ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ФРЕГАТЕ  «ПАЛЛАДА»: взгляд из XXI века

СТРАНИЦЫ   ►  1.....2.....3 

Глава 44

Сингапур

 

Есть места на Земном шаре, коим предначертано жить припеваючи. Это тот же Портсмут, Кейптаун, Гонконг и Сингапур. Это как торговая лавка: разместишь на перекрестье покупательских троп - будешь всегда в выигрыше. Стоит сместить точку на 50-100 метров, как дела пойдут в упадок. Сингапур занимает просто исключительное место перекрестий даже не троп, а океанских трасс. Синга - Пур: город - лев. Так же именуется островок, занимаемый городом, а заодно и речушка - ручеёк. Отвоёвываются золотоносные прилавки - рынки у местного населения за понюшку табаку, либо стакашек виски. Далее идут в ход кулаки - это конкурентам. Мы обогнули земной шар, но агрессивней торгашей, нежели англичане, не сыскать. Как только португальцы, либо голландцы что изыщут, обустроят, как мигом появляются англичане. И весь голадско-португальский труд идёт насмарку.

Довольно постранствовав меж островов и островков Индонезии, наш фрегат не без труда вышел на рейд Сингапура. Два фактора толкнули миссию в эту всемирное вавилонское столпотворение. Первым из них был риск отправиться к праотцам с полным бесчестием от рук местной мафии. Вначале команде корабля туземцы предлагают совершенно бесплатно «для дегустации» восточные фрукты. В итоге все странствующие засыпают, чаще - навечно. Корабль грабят, оживших препровождают в рабство, судно топят за акваторией Явы. Вторым фактором было царское задание миссии: максимально исследовать торговые пути и рынки Дальнего Востока. Сингапур был своеобразным алмазом на торговом раскладе всего Юго-Востока и Европы. А это тот самый «Париж, стоящий мессы». Это были набобы и бонзы всего мира и народностей. Они обладали несметными богатствами, коллекциями флоры и фауны, цветущими садами и изумительной красоты цветниками и вопиющая нищета кули - носильщиков и рикш - бегунов, развозящих по городу и весям любого состоятельного господина. Дворцы с павлинами и золотыми рыбками в бассейнах, контрастирующие со зловонными китайскими трущобами.

Утром 25 мая 1853 года нас на рейде окружила целая флотилия лодок, джонок и бог весть какого наименования плавсредств, доверху гружёных снедью чего-то такого, чего мы отродясь не видывали. Позже разузнали их наименования: ананасы (что наша репа, но безумно сладкие), баньяны (теперь просто бананы), гранаты и ещё, ещё разные разности, коим мы и названия не ведаем. Торговцы лезли как полевые мыши в дырявый амбар, и матросам стоило немалого труда согнать их на ют и выдворить за борт. А что за физиономии на лодках: смоляной старый индиец, заросший как Дед Мороз, но беззубый, краснокожий с отливом малаец, китаец с косой на макушке и с лицом скопца, опять вроде китаец, но совершенно лысый и толстый «мандарин» и ещё не перечесть. Наречия столь же бесчисленные. И все кряду, перебивая друг друга, просто умоляют купить у них хоть самую малость…,потом ещё. Довелось спросить одного: «Ты индиец?»

- Нет, я брамин! Да,да! Брамб, индус!»- Вот и разбери тут: «ислам-мусульман» из Пондишери, но не индиец!! С другими ещё сложнее, но ведь торгуют, причём довольно бойко. Огромные пакгаузы стоят угрюмо, запертые на замки. Но завтра придут корабли за ждущим их там товаром и тысячи кули предложат свои услуги. Такими пакгаузами занято всё на суше и даже на плаву. Всё кипит торговлей. Возвращение на фрегат было самое приятное время в прогулке. Прямо на голову текли лучи звёзд, как серебряные нити. Но вода была лучше всего: вёсла с каждым ударом черпали чистейшее серебро, которое каскадом ссыпалось и разбегалось искрами далеко вокруг шлюпки. На сей раз мы возвращались под впечатлением сказочных богатств, умело представленных китайским бизнесменом Вампоа, безусловно миллиардером даже по тем временам. В конце беседы не утерпел от вопроса: «Как 400 человек европейцев мирно уживаются с шестьюдесятью тысячами народонаселения при резком различии их в вере, понятиях, цивилизации?»

Он сказал, что полиция, которая большею частью состоит из сипаев, то есть служащих в английском войске индийцев, довольно многочисленна и бдительна, притом все цветные племена питают глубокое уважение к белым. Иван Александрович заключил: «Я рад, что был в Сингапуре, но оставил его без сожаления; если возвращусь туда, то без удовольствия и только поневоле».

 

27 мая 1853 года.

Сингапур.

Глава сорок пятая

Гонконг и Англия. Бонинсима инкогнито

 

Не будь нужды дипломатической и миссионерской, то Гонконг для посещения русской экспедицией по временам средины 19 века был отнюдь не столь привлекательным прибрежным городком. Но опять же, вездесущие торгаши англичане узрели в этом уголке Китая опять-таки новый торгово-экономический кладезь. Сам же Гончаров отзывается о Гонконге так: «Если говорить о нём как следует, то надо написать целый торговый или политический трактат, а это не писательское дело. Духота несуразная и полное отсутствие экзотики. Если в здешних местах кроме болот что и есть, то это где-то там, в долине. Изначально недоумеваешь: и чего узрели в этих скалах рыжие англосаксы? Палящее солнце над болотами и тропическая лихорадка. Сянган (он же Гонконг) совсем не то, что живописный и уединённый остров Чусан, на который свершили обмен китайцы в 1842 году». Так казалось недальновидным китайцам. Новые владельцы прежде всего осушили болота и устранили эпидемию. Из Португальской колонии Макао переселили желающих в обустроенное место. Таковых ежегодно становилось всё больше. Дешёвой рабочей силы в Китае хоть отбавляй, а в совокупности с капиталом белых поселенцев торговый ключ к воротам Китая был возведён в кратчайшие сроки. В скалах изваяли дворцы и деловые конторы. Поток товаров окупил все расходы. И тут англичане не прогадали и весьма дальновидно!

