяснение. Но, как ни горько, оно отыскивается быстро, потому что ты сам едва ли не с первых дней нашего знакомства четко определил мое место в твоей жизни… на уровне нуля. 

Правда, этот нуль иногда оборачивается единицей, но эти колебания мне расшифровать просто: плюс в постели и огромный минус при общении. 

Так вот, дорогой, меня такое положение дел не устраивает! Пойми, это не ультиматум, потому что смогла бы довольствоваться тем, что в данное время от тебя получаю, и даже меньшим – ведь я очень тебя люблю. Оттого ни на минуту меня не покидает желание находиться рядом с тобой, гармонично сосуществовать в твоем мире, а главное, быть непременно нужной!  

Вот я написала ключевые слова – «Быть в твоем мире!» Да, я бываю в твоей квартире, мы, случается, вместе готовим ужин, смотрим телевизор, еще что-то… Я вижу твои карие глаза, слышу, как стучит сердце у тебя в груди. Могу обнять, потереться  носом о щеку, даже раствориться в наших ласках! И это – бесконечное счастье! Да, хоть изредка, но ты впускаешь меня в свой холостяцкий быт, отдых, но только не в «Свой мир». Между этими мирами высоченная стена без единой щелки. И эту стену еще больше подчеркивает плотно закрытая дверь во время твоих телефонных разговоров и орущая на всю мощь магнитофонная кассета… Не дай Бог, до моего слуха донесется какая-то фраза, клочок скороговоркой оброненной фразы… Можно к этому еще добавить полное нежелание делиться повседневными планами, не говоря уже о долгосрочных. Заметила, даже обсудить со мной самое заурядное событие тебе совершенно не хочется. Напротив, мои робкие попытки это сделать вызывают у тебя ничем не прикрытое раздражение.и, тебе вовсе необязательно знакомить меня с друзьями. Спрашивать  мнение по тому или иному житейскому вопросу – с этим я согласна. Возможно, что еще не доросла, а может, и никогда не дорасту до твоего высочайшего интеллекта. И это всё объясняет. Ведь, если бы ты проектировал самолеты, вряд ли бы стал знакомить меня с чертежами, объяснять тонкости профессии… И все же, зачем в ничтожных мелочах до такой степени от меня отгораживаться? Да живи ты своей обычной жизнью, копайся в папках, печатай статьи для журналов на своей портативной машинке. Но хоть изредка обращайся ко мне с какой-нибудь просьбой, приоткройся, дай возможность хоть на миг оказаться в твоих заповедных духовных угодьях! Если же ты поделишься со мной впечатлениями о нашумевшей в прессе книге, дашь оценку только что просмотренной телепередаче, я смогу еще  выше оценить тебя как личность, стать ближе,  искреннее. Ведь в моих скромных просьбах нет никакого лукавства, не правда ли, дорогой мой? 

Скажу, может быть, слишком самоуверенно, но вряд ли тебе еще встретится более благодарная женщина, чем я! 

В разговоры о том, что наиболее комфортно ты себя чувствуешь в одиночестве, честно говоря,  не верю. 

Не знаю, достаточно ли четко я выразила свои мысли на бумаге. Просто хочу сказать главное: я тебя люблю и мечтаю, как можно в большем быть тебе полезной, а в идеале – незаменимой! Не брать, а воздать – такова цель моего общения с тобой! 

Пока все. Возможно, если в ближайшее время не увидимся, мне захочется продолжить столь для меня необходимый заочный разговор. Забыла сказать, это не письмо в обычном понимании слова – отвечать на него нет необходимости.

 

Просто Аннушка»

 

ПИСЬМО ВТОРОЕ

 

«Здравствуй!

 В такой ситуации, в какую я сама себя загнала, нужно делать вид, будто все великолепно, или же последовать твоему же совету и «Все послать к черту». Не могу ни того, ни другого… В моем мозгу постоянно прокручиваются наши встречи, разговоры, они мешают мне нормально жить и работать. Своим молчанием, замкнутостью ты вгоняешь меня в состояние фрустрации. Ну не могу я послать тебя к черту! Не получается вести себя правильно, так, как тебе надо. Всем своим поведением, это четко осознает мой мозг, я все больше отталкиваю тебя,  теряю… 

Почему-то вспомнилось, как ты при мне собирался написать письмо с отказом Даме, которая изрядно попила у тебя кровь. Ты планировал сделать это мягко, тактично. Спустя какое-то время признался, что письмо о разрыве отношений тогда тебе писать не пришлось, просто ситуацию пустил на самотек. Даме твои  «игры» надоели. Она вышла замуж и переехала в другой город. А еще в моменты откровенности ты признался, что был вынужден завершить романтические отношения с другой молодой Леди только потому, что ее сексуальный аппетит тебе показался чрезмерным. 

Невольно я принялась сравнивать себя с этими неудачницами. Даже неважно, было ли рассказанное тобой на самом деле или же это –  обычный мужской треп. 

…Знаешь, когда я чувствовала себя с тобой по-настоящему счастливой? В тот осенний вечер, когда  мы долго и почти молча гуляли неподалеку от твоего дома. Потом, когда вошли в квартиру, ты, не обращая на меня  внимания, взял с кресла толстенный журнал  и стал его читать. Лег поздно, я почти заснула, но потом сквозь сон ощущала, как ты несколько раз вскакивал с кровати, чтобы при свете ночника записать какие-то важные мысли. Ну а пик моего блаженства наступил уже утром: ты попросил проверить, правильно ли составлен текст рецензии и даже поинтересовался моим мнением  по поводу прочитанного! 

Любимый, пойми, мне не требуются никакие суперстрасти в постели. Достаточно просто обнять тебя и заснуть рядом, а любить я могу так, как захочется тебе, подчиняясь, а не навязывая свои правила игры. Но, с другой стороны, мне бы очень хотелось доставлять тебе еще и физическое наслаждение. Для меня это и честь, и счастье одновременно! 

Конечно, могу вообразить, какая Женщина тебя по всем этим пунктам устроила бы, но обсуждать эту щекотливую тему, скорее всего, у нас не получится. Экскурс в будущее и на сей раз, уверена, будет не в мою пользу. 

Знаешь, почему я заговорила о твоей Мифической Женщине? Да потому, что у меня возникло впечатление, что у тебя в данное время либо начался новый роман, либо вспыхнул огонек прежней страсти. Если это так, то понятно, почему  у тебя на всех нас, жаждущих обладания тобой, не хватает силенок. Хотелось бы услышать, что это не так, что мои предположения ошибочны… 

Пожалуйста, не сбрасывай меня со счетов! Милый, мой хороший! Мне стыдно просить тебя об этом первой и звонить первой. Просто я знаю, что одно твое слово – и меня не станет в твоей жизни! И впредь никогда и ничем я о себе  не напомню. Пощади мою любовь, такую перед тобой беззащитную. 

...Помнишь, после твоего очередного возвращения из командировки в Москву у нас  был разговор о семейной жизни. Ты свел его к тому, что для тебя семейная жизнь – обуза, потому что она помеха творческой работе. Признаюсь,  тогда твои слова всерьез не восприняла, основываясь на собственном понимании смысла нашего земного существования. Ведь именно семья – цель любой нормальной  человеческой  жизни. Помнится, результат этой дискуссии был печальным: ты стал избегать каких-либо встреч со мной и ещё более изощренно, чем прежде, придумывал свои оправдания. Хотя к моей помощи по-прежнему прибегал, объясняя свои просьбы «исключительными обстоятельствами», при этом неизменно добавляя: 

– Извини, что беспокою! Мне неудобно эксплуатировать тебя, солидного руководителя, как обыкновенную машинистку! Загружать своей работой, когда и своей у тебя предостаточно! 

– Загружай! Эксплуатируй сколько тебе необходимо! Пожалуйста! 

Понимаю, что тебе в силу своей порядочности неудобно обращаться ко мне с личными просьбами, ведь даже при таком раскладе ты ничего не можешь мне обещать или хоть что-то поменять в наших личных отношениях. Но я все равно готова с великой радостью исполнять твои самые невероятные просьбы, самый родной мне  человек! Я была бы рада их превратить в повседневный жизненный уклад, лишь бы освободить тебя от обременительных забот, высвободить необходимое для твоего творчества время. В этом я  вижу свою главную задачу. 

Странно, но после всего мной написаного, заново осмысленного я окончательно утратила веру в наше совместное будущее. Дело в том, что   вымечтанное  мной будущее невозможно строить одному человеку – оно созидается совместными усилиями, желаниями двоих. Иначе тот, кто не принимает участия в строительстве совместного будущего, оказавшись в нем, будет ощущать себя не хозяином, а пришельцем, гостем. 

Знаю, ты сильный, умный, талантливый! Но хоть раз в жизни попробуй стать еще и добрым!

 

Аннушка»

 

 

СЕСТРЫ

 

Цель той давней командировки в Самарканд у меня напрочь выпала из памяти. Не уцелели и кассеты с записями голосов ударников коммунистического труда, с их невероятно высокими обязательствами в честь очередного съезда родной Коммунистической партии Советского Союза. А вот вечер, проведенный в уютном восточном ресторане в обществе двух сестер, послужил толчком к написанию вот этой занятной сценки. 

– Наверное, у вас кто-то из родителей не совпадает? – через несколько минут оживленного знакомства с Надей и Олей предположила я. Заказ на ужин принять никто из официантов не спешил, поэтому беседа скрашивала затянувшееся ожидание. 

– Угадали! – ответила Ольга, двадцатидвухлетняя девушка с красивым лицом, мраморной белой кожей, яркими серыми глазами и копной желто-каштановых волос, собранных на затылке небрежным узлом. 

 – Отцы у нас разные. Да и сами мы во всем разные! – добавила невзрачная девушка, ее сестра, резко вскинув небольшую головку с жиденькими завитками коротких темных волос. 

По первым же репликам новых знакомых я поняла: сестры между собой не ладят, друг друга не любят, не понимают, но в то же время их наверняка что-то крепко связывает, иначе зачем им сейчас быть в ресторане вместе? 

Олю то и дело приглашали танцевать мужчины разных возрастов и национальностей, а Надежда сидела с недоступным скучающим видом и презирала всех подряд: и тех, кто танцует, и тех, кто играет на крохотной эстраде или шумно переговаривается с друзьями, радуясь обильному застолью. 

Ольгины партнеры в благодарность девушке за танцы заставили наш небольшой столик бутылками с шампанским, коньяком и всем тем, чем был богат бар этого модного ресторана. Ольга в перерывах между танцами полуулыбкой благодарила дарителей за подношения, наливала себе в рюмку все, что ей попадалось под руку, не утруждая себя чтением этикеток. На мой недоуменный взгляд, мол, зачем она все мешает, невозмутимо заявила: 

– Я пью все подряд и танцую под любую музыку! Танцы – это моя настоящая страсть! Вы уже, наверное, успели заметить, что в любом танце я – солирую! – девушка говорила ровным дикторским голосом, будто отвечала на вопросы, которые ей никто и не думал задавать. – Да, да! Всегда солирую! И еще я обожаю математику, поэтому выбрала профессию бухгалтера. А недавно меня приглашали в только что открывшийся ресторан работать официанткой, но я отказалась. Это выше моих сил: слышать музыку и ходить по залу с тяжеленным подносом! 

Надя тоже много пила, наливая напитки то из одной, то из другой подаренной бутылки,  становясь от  выпитого  все злее: 

– Не могу смотреть, как она танцует! Сплошное  кривлянье! Только поглядите, какие у нее ужасные ноги! И талии почти нет: спина ровная, как доска! Да еще несуразно длинная! – все эти комментарии были сказаны мне, хотя я слушала Надю весьма рассеянно, потому что  наконец-то  занялась принесенным  ужином. 

– Смотрите же, смотрите, сейчас сестричка  изображает что-то бредовое под «Арлекино», ну не комедия ли эти ее кривляния? – я предпочла не отвечать на услышанное, продолжая  наслаждаться ароматным пловом, своим любимым восточным блюдом. 

Через минуту разгоряченная танцем Ольга с шумом плюхнулась на свое место: 

– Прекрасно знаю, о чем моя сестричка сейчас вам говорила. Она всегда, когда я ее приглашаю с собой в кабаки, говорит едва знакомым людям одно и то же: что я не танцую, а выпендриваюсь! До ее скудных мозгов не доходит простая мысль о том, что я просто обожаю танцы! Да, я все пью и все танцую! И узбекский танец, и армянский, и  индийский… Словом, танцы народов мира! Их я выучила еще в пятом классе, когда записалась в танцевальный кружок. Думала, когда вырасту, мне они никогда не пригодятся. Ан нет! Когда  слышу музыку – обо всем забываю и ноги сами пускаются в пляс! 

Когда музыканты  ушли на несколько минут отдохнуть, наш разговор перелетел на другие темы, в основном касающиеся мужчин. И тут уже мне удалось задать Ольге свой вопрос: 

– Как ты считаешь – лучше иметь одного близкого мужчину или же нескольких? 

– Конечно, одного! – ни секунды не раздумывая, высказалась девушка, – но мне такой за все мои двадцать  два года при самом активном поиске ни разу не попался. Ведь у меня к близкому  мужчине масса претензий. Во-первых, он должен быть компанейским и любить танцы, как я, потому что без них я себя просто не мыслю! 

Надежде явно не понравилась тема разговора, она резко  отодвинула рюмку и вдруг  принялась  громко выговаривать сестре: 

– «Обожаю танцы!» Выдрючивание с заламыванием рук и покачивание  бедер ты называешь танцем? Весь твой танец – какие-то похабные жесты, причем одни и те же, но в разной последовательности! – чуть успокоившись, уже обращаясь не к сестре, а ко мне, крепко подвыпившая Надежда  сообщает: 

– Самое смешное, что свои кривлянья, она подразделяет: это – индийский, это – турецкий, это – японский танцы! 

– Ну давай, зуди дальше! – совершенно не обижаясь на сестру, монотонно говорит Ольга. – Ведь ты сама ничего не умеешь! Ах, пардон,  она ведь у нас образованная, романо-германский факультет иняза закончила, а теперь в детском садике с детишками немецкие песенки к Новому году разучивает! Я верно говорю? Да ну, про твой детский сад рассказывать скукотища! Лучше вспомни, как вчера, когда я  вошла в круг, все  отошли в сторону, чтобы не мешаться у меня под ногами, а когда танец закончился, в мой адрес раздались аплодисменты! Было такое? Было? 

– Ну было… – не стала спорить Надя. Она уставилась в порозовевшее от танца и выпивки лицо сестры злыми  от ненависти глазами. И столько в них было то ли зависти, то ли презрения, что мне стало  не  по себе.  И в эти минуты я поняла, почему Ольга берет в рестораны, в которых проводит свое свободное время, невзрачную сестру, умницу, получившую высшее образование? Ей хочется унизить ее, делая свидетельницей своего балаганного пьяного успеха! Ведь в ресторанах подвыпившие мужчины, в своих мимолетных симпатиях бывают так неразборчивы! 

Покончив с ужином и выпив пиалу ароматного зеленого чая, я подозвала официанта, расплатилась.  Когда я покидала ресторан, обе сестры  возле эстрады  что-то лихо отплясывали… 

 

 

СИЛУЭТ

 

Во время одного из безжалостных ливней, которыми на редкость оказался богат мой летний отпуск в Прибалтике, я стояла на балконе гостиницы. За его стеклянной перегородкой разговаривали мужчина и женщина. 

– Посмотри, как отсюда близко  море! – радостно воскликнул мужской голос. 

– Вечно ты восхищаешься мелочами! А вот чего-то главного, существенного замечать не хочешь. 

– Чего это я не заметил? – не обращая внимания на нотки раздражения в голосе жены, добродушно переспросил мужчина. – Все, что должен видеть, я прекрасно вижу. И то, что ты на всем побережье самая красивая! И как чертовски идет тебе эта сиреневая  кофточка, за которой вчера мы охотились весь день! А эти янтарные бусы, о которых ты давно мечтала, просто сливаются с твоими золотыми волосами! 

– Ах, начал перечислять! – раздражения в  голосе  женщины  заметно  прибавилось. – А если я начну вспоминать, чего у нас до сих пор нет, это займет намного больше времени. Например, когда же мы, наконец, получим нормальную квартиру, купим приличную мебель и будем жить, как все интеллигентные люди? 

Давние обиды застали мужчину, видимо, врасплох. А жена, не обращая внимания на растерянность супруга,  расходилась все сильнее: 

– Другая бы на моем месте давно на все плюнула и убежала бы, куда глаза глядят. Смешно, когда сорокалетний мужчина гоняется за романтикой, словно безусый пацан! 

Человек за перегородкой стал зол: 

– Пока не отыщем нефть – я тебе это уже тысячу раз повторял, – никуда из Сибири не уедем! В городе нам, геологам, делать нечего, как ты такую простую вещь не поймешь?! 

В это время в глубине номера зазвонил телефон. 

– Кажется... междугородка! – обрадовался звонку  мужчина  и поспешил  в номер, чтобы   взять  телефонную трубку. Жена вслед ему обронила:

 

– Теперь целый час будет давать указания, расспрашивать, как дела на буровой... Даже в отпуске ни дня без своей экспедиции прожить не может. 

 Раздосадованная женщина еще какое-то время стояла на балконе, что-то бурча себе под нос. Но стеклянная перегородка лишь ее силуэт делала мутным, расплывчатым…

 

 

ЧУЖОЙ  ДОМ

 

– Очень прошу тебя, мама, как можно скорее разведись с отцом! Ну какие вы муж и жена, когда, сколько себя и вас помню, доброго, ласкового слова друг дружке ни разу не сказали! Только и умеете, что кричать по разным пустякам да всех ненавидеть... 

Но самое обидное, что и ты, мамочка, и отец врозь, по отдельности – хорошие добрые люди. Но из-за ненормальной семейной жизни папа вот-вот сопьется, а ты в свои тридцать восемь к зеркалу подойти боишься.... 

У вас нет ни друзей, к которым бы вы ходили в гости или к себе приглашали, ни родных, которые бы поздравляли нашу семью с праздниками, звали в деревню или наведывались на чей-нибудь день рождения. И хотя у меня есть и двоюродные братья, и троюродные тетки – я в глаза их до сих пор ни разу не видела. 

Может, ежедневные скандалы, без которых не мыслите своей жизни, вам и нравятся, но меня – увольте! Мне такая семья – невмоготу! 