На «Палладу» то и дело наезжали с визитами деловые люди, священники, причём как из восточных регионов, так и из матушки Европы. Впустую дипломат Путятин деньги российские не вкладывал: подписывались всевозможные взаимовыгодные договора. Не были исключением на борту фрегата и китайские дипломаты, промышленники. Не сидели без дела участники миссии: географы, филологи, натуралисты, завязывались связи… Посетили наш богом обласканный корабль епископ и даже монах именитого китайского монастыря. Наши полиглоты не знали продыха. О промахе китайцев в сделке по Гонконгу адмирал наверняка намекнул нашим желтокожим территориальным соседям. Ведь этот укреплённый порт - крепость надолго, если не навсегда «будет бельмом на глазу Пекина».

Наш уже изрядно потрёпанный походами и штормами фрегат скрипел на морской зыби, перекрывая даже грохот прилива. Матросы недоумевали: куда ещё занесёт корабль воля адмирала и Его царского величества!? Доколе суждено испытывать судьбу и терять одного за другим членов команды? Даже пёс Бутакова Аврелий долго носился по прибрежному песку, как бы в предчувствии немалых испытаний прежде окончательной швартовки у родных берегов. При постановке парусов в Гонконге (Сянгане) моряки взбирались по вантам на мачты будто чугунной поступью. Куда пойдём, как пойдём, будет ли вёдро или как всегда в этой акватории: свирепые тайфуны?

«Мы вышли из Гонконга 26 июня. На 5-е июля сделали миль триста» Вскоре командир взял курс в Южно-Китайское море. Всего до островов Бонинсима от Гонконга 1600 миль. По логике завершения похода Паллада должна идти на север, частично используя классический пассат с северо-восточным ветром. Но нашим супербонусом в миссии на Восток была Япония. Начало было явно безрадостным. Почти явная нестыковка ветра и курса. Секретарь натренированным ухом слышал: «Четвёртый риф брать! Рангоут, рангоут тяни, мать вашу!!!» Шторм крепчает не на шутку. Парусник мог внедриться в самый «Глаз бурь», ненароком его настигнет тайфун. А всё шло на руку «быстрому ветру» Здешняя акватория всегда полна трагедий. Не ровён час, коли захватит и «Палладу»… Буря разыгрывалась будто в насмешку: солнце палило нещадно, но ветер норовил порвать паруса. Моряки почти не покидали реи: ветер менял своё направление непредсказуемо. Оставаться даже на рейде Гонконга было катастрофическим. Казалось, что спасения от тайфуна маловероятно.

 

Гонконг, 26 июня, Китайское море. 1853 год.

Глава сорок шестая

Догнал тайфун

 

Как бы там ни было, а поход мог близиться к концу. Но Китайское море не спешило с нами расставаться. За десять суток похода «Паллада» едва одолела три сотни миль. Океан держал свои козыри в рукаве. В команде начались брожения и толкования худых примет: должны нам аукнуться все предзнаменования с покойниками прочие невзгоды начала похода. Но сутки сменялись другими, на фрегате ловили ветер и так, и эдак, но ход оставался черепашьим. Да и он давался потом и кровью. Даже решились уйти к островам Баши, что южнее, в надежде если не поймать ветер, то спасти корабль и его экипаж. Дважды гороподобные волны пытались выбросить судно на скалы острова Тайвань. Не было спасительных бухт, а фрегат грозил того и гляди развалиться на щепы. Реи так низко наклонялись к волнам, что стоящие на них матросы едва не скрывались в пене волн. Грохот стоял неимоверный, канониры своими телами сдерживали дважды принайтованные орудия. Святой отец Аввакум наперекор стихии ступал среди моряков подобно гению-спасителю. Борода его и сутана трепетали наперекор буре. Волна шипела злобно у его сапог. Но священник громогласно читал молитву, и стихия умиротворялась у его ног «аки рыкающий лев».

-Заступница усердная, Мати Господа Вышняго! Ты еси всем христианом помощь и заступление, паче же в бедах сущим. Призри ныне с высоты святыя твоя и на ны, с верою покланающыяся Пречистому образу твоему, и яви, молим Тя, скорую помощь Твою по морю плавающым и от ветров бурныя тяжкия скорби терпящым. Ты по Бозе наша надежда и заступница, и на Тя уповающее, сами себе, и друг друга, и на всю жизнь нашу Тебе предаём во веки веков. Аминь!»

Голос Аввакума сливался с рёвом бури, усиливаясь, придавая матросам уверенность в себе. В чёрном плаще с капюшоном, подобно демону, рядом стоял молча адмирал Путятин. Боцмана, вахтенные офицеры выполняли команды командира фрегата. Каждый громоподобный удар волны в трещащий борт казался последним и неизбежно несущим гибель…

Парадоксально, но мореходы отзывались о местных островных местах весьма положительно. Здесь будто нашли себе приют не то испанский Алькад совместно с монахами, а то и целые индийские деревушки под сенью вечно зелёной растительности.

Ещё в Гонконге судачили о предстоящем урагане «тайфун», что в переводе с китайского означает «быстрый ветер». Так вот этот «быстрый ветер» разбивает в щепки о скалы любые корабли, а то и ломает их поперёк. Щедр отрок Эола на количество утопленных им судов. Только во время прошлого разгула стихии сгинуло до восьмидесяти судов. Загубленные лодки тогда особо не считали, как и трупы китайских рыбаков.

До седьмого июля фрегат еле плёлся галсами между островов, рискуя ежеминутно быть потопленным. За неделю с гаком одолели не более 300 миль. Ничего хорошего такой ход не предвещал. Но на двадцать первом градусе северной широты «Паллада» вошла в умеренную зону Тихого океана. Аврелий и Яшка покинули свои убежища и носились по фрегату. Только в их состязаниях было видно нечто необычное: они как бы разыгрывали некий спектакль. Яшка носился по вантам гротмачты с визгом, похожим на человеческое «И-и- и рясь!!». Аврелий с предубеждением крутился подле гротмачты и с интонацией своего хозяина глухо лаял: «Гуа-гав! Гав- гр-ро-гав». Получалось нечто созвучное с «грот». Моряки узрели в этом слово «грот-мачта» и некое животное знамение: «Не иначе возвернётся крыло тайфуна!» Но животные так же внезапно покинули палубу, укрывшись в своих штатных каютах. Предчувствие сбылось в ночь с 8 на 9 июля: новый шторм своим ещё более мощным крылом выскочил, как чёрт из табакерки. Пережив смертельный взгляд стихии, искушённая команда корабля ничего подобного не встречала. Казалось, что все пределы буйства природы превзойдены, но тут ничего стабилизирующего не предвещалось. «Ветер ревел, образуя обильную пену, и нёс её по ветру прямо к тучам. Стихии сцепились в некой предсмертной агонии. Судно было подобием куска мяса, брошенного на растерзание хищникам в клетке» На корабле не было предмета, лишённого свободного полёта. И вдруг все засуетились, закричали: «Что такое?» И тут же десятки глоток вторили: «Фок разорвало!» Через полчаса вырвало и трисель, а следом ополовинило фор-марсель. Часам к семи беда повергла грот-мачту, грозя ей обрушением. Ослабли ванты… Далее было нетрудно домыслить: страшный треск крепчайшей корабельной сосны неимоверной толщины, когда её выворачивает вместе с обширным куском дубовой палубы. Как правило, падая, она проламывает борт и создаёт такой крен, при котором опрокидывание просто неизбежно. Представьте себе таран в 800 пудов (порядка дюжины тонн) с высоты в сотню фут (более 30 метров)! Эта «штука» сделает оверкиль посудине за минуту-две. Прослабь команда в сей миг, - быть беде неминуемой и лежать русским морякам на дне Тихого океана с координатами 21* северной широты, плюс - минус градус по ветру. Но навалились всем миром и заложили сей-тали (ручные двухблоковые тали), работа кипела, обтянули ванты, а с рассветом удалось укрепить главную мачту. Лейтенант Савич весь в смоле, порванном кителе и сияющий, как новая медаль: одолели!

На другой день поутихло, но затем взыграло едва не чище. Но все до единого тянули тали и ванты, спасая себя и корабль. Всё внимание было на мачту. До берега оставалось ещё 500 миль. Все похудели и измотались: прерваться на трапезу не представлялось возможным, надо держаться. Внезапно ветер сменился на штиль и все загрустили, повесив голову: Тихий океан буквально издевается над нами! Штиль стал едва не мёртвым. Жара стояла несусветная. Тихменев объявил аврал по просушке всего и вся. Обуял невообразимый запах гнили, затхлости и смрада: «воня смертная». Корабль и имущество штормами и водорослями пропитался предельно. Бортовые доски обшивы готовы были стать промозглой рухлядью. Сам адмирал Посьет бурчал под нос: «Как только наша посудина ещё держится на плаву…Ткни пальцем и из досок течёт жижа. Господи помилуй!» Барон Крюднер пробежал мимо каюты, Гончаров спросил: «Сколько узлов? Восемь?» Но услышал счастливое: «Три!! Узкость проходим!» Зная по опыту длительность канители с авралом и чувствуя боль во всём теле, Иван Александрович бессильно уложил своё избитое тело на просохший диван: «Ужо завтра вестно буди, да и нога может поутихнет. Друг Арефьев не грядёт, дабы попользовать рану». С тем и предался крепкому сну, зело «утро вечера мудренее». А на другой день, превозмогая боль в ноге, писатель взобрался на край юта (часть кормы), дабы обозреть округу. Корабль находился в неком подобии сказки, в заливе в виде подковы. Высокие изумрудные утёсы обрамляли её закраины. Две огромных скалы торчат аки стражи у входа. Палладе следует прокрасться под боком одного из утёсов. Буруны волн на гряде остроугольных валунов создавали впечатление непроходимости входа - узкости. Но ещё более удручало советника весьма рискованная возможность выхода из вобщем-то гостеприимной бухты порта Ллойд. Но воодушевляло присутствие наших моряков на берегу под скалами». Но где жильё?», - спросил Гончаров Ивана Ивановича. Ведь любой порт - это масса строений, а тут…Здесь бывали ранее такие мореплаватели как Литке, Вонлярский, не гнушались гаванью американцы и англичане. Иван Александрович прямо-таки алкал узреть Бонинсима прототипом острова Робинзонов…Здесь же кого только не было: беглые каторжники, бывшие пираты, а то и вовсе странная публика. Но Ллойд привлекал мореходов, китобоев обилием снеди, скота, рыбы, пресной воды и домашней птицы. Необыкновенным спросом пользовался ром из выращиваемого здесь же тростника. Ни таможни, ни налогов: рай для любых странствующих сословий и национальностей. Именно такой ценой Япония отвлекает от себя нежелательных гостей. Временами международная полиция пресекает лёгкую поживу бандитских налётов на Бонинсима, причём оперативно и успешно. Ивана Александровича осведомили коллеги о последнем съезжающем на берег катере, и он поддался соблазну. Пир был обставлен на славу: «Суп из черепахи, коих здесь и на острове Пиль была тьма, жареных раков и птицы, нежной свежей свинины, арбузов и винограда, цитрусов, и много другого со щедрым возлиянием рома». Многие пить на такой жаре отказались и заблаговременно ушли отдыхать в тень под парусом. Штормовые бдения измотали всех. Сон на природе был мертвецким. Позже купались в речке и озерце с пресной водой. Человек сорок лишились удовольствия, переусердствовав под тропическим солнцем. Телеса бедняг были похожи на жаркое. Их муки лучше не описывать. На сей раз и вездесущий Фаддеев «вкусил» благ палящих лучей светила. Так что советник перешёл на самообслуживание. Но матросы, сопровождавшие барона Крюднера и Посьета, помогали ему даже более тщательно. Были приглашены в гости к местному фермеру с наколками пирата на руке и мышцами туземца. Он попотчевал всех пятерых капустным деревом и арбузами с нежным ароматом. Присланная шлюпка доставила путешественников к кораблю уже при свете луны. И был ещё день…Ну, прямо-таки детство с игрой в казаки-разбойники: лейтенант Савич крушил по-медвежьи дерева, без особых усилий торя нам дорогу. Доктор Гошкевич с визгом ловил разбегающихся рачков, не то миникрабов. Меж кустов шмыгал на тонких ножках барон Крюгер, приноравливаясь к кривой каначке, ловящей в ручье рыбу за секретарём утвердилась средина. Хромая нога спровоцировала падение прямо по форватеру ручья. Позвали на обед, и распорядитель уступил Гончарову место из кирпичей, разогретое в ожидании посетителя до температуры камней в парилке. Своим антраша на высоте более метра писатель изумил даже отца Аввакума. Беглый осмотр припечённого седалища эскулапом тут же в кустах, дал вполне утешительный диагноз. Лекарь поспешно сунул в шорты болящего пучок якобы лечебной травы с обильно насыщеной миникрабиками - паразитами. Кульбит с подскоком повторился под рыдание-смех коллег. Теперь они с Фаддеевым обладали почти родственным диагнозом. Пили портвейн и херес с фрегата.