...Знаешь, мамочка, о чем я больше всего мечтаю? Как можно скорее закончить учебу и уехать куда глаза глядят. И никогда, слышишь, никогда в ваш дом, к вам   не приезжать!

 

«САМОЕДКА»

 

Есть довольно значительная категория женщин, которые ищут любой повод, чтобы поговорить с подругами, знакомыми, родственниками и особенно с мужьями о своей внешности. Конечно, делается это с тайной надеждой на то, что их разубедят в наличии явных или не слишком  явных оплошностей природы. 

  Дорогой, я знаю, что давно тебе не нравится мой нос! И правда, он слишком велик для моего лица. Ты, конечно, заметил, что у соседки Наташи нос намного изящнее моего! Признайся, ведь именно из-за носа ты ко мне в последнее время охладел? А может,  разлюбил?

Что? Не разлюбил? Говорю глупости? Ну тогда почему ты постоянно вечерами только и делаешь, что читаешь детективы или смотришь хоккей, а на меня – ноль внимания? А... устал, много работы. Я тоже ужасно в этом месяце переутомилась. Даже похудела! И как назло – на ноги! Они у меня и так не слишком... Приходится по три пары толстых чулок надевать, лишь бы не были такими тонкими! 

Напрасно переживаю? Что? Именно мои ноги тебя до сих пор приводят в восхищение?! Ты не смеешься? Нет повода? Ладно, ладно, больше дурацких  вопросов задавать не буду. Значит, ты меня по-прежнему любишь? Я тебя тоже обожаю! Да, а как тебе мои уши? Не слишком ли оттопыренные? 

Господи, а ты, поди, уже седьмой сон видишь?!

 

 

ОПТИМИСТКИ

 

– Дорогая Лялечка, ты, наверное, заметила,  как быстро состарились наши замужние сверстницы? А ведь у них все есть: мужья, дети, нормальная работа, квартиры с мебелью.

 – Верно, Светочка, все это да еще много лишнего! 

– Зато нет нашей свободы, подружка! А без нее душа быстро стареет! 

– Пожалуй, тут дело в другом, – заговорила Лялечкина подруга. – У одиноких женщин есть тайная надежда на какую-то особую встречу, которая по непонятным причинам, все еще не состоялась.  Это она не дает таким, как мы,  расслабиться, гонит прочь   поблажки к своей внешности, заставляет более придирчиво относиться к туалетам, к манере поведения. Я, например, даже с мусорным ведром не могу себе позволить  выйти из дома,  не  поправив прическу, не помазав губы помадой! 

– Когда я была замужней женщиной, признаюсь, меня моментами охватывал ужас: неужели только так и не иначе будет идти моя жизнь до самого конца? Неужели мне ничего другого не остается, как смириться со всем, что не по душе, дурнеть, стареть? Словом, меня надолго в глупом студенческом браке не хватило. Даже болезненные личные катастрофы и ошибки, на которые то и дело провоцирует неустроенность, до сих пор не отучили нас с тобой, дорогая, верить в сказку о принце под алыми парусами! 

  Все потому, что мы – оптимистки! 

Разговор двух подружек на палубе прогулочного теплохода завершился громким смехом. Уверена, его слышала не только я, потому что на палубе отдыхающих было предостаточно.

 

 

«ПОКА»

 

– Любимая! Сколько бы времени мы с тобой ни были вместе – мне его до невероятности мало! 

Лишь теперь я осознал, как мала наша жизнь и ничтожны ее пределы. Вот почему каждое прикосновение к тебе все острее затачивает грани бытия, о которые я, безоглядно влюбленный, то и дело режусь... 

А ты? 

Кажется, живешь в каком-то ином измерении… 

Дни в нем бесконечны и переполнены пьянящей радостью. Иначе как объяснить твою взбалмошность, легкомыслие, а порой и злое кокетство? 

Но я готов сносить любые капризы сколько тебе угодно. Только прошу, не говори, когда вечерами мы прощаемся в твоем душном полутемном подъезде, таким безразличным голосом свое неизменное: 

– Пока!

 

 

ПРИЯТНАЯ ОШИБКА

 

 

Едва Елизавета Николаевна подняла с настойчиво звенящего телефона трубку, тотчас мужской восторженный голос вместо приветствия произнес на одном дыхании монолог, прервать который пожилая женщина была не в силах: 

– Стоит прикрыть глаза – ты рядом! Не могу различить, где явь, где бред... Вот ты стоишь на балконе, а искорка сережки насквозь прожигает не только мой зрачок, но и сердце! Еще миг – и я весь вспыхну! Веришь?! 

Сделав над собой усилие, Елизавета Николаевна призналась незнакомцу, что все им сказанное попало не по адресу. 

Растерявшийся мужчина отказался поверить: 

– Перестань шутить! Не смей меня так безжалостно разыгрывать! Я не заслужил! 

– К сожалению, к великому сожалению, вы действительно ошиблись, молодой человек! 

– Тебя так плохо слышно... Какие-то гудки... 

– Но я так вам благодарна за эту ошибку... Она  помогла забыть о моем преклонном возрасте, болезнях, одиночестве... 

– И все-таки... 

– Пожалуйста, не огорчайтесь! Так радостно знать, что и нынешние мужчины, как и полвека назад, говорят любимым прекрасные слова! 

– Извините... Я действительно ошибся... 

После телефонного разговора женщина, уже несколько дней пребывающая в беспросветной апатии, внезапно ощутила прилив сил, бодрость. Ей захотелось немедленно сбросить опостылевший халат, принять душ, выйти из темной и сырой комнаты к людям, к солнцу, о котором так поэтично говорил влюбленный незнакомец. 

Потом еще несколько дней все тот же молодой баритон, как мелодию ненароком запавшей в память песни, то тише, то громче повторял свой взволнованный монолог, прерывать который Елизавете Николаевне теперь не было никакой необходимости.

 

 

В ПАРИКМАХЕРСКОЙ

 

В парикмахерскую вошла сорокалетняя женщина, рассеянно осмотрелась по сторонам и, обратившись к пожилому мастеру, спросила: 

– Вы бы не могли меня постричь? 

– Пожалуйста, проходите! – мастер усадил клиентку в кожаное кресло и накинул ей на плечи белый пеньюар. 

Женщина, тщательно разгладив на коленях яркое атласное платье, притихла: ее страшил момент расставания с длинной черной косой, которую она растила ровно столько, сколько помнила себя. 

Поймав в зеркале удивленный взгляд, посетительница негромко призналась парикмахеру: 

– Замучила головная боль... – говоря полушепотом, она проворно вынимала из косы, уложенной вокруг головы, черепаховые шпильки. А когда их не осталось, копна тяжелых волос растеклась по плечам. 

Мастер пригладил волосы неспешным движением ладони. 

Погруженная в свои мысли, женщина не заметила, как в его руках  блеснула сталь расчески и ножниц, но что-то удерживало, мешало парикмахеру приняться за работу. В раздумье он чуть отошел в сторону, окинул быстрым взглядом всю хрупкую женскую фигуру, отраженную в громадном зеркале, еще плотнее сжал собранные у переносицы полуседые брови... 

– Вы что-то сказали? – смутившись его сосредоточенного взгляда, спросила женщина. 

– Скорее подумал об усталости... Поразительно, как много ее скопилось в вашем лице! Самой разной усталости... Но главное – вы устали от своей одинаковости. Поди, четверть века не расстаетесь с этой косой, верно? 

  Даже больше. Я к ней привыкла... 

– Это плохо, когда женщина привыкает к своей внешности. У меня сотни клиентов! Когда они устают от самих себя, приходят в парикмахерскую и просят сделать им новую прическу, стрижку… Мне в этом помогают мода и жизненный опыт. Но самое трудное в нашем деле – это увидеть в человеке новизну, выявить, вернее, ЯВИТЬ ее обладателю и окружающим его людям. 

Пожалуйста, не торопите меня, вашей особенной новизны я пока еще не обнаружил.. 

С этими словами мастер снова медленно обошел кресло, в котором сидела женщина, и вдруг едва уловимым движением расчески, перекинул на высокий смуглый лоб клиентки тонкую, будто прозрачную, прядь волос. Она кокетливой вуалью парижанки скрыла нездоровую бледность острых скул, заштриховала сеточку морщинок возле глаз. 

Женщина, не шевелясь, исподлобья смотрела на все происходящее в зеркале. 

Ей показалось, будто она окунулась в волшебную музыку, которая с легкостью куда-то унесла трудно прожитые годы, болезни, разочарования… Приятные воспоминания  оживили проскользнувшую по лицу улыбку, она тут же была подмечена мастером. 

– О! – воскликнул он, радуясь чему-то, пока понятному лишь самому себе. 

Защелкали ножницы, столкнувшись с ними,  звонко лязгнула расческа; одна за другой пряди тяжелых длинных волос стали падать на пол, образовывая вокруг кресла темный мистический полукруг. 

Когда женщина встала с кресла и прошла через весь длинный зал к кассе, отовсюду слышался восторженный шепот; а маникюрша, оторвавшись на несколько мгновений от чьей-то руки, громко воскликнула: 

– Ну ты даешь, Маэстро!

 

 

НЕКРАСИВАЯ ЛЮБОВЬ

 

– Замуж я вышла в 20 лет за парня их хорошей семьи, с которой многие годы  дружила моя мама. Но очень скоро поняла, что с молодым и симпатичным мужем мне очень скучно. Все выходные по требованию свекрови мы проводили у родителей мужа, времяпрепровождение сводилось к обильному застолью с неизменным употреблением  спиртных напитков, правда, в разумных пределах. 

Мои друзья-сверстники сразу же были исключены из круга нашего семейного общения. Илья их, как говорится, на дух не переносил! А если я все же ослушивалась мужа и кого-нибудь из подруг приглашала в нашу новую квартиру, Илья, не говоря ни слова, немедленно уходил и возвращался поздно, заведомо зная, что к этому времени никого из моих  гостей не застанет. 

Чтобы хоть как-то избежать вынужденной изоляции, в которую меня загнала семейная жизнь, я, используя любую возможность, особенно конфликты, убегала к маме. 

В оставленном из-за замужества родном доме все радовало, было моим, привычным. Но через три-четыре дня «каникул» являлся супруг, умолял меня  к нему вернуться, стоял на коленях, убеждал его простить, не придавать значения мелочам, заверял в любви.   

Я смотрела на жалкого, плачущего, ползающего  у моих ног  мужчину и думала: 

– Господи, как он по моей вине страдает! Вот она – настоящая любовь, о которой я так мечтала еще с юности! 

Мне казалось, если брошу мужа, он  непременно умрет! – и возвращалась, стараясь забыть о нанесенных им обидах, его эгоизме, незаслуженных упреках и нудных поучениях. 

А супруг, заполучив меня в свои владения, с еще большим упрямством продолжал ломать мой характер, всячески старался уменьшить, вернее, свести на нет мою, чисто человеческую, значимость. Причем не ленился изо дня в день внушать, что я без него ничтожество, мошка какая-то, хотя в школе была успешной ученицей, лидером: писала стихи, пользовалась успехом у одноклассников. Они  назначали мне свидания, приглашали  в кино, на танцы. 

Даже вступительные экзамены в институт при огромном конкурсе  сдала успешно и поступила на литфак, но из-за трагической смерти отца была вынуждена бросить учебу и устроиться на работу. Это я к тому вспоминаю, что в молодости было во мне что-то яркое, значимое, настоящее! 

Сейчас мне пятьдесят… Дети выросли. Улетели из родительского гнезда, а мы  оказались с мужем один на один. Работать мне особо не пришлось  – так захотел Илья. Поэтому воспитание сыновей, забота о доме и муже на всю оставшуюся мою жизнь стали ее смыслом. Ну и что же, оглядываясь на прожитые годы, сейчас вижу? 

Мой муж не дал мне ни малейших шансов на то, чтобы я хоть в каком-то,  интересном моей душе, деле, смогла себя реализовать, узнать что-то новое, расширить круг общения. Он, как вампир, выпил все соки из моей души, подгоняя мою личность под собственный идеал, а он у него весьма  своеобразный: безвольная женщина, о которую только и остается, что  «вытирать ноги». 

Будь рядом со мной Настоящий Мужчина, для которого его любимая Женщина – Богиня, я теперь воспринимала бы себя совершенно иначе! За каждый  подаренный мне грошик радости и доброты  воздавала бы мужу сторицей! 

Сейчас я вижу не только свои ошибки, но и  Ильи – он совершенно не умеет жить маленькими радостями, прощать ошибки, входить в чье-то непростое положение. В нем нет душевной тонкости, чуткости. И вообще, он – какой-то механический человек, почти робот! Наверное, поэтому в молодости  мечтал работать на конвейере, годами совершать одну и ту же операцию, не затрачивая на нее никаких умственных усилий! 

Да, забыла сказать про установки, полученные им еще в детстве от родителей, которые тоже сыграли в наших отношениях немаловажную роль: жениться – один раз и на всю жизнь; зарплату тратить только на семью, а друзья для семейного человека – обуза… Вне этих постулатов он до сих пор своей жизни не представляет. 

Знаете, о чем я мечтаю после тридцатилетнего семейного рабства? Где-нибудь снять уж если не комнату, так хоть угол за занавеской, найти мало-мальски оплачиваемую работу, уйти от тирана-мужа. А еще стереть из памяти не только его имя, но и домашний адрес. Все это, конечно же, неосуществимо… 

Но весь парадокс нашей семейной жизни заключается в том, что муж убежден и частенько об этом говорит не только в кругу семьи, но и знакомым, что мы с ним прожили счастливую и достойную жизнь.

 

 

РЕВНОСТЬ 

 

Говорят, ревность может быть красивой, приятной, что без нее жизнь пресна и женщине, которую никогда не ревновали, стоит искренне посочувствовать. 

Но однажды от случайной знакомой в аэропорту мне удалось услышать рассказ о ревности, которая, будто проклятие, отравило всю жизнь ее сестры, от нее она как раз и улетала в свой родной Свердловск. 

– Вообще-то, я намеревалась провести у Насти весь отпуск, но едва выдержала неделю... Не представляю, как она этот семейный ад безропотно  терпит более четверти века! Для наглядности  приведу несколько эпизодов, свидетелем которых только что была сама!

КОРОЛЕВА ТАНЦПЛОЩАДОК

 

Созвонившись с некоторыми из студенческих друзей, по давней нашей традиции мы встретились перед летним небольшим ресторанчиком, чтобы отметить мой день рождения. 

У входа в него «теплая компания» из двух прилично выпивших мужчин и одной женщины, зверски матерясь, что-то обсуждала, причем солировало в этом громкоголосьи хриплое женское контральто. 

Не без некоторой доли риска мы просочились сквозь неожиданное препятствие и уселись за предварительно заказанный стол, на котором уже стояли фрукты, бутылки с минеральной водой и «Мускатное шампанское». Этот волшебный напиток мы называли «ритуальным», а хлопоты по его доставке каждый раз поручались одному из гостей, ибо уже в конце восьмидесятых оскудение винного ассортимента становилось все заметнее. 

Едва наша четверка разместилась за праздничным столиком, тамада Анатолий, бессменный студенческий староста и весельчак, разлил искрящийся напиток по фужерам, намереваясь произнести тост в честь моего таланта и неувядающего с годами обаяния. Но выпить до конца содержимое бокала мне не удалось: кто-то довольно бесцеремонно толкнул мой стул. Я оглянулась и увидела высокую женщину в светлых замурзанных брюках, клетчатой мужской рубашке с перекошенной хозяйственной сумкой в жилистых загорелых руках. Обладательница столь примечательного туалета нетвердой походкой направилась к буфету, а в спину ей летели подбадривающие голоса «компаньонов». 

Зал ресторанчика не отличался внушительными размерами, поэтому все происходящее у входа тут же становилось достоянием немногочисленной публики. 

Мои однокурсники не придали бы никакого значения пьяному контральто, уговаривающему едва ли не за моей спиной буфетчицу продать «на вынос» спиртное, как вдруг Анатолий прошептал изумленно: 

– Братцы, да ведь это – ТА САМАЯ АНЖЕЛА! С ней я на втором курсе ехал в одном вагоне... Ну помните, во время сессии, когда я чуть экзамен не завалил и не лишился стипендии! 

– Что-то новенькое... Ни о какой твоей Анжеле мы не слышали... 

– Ну вспомните же, наконец, мой рассказ про обнаженную девушку, которая вошла в трамвай и проехала в переполненном вагоне три остановки. Я же всем тогда уши прожужжал! Представляете, совершенно голая! Правда, волосы распустила – они у нее были пышные и длинные, как у святой Иннесы! 

– Надо же, как тебе повезло! – вступила в разговор до сих пор молчавшая Люда – у нее болел зуб, поэтому она не была нынче в ударе. 

– Вот настоящее событие всей жизни Анатолия, иначе он аж через двадцать лет разве узнал бы в алкашке неопределенного возраста прекрасную Иннесу, которая ехала с ним в одном вагоне, будто Ева, всего несколько минут! – подбросил «дровишек» в разговор еще один мой гость Николай. – Да, а как там у нее фигура? 

– Честно говоря, не разглядел... Да и вы бы на моем месте... А лицо запомнил – настоящая красавица: черные брови, большие карие глаза... Рот, накрашенный яркой помадой... Уцелела в памяти эта девушка, как ни одна другая! 

– А почему, после того как сошла с трамвая красавица, ты не бросился за ней следом, забыв об экзамене и обо всем на свете? 

– За трамваем черный «ЗИМ» ехал с подвыпившими парнями. Она из вагона сразу в машину юркнула и... Знаете, я номер машины запомнил, думал, вдруг для чего-нибудь пригодится... 

– Глядите, ребята, он уже тогда себя в чекисты готовил! Фигуры не запомнил, а номер машины –  пожалуйте! 

– Друзья, а что, если мы ее к своему столу пригласим? Все-таки в дни нашей молодости она была чем-то вроде легенды. 

– Зови, интересно! – дружно поддержали все тамаду. 

– Толик, теперь я вспомнила, как ты про этот случай рассказывал! Многие парни тебе тогда здорово позавидовали, мол, такое только в кино, а ты живьем увидал! 

– Не верится, что эта обрюзгшая, грязная баба – девушка из легенды, – забыв о больном зубе, оживилась Людмила. 