И опять был чудный вечер с луной, от которой светлел океан до самого горизонта. Жалко лишь, что безмолвие царило среди зарослей: ни пения птиц, даже не стрекотали кузнечики. Лягушки при всём их неистовстве не могли скрасить феерию ночи. Поднять паруса не удавалось из-за противного ветра. С рассветом 4-го июля в каюту секретаря заглянул «дед»: «Здравствуйте, поздравляю Вас…»

- Это ещё с чем, милейший?

- Мы уже три склянки как в океане!

- Иван Иванович, ты мне толком поясни: как это далеко?

- Да не так, чтобы очень, но Нагасаки уже видно, а тебе как?

Такая весть ввела Ивана Александровича в недоумение, да так, что забылась боль сразу на обеих ягодицах: «Ах, этот старый! Вот и поди, узнай у него правду», - только и подумал визави. А выйдя на шканцы, он с сожалением увидел в дымке горизонта ажурную зелень Бонинсима: «Прощай родной Бонинсима! Ты подарил нам кусочек счастья!»

Второе августа. Послужил днём сборов на фрегате. Порешили сделать отдых всей команде и свезти желающих на берег. Офицеры вошли в их число. Больные с сожалением взирали на счастливчиков.

Перебирая мысли для записи, советник воспроизвёл беседу – назидание адмирала Путятина накануне посещения Бонинсимы.

«С приходом в порт Ллойд у нас было много приятных ожиданий, оттого мы и приближались неравнодушно к новому берегу, нужды нет, что он пустой: в переводе с японского «Безлюдный остров». Эти острова хотя и практически безлюдные, но принадлежности японской. Там в заливе ожидали нас корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России. Которые, конечно, привезли письма. Все волновались этими надеждами». В довершение всем невзгодам к Ивану Александровичу помимо субординаций зашёл в каюту адмирал Путятин Ефимий Владимирович: «Здравствуй, милейший наш сказитель! Вот, выгадал толику времени посетить Вас для общения, минуя условности этикета! Именно в сей момент могу приоткрыть смысл наших мытарств, кои не всем дано понять. Ведь надо же было сделать некий «крюк» в 1600 миль, рискуя кораблём и сотнями душ людских на вдрызг истрёпанном стареньком фрегате… А смысл в том, что с одной стороны мы не могли вот так, запросто войти в какой-либо порт Японии, не нарушив ихний чудаковатый запрет на посещение Страны Восходящего солнца для иноземцев. Так что лучше от греха подальше. Не для того мы сюда пришли, чтобы уйти «с носом». А с другой стороны: должны же мы, в конце концов, пристать в Японии «де юре», прежде бесплодного завершения миссии! Вот именно поэтому мы вроде как в Японии, но на безлюдном острове японской принадлежности. Это я Вам, как писателю и моему секретарю единовременно. Здесь мы пока в неком нейтралитете перед решительным переходом в Нагасаки. Наши посыльные легализуют вход Палладе на рейд Нагасаки. И помимо: зри в деле двойную пользу - мы во многом первооткрыватели.

Теперь всё более чем ясно: Нам здешние лоции неведомы, либо зело безграмотны и далеки от истины. Ходить же нам безопасно по нынешним путям доведётся немало. Ко всему наречём исследованное русскими именами, из коих немало будет наших с Вами. Память народная - лучшее благодарение делам нашим».

*Суда здесь, курьеры здесь, а с ними и письма. И не беда, что нам пока в саму Японию и на её земли «ходи нету», так для того русская миссия и прибыла в эти не столь близкие и ставшие родными дальневосточные края.

 

4 августа 1853 года.

 

*В подлиннике приведённого диалога нет. Он подразумевается в переиздании по логике событий.

 

Бонинсима (Огасавара), Япония, фрегат «Паллада».

Дальний восток

Глава сорок седьмая. Мир взглядов

 

Буквально на следующие сутки после выхода из бухты Бонинасима, то есть пятого августа 1853 года весь командный состав фрегата Паллада, свободный от вахты был собран адмиралом Путятиным в кают-компании. Предстояли последние наставления экипажу перед визитом в Японию. В общих чертах все были в курсе задач, поставленных буквально перед каждым. Но следовало сделать отличие между поведением команды в портах и государствах уже знакомых с необычной обстановкой в Стране Восходящего солнца. Здесь всё обстояло и воспринималось иначе.

Каждый японец был негласным и недружелюбно настроенным соглядатаем по отношению к иноземцам. Культура, быт, обычаи - всё было чуждо любому, ступившему на Священную землю островов, коих насчитывается с необитаемыми до 6000 штук. Любой неверный шаг, поступок может быть истолкован как недружественный, а то и вовсе враждебный выпад ВСЕЙ МИССИИ.. Отсюда следовал жёсткий вывод: «Никому и ничем не спровоцировать срыв переговоров. Поэтому стало необходимостью организовать своеобразные познавательные лекции среди личного состава и нижних чинов. Время перехода в Нагасаки использовать с максимальной пользой» - такое было заключение командира эскадры русских кораблей. Главенствующие роли следовало выполнить Статскому советнику Гончарову, Святому отцу Аввакуму и самому адмиралу.

 

Лекция первая: «Дракон, сакура, поэзия танки»

 

«Ни один из мореплавателей, созерцая Японию и её южные острова, да и остров Тайвань по борту днём, вряд ли сдержит в себе некий трепет. Зимой нескончаемая гряда из нескольких тысяч островов представляется неким тёмным страшилищем, изогнувшимся перед броском в ширь океана. Его седые горбы - сопки белеют вершинами вулканов. Облачность создаёт иллюзию некоего одеяла, стыдливо прикрывающего уродливое туловище великана. Под влиянием божественных сил чудище застыло в этой позе на тысячелетия, изредка содрогаясь в конвульсиях и гневно изрыгая клубы дыма и пепла…

 

Молчание ветра.

Когда услышал голоса цикад

Разве не тронет порыв

Средь грохота и шума водопада,

Сакуры лепесток?

Бегущего со скал…

 

Но сколько душевных фибров взыграет в душе моряка, проходи его корабль в период хаару - японской весны вдоль восточного берега Страны Восходящего солнца! Да, только восточного! Именно в этом случае Япония откроет поэтическую сторону пусть не всю, но большую часть своей чарующей души пришельцу. Зрелищный эффект усиливается необыкновенно именно в лучах восходящего солнца. Диск встающего из океана попросту огромен. Страна предстанет по своей протяжённости с юга на север, поочерёдно, с января по май во всполохах сакуры. И былое зимнее мрачное чудище начинает феерию «линьки». Метеорологи островов с хронометрической точностью отслеживают время «ханами»- цветения сакуры на каждом из островов Страны Восходящего солнца. И начинается шествие чуда: страшилище перевоплощается в нежно-розовую красавицу под ослепительной белизной вуали и бирюзовой каймой у подножия. Для японца от мала до велика цветение сакуры более чем праздник. Само слово «ханами» буквально означает «рассматривание цветов», хотя «созерцание» более приемлемо. Сакура – декоративная вишня стала своеобразным символом Японии. Её цветение хотя и мимолётное, но столь насыщенное красотой и притягательностью, что ассоциирует с быстротечностью и хрупкостью жизни. Да и сама легенда о сакуре и её розовых цветках исключительно трагична. Истории более семи веков. Тогда ещё вишня цвела белым цветом целомудрия, но изверг князь забил насмерть привязанных к вишням невинных детей деревенского старосты. Окрашенные кровью дерева с тех пор стали цвести розовым цветом. В память о столь грустной истории, именно в день роспуска цветов сакуры, все без исключения жители Страны Восходящего солнца идут в парки и едут за город. Там накрывают традиционные столы со снедью и питиём. Это олицетворяет новую жизнь и любовь.

 

Как же это, друзья?

В хижине Оямада

Человек смотрит на вишни в цвету,

Я вызволен из снов

А на поясе длинный меч!

Тревожным зовом.

Ах, это рядом в горах

Олень призывает!»

 

Лекция вторая: «Бусидо - кодекс самураев»

 

«Не из капризной прихоти японцы наложили «вето» на визиты любых иноземцев. Кто бы-то ни были, а благ народу-изгою они не несли. Хотя все понемногу сложили своеобразный культурно-государственный уклад «сегунат». Прежде всего, из-за необходимости обороняться. В переносе на нынешние структуры 21 века - это нечто вроде «хунты». Прежде всего, сюда наведались китайцы во времена соединения островов с материком. Но те худо-бедно дали населению азы письменности. Иероглифы и по сей день во внекитайском и японском обиходе слывут как «китайская грамота», хотя при ближайшем знакомстве не так «чёрт страшен». Хотя по сути - это рациональная письменность. Более того, их письменность близка неким художественным наброскам - полуэскизам предметов. К примеру: «Волна и над ней сегмент - могут означать встающее из моря солнце». Сразу оговоримся, что примеры импровизированы. На деле иероглифы даже проще и красивее. Ко всему звучание - букв-иероглифов «катакана» весьма далеки от континентальных произношений. Слово Петербург будет звучать наподобие «Санкутс - Петербургу», а Москва - «Мосукуба». В настоящее время едва не половина лексикона в японском языке из Китая. Хотя японцы свою письменность «национализировали». Рисосеяние и многое другое тоже пришло из Китая. Соседям и сегодня двери в Японию открыты. Оружие завезли воинственные португальцы, присовокупив к нему миссионеров - христиан. Китайцы предпочли Будду. Совались за дармовщинкой и монголы, но трижды убедившись в преимуществе огнестрельного оружия, плюнули сразу на все острова, ускакав в ковыльные степи. Европейский институт вассалов переродился под сенью сакуры в самурайство. Эта традиция вспарывать себе желудок в критических ситуациях с непременным отрубанием головы привился хуже гриппа, и инструмент (два меча разновеликих) таскают с собой повсеместно чище кавказских горцев. Но последние чаще угрожают недругу: «Зарежю!» Хотя у христиан самоубийство «есмь грех смертный пред Богом». Каково? Удивительно то, что японцы терпимо относятся, а чаще с уважением ко всем религиям стран мира. При общей замкнутости страны среди жителей островов нашли отклик буддизм, мусульманство, православие и даже секты. Ни одна из конфессий не преследуется: душа японца как бы возвышается над миром целиком и «каждый в праве выбирать путь для пути души к богу».

По национальному одеянию можно распознать величие собеседника. Но чтобы ненароком не оскорбить визави, мнящим себя «богом в пятом (или каком другом) поколении, следует уяснить некую истину. Никогда сам японец «не уронит лица» и виду не покажет о своём гневе оскорблённого. Так что, наверное, целесообразней всем японцам оказывать почести, пусть даже выше их статуса. Подробнее о почестях и обращении вам расскажет наш востоковед Святой отец Аввакум»

 

Лекция третья: «Кодекс самурая».

 

Прежде всего следует уяснить, что самурай - это воин до мозга костей. Самурай - элита японского общества и образец морали. В их кодексе есть нечто напоминающее наши десять заповедей Моисея из Ветхого завета Библии. Сравните и проникнитесь.

- Истинная храбрость в том, чтобы (правильно) жить, когда правомерно, а когда правомерно - умереть.

- К смерти следует идти с ясным сознанием того, что надо делать (ритуал) достойно.

- Следует взвешивать каждое слово и задавать себе вопрос: уместно ли то, что хочешь сказать.

- Необходимо быть умеренным в еде и избегать распущенности.

- В делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце своём.