А за спиной хриплое контральто, исчерпав пристойный лексикон и не добившись с его помощью успеха, перешло на более высокие нотки, грозя вцепиться буфетчице в ее «раскормленную харю». 

Анатолий подоспел вовремя. Предельно галантно, взяв даму под локоток и что-то негромко нашептывая ей, подвел к нашему столу, усадил на свободное место. Анжела не растерялась и, повесив на спинку стула свою базарную сумку, лучезарно улыбнулась и довольно мило сказала, взяв в руки пустой фужер: 

– Мне вина бы... ни водку, ни шампанское не пью. От них в последнее время быстро слабею. 

– Насколько мне помнится, – дождавшись, пока легендарная дама опустошила фужер, – вас зовут Анжела? – накладывая ей на тарелку салат, продолжал Анатолий. 

– Да, Анжела... Но я вас, честно говоря, что-то не припомню... 

– Вы правы, мы никогда не были лично знакомы, но кое-что из прошлой вашей жизни нам известно. 

– Да, я действительно та самая Анжела, которую знал весь Ташкент! Королева танцплощадок, натурщица нищих художников, несостоявшаяся чемпионка по гимнастике... Все в героическом прошлом! 

– Сейчас сколько вам лет? Чем занимаетесь? – забыв о больном зубе, накинулась на нее Людмила. Мне даже показалось, что она по своей журналистской привычке незамедлительно вытащит из сумки блокнот и примется стенографировать ответы бывшей знаменитости. 

– Сколько лет? Далеко за сорок... Чем занимаюсь – ничем! Тунеядствую! Муж ничего со мной сделать не может, пьем теперь вместе... Ни его, звезду футбола, не узнать, ни меня, звезду гимнастики... Все сейчас погано: и в жизни, и на душе... Тошнит! А изменить ничего не могу... Еще налейте чего-нибудь не слишком крепкого! 

Официантка принесла бутылку красного вина «Медвежья кровь». Анжела залпом выпила два бокала, а после, плотно закупорив бутылку пробкой, попросила разрешения унести оставшееся вино с собой. 

– Зачем тебе остатки, ты и так пьяная? – удивилась Людмила. 

– Пьяные валяются, а я просто веселая! – заявила Анжела и попросила зеркальце. Людмила неохотно протянула ей косметичку, из которой Анжела вынула зеркало и помаду. Какое-то время женщина пристально разглядывала свое лицо, а потом горько заметила: 

– Ой, сколько морщин! И откуда они только берутся?! Ах, где ты, красавица Анжела? Какие мальчики вились вокруг тебя?! А сейчас?.. 

Подкрасив губы, она еще раз бросила разочарованный взгляд в зеркало, потом вернула Люде косметичку. Но та брать помаду отказалась – подарила Анжеле на память о встрече. 

Когда женщина-легенда скрылась за дверью, мы грустно друг с другом переглянулись, а Анатолий вслух посетовал: 

– Вот так умирают легенды! Знаете, братцы, я все время помнил ее лицо, а сейчас, в эту минуту, напрочь его забыл... 

– По этому поводу необходимо срочно выпить! Девушка, принесите бутылку водки, – попросил Николай. Про то, что мы отмечаем мой день рождения, за весь вечер никто так и не вспомнил…

 

 

АДМИНИСТРАТОР  ГОСТИНИЦЫ

 

– Все эти дни, что проживаю в «России», с интересом наблюдаю за вами. Жду вашего дежурства, тороплю его. Хотя по профессии я биолог, а не психолог, обожаю экскурсы в судьбы людей, с которыми меня сталкивает жизнь. 

– Значит, и меня вы взялись изучать, будто я какая-нибудь инфузория-туфелька? 

  В моем любопытстве нет ничего обидного. Хотите, поделюсь некоторыми своими, весьма поверхностными, домыслами? 

– Хочу и боюсь... Знаете, у меня еще с детства инстинктивный страх перед гадалками, картами и другими видами пророчеств. 

– Это потому, что вы слишком доверчивы! 

– Попали в самую точку! 

– И еще одиноки. Вас сразило какое-то большое горе, от которого до сих пор вы так и не оправились... 

– Любопытно, отчего вы, посторонний человек, с которым я несколько минут назад впервые заговорила, пришли к такому выводу? 

– Повод так думать мне дал ваш смех: нервный, беспричинный, тяжелый... Вы в него, мне кажется, прячетесь, будто в маскировочный халат. Вот и доверчивость, в которой уже успели сами признаться, тоже идет от вашей незащищенности. Тыла у вас нет, милая и очаровательная женщина! Разве я не прав? 

– Извините... Да, гостиница! Свободных номеров нет. Сейчас здесь живут участники симпозиума. Всего доброго! 

– Беспокойная у вас работа! 

– Да, все время люди, люди... Лиц уже почти не различаешь – сплошной лик человечества! 

– С каждым на любой работе подобное случается, особенно перед отпуском. Это мне хорошо знакомо. 

– Мы о чем-то интересном начали говорить... Ах, да, о лике человечества. И все же, знаете, в любой толпе я всегда могу отыскать лицо, в которое хочется вглядываться. Взять нашу, к примеру, гостиницу. Знаете, сколько людей за сутки присаживаются в кресло, в котором вы сейчас  сидите? Признаюсь, я тоже вас среди всех сразу выделила. И как бы ни была занята, знала, в холле вы или вас поблизости нет... 

– Возможно, что за эти две недели, что проживаю в гостинице, вы ко мне некоторым образом привыкли... 

– Меня в вас удивляло другое: почему вы, как это делают все без исключения приезжие мужчины, не спросите моего имени? Замужем я или одинокая? Не выкрою ли свободного времени, чтобы показать город или выпить в вашем номере чашечку кофе. Обычно командировочные – народ неугомонный, скучать не любят! А вы просто смотрите и молчите... Опять звонят! Да, да, я это! Женька, здравствуй! Куда ты пропала, радость моя? У тебя день рождения? Что это ты так часто прибавляешь себе по году?! Ладно, шучу... Понимаю... Это время наше бабье так быстро летит... Как закончу дежурство, непременно... Возможно, вдвоем... Пока! Подруга звонила, приглашает на день рождения, сходим? 

– Не люблю чужих компаний... Я из тех, кто предпочитает шуму тихую уединенную беседу или, на худой конец, молчание. 

– Ха-ха-ха! Знаете, я тоже когда-то любила уединенные беседы. Но однажды, это было уже после развода, взглянула в лицо собеседника и обнаружила в нем такую вежливую скуку... Даже жаль мужчину стало! Представляете, каково постороннему человеку слушать о моих бесконечных ссорах с мужем, о наших взаимных претензиях, обидах... Слушать, как я каюсь в своих ошибках, которые к нашему случайному  знакомству не имеют ни малейшего отношения, хуже того, прошу дать совет, посочувствовать... 

– Но не все же такие равнодушные, как ваш давний собеседник. 

– Почти все! Я же тут администратором добрый десяток лет работаю. Понасмотрелась и наслушалась разного... Запомнился лучше других  немолодой мужчина, очень на вас похожий. Такой же вежливый, серый костюм, бабочка бордовая в белую крапинку... Идеальный пробор, изысканные манеры... Вначале попробовал уговорить кофе у него в номере выпить, а когда я отказалась, принялся мне мораль читать, ошибки в моем поведении с людьми выискивать. Голос его гнусавый, наверное, до сих пор в ворсе ковра, как пыль застрял, никакими пылесосами не вытянешь... 

  Так о чем он вам таком  особенном поведал, что вы до сих пор забыть не можете? 

– «Не выискивайте бугров, на которых так легко  сломать шею! – поучал тот мужчина меня. – Старайтесь проскользнуть из одного дня в другой, никого не задавая, и себя тоже не позволяйте чужим задевать», – вот что завещал мне тот элегантный мужчина в сером костюме с бордовой бабочкой вместо галстука. Вы почувствовали иронию в моем голосе и улыбнулись... А зря! Его советы помогли мне, как ни странно, справиться со своей душевной болью. Правда, изредка все же очень хочется с кем-нибудь поговорить о себе... Ну, принимаете приглашение? Пойдете на день рождения к моей подруге? 

– Я же сказал, что незнакомым компаниям, предпочитаю одиночество. Да, кстати, не подскажете ли который час? Мне обычно по вечерам звонят из дома... 

– Понятно... 

– Не сетуйте на меня... Мы прекрасно за этой милой беседой убили время! Спокойной ночи! 

– Алло! Женька, Женечка! Это я! Через час освобождаюсь! И лечу! Конечно, одна! Как всегда! Ну а полчаса назад я просто пошутила. Ты же знаешь, иногда на меня находит!

 

 

ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВЕК

 

Всю свою сознательную жизнь он не знал ни одного другого желания, кроме желания любой ценой зарабатывать деньги. 

– Я ни одну вещь не приобрел себе в убыток! Постоянно все хорошее в своей квартире заменяю на лучшее! Многие годы коллекционирую хрусталь. Вначале, как и любой новичок, скупал все подряд, теперь же беру только заграничный, фирменный! Для чего? Когда понимающие толк в жизни люди придут в мой дом, чтобы не сказали, будто у меня ничего нет путного. А самому мне, если честно признаться, ничего этого не нужно. Из своих хрустальных фужеров я сам ни разу не пил... Костюмы меняю часто, но ношу их с большой аккуратностью, а потом сдаю в комиссионку. Пуговицы, чтобы не обмохрились, обычно не застегиваю... 

– А, чтобы не стоптать каблуки дорогих туфель ты, наверное, ходишь на цыпочках? – очень хотелось спросить мне, но его серьезный вид не располагал к подобным шуткам. 

Признался мне знакомый и в том, что любит собак дорогих пород. Это увлечение тоже приносит ему немалый доход. А вот жениться не торопится, хотя давно перевалило за тридцать. Ему ведь не жена, а вещь, подходящая ко всей его импортной обстановке, требуется. Естественно, супруга должна быть из влиятельной семьи, занимать в обществе определенное положение, иметь привлекательную внешность, ум, нравиться друзьям. Деньги у нее тоже должны наличествовать. Это само собой, ведь не на девочке же он собирается жениться. Словом, чтобы у жены родословная, как у породистой собаки, была на высшем уровне! 

– Не окрутит ли тебя какая-нибудь пробивная  бабенка? – поинтересовалась я напоследок. 

– Ну нет! К себе близко кого попало я никогда не подпускаю! 

В последнее время знакомый мне Деловой Человек стал сильно пить. 

– Разве у тебя есть причины для недовольства собой? 

– От пустоты пью! Вот здесь, где сердце, пусто, как в космосе! Сколько во мне клокотало энергии? Всю спалил! Еще недавно мне было важно, чтобы в компании нужные люди по достоинству оценили перстень с бриллиантом, заграничный костюм и галстук, подобранный в тон носкам. Теперь этого маловато... И, хотя мой капитал быстро растет, все чаще чувствую себя банкротом. Обворовала меня жизнь...

 

 

НЕРЕШИТЕЛЬНАЯ

 

Смятение охватило молодую женщину, когда она случайно оказалась на улице, которую покинула в юношеские годы. 

Теперь эта провинциальная улочка, зажатая в тиски многоэтажных домов, доживала последние дни. 

Память женщины, словно проверяя свою цепкость, затеяла игру в узнавания. Игра неожиданно взбодрила: заставила наклониться к лужице с прозрачной водой, поднять щепку и счистить засохшую глину с таблички, означающей номер несуществующего ныне дома, выстукивать на проржавевшей стиральной машине первого отечественного выпуска морзянку... 

– А ЕГО дом уцелел? – спросила себя женщина на мгновение прежде, нежели тот предстал перед ее глазами во всей старческой неприглядности. 

Не задерживая взгляда на стенах с растрескавшейся штукатуркой, на рамах с осколками выбитых стекол, странная путница устремилась к двери и замерла перед знакомой с детства потускневшей металлической ручкой. Из-за того что прибита она была неправильно, девочка часто сбивала пальцы о косяк и долго ойкала, прыгая на одной ноге, словно отбиваясь от боли. 

От воспоминаний лицо женщины вспыхнуло, а руки, напротив, заледенели и впились в ремешок сумки, перекинутой через плечо. 

Давно забытый страх пятнадцатилетней худощавой девчушки и на этот раз остановил ее руку, протянутую к чудом уцелевшей кнопке звонка. Страх до мельчайших подробностей воскресил в памяти промозглый осенний день, непривычно молчаливых одноклассников, толпящихся возле гроба сверстницы, умершей от белокровия. 

Всю обратную дорогу с кладбища рядом возле заплаканной Наташи был Ленчик – насупленный и отчужденный. Распрощавшись с ребятами неподалеку от дома, он властно взял Наташу за руку и, на ходу вынимая из кармана куртки ключ от парадного, умоляюще попросил: 

  Натка, заглянем ко мне! После всего... там, на кладбище, я один не могу войти в пустую квартиру... 

– Почему в пустую?

 

– Родители к бабушке в район поехали, соседи ночью позвонили, сказали, совсем ей плохо... 

– Бедненький Ленчик! Не падай духом, я к тебе приду чуть попозже – отпрошусь у мамы. А сейчас не могу, дома волнуются! 

– Может, все-таки побудешь у меня часок? 

– Чуть позже, договорились? Я обещаю! 

– Когда придешь, стукни в мое окно, а то у нас не звонок, а вечевой колокол, всех соседей взбудоражишь! 

 – Пока! 

Убедить маму в том, что Наташе необходимо подготовиться у подруги к завтрашней контрольной по физике, было настолько просто, что, оказавшись на темной ненастной улице, девушка растерялась. Пряча озябшие руки в карманы старенького пальтеца, стараясь отогнать тяжелые мысли об умершей подруге, Наташа вдруг вспомнила вчерашнюю Ленину записку, в которой он не только объяснялся ей в любви, но и требовал немедленного ответа: “Твое молчание меня бесит: либо «да», либо «нет». Таким ультиматумом заканчивалось немногословное письмо Леонида, которое она обнаружила дома в своем дневнике. 

Но отвечать на записку и на этот раз – ведь таких любовных посланий у Наташи скопилось немало – ей не хотелось. Девушку, скорее всего, прельщало волнующее состояние неопределенности, зыбкость отношений. Да и ранняя взрослость парня, его воинственная настойчивость флегматичную одноклассницу скорее отпугивали, чем давали повод к сближению. 

И когда Наташа после бессмысленного кружения по близлежащим улицам наконец подошла к парадному Леонида, то в каком-то странном, полуобморочном состоянии замерла возле двери, не отваживаясь ни позвонить в звонок, ни постучать в его освещенное окно. 

Интуиция подсказывала, что именно сейчас, сегодня должно произойти ее первое серьезное соприкосновение со взрослой жизнью. И в своем любопытстве ко всем интимным  подробностям ей потребуется идти до конца. Каким-то чудом девушке удалось перебороть наваждение, не рухнуть в манящую бездну неизведанных желаний. 

Сколько на борьбу с самой собой ушло сил и времени – Наташа сказать затруднялась. Очнувшись от грез, она испугалась, что кто-то из знакомых может увидеть ее на ступеньках ярко освещенного чужого парадного, и побежала домой. 

На следующий день Ленчик в школу не пришел – его забрала мама на похороны бабушки. А вернувшись, он пересел на «камчатку» и перестал с Наташей разговаривать. 

Какое-то время после ссоры девушка была довольна своим благоразумием, но одиночество, в котором оказалась, лишившись своего давнего друга, повергло ее в отчаяние. А недавние похвалы самой себе сменились досадой на нерешительность. 

Казалось, этот мимолетный эпизод со временем должен был сам по себе забыться, исчезнуть из памяти, но именно он то и дело воскресал в ее сознании чаще всего после какого-нибудь досадного срыва или ошибки 

Так за что же Наталья Ильинична все эти годы бранила себя? Уж не за то ли, что во всей своей дальнейшей жизни она так ни разу и не приблизилась к разгадке тайны любви, которая тогда, в юности, была от нее на расстоянии вытянутой руки, по ту сторону Двери, выходящей на узкий уличный тротуар? Даже теперь, много лет спустя, она из многих тысяч  дверей узнала бы ТУ! Уж не от нее ли взяли старт ее многочисленные  жизненные испытания? 

После окончания школы, испугавшись конкурса в медицинский, о котором мечтала с пятого класса, пошла выпускница учиться в институт народного хозяйства, где в тот год был большой недобор. 

Вместо того чтобы после его окончания поехать по назначению в отдаленный провинциальный город, поспешно вышла замуж за мужчину, на любовь которого смогла ответить, да и то на первых порах супружеской жизни, лишь покорностью. 

Зато теперь Надежде Ильиничне, как и шестнадцать лет назад, застывшей перед знакомой с детства дверью, показалось, что у нее вдруг появился шанс взять у Прошлого долгожданный реванш. А для этого необходимо преодолеть хронический страх перед неизвестностью, т. е. переступить порог за некогда хорошо знакомой дверью. 

И женщина, вложив в рывок все свое отчаяние, резко потянула ее на себя. Дверь открылась так легко, что Наталье Ильиничне с трудом удалось сохранить равновесие. В лицо, когда она вошла в комнату, ударил запах сырости, плесени. Осмотревшись, женщина обнаружила на пыльном полу ведра, веники, лопаты... Увиденное настолько не совпадало с ее юношескими фантазиями, что Наташа громко рассмеялась! 

Опустошенность, неуверенность в себе, копившаяся годами, выплеснулись с этим смехом наружу! Внезапно ощутив в теле странный избыток сил, а в мыслях – раскрепощенность, Наталья Ильинична быстрыми легкими шажками спустилась со ступенек невысокого парадного и заспешила к трамвайной остановке. Ей радостно было думать о том, что каким-то мистическим образом этот неожиданный визит на улицу детства помог ей наконец-то избавиться от фобий, главная из которых – неуверенность в себе.

КУРОРТНЫЙ РОМАН

 

Номер в сочинском санатории достался Нонне Вячеславовне трехместный. Одну из соседок она увидела сразу, как только вошла в комнату. Ей оказалась крупная рыжеволосая пожилая дама в цветастом шелковом халате до пят. Судя по загару,  она уже успела в Сочи обжиться, загореть и поэтому чувствовала себя в номере полновластной хозяйкой. 

Указав вновь приехавшей на свободную кровать около двери, приподнялась с кресла и представилась: 

– Людмила Григорьевна из Воронежа, а вы откуда? 