- Уважать правило «ствола и ветвей». Забыть его, значит никогда не быть почитаемым, а человек, пренебрегающий добродетелью сыновей (лишён) почтительности. Родители - ствол дерева, дети - его ветви.

- Самурай должен быть не только примерным сыном, но и верноподданным господина своего.

- На войне верность самурая проявляется в том, чтобы без страха идти на копья (пули), жертвуя жизнью во имя долга.

- Верность, справедливость и мужество суть три природные добродетели самурая.

- Во время сна самурай не ложится ногами к жилищу  господина, не целится (из оружия) в его сторону.

- Даже лёжа в постели, он немедля готовит себя к защите господина.

- Умирая с голоду, самурай однако скажет, что сыт.

- Проиграв бой, самурай обязан смыть позор кровью: сделать себе харакири и умереть достойно, с улыбкой на лице.

- Умирая, должен почтительно обратиться к старшим со словами прощания.

- Грубая сила не присущая истинному самураю. Воин должен использовать досуг для упражнений и чайных церемоний.

- Возле своего жилища самурай обязан содержать скромный чайный павильон.

Многое из этих постулатов утратили былой смысл, но дух бусидо и патриотизм неотъемлем от национальной культуры Японии. Сюда же можно и нужно добавит русское изречение: «Уважай, чтобы тебя уважали [В1]

 

[В1]

Глава сорок восьмая

Переговоры в Нагасаки

 

9 августа Паллада в сопровождении трёх судов делала по 8 узлов в час и при этом тащила на буксире отстающего. По адмиральскому указу на кораблях тренировались японским манерам общаться. Смех стоял повсеместно: матросы ко всему ещё и импровизировали квазиречь желтолицых хозяев островов русскими словами на японский манер. Даже офицеры с удовольствием лицезрели доморощенных мимов и смеялись до слёз. Океан благоволил экспедиции: воды синели, небо голубело, хотя жара стояла несусветная. 9-го числа показались в дымке изумрудные берега неизведанной цивилизации. Япония для большинства мореплавателей и географов была как бы «терра инкогнито»: неведомой страной. Фрегат и корабли сопровождения насторожённо входили на Первый рейд Нагасаки. Приставка «саки» означала на картах «мыс»; в наименованиях Ивосима, Хиросима «сима» означает «остров».

«Вот достигается наконец цель десятимесячного плавания, трудов. Вот (эта страна), в которую заглядывали до сих пор с тщетными усилиями склонить, и золотом, и оружием, и хитрой политикой, на знакомство. Вот (страна, которая) осмеливалась жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает (цивилизацию), дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеётся над нашими попытками просветить её и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде».

Острова Японии протянулись от 30-го до 40-го градусов северной широты. От снежного и морозного острова Хоккайдо до знойных островов Окинава. От пальмовых зарослей и винограда с персиками на юге до сосен и обезьян в снежных горах среди горячих источников на севере. Вопреки ожиданиям и международным традициям экспедицию не встретил никто и никак. Командам даже не предложили съехать на берег для представительства. Знать бы нашим морякам, скольким мытарствам они будут подвержены, что им предстоит вынести от японской бюрократии! Подчас настроение боевых офицеров миссии перехлёстывало через край. Некоторые, пытаясь заглушить унижения и моральные оскорбления, начали усугублять ромом. А то и, по примеру артиллерийского капитана Лосева, откровенно взвешивали в ладонях ядра с явным намерением вкатить их в стволы орудий и шарахнуть по бритым инквизиторам от дипломатии.

 

Визит первый.

 

Изначально было тягостное ощущение при входе в тюрьму. Но вскоре откуда-то исподволь появилась невесть какая лодка с четырьмя японцами, двое из которых были совершенно голые и без головных уборов. К палящему солнцу аборигены были безразличны. У одного облачённого в халат за поясом было два разновеликих меча (самурай!). Гостей приняли на борт, и они немедля едва не пали ниц, беспрерывно кланяясь. Делегатов провели в капитанскую каюту, там им дали конфет, угостили наливкой. Заблаговременно на фор-брам-стеньге (оконечность фок-мачты) вывесили полотнище с японскими иероглифами: «Судно российского государства». Визитёры выводили из себя не токмо числом, но и градацией ступеней подчинённости: опер-баниосы, ондер-баниосы, опер-толки, ондер-толки попросили списать текст с полотнища и отправились восвояси в город со столь обширным кладезем сведений для «более высокого начальства и растолкования ситуации»

 

Визит второй.

 

Через полчаса явились другие, из разряда «начальства повыше». Во всяком случае, среди них не было нудистов и визитёров в баню. А это означало степень состоятельности и власти уже в своём клане. Эти ограничились вручением бумаги с предостережением не вздумать посещать берег и ни в коем случае «не обижать японцев». Этим дали выкушать остатки наливки и рассовали конфеты. «Богачи» выпросили ещё малость наливки «для гребцов», коим её и на понюх не поднесли. На второй документоподобной бумаге излагался текст на голландском и французском (!!) языках с требованием оставаться в бухте у ориентира «Ковальские ворота» «иначе будет совсем плохо». Кому, и в какой мере «совсем» не указывалось. Но пока плохо было то, что кончалась провизия, и всем хотелось просто помыться пресной водой в бане. Барон Криднер особенно, а матросы откровенно с охотой смаковали женский вопрос и во все глаза разглядывали в трубы голые телеса в лодках. Приводили в недоумение косички и голые розовые зады.

 

Визит третий.