– Из Киева, зовут меня Нонна Вячеславовна, хотя тут вполне можно обойтись без формальностей. Они мне в школе порядком надоели. 

– Пожалуйста, располагайтесь! Уверена, мы с вами найдем общий язык, подружимся, не то что с этой... – Людмила Григорьевна выразительно сморщила кожу на переносице, сделав указующий жест перстом в сторону третьей кровати. 

– Вы здесь давно? – распаковывая чемодан и извлекая из него белье, платья, блузки, начала новенькая курортница расспрашивать Людмилу Григорьевну. 

– Уже неделю! Время летит тут с космической скоростью! Кажется, еще вчера была дома. Это потому, что море я обожаю! – громко ораторствуя, будто находится не в тесной для трех кроватей комнатушке, а на эстраде, принялась загорелая дама описывать красоты пейзажа и свои неуемные восторги по этому поводу. 

Ее рассказ был прерван негромким стуком: дежурная, чуть приоткрыв дверь, просунула в комнату телеграмму: 

– Где Давыдова? 

– Откуда нам знать? – с явным раздражением Людмила Григорьевна взяла у дежурной телеграмму и, прежде чем положить ее на тумбочку отсутствующей женщины, прочитала текст вслух: 

«Детишки здоровы. Сообщи, как устроилась. Целую. Вадик». 

Едва скрываемое раздражение к Давыдовой после прочтения телеграммы у Людмилы Григорьевны всколыхнулось с новой силой: 

– Надо же, муж волнуется, не съехал ли поезд с его супругой с рельсов, а та... Вбежала вчера утром в комнату, под кровать сунула чемодан, ни «Здрасьте», ни «До свидания» – и на всю ночь тут же куда-то упорхнула. Вот уже сутки, как о ней ни слуху, ни духу! Вчера ее до полуночи ждала, боялась заснуть. Да и с дверью не знала, что делать. На балкон раз двадцать выходила... Так что бы вы думали? Канареечка в седьмом часу утра влетела, в ванной поплескалась и опять исчезла! Мужа с детьми бросила, он за нее переживает, телеграммы шлет, а эта? 

– Что «эта»? 

В комнату ворвалась невысокого роста смуглолицая бабенка в дешевых джинсах, хлопчатобумажной простенькой футболке и, подбежав к Людмиле Григорьевне, едва не вцепилась в ее пышную прическу. 

– Обрадовалась, рыжая ведьма, что теперь есть с кем мои косточки перемывать?! Только одного не могу понять, отчего это тебя моя честь так беспокоит? Небось, от своей собственной давным-давно ничего не осталось? 

Понимая взрывоопасность ситуации, Нонна прекратила разборку чемодана и с трудом вклинилась между пожилой дамой и пылающей гневом Давыдовой. 

– Женщины, успокойтесь! Здесь санаторий, не надо портить друг другу нервы! Да, вам телеграмма! – взяв Давыдову за плечи, новенькая ее легонько повернула в сторону тумбочки и сунула в руки рассвирепевшей бабенки телеграфный бланк. 

Пробежав злыми карими глазами текст, Давыдова растерянно оглянулась по сторонам, сделала несколько шагов и плюхнулась на кровать. У нее началась настоящая истерика. Ее узкая фигурка от рыданий дергалась из стороны в сторону, а Нонне вдруг показалось, что  это сама кровать едет по деревенским ухабам, словно печь Иванушки из русской сказки. 

Истерика Давыдовой всех повергла в уныние. Однако Нонна первой пришла в себя: 

– Прошу вас, успокойтесь! Сейчас накапаю валерианки... Зачем плакать? Ну не надо! – подняв над подушкой красное, будто распаренное лицо Давыдовой, она поднесла к губам рыдающей стакан с лекарством. Смуглое лицо, перепутанные и слипшиеся от пота пряди волос, красивый изгиб темных бровей, все это вызвало в Нонне неожиданный прилив нежности. И подумалось ей, что смуглянке не больше двадцати пяти лет, что она, скорее всего, ровесница ее младшей сестры, у которой до сих пор никак не сложится семейная жизнь... 

Людмила Григорьевна за происходящим наблюдала со все большим состраданием. В какой-то момент у нее даже навернулись слезы, но она сумела отогнать их усилием воли. 

Вскоре рыдания прекратились, в номере воцарилась тишина, которую нарушила Давыдова: 

– Приличные интеллигентные женщины... Не успели еще имя мое узнать, а засудачили... Такая, сякая! 

– Извините! – залпом допив из чужого стакана остатки валерианки и даже не заметив оплошности, покаянно попросила Людмила Григорьевна. – Так глупо получилось... Действительно, я ничего не знаю о вас, ведь мы даже не познакомились до сих пор. А тут еще телеграмма от вашего мужа, от детишек... Невольно вспомнились мои молодые годы: мужа убили на войне, я осталась одна с годовалым сынишкой. Всю себя посвятила его воспитанию! Вырастила настоящего человека! Он у меня большой ученый! 

...Конечно, никто меня от повторного брака не удерживал, но, если честно признаться, я так и не встретила свое эхо! 

– Чего, чего не встретили? – окончательно перестав всхлипывать, довольно бесцеремонно спросила Давыдова и уставилась в лицо говорящей припухшими от слез глазами. – Какое такое эхо? 

– Ну... это образно говоря... Я имела в виду родство, созвучие тонких струн души... – покраснев и еще больше смутившись, забормотала Людмила Григорьевна. – Да, а как вас зовут? Мы ведь до сих пор вашего имени не знаем... 

– Зоя! Муж Заей прозывает, ему так больше нравится. Детишек у нас двое: Петенька и Олечка. В детский сад ходят. А папка у нас, Вадька, к деткам – он очень хороший! И хозяйственный – весь дом на нем держится. Я ведь посменно на обувной фабрике работаю. На круг у меня зарплата раза в два больше, чем у моего инженера. Но дело не в деньгах и не в его мелочности. Ведь, экономя каждую копейку, он о семье заботится, не на бутылку или какие другие вредности, наш семейный бюджет тратит. Так что, терпеть его прижимистость я еще могу... Дело в другом, понимаете? Лихо он пил в молодые годы! На этой почве даже с первой женой развелся. Потом, правда, взялся за ум, подлечился. С тех пор к бутылке больше не тянется. С работой тоже все нормально: на хороший участок его поставили. А вот здоровье, надорванное в пьянках, да гулянках, вернуть не удается. Да  чего это я вокруг да около топчусь, про самое главное открыться не решаюсь? Словом, не годящийся он в постели мужик! ...А с Надиром мы еще с пятого класса друг в дружку влюбились! После восьмилетки он в другом городе в техникум поступил, дальше – армия, словом, потерялись на десять лет. И надо же, в одном вагоне в Сочи приехали! Тут у него тетка живет – одинокая женщина. Когда Надир маленьким был, она его несколько лет воспитывала. А сейчас тетя тяжело заболела, так мы возле нее всю ночь просидели, боялись, как бы хуже ей не стало... А меня она, представляете, узнала! Зоя тяжело вздохнула и бросила укоризненный взгляд в сторону Людмилы Григорьевны. 

– Как все у меня нелепо получилось! – простонала виновница скандала. – Даже голова разболелась... Пойду намочу полотенце и сделаю себе холодный компресс. Обычно он мне помогает. 

А Зоя, не обращая внимания на возню и стоны Людмилы Григорьевны, продолжала рассказ о своей жизни: 

– Как-то я близкой подруге призналась, что муж мой импотент. Та посочувствовала и посоветовала развестись, мол, хоть свободной бабой станешь! Да и какое адское терпение надо иметь, чтобы изо дня в день с бревном в одну постель ложиться! 

Подружке со стороны рассуждать легко, мне же первым делом о детишках заботиться надо. Папку они обожают! Ни пить без него, ни есть за стол не сядут, каждую свободную минуту на коленки к нему залезают, ласкаются, как котята малые. Вот я и решила терпеть... 

– Не судите, да не судимы будете... – со вздохом промолвила Людмила Григорьевна и тяжело провалилась в скрипучую кровать. 

Вскоре все три женщины, сморенные жарой и волнениями, заснули. Спустя полтора часа первой с криком вскочила Давыдова: 

– Ой, скоро шесть, а через полчаса Надир возле почты будет меня ждать! 

Через пятнадцать минут молодая женщина, вырядившись в сногсшибательную блестящую юбку и сиреневого цвета гипюровую блузку, гордо прошествовала по комнате, проверяя на Нонне производимое впечатление. 

– Смотришься! – подбодрила она Зою, а Людмила Григорьевна заботливо поинтересовалась: 

– Вам с ужина принести булочку? 

– Мы с Надиром договорились, если тете станет лучше, поужинать в ресторане! 

 

После ухода Давыдовой женщины не спеша принялись собираться на ужин. Обе деловито перебирали туалеты, советовались, будто давние подруги, что бы надеть, старательно причесывались и аккуратно, ненавязчиво пользовались  косметикой. 

Той спешки и такого молодого азарта, с каким еще недавно готовилась к свиданию Зоя, у них, конечно, не было. 

За разговорами, прогулкой по пляжу вечер пролетел быстро. 

– Надо же, как глупо я влезла в разговор со своим эхо? – все никак не могла успокоиться Людмила Григорьевна. – Нашей Зоечке не эхо, а громоотвод нужен! 

А Вы, оказывается, на редкость самокритичны! – улыбнулась собеседнице Нонна. – Мне всегда казалось, что вашему довоенному поколению, проповедующему культ незыблемой женской добродетели, перестроиться на современный лад довольно трудно. 

– Зря вы так думаете о моем поколении. Ведь росли мы чаще всего в бараках и коммуналках, а они нас ой, как многому научили! Хотите об одной женской судьбе расскажу, уж очень она с Зоиной схожа. 

– С удовольствием послушаю вас, Людмила Григорьевна! 

– В годы войны наша семья из Ленинграда в Ташкент эвакуировалась. Первое время в бараке жили, а потом подыскали съемную квартиру. Меня, подростка, взяли работать на парашютную фабрику стропы пришивать. Там я и познакомилась с Галей-украинкой, молодой мамой, вдовой. Приютила беженку одинокая рябая старуха, сыновья которой воевали с первых дней войны. Но ни одной весточки от них она так и не получила… 

Рябую тетку Пашу соседи недолюбливали за злой язык и вредный характер. И, наверное, по этой причине квартиранты, которых подселяли к одинокой старухе, долго не задерживались, разбегались. А Галю с сынишкой она приветила. Когда та только появилась – старуха всех знакомых обегала, собирая вещички для новых постояльцев. 

Через несколько месяцев жизни в эвакуации Галя, с которой мы очень подружились, заболела: у нее начались жуткие головные боли, тошнота… Болезнь свалила ее в постель. Тетка Паша испугалась, привела из поликлиники старичка-фельдшера. Тот долго больную обследовал: и температуру мерил, и пульс считал, и в рот заглядывал... А потом отозвал хозяйку в сенцы и говорит: 

– Дело очень серьезное. Только знайте, не таблетки и  не примочки вашей подопечной нужны, а мужчина! – от слов фельдшера старуха шарахнулась, как от нечистой силы и на улицу его выставила, а дверь на все засовы замкнула. 

Но, когда Галина, пышущая здоровьем молодая женщина, стала таять на глазах и почернела, словно головешка, вновь отправилась тетка Паша в поликлинику и потребовала у фельдшера: 

– Приписывайте этого, как там его, мужчину! Согласна я на такое лечение! 

– Есть тут у меня один пациент со сходным диагнозом... Сегодня же повидаю его и дам ваш адресок. Только сразу предупреждаю – внешность у него незавидная, да и постарше вашей больной будет. 

– И такой сойдет, лишь бы польза была! А лекарство лучше помогает, если горькое, – забормотала старуха и заторопилась домой к приходу гостя квартиру прибрать. 

Галине же ничего не сказала. Пусть, мол, болящие сами между собой договариваются 

Через несколько дней обещанный фельдшером мужчина объявился: росточка невысокого, скуластый, плешивенький... Но в обхождении – уважительный, да и нрава веселого. 

Старуха, когда впервые увидела его в окошке, прежде чем дверь гостю открыть, на Галину свой выходной платок набросила, пышные волосы гребнем черепашьим украсила, а на стол чай,  заваренный на сушеной моркови, подала. Даже лепешки из мамалыги, огромную роскошь того голодного времени, на самое видное место поставила. Сама же, соврав что-то насчет сестриных именин, вместе с малышом-несмышленышем быстренько ушла из дома. 

Вернувшись через три часа из гостей, застала Галину спящей. Глянула в ее лицо, и показалось тетке Паше, будто черноты возле глаз у больной поубавилось. 

– Соседи-то как отнеслись к «лечению»  квартирантки? – не удержалась от вопроса Нонна. 

– Разве же они не люди? Когда гость приходил, то нередко сами с дитем нянчились, но про Галину и тетку Пашу никто плохого слова не вымолвил! 

После войны она в свой Харьков вернулась. Замуж удачно вышла, еще троих детишек родила. Мы с ней до сих пор друг к другу в гости ездим. 

– Грустная история с хорошим концом! – подвела итог сказанному Нонна. 

– С дверью как нам быть? – прежде чем выключить в комнате свет, спросила Людмила Григорьевна. 

– Оставим открытой! Кому мы с вами нужны?! – устало проговорила Нонна и, отвернувшись к стене, мгновенно уснула.

 

 

СТРАННОЕ ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

 

Со своим будущим мужем я познакомилась в одной организации, куда прибыла после окончания института по распределению. И он таким же образом прибыл в небольшой уральский поселок, стал здесь работать. Парень оказался сдержанным, серьезным, с красивыми мягкими серыми глазами. К тому же трудолюбивым, компанейским. Всеми сотрудницами отдела, а их у нас большинство, эти качества молодого специалиста  сразу были замечены. 

Уже потом, когда мы поженились, Андрей признался, что из всего женского коллектива  конструкторского бюро сразу выделил именно меня! Но ничем предпочтения не обозначил, а просто несколько месяцев присматривался – подойду ему в жены или нет? 

Как-то перед Октябрьскими праздниками, уже завершив работу, я проходила мимо парткома и увидела Андрея, стоящего на коленях перед расстеленным на полу полотнищем кумача: он писал праздничное поздравление коллективу нашего завода. И делал это так ловко и красиво, что я невольно приостановилась и залюбовалась его работой. Возможно, мой интерес его тронул, но и тогда он ничем не выдал симпатии. С работы в общежитие я, как обычно, вернулась одна. 

Потом в заводском Доме культуры было торжественное собрание, вручение премий и подарков передовикам, а в заключение, как обычно, танцы! 

Играл духовой оркестр местной самодеятельности, благоухающие «Красной Москвой», кружились принаряженные пары. Кто-то лихо отплясывал краковяк, кто-то под аплодисменты своих друзей выделывал невообразимые коленца всеми любимого Яблочка. 

Парней, как обычно на вечеринках, было меньше девушек, но нам, молодым специалистам, это ничуть не мешало веселиться, чувствовать себя счастливыми! 

С самого начала танцев я заприметила Андрея возле бочки с огромным пыльным  кактусом. За весь вечер молодой человек ни разу не вышел из своего укрытия и никого из девушек не пригласил на танец. Когда же подошло время расходиться по домам, все разом заспешили к гардеробу. Андрей тоже заторопился вместе со всеми, но вместо своего пальто  схватил с вешалки мое, помог его надеть, а  после рухнул передо мной на колени и принялся помогать надеть на праздничные туфельки резиновые боты. Тогда боты были самой расхожей осенней обувью, ведь асфальт в начале пятидесятых годов прошлого века в маленьких провинциальных городах считался большой редкостью. 

Не знаю, как на этот его поступок люди смотрели со стороны, может, кому-то он показался смешным, но я восприняла его трогательную заботу как своеобразное объяснение в любви. И оказалась права. Мне было очень приятно, что он это сделал искренне, на глазах у всех! Через месяц мы записались в скромной комнатке местного загса, и нам, как молодоженам, руководство завода выделило небольшую отдельную комнату в общежитии.   

В первые послевоенные годы пышных и громких свадеб не справляли – уж больно на всякие житейские блага это время было скудным. Однако в кругу друзей мы, как положено, кагором и лимонадом отметили это замечательное и значимое событие. 

Хозяйства на первых порах у нас никакого не было, но, тем не менее, мелкие недоразумения в общении друг с другом на бытовой почве стали возникать почти сразу. К примеру, я попросила супруга сходить в магазин за какими-то продуктами. Неожиданно он резко отмахнулся от моей просьбы: 

– Вот для своей мамы я бы не раздумывая, сходил, куда бы она меня ни послала, а для тебя этого делать не стану. 

Мне стало очень обидно от этих неожиданных и несправедливых слов. Почувствовала, что сейчас расплачусь, но лить слезы в присутствии мужа не хотелось, поэтому, набросив старую шаль, выбежала во двор, прижалась к закопченным балкам старой баньки и разрыдалась. 

Вскоре из дома выбежал Андрей, увидев меня плачущей, рухнул на колени в талый снег и стал просить прощения. Мне было неловко – сквозь штакетник прохожие могли видеть то, что с нами происходит. Я вырвалась, попробовала рассмеяться и вернулась в нашу комнатушку. Никаких выяснений отношений не последовало. И наша семейная жизнь вошла в свое не слишком богатое яркими событиями русло. 

Прошло десять лет. По-прежнему изредка между нами возникали ссоры, которые всегда заканчивались одинаково: муж падал на колени, обнимал мои ноги, прижимался к ним своей повинной головой и просил прощение, которое тут же от меня получал. 

Спустя еще какое-то время в кругу близких друзей после приличного употребления  мужчинами горячительных напитков я, находясь в другой комнате, неожиданно стала свидетелем  очень неприятного для себя разговора, суть которого сводилась к следующему: 

 – Десять лет стою перед женой на коленях, прошу прощение, а за что – сам не знаю?  

Едва супруг произнес эту фразу, я зашла в зал, где был накрыт стол, и с недоумением и обидой посмотрела супругу в глаза. Не выдержав моего взгляда, Андрей испуганно отвернулся в сторону. 

Не сказав никому ни слова, я вышла на улицу. Мне хотелось побыть одной, успокоиться, привести в порядок мысли, вызванные пьяным признанием мужа. 

С тех пор я ни разу не слышала от него слово «прости». Да и падать на колени он тоже перестал.  

Уже потом, когда  после тяжелой болезни мужа не стало, я поняла, что только таким единственным образом – падая на колени и прижимаясь ко мне, как нашаливший ребенок, он осознавал свою вину, каялся, старался ее  загладить, признавался в своей любви. И как хорошо, что я всегда, как бы ни была тяжела причиненная им обида, безропотно его прощала! 

 

 

ПОЗДНИЙ  ЦВЕТОК  ЛЮБВИ

 

– Только через пятнадцать лет совместной жизни сумела я по-настоящему оценить любовь и преданность своего мужа и ему ответить тем же. 

...Незадолго перед замужеством, которое было вызвано, скорее всего, житейскими трудностями, чем зовом любви, мама сказала: 

– Верь мне, Елена, хороший человек хочет взять тебя в жены! Любимой будешь, а уж потом, когда твоя душа повзрослеет, и ему своим настоящим чувством ответишь. Так и у нас с твоим отцом было. 

– Что-то не очень я тебя понимаю, мама... 

– У большинства людей, дочка, любовь на ранние цветы похожа. Чуть после зимы потеплело – запестрели они на глазах у прохожих. Каждому так и хочется протянуть руку к голой ветке, сорвать этот первый цветочек. 

– Разве ж это плохо? Вон подруги мои по вечерам шепчутся, друг дружке сердечные секреты поверяют, а я, как отшельница, одна. Только по стихам да песням про любовь знаю… 

– Не спеши! Будет в твоем сердце любовь! Настоящая! Не ранняя, что частенько, не успев вызреть, пустоцветом опадает, а другая – зрелая! 

– Значит, когда я стану взрослой женщиной, брошу мужа и еще раз замуж выйду? 

– Нет, мужа своего единственного настоящей любовью полюбишь! 

Не будь этой маминой житейской премудрости, сколько бы я в своей жизни ошибок понаделала! А тут жила и прислушивалась к сердцу: когда же этот поздний цветок  мою семейную жизнь своей редкостной красотой расцветит? 

Приблизить это время помогла моя болезнь. 

Послеоперационный период затянулся почти на два месяца. И все эти трудные для нас обоих дни возле меня всегда находился муж. Когда поправилась, взглянула на него, осунувшегося, усталого, и вдруг почувствовала к этому родному человеку не благодарность – уж ее-то я за прожитые годы от чего угодно отличить смогу, любовь! Свою! Настоящую! 

Тридцать пять лет мне было, когда ее в своей душе взрастила. С тех пор еще двадцать пять лет прошло. А яркое пламя того цветка, о котором мама в юности рассказывала, в моей душе пылает так неугасимо, будто мы поженились всего месяц назад!

 

 

НЕДЕЛЯ  ВОЗРОЖДЕНИЯ

 

Примерно неделю назад со мной, аспирантом-кибернетиком, произошло нечто непонятное. Внезапно что-то разбудило меня в четыре часа ночи. Я зажег ночной светильник и осмотрелся по сторонам: у меня возникло весьма четкое ощущение, будто я оказался в чужом месте. Рядом со мной спала какая-то незнакомая женщина, вся обстановка привычной комнаты вызывала недоумение: 

– Кто она? Чего ей в моей квартире нужно? Почему до неузнаваемости переменилось все вокруг? – эти и другие вопросы, заданные самому себе спросонок, ясности не добавили. Напротив, возникло странное предположение, будто неведомые силы на довольно продолжительное время перенесли меня из привычной размеренной жизни в иную: чуждую, враждебную. Эти объяснения вначале показались мне весьма убедительными. Но другие, следом возникшие мысли, напротив, указывали на противоположное: все случившееся произошло не стихийно, а с моего добровольного согласия! Если это действительно так, для чего эта другая мне вдруг, понадобилась? Чтобы разобраться во всем, со мной произошедшем, потребовался весь остаток ночи. 

Вывод, сделанный путем кропотливых и болезненных экскурсов в не столь отдаленное прошлое, был ошеломляющим! Оказалось, что ни жена, на которой я вопреки мольбам матери женился два года назад, ни годовалый ребенок, спящий в кроватке на расстоянии вытянутой руки, ни бесконечные банно-прачечные и бытовые дела, которыми я после рождения сына только и занимался, мне совершенно не нужны! 

– Любопытно, почему все эти болезненные вопросы вдруг возникли в моем сознании, какова их первопричина? – с намерением ответить самому себе на самые болезненные вопросы я продолжил «копание» в перипетиях нынешней жизни. Но ответ лежал на поверхности – вчерашний утренний скандал с тещей. 

 

Обычно с этой сорокавосьмилетней женщиной, не по возрасту грузной, малоинтеллигентной, напористой, я обращался очень деликатно. Ее  материальная помощь нашей молодой семье была огромной. Ведь на мизерную аспирантскую стипендию в 120 рублей не только семью, но и самого себя не прокормишь. А теща здорово нам помогала: полностью обеспечивала всем необходимым малыша, огромными сумками ежедневно доставляла продукты… Но что же, из ряда вон выходящее, произошло накануне? 

Все началось ранним утром. Едва теща переступила порог квартиры, я вежливо ее поприветствовал, взял из рук тяжелые сумки с  продуктами и отправился на кухню, чтобы их  разгрузить. Обычно во время своего утреннего  визита теща с нами пьет чай, общается с дочерью и внуком. На этот раз я слегка замешкался и забыл подогреть чайник. Обнаружив мою оплошность, теща бесцеремонным голосом командора приказала мне немедленно вернуться на кухню и приступить к своим главным обязанностям – встать у плиты и… 

Действительно, сразу после рождения сына я взял приготовление пищи  и многие другие бытовые хлопоты на себя – ведь жена все свое время отдавала  Игорьку. Он у нас  был слабенький, болезненный. Но тещина бесцеремонность этим утром просто взбесила меня. Не отдавая себе отчеты в том, что делаю, я вдруг принялся кричать  на жену и  ее мать, хотя прежде ничего подобного не допускал даже в мыслях. 

– Почему вы за меня решили, что мое место на кухне возле плиты? Вы забыли, что я  – аспирант, ученый?! Учтите, впредь всеми домашними делами, как и положено, будет заниматься моя жена! А то, подумаешь, принцесса: принеси, выстирай, сготовь! 

Теща так растерялась от моего крика, что потеряла голос, поэтому что-то беззвучно шептала, пытаясь возразить. В этот момент она мне  напомнила рыбу, вытащенную из воды. Жена, будто прикованная к стулу моим криком, какое-то время тоже находилась в  оцепенении и не проронила ни слова. 

Воспользовавшись их замешательством, я мигом переоделся и отправился в университетскую библиотеку. Там заказал новые научные журналы по кибернетике и, получив их, погрузился  в родную научную стихию. Причем как-то автоматически отметил, что мыслей о ребенке, доме, многочисленных делах и поручениях в моем сознании не было, будто кто-то их тщательно стер. 

В новом американском журнале на интересующую меня тему попалась очень актуальная статья.  Когда дочитал ее до конца, мне стало страшно: 

– Как много необходимой для диссертации информации прошло мимо меня… До чего  эти два года семейной жизни с непрекращающимися ни на день распрями матери с женой, безденежьем, необустроенным бытом опустошили меня… Сразу припомнились разговоры моих университетских профессоров, которые те вели со мной накануне женитьбы. Они знали о моих потенциальных возможностях, верили в мой талант исследователя, вспоминали статьи, опубликованные еще в студенческие годы в нескольких научных журналах и даже за рубежом… В этих беседах, как я понял только сейчас, они очень дипломатично указывали на поспешность моей женитьбы, но я ко всем их предостережениям был глух. 

Поразмышляв еще некоторое время в благостной библиотечной тишине над собственной жизнью, признал, что хоть потери, нанесенные женитьбой, велики, но, если полностью мобилизоваться, смогу вернуться к своему прежнему высокому творческому уровню и наверстать упущенное мне по силам! 

 

 

После занятий в библиотеке неожиданно для себя отправился проведать родственников, живших неподалеку, которых после женитьбы ни разу не навещал. Там мне были очень рады. Весь оставшийся после посещения библиотеки вечер я наслаждался вкусной едой, хорошим вином, современной эстрадной музыкой, с интересом просматривал прекрасно изданные альбомы живописи… Домой явно не тянуло. Впервые за последние два года дом утратил свои незыблемые права на мое свободное время. Наличие в моем сознании  семьи, ребенка ощущалось расплывчато, туманно… 

С легким сердцем довольно поздно вернулся домой. И это  при том, что  еще  вчера, задерживаясь на каких-нибудь полчаса, я испытывал жуткие угрызения совести. В такие моменты слезы  набегали на глаза, когда стоял перед кроваткой младенца, сожалея, что он уснул без меня.   

На сей раз ни упреки жены, ни ее слезы не достигали моего сознания. Я оставил посуду невымытой, пеленки – нестиранными, а мусорное ведро переполненным. Разделся, свалился в постель и мгновенно заснул. Плач Игорька ни разу за ночь меня не потревожил, хотя обычно на него я просыпался мгновенно. 

Утром жена рассказала, что из-за больного животика малыш за  ночь не поспал ни одной минуты. 

Но даже этот удручающий рассказ жены о бессонной ночи ее и малыша не сумел испортить приподнято-праздничного настроения, в котором я проснулся этим прекрасным утром. Давненько же оно не посещало меня, ох, как давненько! Быстро позавтракав бутербродами с сыром и крепким кофе, уже через несколько минут после пробуждения был у порога. 

– Дорогой, купи, пожалуйста, молока и яблок! – эти просьбы жены  остановили меня на минуту. Но я ей напомнил, что вся наша наличность находится в распоряжении ее мамы, а других денег, кроме тех, что на транспорт, у меня нет, и спокойно закрыл за собой дверь.  

 

В перерыве между занятиями отправился прогуляться по центру города. И был невероятно удивлен, обнаружив, как за эти два года он похорошел, избавившись от трухлявых построек. Радовали взгляд новые клумбы, фонтанчики с холодной водой на каждом шагу. А ведь по этим улицам я ходил изо дня в день и ничегошеньки не замечал, погруженный в свои нескончаемые проблемы.  

 

Резкие перемены в моем поведении у матери и ее дочери первоначально вызвали шок. Едва от него оправившись, они потребовали моего объяснения. Вдаваться в подробности происходящего со мной не стал, сослался на трудности, связанные с занятиями в аспирантуре. Поверили. Жена перестала жаловаться и принялась учиться трудности быта преодолевать самостоятельно. 

Таким образом, я получил небольшую передышку. Отступать на прежние позиции категорически не хотелось. Особенно после разговора со своим научным руководителем. При недавней встрече он спросил: 

– Алишер, как обстоят дела у тебя  дома? Хочу напомнить: пока максимально не высвободишь  время на учебу, в науке тебе делать нечего! 

Подобные разговоры он вел со мной довольно часто и раньше, но я самоуверенно доказывал, что при желании  всегда можно найти возможность и успешно совмещать науку и семью без существенных для обеих сторон потерь.  

Однако сама жизнь потребовала от меня жесткого  выбора: либо – наука, либо – семья. В моей ситуации  требовалось максимально увеличить значимость науки и, именно ей, а не семье отдавать все имеющиеся в моем распоряжении не только время, но и душевные силы. Даже на воспитание собственного ребенка мне их теперь стало катастрофически не хватать.

  

На пятый день жена, не выдержав изменившегося уклада жизни, измотавших ее всевозможных трудностей, к которым она была абсолютно не подготовлена, забрала малыша и ушла жить к своей матери. Уже поздним вечером на кухонном столе я обнаружил оставленную ей коротенькую записку: «Будем пока у мамы ждать того времени, когда по-настоящему понадобимся тебе». Скомкав записку, я без всяких раздумий бросил ее в переполненное мусорное ведро. Ни малейшей потребности вернуться в недавнюю жизнь моя душа не испытывала. 

Я вновь обрел веру в себя, свое предназначение, в талант. Очистив стол от грязной посуды, достал тетрадь и принялся набрасывать тезисы реферата, первого в этом году. 

…Подходила к концу неделя моего творческого ВОЗРОЖДЕНИЯ! 

Какое счастье, что кто-то неведомый пробудил меня ночью от кошмарного сна, которым стала для меня семейная жизнь на целых два невероятно длинных и пустых года!

 

 

ПЕРВЫЙ  МУЖЧИНА

 

Теперь, спустя несколько лет, трудно старикам Федору Григорьевичу и его супруге Глафире Васильевне припомнить, что послужило поводом для темы разговора за обычным вечерним чаем, последствия которого возбудили всю Ишеевку, что находится в пригороде Ульяновска. Да так сильно, что и спустя годы кто-нибудь из сельчан нет-нет, да и вставит в разговор фразу, ставшую обиходной: «Ты, что ли, рехнулся, как дед Федор?!» Потому что произошедшее в семье Прокофьевых иначе, нежели «затмением мозгов» у лучшего плотника поселка Федора Григорьевича, назвать невозможно. 

Да и судите сами: семидесятипятилетний фронтовик Федор Григорьевич, прижимистый мужик, который, несмотря на хромоту – результат боевого ранения, – все еще продолжал работать: строил фермы, школы, загородные дома партийным чиновникам – в один прекрасный день снял со своей, еще не обесцененной ельцинскими реформами, сберкнижки деньги, которые несколько лет копил на мотоцикл с коляской, поехал в город и вернулся с целым чемоданом подарков для своей рябой старухи, бывшей фельдшерицы, а ныне обычной пенсионерки. И не к какому-то юбилею или дню рождения накупил ей отменного иностранного белья, костюмов, пеньюаров – слово-то какое, никому из сельских баб до сего времени незнакомое, – отрезов и даже обручальное кольцо, без которого они в завидном согласии даже золотую свадьбу пару лет назад отыграли. 

Может, об этих подарках старика Федора никто бы и не узнал, потому что была Глафира  молчуньей, до пересудов неохотливой, но, видно, неожиданные подарки и в ней затронули потаенные женские струнки. Однажды, когда муж Глафиры пропадал на очередной «шабашке», остановила она у порога забежавшую по какому-то мелкому делу соседку и, пригласив в горницу, принялась из чемодана мужнины дары извлекать. У Алексеевны при виде шелковых платков, бус, кофточек... дар речи пропал. 

Потом обе стали обновки примерять и перед напольным зеркалом во все стороны крутиться, будто невесты перед свадьбой. 

А после примерки Глафириных вещей выскочила Алексеевна на улицу с выпученными глазами, слегка замешкалась: забыла, в какой стороне ее хатенка находится, однако вскорости  пришла в себя и побежала сначала к свахе, от нее в магазин, на почту... Словом, всю Ишеевку оповестила о вещах, которыми рябую старуху-фельдшерицу муж одарил. Но, рассказывая о пеньюаре, шелковых портках, чулках и разных побрякушках, неизменно добавляла: 

– Никак свихнулся старик? Ну какой нормальный мужик снимет кровные деньги, накопленные на мотоцикл, и закупит своей бабе чуть ли не весь универмаг? 

А соседкам только дай повод для насмешек. Куда ни придет Глафира, тут же ее расспрашивать начинают: 

– Ну как, после того как ты в импортном бюстгальтере к своей корове Машке стала в коровник приходить, удой намного прибавился? 

– А поросенок, поди, от одного вида  твоих итальянских колготок вес не по дням, а по часам набирает? 

Отшучивалась, отбивалась Глафира, как могла, но на женщин не обижалась. Ведь насмешки-то эти нередко сквозь слезы проговаривались. Потому что уж так в поселке принято, что «лишний рубль» мужик в магазин несет и выпивку себе покупает. А чтобы женушке какую-нибудь обновку подарить – не заведено нынче у мужской половины...   

На расспросы о причине столь неожиданных даров добродушная Глафира смущалась, краснела и, как молодка, в недоумении пожимала своими округлыми плечами: мол, сама не знаю, чего это мой мужик на старости эдакое отчубучил? 

– Ведь нога-то, на фронте покореженная, совсем  его замучила. Уже никакие припарки, массажи и уколы боль не снимают. А поселок вон как разросся! Самое время по нему на собственном транспорте передвигаться, – делилась переживаниями Глафира со своей задушевной подругой Алексеевной. 

– А сам-то Федор не жалеет, что такую кучу денег на бабьи причуды выкинул? 

– Нисколько! Даже в последнее время повеселел, посветлел как-то, будто с души непосильный груз сбросил. И ко мне стал мягче, ласковее относиться.  

А за тем вечерним чаем, помимо всяких обычных разговоров об огороде да скотине, вдруг Федор с раздражением вспомнил, что нынче утром в недостроенном свинарнике соседскую парочку за «срамным делом» застал: 

– Ну а ты, Глафира, своего первого парня помнишь? – с легкой усмешкой в голосе спросил супруг и вскинул на жену все еще ярко-синие, не выцветшие от годов и невзгод глаза. 

Вопрос был настолько неожиданным, что Глафира поперхнулась чаем. А когда откашлялась, отдышалась, с некоторой обидой в голосе промолвила: 

– Так ведь ты ж и был! Неужели не помнишь: хутор под Новгородом... полуразрушенный сарай и ты, рядовой штрафной роты в нашей семье вместе с еще несколькими солдатиками на постое? В пятнадцати километрах от хутора идут бои, немцы шныряют повсюду... До сих пор мне страшно то время вспоминать... 

– Значит, изнасилованная мной рыжеволосая дочка мельника, у которого мы тогда жили несколько дней перед началом тяжелой боевой операции... это ты?! А я-то всю жизнь мучился, прощения у Бога просил за то, что невинной девчонке своей похотью жизнь погубил! 

– Так ты в той девчонке до сих пор меня не признал?! А я тебя даже через три года, едва ты в наш госпиталь тяжелораненым попал, сразу вспомнила! Вернее, ни на минуту не забывала... 

– Штрафником я тогда был... Из тюрьмы, где сидел за «колоски», которые в голод на колхозном поле подобрал, помогая матери детей-сирот накормить. Меня и других парней в начале войны из заключения направили в штрафной батальон, чтобы своей кровью мы смыли позор с собственной жизни. Напарник по камере, матерый мужик, как-то незадолго до наступления спросил меня, пробовал ли я женщину? На что я ответил: 

– Какая женщина? Ведь мне всего семнадцать лет было, когда срок схлопотал. Даже влюбиться-то ни в какую девчонку на воле не успел... 