 

Из-за незнания японского портового уклада эскадра благоразумно покачивалась на Первом рейде. Упрашивать местечка поуютней не приходило в голову: «Низзя, так низзя». Но видя наше как бы уважение к их традициям, японцы сами нанесли третий визит. Чиновников уже было вдвое больше, как и гребцов. «Уважаемых богачей» тоже приняли в командирской каюте. Помимо испытанного ассортимента угощений добавили сладкие пирожки. Русской миссии губернатором Нагасаки (наконец-то!) было позволено перешвартоваться поближе к городу, то есть на Второй рейд. С нашей стороны наливка и конфеты были преподнесены немедля, хотя без особого энтузиазма. Тем не менее, делегации следовали одна за другой по русской поговорке: «Где пили - туда и похмеляться норовят прийти». Вот только наливка почти иссякла, а в баню так и не приглашали. Видно губернатор вообще сожалел о содеянном и в раздумье пробовал на ноготь остроту меча для харакири: кто знает, как на эту катавасию с русскими посмотрит сиогун в Едо. Стало известно и лишь потом, что «после подробного всестороннего изучения и согласования с заинтересованными лицами всего сегуната будет преподнесена самому божественному Микадо - Императору». Затем предстоит обратный путь с аналогичным соблюдением всего бюрократического уклада. Так-то попробуй дождись: «До царя далеко, а до Бога - высоко». Ну прямо матушка Россия, только вёрст поменьше гораздо. Но японцы чудненько научились их удлинять! Чему другому - ни в какую, а вот морочить голову - просто отменные мастера! Ничего другого, как поднять якоря с парусами и «милостиво» сменить стоянку. Заботы и неустройства экипажа не шли в сравнение с головной болью капитана Тихменева: чем кормить людей, когда можно будет вдосталь напиться пресной воды, а не опреснённой, как избежать фурункулов от грязи и пота, какую цену заломят японцы за провиант, ведь отпущенные Казначейством деньги могли иссякнуть по пустякам! А переговоры по сути и не начинались… Погаными «презервами» того и гляди будут бить по мордасам: продукты, сохраняемые в запаянных жестянках (а то и в презервативах) превратились в некую жижу с отвратительным запахом литых калмыцких калош. Другой еды, кроме сухарей и солонины он не мог дать матросам: её уже давно не было. Лейтенант Савич горевал об отсутствии угля даже для камбуза. Барон Криднер уже только мечтал хотя бы увидеть пусть даже одетых женщин.

Очередная пустопорожняя делегация островитян невозмутимо покинули фрегат, рассовав в халатах наши конфеты своих «для детей». С наступлением темени корабли окружали караульные лодки с постоянно гребущими воинами, перекликающимися: «Оссильян! Оссильян!» На наших судах сыграли гимн «Коль славен наш Господь в Сионе!» с тем и улеглись спать, тихо матерясь почём свет стоит с непременным поминанием пресловутой «японы мать»: уж лучше шторм!

 

Визит четвёртый. Рейд второй: Нагасаки!

 

От частоты визитов просто рябило в глазах: краснозадые гребцы и два-три чиновника с каким-либо дурацким расспросом. Клерки разминали спины в поклонах, рассовывая в рукава и за пазуху конфеты с пирожками, кои удалось выклянчить. Упаси бог не выкатить подачку, так они будут кланяться до самого караульного «Оссильян» с патрульных лодок. Но тут ещё издалека наша вахта узрела лодки с одетыми (!!) визитёрами. Уж эти натешились всласть: расспросили всё и ещё более того. Сколько пушек, парусов, матросов, офицеров, где отхожее место, как крепится якорь, что есть крюйс-камера и много ли там пороха… Отвечали односложно, стараясь сдерживать эмоции при откровенно идиотских вопросах. Наконец последовал «вопрос века»: нет ли у нас опасных замыслов? «Ни боже упаси, 52 сувенирные пушки с бомбическими ядрами и несколько сотен головорезов для исполнения танца «яблочко» с выходом на абордаж!» Невольно подумалось командиру Паллады. Тем не менее японский лоцман встал у руля и, кланяясь (за конфеты) рекомендовал следовать на второй рейд (!!!). Лоцману отсыпали табаку сверх сладкой квоты. Тем временем корабль фланировал по рейду при поднятых парусах и стоящих на реях матросах. Но где же Нагасаки? Боже мой, наконец открылся русскому взору порт, про который убедительно прописано: «Нагасаки - единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам».Хотя меж собой моряки без комплексов шастают в сей порт не сказать, чтобы запросто, но и без конфет и пирожков. У нашей миссии задача состояла в том, чтобы не «шастать» единовременно, а входить в порт наравне с голландцами и официально во все времена!

 

Визит бог весть какой и далеко не последний

 

За сутками шли недели и далее. Японцы, видя упорство русских, завезли еду и воду в количествах для прокорма средней голубятни. При сём оговорились, что доставленное «подарок от губернатора». Свиты целыми сворами наведывались, а скорее делали набеги на Палладу. В одно прекрасное утро секретарь проснулся от шума в соседней с капитанской каюте. Рядом стоял незабвенный Фаддеев со стаканом чая. «Хи-хи – хи» отчётливо послышалось вновь. Писатель обратился к слуге: «И давно ты тут?»

- В начале седьмой склянки, ваше высокоблагородие!»

- А теперь которая будет?» - наверху заиграл барабан и музыка.

- Да вон, слышишь поди: восьмую взыграли».

- Что там, рядом в каюте?»

- Известно что, снова японец что и намедни пирожки лопал!»

- Ты бы спросил, зачем они на сей раз приехали?»

- А как я его спрошу, нам с ним разговаривать всё одно как свинье с курицей!»

Глава сорок девятая

Не мытьём, так катаньем

 

И вот, как-то наряду с переводчиками (с голландского, либо китайского), фрегат наведали сразу четыре разукрашенные флагами, гербами, флажочками и пиками лодки. По всем ипостасям - военные, хотя гребцы не имели на голых телесах даже погон. Лодки, они же хижины со всеми семейными атрибутами. Посетители напоминали благотворителей в доме престарелых: говорили шёпотом в полусогнутом положении. Высказав тираду фраз, они встали в строй. И тут взошли японцы поважнее, да и вид у них был не столь женоподобным. По трапу взобрались десятка два гокейнсов. В нынешние времена их бы отнесли к разряду прессы, на худой случай - к писарчукам, а уж по высшему разряду, так и вовсе к пресс-секретарям. Кейсы, дипломаты в 19 веке в Японии ещё не прижились, так что у гокейсов всё размещалось за пазухой их халатов, где было не меньше предметов, нежели у городского старьёвщика: трубка, салфетки, чернильница и кисточки. Туда де ссыпались конфеты, кусочки торта, пирожки и… салфетки для сморкания и вытирания пота. Они напрочь отказались сесть, ссылаясь на присутствие куда более знатных чиновничьих особ. В подтверждение смысла сказанного они подобострастно кивали головой, произнося утвердительно: «Хи». Что означало со слов наших матросов: «Моя твоя халасо поняла!» В итоге краткой репризы с ужимками старший Льода выпрямил спину и поведал о цели визита: «Компания приехала предложить некоторые вопросы.