– Обидно, скажу тебе, умереть, так и не познав бабы. Вон, оглядись вокруг, разве не заметил, что хозяйская дочка с тебя глаз не сводит? Хоть она и худющая, как жердь, но во фронтовых условиях и такая сойдет! Так что времени не теряй. Не сегодня, так завтра погонят нас на фрица. 

– Уж чего скрывать, сразу ты мне приглянулся, – воспользовавшись долгой паузой, вклинилась в воспоминания о прошлом Глафира. – Глазастый такой был, смирный... Но пока в сарай тащил, грозя финкой, я тебя едва за настоящего бандита не приняла. Уж после догадалась, что эта грубость у тебя, неопытного паренька, от волнения и страха. Но когда вместо матерных слов заговорил ласково, успокоилась. Помнится, оба в ту ночку  намучились, пока друг друга невинности лишали, – растроганная воспоминанием, слегка прослезилась пожилая женщина. Но, смахнув легкие слезинки, как-то особенно лукаво и молодо взглянула на своего супруга. А тот, как в трансе, закрыв глаза, качался из стороны в сторону и твердил одну и ту же фразу: 

– Почему ты мне ни разу о том случае не напомнила? Почему? 

– Я же была уверена, что обо всем, тогда с нами случившемся, ты помнишь! Разве ж ТАКОЕ можно забыть?! 

– Но ведь я мог жениться на другой! – старик отчаянно замахал седой головой с большими залысинами со стороны лба. – Ну и что ж, что ты сутками из палаты не выходила, меня выхаживая? Сколько таких девушек было в военных госпиталях? 

– Старалась помочь тебе, горемыке... Думала, на своих двоих не уйти тебе из госпиталя. А рада-то как была, что выписался без костылей, правда, когда шел, слегка на правую ногу припадал. 

– Постой-постой, а про тот случай на хуторе в госпитале ты никому не рассказывала? 

– Сан Санычу только, главврачу... Да и то меня твоя незаживающая рана вынудила. Как-то ночью  тебе совсем плохо стало. Мог бы и до утра не дотянуть. Вот тогда-то я и плюхнулась хирургу в ноги, рассказала про все, что у нас с тобой на хуторе было. Слегка соврала, будто замуж за тебя собираюсь. 

– То-то же я помню, он ужасно удивился, когда узнал, что я один к себе на Волгу возвращаюсь. Пришлось свою позицию врачу разъяснить: 

– Сейчас для женитьбы больно время не подходящее. Кругом разруха, голод... Самому как-то обустроиться надо, прежде чем семейную жизнь начинать. Говорю, а сам вижу, как нервничает добродушнейший Сан Саныч, а причины понять не могу. Только теперь тот эпизод в госпитале наконец-то прояснился. 

– Я мечтала, что перед выпиской ты со мной серьезно поговоришь, что-то особенное скажешь, а ты... 

– И сам не пойму, отчего вдруг засуетился, заспешил из палаты? А мимо тебя проскочил, едва буркнув «спасибо!». Ты ничего не сказала, побледнела, а слезы из твоих глаз, будто градины, покатились... Может, твои глаза, может, еще что-то, остановило меня, когда был в нескольких шагах от госпитальной калитки. Вдруг как осенило: если Глаша не ушла с крыльца и смотрит в мою сторону, вернусь и возьму ее с собой! Оглянулся: ты стоишь! О чем тогда думала, глядя в мою спину? 

– Я не думала, я знала, что ты без меня никуда не уйдешь. Может, через месяц, может, позже вернешься, увезешь к себе! И мы поженимся! 

– Ну чего ты разглядела во мне, израненном, покореженном солдате, у которого ни кола, ни двора, да и со здоровьем нелады? Ведь в свои двадцать три я ничего, кроме жестокости, крови, смертей, не видел. Разве с таким багажом женятся? Влюбляются? 

– С первого взгляда еще там, на мельнице, полюбила тебя... Ведь и у меня тоже не ахти какое приданое было: оккупация, побег с вокзала, когда нас немцы по вагонам запихивали, чтобы в рабство к себе в Германию увезти... Потом работа в партизанском отряде медсестрой. Во время второй нашей встречи в госпитале, когда ты метался по койке в бреду, даже и объяснить-то  себе толком не могу,  вдруг почувствовала: мы, такие закаленные, многое повидавшие, со всеми невзгодами справимся! И дом свой построим, и детей вырастим! И все у нас с тобой будет хорошо! 

После этого неожиданного разговора с супругой, ее признания поехал Федор в город за подарками своей жене.

В АВТОБУСЕ

 

Мы втроем в воскресенье выбрались из Подмосковья в столицу. Набегались по магазинам, музеям и едва успели втиснуться в последний пригородный автобус. Только отъехали, слышу за спиной шепот Сергея: 

– На кого ты посмотрела? 

– Когда? – испуганно спрашивает сестра и оборачивается в мою сторону, словно прося защиты.  Я  не понимаю причины ее испуга,  молчу. 

– Когда автобус задержался у светофора! Он был в светлом плаще и синем берете. 

– Да какую же ты, Сергей, говоришь ерунду... – принялась оправдываться сестра, но муж и не думал отступать: 

– Ты с ним что, раньше встречалась? Да? Ты знакома с этим мужчиной? – уже громко, на весь  автобус звучат нелепые вопросы ревнивца.   Разговоры пассажиров мигом прекращаются, они с интересом начинают прислушиваться к перебранке немолодой супружеской пары. Но спорящие супруги  этого  не  замечают,  и диалог продолжается: 

– Прекрати немедленно! Не говори глупостей! Надо же мне куда-то смотреть! Не могу я стоять на людях с закрытыми глазами! 

В этот момент я увидела в оконном стекле отражение лица сестры, оно напоминало безжизненную восковую  маску. Особенно испугал меня ее немигающий  взгляд. Подумалось, будто живая сестра сошла на предыдущей остановке и теперь едет в автобусе ее безжизненное тело. 

Пытка ревностью продолжалась и дома. 

– Что ты так долго развешивала на балконе белье? Небось, кого-то на улице высматривала? Что, как мужчина, я теперь тебя не устраиваю? Помоложе кобеля захотелось? 

Снова плач сестры, клятвы, стоны...

 

 

В МАГАЗИНЕ

 

В продовольственный магазин мы попали в час пик. Чтобы сократить время, разбрелись по разным отделам, обговорив заранее, кто что покупает. 

Со своими покупками я справилась раньше супругов и, встав неподалеку от сестры, принялась за ней наблюдать. 

Несколько минут она спокойно рылась в кошельке, разглядывала бумажку с перечнем нужных продуктов, что-то отвечала соседке по очереди. Но вдруг заволновалась, побледнела, приподнялась на цыпочки, начала махать над головой сумкой, стараясь привлечь внимание мужа. Но тот на ее отчаянные жесты никак не отреагировал. Тогда сестра закричала на весь магазин: 

– Сережа, я здесь! Уже скоро! Вот я! – голос был истеричным, пронзительным. И если бы я  не стояла рядом, не была свидетельницей всей этой унизительной сцены, ни за что бы не поверила,  что ТАК на людях может себя вести моя любимая сестра! Она еще что-то кричала мужу в другой конец зала. Но я больше не могла слышать ее истошный крик и с пылающим от стыда лицом выскочила на улицу…

 

 

ШИТЬЕ ПЛАТЬЯ

 

– Дорогой, какой бы мне выбрать для платья фасончик? Тут сестричка в подарок сатин привезла: на синем фоне мелкий белый горошек.  Расцветка в твоем вкусе, неброская, скромная... 

– Откуда я знаю, какой тебе нужен фасон? Но только попробуй в нем форсить! В клочья изорву обновку – ты меня знаешь! 

– Знаю, дорогой, знаю, потому и хочу все  сделать по твоему вкусу: воротник – стоечкой, рукав – за локоть, а подол у юбки – далеко под колено, верно? 

Все это сестра говорит подобострастным   тоном, сбиваясь, чувствуя  на себе тяжелый взгляд   мужа, усиленно дымящего на диване своей неизменной «Примой». 

К вечеру следующего дня платье нашими совместными усилиями приобретает законченный вид. И тут же следует расшифровка вчерашнего тягостного молчания в клубах сигаретного дыма. 

– К чему на манжеты кружева нацепила? А поясок сделала, чтобы обтягиваться? Все молодишься? Хорохоришься? 

И опять скандал на несколько часов. 

Моя собеседница замолчала. Все пересказанные события вызывали в ее душе обиду за сестру. В аэропорту мы провели несколько часов из-за каких-то неполадок самолета. За это время сменили  не одну  тему разговора. А  потом, прежде чем расстаться, обменялись адресами и пригласили друг друга в гости. 

Все эти годы изредка пишем короткие письма, а по праздникам шлем друг дружке поздравительные открытки. В одной из весточек моя случайная знакомая сообщала: 

«Почти год, как сестра похоронила своего мужа. Первое время много плакала, а сейчас успокоилась. Преданно ухаживает за его могилкой, о прожитых с ним тридцати двух годах вспоминает без раздражения, даже с большой теплотой».

 Не могу сказать, что на меня, постороннего человека, произвело более сильное впечатление: рассказы о ревности, услышанные в аэропорту, или же сообщение, в котором вдова свою семейную жизнь с ревнивцем причисляет едва ли не к  счастливой?!

 

 

НАДРЫВ  ДУШИ 

 

Самый первый надрыв души произошел со мной в семнадцать лет. К тому времени был у меня парень – Миша, с которым мы три последних школьных года встречались, дружили. Потом он из нашего шахтерского поселка уехал в Днепропетровск учиться на зоотехника. Вместе с ним в большой город укатила и моя лучшая подружка – Настюша. 

Вначале от обоих я регулярно получала подробные письма о жизни в чужом городе, друзьях, трудностях, с которыми постоянно приходилось сталкиваться моим школьным друзьям. Потом переписку почти три года поддерживала только подружка, а Миша, моя первая и единственная любовь,  забыл меня. Конверты, отправленные на его адрес, некоторое время спустя возвращались нераспечатанными, со штампом почты «адресат выбыл». 

 В одном из писем  Настюша сухо  сообщила, что скоро выходит замуж за хорошего молодого человека, очень похожего на  нашего общего друга и земляка. 

Поначалу ни о чем плохом я не думала, напротив, радовалась, что у моей лучшей школьной подруги все так удачно в жизни складывается!  Написала ей большое письмо, поздравительную открытку в него вложила и пожелала молодоженам  долгих лет любви и счастья!

 Лишь через полгода от другой одноклассницы случайно узнала, что Настюша вышла замуж за моего любимого парня, за  Мишеньку…  

А накануне их свадьбы, о которой я  узнала задним числом, приснился мне удивительно красочный сон. Будто сижу я со своим дружочком на высоком пеньке,  мы взахлеб  целуемся, аж задыхаемся от избытка чувств, но остановиться не можем.  Пенек, на котором мы целовались, расположился на небольшом островке ярко-синего озера. Куда ни бросишь взгляд, кругом  только вода и такое же бездонное синее небо. А еще слышалось, будто на свирели кто-то играет – так душевно,  протяжно. Вот и весь сон, но впечатление он почему-то оставил в моей душе болезненно-тревожное и незабываемое. 

 Именно этот сон я впоследствии довольно часто вспоминала, а при случае поведала о нем старушке-ведунье. 

– Твой сон – к  вечной разлуке, – сказала ведунья. Так и получилось. 

Однако недолго мой жених был чужим мужем. Вскоре к нему рак прицепился. И умер  Мишенька, даже не отметив  своего двадцатипятилетия… 

Много слез я пролила, узнав о его странной смерти, а сколько думок передумала о причинах  напавшей на него страшной болезни: ведь не просто  же так она  к нему прицепилась? 

Мудрые люди мне поведали, что часто рак вызывают сильные душевные переживания,  связанные с нечистой совестью. Может, Миша не смог простить себе измену, томился, мучился, а исправить ошибку обстоятельства ему не позволили… Один Бог знает, почему молодому здоровому парню такая каторжная участь выпала? И болезнь, как мне его мать рассказывала, изрядно сына помучила, прежде чем  за ним смерть прислала. 

Сама я замуж вышла поздно и не по любви, а чтобы душевную пустоту, вызванную смертью  Мишеньки, хоть чем-то заполнить. Думала, детишек нарожаю, может, трех, может, четырех, вот им  и передам всю свою нерастраченную любовь. Но детишками нас с мужем Бог обделил. 

Изначально пошла у меня жизнь не по тому кругу, вот и до старости докатила, никакими бабьими радостями не побаловала, не потешила. Муж оказался угрюмым молчуном, слова ласкового  от него за тридцать совместно прожитых лет так и не дождалась, а вот придирок, ревности на пустом месте было предостаточно… 

А вчерашней ночью опять мне сон про наш с Мишенькой пенек приснился. Будто стоит он на том же крошечном островке, а вокруг него не озерная гладь, а настоящее весеннее половодье. И не девочка с русой косой, а маленькая сморщенная старушка сидит на том пеньке и напряженно вслушивается – ждет, когда зазвучит свирель, запоет ту, незабываемую мелодию, в которой столько было радости, доброты, любви… Ожидание знакомой мелодии было долгим, но не напрасным. Вдруг и впрямь громко зазвучала свирель! Вначале мне показалось, что где-то вдалеке на ней играют, но  позже догадалась: во мне самой раздаются ее нежные переливы. Но чем звонче  была мелодия, тем грустнее становилось у меня на душе.  И вдруг меня осенило: да ведь это звучит в душе музыка моей первой любви к Мишеньке, которая ни на минуту меня не покидала все эти серые годы разлуки. Как так получилось, что, предаваясь унынию, обидам,  всяким мимолетным горестям,  я о ней забыла и ни разу не вспомнила? 

Пока я, старушка, в своем недавнем сне сидела на пеньке, он начал медленно погружаться в озеро. Сначала вода была теплой, приятной, потом все холодней, пока не стала непереносимо стылой и черной. От холода, пронизывающего меня до костей, я проснулась. 

Чувствую, недолго теперь мне греться на солнышке, на свет белый любоваться. Видать, скоро уйду к своему  любимому…

 

 

ВОЖДЕЛЕННАЯ  ИГРУШКА

 

– Мальчонкой  я фанатично мечтал о детской железной дороге. Но послевоенное время для нашей многодетной семьи было полуголодным, нищенским. Понятно, что родители сделать мне такой роскошный подарок  не имели  возможности. Мечта об этой игрушке не оставила меня и после, когда я стал курсантом военного училища. Мизерную стипендию и скромные денежные переводы родителей откладывал. Лишь в день своего двадцатилетия сумел-таки приобрести железную дорогу! И был по-мальчишески счастлив, гоняя паровозик с вагончиками по блестящим рельсам! 

Вскоре после этой покупки я отправился домой на каникулы, конечно же, прихватив  ящичек с «железной дорогой» с собой. Едва переступил порог родного дома – заявились друзья, родственники. Они принялись наперебой приглашать к себе, в кино, на пляж, танцы... 

Первые несколько дней были настолько переполнены самыми разными впечатлениями, что о «железной дороге» я совсем забыл. Когда же, наконец, появилось свободное время, полез в тумбочку, чтобы всласть насладиться ездой паровозика и зеленых вагончиков по блестящим рельсам, но... игрушки там, куда ее положил, не оказалось. 

Едва дождался возвращения с работы мамы. От нее узнал, что она в первый же день по приезде подарила «железную дорогу» моим племянникам. Ей и в голову не могло прийти, что я  купил ее  для себя! 

От огорчения у меня из глаз брызнули слезы, я убежал в свою комнату и долго, как несправедливо обиженный подросток, плакал навзрыд, уткнувшись лицом в подушку. Огорчение оказалось настолько великим, что весь остаток отпуска я пролежал на диване, дымя сигаретой, избегая шумных компаний и развлечений. 

Вернувшись после каникул в училище, опять принялся копить деньги на игрушку. К началу зимних каникул вновь стал обладателем этого маленького технического чуда. Но на сей раз, едва вошел в дом, сразу предупредил родных, что игрушка, которую привез, – моя! И не только  моя, а предназначается еще и моим будущим детям! 

... После окончания учебы вскоре женился, обзавелся двумя сыновьями. Стараюсь их воспитывать так, чтобы они  не  обкрадывали свое детство, экономя на мороженом, кино и других развлечениях ради удовлетворения какого-то одного своего вожделенного желания: будь то велосипед, роликовые коньки, компьютерные игры... 

Чтобы, подрастая, мои мальчики не омрачали своей дальнейшей жизни болезненным стремлением любой ценой взять реванш у скудного мальчишеского детства. 

Слава Богу, нынче у большинства детей все проще, увлекательнее и веселее, чем это было лет тридцать-сорок назад! 

А моя «железная дорога» и по сей день в полной сохранности. Ни один праздник в семье не обходится без того, чтобы о ней кто-нибудь не вспомнил и, глядя на бегущие по кругу вагоны, не помечтал о каком-нибудь увлекательном путешествии. Хотя бы в страну своего детства.

 

 

«СЧЕТНОЕ  УСТРОЙСТВО»

письмо подруги

 

«Теперь, когда мой семейный роман, длящийся, слава тебе, Господи, не всю оставшуюся жизнь, а лишь три с половиной года, завершился, могу рассказать с некоторыми подробностями о странном человеке, может быть – существе, с которым свела меня Судьба. Второго такого,  уверена,  на нашей грешной земле не сыскать. 

Так как ты его видела всего раз, да и то мельком, напомню внешность бывшего супруга, в которой самое неординарное – его глаза! Из-за толстенных линз они кажутся не человеческими, а рачьими. Творец будто бы извлек их из глазниц и установил на непрестанно вращающихся шарнирах, причем даже во сне они не прекращают своего хаотичного движения. Сам же взгляд чрезмерно сосредоточен, холоден – если предмет вызывает интерес. К примеру, симпатичная молодая женщина. Тогда его взгляд  рассеивается по ее фигуре, словно струя дезодоранта, чтобы в следующее мгновение вновь сфокусироваться под линзами, становясь тяжелым, будто насосавшийся свежей крови комар. 

Постоянные наблюдения за мужем убедили меня в странной вещи: в его мозг вмонтировано некое счетное устройство, которое, ни на секунду не останавливаясь, производит различные математические действия. Если нечего прибавлять – принимается за вычитание, потом за деление, потом все пересчитывается заново и вовсе не для того, чтобы отыскать ошибку. Это для души Федора все равно что многократное пение любимой мелодии. 

По своей профессии бывший супруг – снабженец, по сути – делец. И не просто, а фанат, виртуоз! Федор охотно признается, что может часами анализировать исход той или иной сделки. Это занятие доставляет ему большее удовольствие, чем чтение детективов, так как, по его мнению, каждая солидная сделка носит неповторимый  приключенческий характер. Все это ему необходимо для накопления капитала. Душевные силы этого мужчины отданы единственному Богу – Золотому тельцу! 

Для «плюшкинской» натуры  Федора, я это подметила с первых дней знакомства, нет ничего более страшного, чем тратить, а тем более транжирить деньги на пустяки. Такие душевные качества, как доброта, щедрость, бескорыстность, для этого типа людей  неприемлемы. 

Как-то в одной из командировок у него украли портфель с документами и деньгами. Результат – нервный срыв, после которого на руках началась экзема. Даже спустя несколько лет она его здорово мучает. Не исключаю, что подобный стресс вполне способен его парализовать или даже убить. 

Однажды я поинтересовалась, когда и как он открыл в себе коммерческую хватку? Федор рассказал, что тринадцатилетним подростком поехал вместе с отцом на базар. Отец, купив утку, велел сыну поджидать его возле мясных рядов, а сам отправился за другими товарами. Простояв полчаса рядом с торговцами дичью, смышленый паренек понял: разделив птицу на части, можно заработать больше, нежели продавая целую тушку. 

К моменту возвращения отца на этой нехитрой операции мальчик Федя заработал еще на вторую утку. Отец одобрил сноровку сына и пустил его по коммерческой части. 

К своим сорока пяти годам мой бывший супруг этот талант развил в себе до гениальности! Он находит массу способов зарабатывать деньги в любой ситуации. Ну, к примеру, перейдя жить ко мне, тут же сдал свою квартиру за приличное вознаграждение военным. 

В быту, в повседневной жизни он до тошноты расчетлив. Ничего из еды не разрешает выбрасывать, ненавидит делать подарки даже в том случае, если на них расходуются мои деньги. 

...Случалось, правда, не очень часто, супруг приносил на праздник или в день моего рождения какую-нибудь ценную вещь, но не дарил, как принято, а будто бы давал ее напрокат. (Уж слишком, даже в мелочах, любит чувствовать себя хозяином!) А через некоторое время «подарок» внезапно исчезал… 

Сама понимаешь, в конце концов, эти его «выкидоны» мне до чертиков надоели. Устроила ему  однажды по какому-то ничтожному поводу грандиозный скандал! Каких только обидных прозвищ в его адрес не выкрикивала. Но, к огромному удивлению, мои колкости супруга ничуть  не обидели. 

Да и на работе его частенько, даже в глаза, обзывают нелицеприятными словами однако Федор на них не реагирует. 

– Ну и пусть называют меня кем хотят! Они все кто? Болтуны, бездельники, попугаи, а я – делец! То есть человек дела! Ну и что, если для них я – дерьмо? Зато в любой ситуации выплыву! Где надо – откуплюсь, где потребуется – «подмажу»! Мне пальцы в рот не клади – откушу, не поморщусь! 

О его жадности, которую он иначе не именует, как расчетливость, можно писать целые тома. 

Вот  еще один смешной  эпизодик вспомнила я. 

…Как-то срочно мне потребовалось по служебным надобностям поехать в аэропорт. Заказала такси, жду его с минуты на минуту, а тут супруг возвращается с работы. Предлагаю ему прокатиться вместе: 

– На такси? – выпучив свои рачьи глаза, спрашивает Федор. 

– Да, вон уже подъехало! 

– Езжай одна, я тебя на автобусе догоню! – и эти слова не случайны, потому что он не только себе не может позволить «просто так тратить деньги», но ему даже видеть тягостно, когда на его глазах этот «грех» совершают близкие люди. 

До сих пор особняком в памяти стоит еще один трагикомический случай. Представляешь, однажды это «счетное устройство» меня приревновало! И к кому? К портрету Сергея Есенина, который ты мне еще в институте подарила, где поэт с трубкой. Помнишь? 

Впервые супруг этот портрет, который больше года простоял на пианино, обнаружил перед 8 Марта. Схватил своими клешнями меня за руку и стал допытываться, что это за хахаль так нагло ухмыляется в нашей квартире? 

Целый час я до слез хохотала, пока ревнивец истово листал собрание сочинений моего любимого поэта Есенина! 

А знаешь ли ты, любимая подруженька, почему я тебе обо всем, со мной произошедшем, так подробно пишу? Хочу, чтобы у тебя раз и навсегда пропало желание «поохотиться» на миллионера! 

Однако не думай, будто эти неурядицы в семейной жизни вывели меня из равновесия. Напротив, только теперь во всей полноте я ощутила прелесть свободы! Будто из мрачного и сырого подземелья выбралась наконец-то на солнышко. С помощью друзей подыскала себе еще одну «непыльную» работенку.  Если  хочу – катаюсь на такси, хожу в парикмахерскую или на пляж, приобретаю всякую ерунду и ни перед кем за свои  покупки не отчитываюсь. Красотища! Досуг провожу в обществе таких же бессеребреников, как сама, и не считаю это время зря потраченным. Не то что  со своим бывшим...

Чао! Пиши, звони! Твоя  Люська.»

 

15 мая 1989 года. Ташкент.

 

 

НЕ  ПРОПУСТИТЬ  ПРЕКРАСНОЕ

 

Немолодой мужчина, осанистый, разговорчивый, оказался моим попутчиком в междугородном автобусе. Мы оба запаслись корреспонденцией, чтобы с пользой потратить утомительные часы дороги. Потом оказалось, что  нас заинтересовала статья, касающаяся вреда алкоголя. 

– А я, знаете ли, совершенно не пью! – вдруг сообщил попутчик. 

– Как это «совершенно»? –  удивилась я. 

– То   есть   вообще! – почему-то   смутившись, пояснил он. 

– Вероятно, перенесли какую-то опасную болезнь? А может, работа у вас такая? – стала допытываться я. 

– Нет! Я здоров, и работа у меня самая обыкновенная. Дело, понимаете, в другом. Еще  подростком-школьником я принял решение никогда не пить. Вот и вся разгадка. 

– Понимаю...  Пришлось  пережить  трагедию, связанную с пьяницей  отцом или, чего еще хуже, пила мать... 

– Опять не угадали! Кажется, в классе девятом собрались мы школьной компанией справлять Новый год. Случилось это в середине пятидесятых годов. Ни особых тебе разносолов, ни бутылок с импортными этикетками... Но кто-то из ребят сумел где-то раздобыть разбавленный спирт. Мало кто из нас тогда пробовал вино или какое-то другое спиртное, а вот  покрасоваться перед девчатами  да и друг перед дружкой парням захотелось. Вот и стали они опорожнять одну рюмку за другой. Я тоже попробовал. Но даже сам запах спиртного мне не понравился. Едва притронулся к рюмке, тут же отодвинул ее в сторону. 

Чуть позже мы с девочками выбежали на улицу, которая встретила нас сказочной красотой. Эта новогодняя ночь до сих пор сохранилась в моей памяти как одна из самых ярких, невероятных! 

Представляете, снег угомонился, ровный покров улицы освещает полная луна. Ветви деревьев изогнулись и стали похожи на какие-то фантастические музыкальные инструменты! Заснеженные дома представлялись нам жилищем сказочных фей и гномов!  

Как мы резвились! С каким хохотом валяли друг друга в сугробах, играли в пятнашки – всего не перескажешь! Когда же вернулись в дом, долго не решались переступить порога... До отвращения уродливыми, бледными, беспомощными показались нам оставшиеся здесь ребята. Бутылки из-под спирта были пусты, они валялись на столе среди кусков хлеба, соленых огурцов, опрокинутой солонки с солью... Кто-то из мальчишек спал в нелепой позе, уронив голову в тарелку с недоеденной селедкой... Другого вырвало прямо на скатерть... Я взглянул на девочек. На их лицах застыла гримаса такого отвращения, что мне стало страшно, вдруг она останется там навсегда? 

Тогда-то я и дал себе слово никогда не пить, чтобы не вызывать в людях отвращения и, главное, не пропустить прекрасного!

 

 

ЖЕНСКАЯ  ЗАВИСТЬ

 

В гостинице я поселилась ночью и поэтому со своей соседкой по номеру не успела  познакомиться. А ранним утром, не обращая на меня, проснувшуюся, внимания,  немолодая дама продолжала заниматься утренним туалетом. Она привычным жестом к пучку пепельных волос, забранных резинкой на затылке, приколола пышный светло-рыжий шиньон. Ее худощавая фигурка  тут же обрела горделивую осанку. Затем черный карандаш не слишком яркой линией приподнял брови, а светлая сиреневая помада, отливающая перламутром, спрятала сухость бледного увядающего рта. 

Я искренне заинтересовалась переменами в незнакомой женщине, творившимися на моих глазах и, без всяких церемоний, даже не познакомившись, спросила: 

– Сколько вам лет? 

– Пятьдесят восемь! – будто заполняя анкету   в  отделе  кадров, ответила она, даже не повернув голову в мою сторону. 

– Но с каждой минутой годы убегают от вас, делая весь ваш облик все моложе и моложе! 

– Как вы сами видите, тут нет ни   малейшего   чуда. Спасает то, что  я  не располнела  и  сохранила   тонкую талию, – улыбнулась яркой белозубой улыбкой соседка по номеру. 

– Чудо есть! Даже сейчас, когда вы не полностью одеты, мне нетрудно представить, как   вам вдогонку летят заинтересованные взгляды   прохожих! И поклонники у вас, наверное, есть? 

– Не знаю, что и ответить... Побеседовать с  молодыми людьми всегда интересно, даже поучительно, но, если уж до конца быть откровенной, признаюсь, что сохранить мне удалось только   внешность.  А в  душе – усталость и полнейшее безразличие к мужскому полу. 

Если в молодости я считала вполне естественным нравиться мужчинам, то сейчас произошли некоторые мне самой непонятные смещения. Да, хочу нравиться, быть свежей, эффектной и тем самым вызывать зависть у… женщин! Причем именно у тех, кто моложе, а выглядит значительно старше своих лет. 

Для чего мне это надо? Не знаю, хоть убейте, а позлить  неухоженных бабенок  ужасно  хочется! 

Не прекращая разговора, собеседница вплотную подошла к зеркалу, придирчиво впилась взглядом в собственное отражение и, по всей вероятности, осталась своим макияжем вполне довольна. 

Через несколько минут каблучки ее нарядных туфелек зацокали по гулкому холлу, потом по мраморной лестнице... 

После ухода моложавой элегантной Дамы, с которой мы так и не познакомились, я долго смотрела в пустое зеркало. И какая-то странная зависть, свойственная лишь нам, женщинам, коснулась моего сознания. 

А ведь нас в то время разделяло почти три десятилетия!

РАЗНОЕ

 

Спустя пятьдесят с лишним лет они вновь встретились в маленьком городе своей юности, который давным-давно променяли на другие столичные города.

В случайном разговоре возле газетного киоска Женщина просто и буднично признала в грузном толстяке того, кто первый начал приносить ей цветы, приглашать на каток, писать записки во время школьных уроков.

Воспоминания взволновали Женщину, она поспешно назвала Мужчину по имени и тут же подсказала свое. Мужчина явно растерялся, стал теребить пальцами пуговицу на пиджаке, а Женщине еще явственнее припомнился двенадцатилетний подросток, стоящий у школьной доски, перебирающий пуговицы серой школьной формы, не находя нужного ответа на вопрос учительницы…

И чем больше Женщина припоминала подробностей их детства, тем печальнее становились глаза собеседника.

И вдруг бывшей однокласснице представилось, будто человек у киоска взял из ее рук неяркий фонарик, лениво пошарил им в своей памяти, но, не найдя ничего подходящего, смущаясь, вернул обратно.

Отчужденно простившись, Женщина брела по улице своего детства искренне удивляясь:

– До чего же, оказывается, РАЗНОЕ запоминается одним и тем же людям?

 

 

МАМИНЫ СЛОВА

 

Увидев траурную косынку на русых волосах девушки, одиноко стоящей на палубе, моя соседка по каюте, ни к кому из пассажиров не обращаясь, сама по себе заговорила:

–Уж скоро на пенсию... Сколько по стране мне, строителю, поездить пришлось, а вот такой девчушкой, как эта, лучше всего себя запомнила!

...Прямо на лекцию, помнится, принесли мне срочную телеграмму о смерти мамы. Сокурсники помогли собрать деньги на билет – рубли да трешки. С ними я и бросилась в аэропорт за билетом на самолет.

Все свои мысли о том дне до сих пор помню. Даже в какие брезентовые туфлишки тогда была обута, даже свой невзрачный плащик, в который куталась от ветра в аэропорту.

Летела в самолете, а сама все телеграмму перечитывала и думала:

 – Как это умерла? Неужели моя мама совсем умерла? Конечно, умом-то я понимала, что такое смерть, но согласиться с тем, что она забрала у нашей семьи маму, никак не могла.

 Слово «СОВСЕМ», которое я, как заводная, весь перелет твердила, впоследствии стало своеобразной «кнопкой», притронувшись, даже невзначай, к которой, из моих глаз тут же лились слезы, а детство в самых ярких картинках мгновенно возникало перед глазами.

...Раннее утро. Пора собираться в первый класс. С постели меня поднимает мама. Она низко склоняется над изголовьем моей кровати и тихо, чтобы не разбудить младшую сестричку, говорит:

– Доченька, скорей открой глазоньки! Пора в школу! – даже сейчас, почти полвека спустя, от слова «глазоньки» ромашкой пахнет, ей мама волосы обычно ополаскивала.

Когда своих сыновей растила, не очень их мамиными словечками «подчивала» – жадничала. Вещь мне казалось легче подарить, чем лишний раз маминым словцом обмолвиться!

На похороны, помнится, тогда едва успела. Мама лежала в белом гробу, вся утопая в цветах. Увидев гроб, посторонних людей, я что есть мочи закричала.

– Мамочка! Мамочка! –– кричала до хрипоты, до изнеможения, будто хотела дозваться оттуда, из ее неведомого далека, до которого никто докричаться не мог да и никогда не сможет…

И представьте, мама меня услышала! На мой зов выкатилась у нее из-под век слезинка и застыла на впалой щеке.

Когда гроб выносили, родственники старались делать это так бережно, чтобы мамину последнюю слезу не потревожить.

Женщина опустила влажные глаза, полезла в карман за носовым платком. А когда успокоилась, буднично завершила свой рассказ:

– Были и другие несчастья в моей жизни. Но по силе переживания смерть мамы ни с чем до сих пор сравнить невозможно…

 

 

КНИГОЛЮБ

 

Я любила приходить в квартиру соседнего подъезда – там жил профессор-филолог. Несколько лет назад он похоронил сына, а двумя годами позже – жену. Теперь в доме хозяйничала внучка, двадцатилетняя бабенка разведенная, безалаберная.

Беспорядок, неизменно царивший во всех трех комнатах, скрип расшатанных стульев, громоздкость старого кожаного дивана, прячущего свои увечья под серым пледом – все это мигом исчезало, едва немощная рука профессора раздвигала пропыленные занавески массивных шкафов, переполненных старинными и современными книгами на многих языках.

Не одно поколение ученых-интеллигентов собирало эту библиотеку, отказывая себе порой даже в самом необходимом, от чего скромность членов семьи едва ли не граничила с бедностью.

Бережно рассматривая репродукции лучших музеев мира, перелистывая дореволюционные номера «Сатирикона», «Нивы», с жадностью пробегая глазами страницы сборников стихов Серебряного века, я неизменно думала:

- Господи! Живут же люди! Роскошествуют! Каждую книгу в любое время суток могут взять из шкафа, раскрыть на нужной странице и не просто читать, а «дегустировать» запах кожаного переплета с золотым тиснением, пожелтевшего пергамента, оберегающего цветные иллюстрации. Ничего более ценного, чем эти книги, мне казалось, не существует на свете.

Зато внучка профессора была о книгах иного мнения. Дедовскую библиотеку она ненавидела с такой же страстью, с какой старый человек ее любил.

Однажды он заболел. Его отвезли в больницу. Внучка, казалось, только и ждала этого часа. Уже на следующий день были приглашены дельцы, которые, едва распахнув шкафы, тут же пожелали приобрести библиотеку полностью без излишних формальностей.

Уже к вечеру два крытых грузовика вывезли вместе со шкафами и пропыленными занавесками все книги до единой!

Трое суток наш дом не спал от грохота музыки, гама, хохота. Время от времени на балконе профессорской квартиры появлялась красная, взъерошенная внучка и кричала пьяным голосом неизвестно кому:

– Теперь-то я, наконец, заживу по-человечески! Как все нормальные люди! Куплю японский магнитофон, стенку и цветной телевизор!

Выздоровевший профессор узнал о случившемся в тот момент, когда пытался дрожащими руками вставить ключ в замочную скважину. Он так торопился попасть в кабинет, полистать свои книги, что от волнения не мог справиться с таким привычным делом – открыть дверь своим ключом. Тут-то сосед и поведал ему о распродаже библиотеки.

Лицо профессора, еще не оправившееся от недуга, стало совершенно белым. Он тяжело задышал и, чтобы не упасть, обеими руками облокотился о перила. Потом, скорее себе, чем перепуганному соседу, сказал хриплым шепотом:

– Нет моих книг – нет и меня…

Не вытащив из замочной скважины ключей, трудной, подкашивающейся походкой вышел сгорбленный человек из своего подъезда.

Спустя две недели его нашли мертвым. Он умер от истощения, прислонившись к стволу цветущей яблони на окраине города.

 

 

ВЕРЬТЕ СВОИМ ПРЕДЧУВСТВИЯМ

 

Я где-то вычитала мысль о том, что в транспорт, с которым по злому року должна произойти катастрофа, пассажиры тщательно отбираются кем-то СВЫШЕ! И делается это заблаговременно. Девушки, о которой здесь пойдет речь, в том «санкционированном» небесами списке жертв, к счастью, не оказалось.

Ирина, семнадцатилетняя студентка, жила в Сенгилее, а училась в Ульяновске. Сразу после ноябрьских торжеств уезжать из дома ей не хотелось, потому что праздники еще продолжались – день отъезда совпал со всенародно любимым Днем советской милиции – 10 ноября. Но ее мама, не слушая доводов дочери, настояла:

– Учеба важнее праздников! Нечего без причины пропускать занятия!

 

Когда девушка покупала в кассе билет на рейсовый автобус, непроданных билетов оказалось только два: один билет на восемнадцатое место, а другой возле кабины водителя. Ирина выбрала восемнадцатое. Попрощавшись на автовокзале с родителями, она встала возле двери автобуса и вдруг почувствовала, как ей в лицо пахнуло жутким холодом и еще чем-то очень страшным, необъяснимо враждебным. От всех этих неприятных ощущений Ирине захотелось немедленно куда-то убежать, лишь бы оказаться подальше от автовокзала. Но больше всего ее тянуло броситься к маме, обнять и не отходить от нее ни на шаг. Огромным усилием воли Ирина подавила внезапные страхи и заставила себя войти в салон, сесть на указанное в билете место.

Водитель задерживался, многие пассажиры – это была в основном молодежь, обучающаяся в Ульяновске — снова покинули свои места. Вышла и Ирина. Как только она покинула салон автобуса, вдруг бешено заколотилось сердце. Его глухие удары траурным набатом отдавались в висках… От всех этих непонятных переживаний она чуть не расплакалась на глазах у толпы. Ей почему-то стало невыносимо жаль не только себя, но и тех, кто в это время находился возле автобуса. Это душевное состояние продержалось недолго – грустную пассажирку окликнули знакомые. Ира оказалась в веселой доброжелательной толпе друзей и их родных. Сердце тотчас угомонилось, перестала кружиться голова. Жизнь обрела свои привычные краски. В толпе провожающих – ее родители уже покинули автовокзал – Ирина увидела школьную подругу.

– Ирочка, пожалуйста, не уезжай! У нас сегодня на ужин будет замечательный гусь с яблоками! И вообще, я так по тебе соскучилась!

– Не расстраивайся! Может, я сегодня никуда не уеду! – почему-то скороговоркой ответила Ирина на приглашение подруги. А перед мысленным взором вдруг возник крутой подъем, который в гололед не всегда удавалось взять стареньким рейсовым автобусам. Именно этот участок дороги девушка имела в виду, предполагая возможное возвращение.

Вскоре водитель занял свое место, а Ира все никак не решалась расстаться с подругой. Но привередливые старушки с мешками и корзинами принялись зло бранить молодежь за промедление. И всем отъезжающим пришлось войти в салон. Ира отыскала свое место, но оно оказалось занято юными влюбленными. Извинившись, они попросили Иру сесть на пятнадцатое место, но там уже капитально обосновалась торговка с большой корзиной. Единственное свободное кресло оказалось возле кабины водителя. Его-то Ирине и пришлось занять.

За полчаса до приезда в Ульяновск улегшееся в душе девушки беспокойство вновь дало о себе знать. Мысли стали какими-то сумбурными, отрывочными. Будто ее мозгу срочно понадобилась какая-то исключительно важная информация – вот он и пытается из «банка данных» как можно скорее извлечь необходимые сведения. Вихрем в голове проносились фрагменты жутких катастроф, которые оставили в памяти фильмы, книги, рассказы пострадавших… Эта фантасмагория продолжалась до тех пор, пока автобус не застрял на железнодорожном полотне. Неожиданно с заднего ряда раздался тонкий женский визг:

– Поезд!

Шофер, сделав отчаянное, нечеловеческое усилие, рванул сцепление, отчего передняя часть автобуса преодолела препятствие. Но середина салона и задняя его часть в эти мгновения все еще находились на железнодорожных путях… Об этих секундах Ирина до сих пор не может вспоминать без содрогания.

 

– Но странное дело – после крика женщины сумбур в моих мыслях прекратился. Я четко услышала, будто находилась в школьном кабинете автодела, слова учителя:

– В аварийной ситуации необходимо четко зафиксировать свое тело всеми доступными средствами: упритесь ногами в пол, руками в стены или перила – словом, во что только сможете!

Едва зафиксировалась, раздался страшный лязг, грохот… Потом последовали удары, чередующиеся с провалом в черную бездну. Наверное, именно тогда я потеряла сознание…

Когда поезд, изжевав наш автобус, через несколько десятков метров с огромным трудом все же остановился, я очнулась. Меня поразила тишина. И еще я удивилась тому странному положению, в котором мое сидение зависло над железнодорожной насыпью. В это же мгновение невыносимо заныло плечо, фиксирующее руку в упоре о кабину водителя. Оглянувшись, увидела, что из всех оконных рам враждебно торчали, как кинжалы, осколки стекла. Разбитым окно оказалось и против моего места. Оно-то и поранило меня. Я чувствовала, как кровь теплой струйкой стекала по лицу за воротник платья.

Следом за первой болью появилась вторая, более острая, – она исходила от затылка. Но сосредотачиваться на ней я не стала, потому что услышала новую команду своего внутреннего спасателя:

– Немедленно прыгай вниз! – что без раздумья и сделала. Мигом оказалась на земле и по обледенелой насыпи скатилась в какую-то ложбинку. Там вновь потеряла сознание. Но и в этом обморочном состоянии все мое существо ликовало! Я чувствовала: самое страшное осталось позади, моя жизнь в безопасности. Даже почудилось, будто кто-то качает меня в колыбели и, оторвав меня от земли, то поднимает в небо, то легонько опускает на добрую родную землю с такой осторожностью, будто я младенец.

Сколько времени находилась в том парящем состоянии между землей и небом – не знаю. Только запомнился разговор надо мной двух врачей скорой помощи:

– Эта блондинка долго не протянет! Нечего тратить на нее медикаменты и время! – как ни странно, меня их разговор ничуть не обидел. Каким-то необъяснимым внутренним чутьем я знала, что в их медикаментах, несмотря на травмы, не нуждаюсь.

Когда меня все же забрали в больницу, выяснилось, что я отделалась несколькими неглубокими царапинами на руках, щеке и сотрясением мозга. Из шестидесяти восьми пассажиров в этой аварии, как мне сообщили медсестры, спаслось всего шесть человек. Среди наименее пострадавших оказалась и я. Водитель, изрядно покалеченный, остался жив.

Вечером того же десятого ноября меня привезли из больницы обратно домой. Сенгилей был встревожен, как разоренный улей. Многие знакомые, узнав, что я жива и почти целехонька, приходили в наш дом, чтобы в подробностях разузнать о катастрофе, своих близких. Наведалась и подружка, которая приглашала на ужин с жареным гусем. И его я все же отведала, так как внушительная часть праздничного блюда была доставлена мне, как героине, прямо в мою комнату! Мама, подавая гусятину мне в постель, смеялась и плакала одновременно.

 

Именно с того времени Ирина стала с большим вниманием относиться к собственным предчувствиям, охотнее доверять интуиции:

– Как-то я была вынуждена отменить важную командировку: мне стало страшно выйти из дома, куда-то ехать… Внутренний протест оказался так силен, что я самым натуральным образом заболела – поднялась температура, засвербило в горле. Пришлось вызвать врача. Он выписал мне больничный лист. Едва за врачом захлопнулась дверь, я заснула, а утром встала совершенно здоровой.

 

Самолет, в котором я должна была лететь, как сообщила пресса, захватили угонщики. И хотя инцидент был улажен властями без кровопролития, все пассажиры, я в этом уверена, изрядно понервничали. Мне повезло больше их – я в это время спала на своем любимом диване и видела счастливые сны!

 

Ирина живет в Ульяновске, замужем, воспитала двух прекрасных дочек и сына. А сейчас помогает воспитывать обожаемых внуков. В семье у нее все хорошо!

 

 

ГОРЫ НЕ ПРОЩАЮТ

 

Юношу и девушку познакомили Горы. Они бросили под ноги Альпинисту и Альпинистке клубок тропинок-ниточек и разматывали его до тех пор, пока не показали им всю свою суровую первозданную красоту.

Она-то и помогла молодым людям узнать и полюбить друг друга. А когда это произошло, горное эхо, будто добросовестный ученик, готовивший трудный урок, принялось на все лады повторять их клятвы о любви и верности.

Вскоре Альпинист стал солдатом, а девушка – студенткой. Солдат почти каждый день писал любимой письма, на которые девушка отвечала все реже и неохотнее. В самом последнем ее письме была фотография чужой невесты с родным лицом далекой девушки.

Спустя несколько лет Альпинистка уговорила своего мужа, никогда не покидавшего город, провести отпуск в горах. Как девчонка, радовалась молодая женщина долгожданной встрече с Памиром. Ее приводили в восторг отары овец на склонах и седобородые пастухи в меховых шапках и ватных чапанах, валуны, чудом удерживающиеся на крутых склонах, поросших кустарниками барбариса и алычи. Но больше всего ее взволновала встреча со старым тополем, вблизи которого когда-то они с Альпинистом разбили свою маленькую брезентовую палатку. И эту великолепную импортную палатку, напоминающую шатер какого-нибудь восточного владыки, приютила тень старого раскидистого дерева.

Едва забрезжил рассвет, Альпинистка, не сумев разбудить мужа-горожанина, одна отправилась на снежный перевал. По дороге она радостно напевала студенческие песни, рвала цветы, подолгу пила воду из знакомых родников.

Когда большая часть пути уже осталась позади, с отвесной скалы, что-то грозно пророкотав, сорвалась вниз лавина камней и увлекла Альпинистку за собой в пропасть вместе с валунами, сломанными деревьями и кустарниками…

…Утро после гибели молодой женщины было почти таким же тихим и торжественным, как и предыдущее. Лишь в тополе, укрывающем своей тенью осиротевшую палатку, появилась первая прожелть.

 

 

КОГДА ПАДАЛА ЗВЕЗДА

 

– Знаешь, дорогая, сейчас, когда над нашими головами чиркнула упавшая с неба звезда, я загадал…

– Любопытно, что ты загадал? Вроде у нас все желания за последние полтора года сбылись! Мы поселились именно в том районе, где больше всего хотели! Мой папа наконец-то подарил нам машину! Ты получил права! Оба прекрасно защитили кандидатские диссертации и, самое главное, уже через три месяца у нас будет малыш!

– Ты, Нинуля, как семейный хроникер, перечислила самые значимые достижения нашей семьи, но я загадал СВОЕ желание. И вот оно о чем. Я попросил звезду:

– Хочу, чтобы моя жена никогда и ни с кем не была так счастлива, как со мной!

– Но… как мне известно, желание осуществляется, если оба разом подумают об одном и том же, а мои мысли в этот момент были совершенно иными…

Разговор, который произошел между супругами в ту прекрасную мартовскую ночь, по непонятной для молодой женщины причине произвел на нее какое-то странно-тревожное впечатление. Оно не забылось и на следующий день, хотя после этого разговора оба много над чем-то смеялись, гуляя перед сном возле дома. После смотрели по новенькому японскому телевизору, который, кстати сказать, выиграли по лотерейному билету, великолепный концерт с участием звезд мировой эстрады.

Неведомо откуда нахлынувшая после слов мужа тоска будто бы получила в душе Нины постоянную прописку. И с того времени - она даже запомнила точную дату: 5 марта – ее перестали радовать, а больше тревожили бесконечные удачи, которые как из рога изобилия продолжали сыпаться на их семью: быстрыми темпами шли научные испытания, причем весьма успешно, в лаборатории Егора; родители, будто соревнуясь друг перед другом, одаривали их ценными подарками, а малыш без всяких проблем собирался родиться в точно определенное врачами время!

А потом… Потом все разом прекратилось…

Взрывной волной во время очередного опыта в химической лаборатории молодого ученого Егора Мишина выбросило из окна пятого этажа прямо на асфальт. Приехавшие врачи скорой помощи пострадавшему ничем не смогли помочь. От нервного шока, перенесенного накануне родов, у Нины начался сильнейший сердечный приступ, следствием которого стало рождение мертвого ребенка.

Дом, в который всего год назад переехали Мишины, из-за ошибки строителей дал аварийную усадку, всем жильцам пришлось срочно паковать свои вещи. А машину – отцовский подарок – в одночасье угнали ворюги.

Трудно объяснить, почему, но перед каждым новым несчастьем Нина, сама того не желая, всегда вспоминала тот мартовский разговор с мужем. Но совсем недавно объяснение как-то само собой отыскалось. Листая народный календарь, Нина обратила внимание на аннотацию, сделанную именно к 5 марта:

«Издавна на Руси считали, что в этот день нельзя смотреть на падающие с неба звезды. Такая звезда предвещает всяческие неприятности тому, кто ее увидит, а тем более, если человек загадает на нее свое заветное желание».

– Как после этого не верить в народные приметы? – пряча от сослуживцев слезы, думала молодая вдова. Большим усилием воли она заставила себя продолжить срочную работу….

 

 

ДОБРОТА И МЕЛОЧНОСТЬ

 

Когда молодые люди познакомились, она была сама Доброта!

Юная, как невеста, и чуть угловатая, словно подросток.

Со временем Доброта расцвела, повзрослела, и ей показалось, что она – неиссякаема!

Но муж быстро привык к Доброте жены и стал с каждым годом все бесцеремоннее помыкать ею. Никто и не заметил, как из сказочной феи, которой все под силу и в радость, превратилась Доброта в сварливую Мелочность.

Все, скопленное Добротой, Мелочность вывернула наизнанку, объехидничала, обсмеяла. А сама? Если чего-нибудь на копейку сделает, тотчас же на рубль расхвастается:

– Ах, какая я смышленая да деловая! Птица заморская! Чудо иностранное!

И когда, в очередной раз крутясь перед зеркалом, расхвасталась Мелочность своими достоинствами, оно не выдержало ее кривляний и такую скрючило гримасу, что та вылетела из окна и скрылась в неизвестном направлении.

Так ей и надо!

 

ДВЕ ВСТРЕЧИ С ВЛЮБЛЕННЫМИ

 

Перед входом в метро разрыли траншею, поэтому мне пришлось довольно долго счищать с каблуков грязь, прежде чем оказаться на ярко освещенной станции еще совсем новенького ташкентского метро.

Здесь-то я и увидела Девушку! Вначале только ее! Лет семнадцати, одетую во все белое: босоножки, носочки, брючки и легкую ковбойку. Лишь после заметила рядом с ней худощавого Юношу, держащего за руку спутницу и не спускающего с ее лица пристального всепоглощающего взгляда.

Так, безотрывно глядя друг на друга, они вошли в тот же, что и я, вагон, долго ехали, не разжимая сплетенных рук.

Когда же влюбленная пара вышла из вагона, я проводила их взглядом до самого выхода, поражаясь первозданной чистоте изящных беленьких босоножек девушки.

– Да ведь она не идет по земле, а парит! – иного объяснения увиденному чуду у меня не нашлось.

Спустя полтора года, два ли на той же самой станции метро, куда служебные дела заносили меня не слишком часто, в вагон вошли мужчина с ребенком и очень юная мама. Они сели напротив. Отец держал спящего малыша, завернутого в голубое пикейное одеяльце, а юная мама – с прозрачной кожей лица и глубоко запавшими синими глазами – присела рядом с мужем. Вся подавшись вперед, она безотрывно всматривалась в крошечное личико сынишки – таким же завораживающе серьезным был взгляд юного мужчины.

Эта напряженность взглядов показалась мне знакомой. Ну конечно же, это та самая влюбленная пара, которую я уже однажды встречала именно на этой самой станции метро!

Любовь, объединившая этих очень молодых людей, теперь принадлежала БУДУЩЕМУ!

ЭПИЛОГ

 

«Две вещи более всего укрепляют дух -

вера в истину и вера в себя».

СЕНЕКА

 

Двадцатый, ушедший век был жесток к моему творчеству. Он не захотел стать «Оценщиком» тех духовных ценностей, которыми я его со всей своей природной щедростью стремилась одарить. Нынешний – ХХI – намного щедрее! Именно этому новому веку принадлежат все мои книги, адресованные молодым поколениям. Это и «РОДИЛАСЬ НА ЗЕМЛЕ ДЕВОЧКА» - стихи о любви для юношества и молодежи (2012 год издания); и сборник фронтовых воспоминаний моего отца, участника Великой Отечественной войны вместе с рассказами и миниатюрами о том памятном нашему народу времени – «ЦЕНА БУДУЩЕГО» ( 2013 год); и книга современных сказок и миниатюр – «ВЕРШИНА И БУГОРОК», вышедшая в том же 2013 году.

Сейчас я дарю вам, мои юные современники, еще одну свою книгу, в которую отобрала произведения, написанные за несколько десятилетий напряженной и систематической работы на поприще литературы. А это более полувека моей жизни.

В сборник рассказов «ПОЗНАВАЯ ЖИЗНЬ» я включила лишь те, в которых обнаружила бесценные крупицы не только своего личного опыта, но и опыта моего поколения, с людьми которого благодаря журналистской и писательской работе у меня до сих пор сохраняется тесная душевная связь.

 

Этой книгой, как и всем своим творчеством, мне хочется скрепить истонченные нити, связующие уходящее поколение – мудрое, трудолюбивое, самоотверженное с нынешним и грядущими поколениями. Ведь только через культуру и творчество прирастает нравственный потенциал народа и всей России в целом.

Комментарии: 1
  • #1

    ирина (Среда, 18 Ноябрь 2015 22:46)

    хочется взять и перефразировать детского классика... "...молодёжь и дети, ни за что на свете не читайте эту "Познавая жизнь"...
    и что же там такого страшного и ужасного, спросите вы? возможно, что и ничего, а я просто ханжа... даже если так... меня не покидало ощущение, - за редким исключением некоторых новелл - что меня тыкают носом в чужую грязь, швыряют мне в лицо ошмётками чужих искорёженных душ и судеб... что это? сборник сплетен? почему во второй же новелле я читаю о том, что если ты некрасива и не уверена в себе, то надо пофлиртовать с первым же подвернувшимся мужчиной и отдаться ему для самоутверждения? что это? руководство к действию для неуверенных в себе юных девушек? а если это предостережение, то как понять, что так делать нельзя?
    что заставило меня прочитать все до единой новеллы в сборнике, спросите вы? конечно же, блестящий журналистский талант автора! - воскликнут поклонники. и будут неправы... читательское упрямство, и ничего более, отвечу я вам... я не знаю, где в этих новеллах "бесценные крупицы"... это лишь жизнь, неприглядная, жестокая... и лишь иногда - счастливая и благосклонная...
    резюме: читайте на свой страх и риск... составьте своё мнение... в этих новеллах есть о чём задуматься...