 

Вопросы визита относительно осмысленного.

 

Достав бумаги, Льода продекламировал: «Отчего у вас сказали на фрегате, что корвет (Оливуца) вышел из Камчатки в мае, а потом уже в июле?»

- Оттого (это уже командир), что я похерил два месяца, дабы избежать придирок. Да и вообще: какое вам дело, где мы были. Ведь в итоге мы пришли!»

 Льода потеребил свою косичку на выбритой лысине и вновь озадачился, что всё равно смущает интервал с фрегатом в три месяца. Тогда ему показали карту и указали перстом: где Санкт-Петербург и где Камчатка. Вот и разница почти в полгода. Япония на фоне России казалась крошечной настолько, что Льода не удержался от смеха: чиновник попал в почти детский просак. Недоумений было тьма, и в итоге чиновник заключил, что все вопросы требуют разрешения в Едо. Хотя по сути, вопросов даже мало-мальских не было. Но японская цель визита «не мытьём, так катаньем» была достигнута: тянуть волынку бесконечно до достижения ухода назойливых русских. Но наша миссия придерживалась иной задачи: расходы на войну с Японией были бы гораздо накладнее дипломатических приёмов, включая сладкие пирожки и наливку. Даже исключительно наглые подвижки по тому же китайскому рынку могли служить примером бескровной тактики. Ведь китайцы ввели для иностранцев сходное территориальное эмбарго: «Дальше вон тех гор не ходить, не селиться вам (американцам) не дозволяется!» Но они отстроили целые дворцы куда дальше запретной зоны: «А мы чего, да и вовсе скромненько - голландцы эвон у горизонта едва не город отгрохали. Вы их выгоните, так мы сей момент съедем к вон той конюшне!»

-Ну и прохиндеи! Так уж много у вас дел в Едо! Поди ночи напролёт в думах!» - заметил кто- то из наших офицеров. С тем (и пирожками с кофетами в придачу, глотнув наливки), вся орава вновь укатила на желанный нами берег с баней и сытной едой. Потянулись сутки с неизменным «Оссильян» по вечерам со сторожевых лодок. Письмо к губернатору всё-таки взяли, а к императору «Нужно вручать самому адмиралу с позволения божественного микадо и с соблюдением церемониала и с извещением где-то за месяц с гаком и тому подобное, и тому подобное.

 

Визит с заветным чёрным ящиком.

 

Посыльные всех рангов иссякли, но русские стояли на своём: свежая провизия, топливо и место на берегу. Карусель бюрократии, смазанная наливкой и пирожками, начала-таки инда прокручиваться. Место на берегу выделял некий князь, не то герцог - землевладелец. Традиционное «Хи-хи». Мол всё понимаем, дело житейское, «Но вы уж не шибко рассиживайтесь на бережку! А то неровён час, да проведает Великий Едо! А нам потом ни за понюх табаку брюхо вспарывать!» И вновь к просьбе послать прошение. Посьета уверяли, что нарочный с письмом «помчится как птица» и цидуля будет в божественных руках «не пройдёт и месяца- двух». Для закрепления веры в Страну Восходящего солнца Льоде извлёк у кого-то из свиты деревянный лакированный ящик кладбищенской раскраски. Ящик был обёрнут платком и упакован как для пересылки заказной Правительственной бандеролью. Вскрыв ящик, чиновник вознёс к небу руки с письмом адмирала, приложил пакет ко лбу и сердцу. Свершив ритуал, послание было уложено в посылку и вновь опечатано сургучной печатью с шёлковыми шнурками. Отдал коробку писарю, на что тот выдавил своё «Хи-хи». «Теперь послание «полетит быстрее важной птицы индюк, не иначе»- с ухмылкой подумал Гончаров. Затем последовал стол с конфетами, пирожками и питиём из пресловутой наливки, кою кок насобачился делать из рома и медовухи: «Ибо ненасытно брюхо чиновничье» - бормотал батюшка Аввакум. Адмирал в письме и просил-таки разрешения закупать продукты на стороне, дескать Ваше правительство не допросишься. В ответ губернатор прислал толику живности и зелени, «прося принять сие в дар». Наши командиры мудро порешили: «Коли Вы в дар, то мы одарим не менее щедро за наши деньги. Вы лишь разрешите!» Тот по простоте душевной и разрешил: «Ты мне - я тебе и Едо чутка передарим! Да и брюхо пороть не придётся». Но недокумекал японец, что своим разрешением открыл нашим кораблям рейд для свободного прохода «приобретать подарки для Едо»

Для пущей убедительности сообщили местным диетологам, что русским без говядины и сил брать неоткуда: не японцы мы, чтобы на одной рыбе коротать, ибо в глазах темнеет и ноги трясутся, а на островах бить быков не дозволено». Так и пошло. Но цель побродить по японскому берегу русские миссионеры не оставили. А заодно российскую методу «Не мытьём, так катаньем». И затеяли учинить для «детей микадо» русское военно-морское шоу с кульбитами на реях и морским танцем 1760 года.

 

Солдаты от Баба

 

Интересную картину из японского репертуара довелось лицезреть вначале Посьету, затем и адмиралу. Немало удовольствия испытала и команда Паллады, увидев… солдат божественного Микадо. Впервые баниоса Баба-Горододзамон помимо свиты сопровождали два солдата. Первое чувство наших моряков - это подать им милостыню и уступить место на первом же сидении. Они были чрезмерно немощны и жалкие. Руки старчески тряслись, согбенные колени были облачены в дамские чулки. Двояковыпуклые очки говорили об полной профнепригодности хозяина, а седой пучок - косичка на голове делали персонаж более похожим на едва влачащего своё бренное тело ветерана хосписа. И для чего этот «натюрморт немощей?» Ведь это какое-то недоразумение! Не может же быть подобная армия даже в казуистических представлениях. Но ведь они реальные и стоят пред нами немым назиданием идиотизму. Да кто их там разберёт, может они некий раритет по божественной линии? Но это уже не нашенское дело. А вот то, что друг Баба пообещал организовать стирку белья в голландской фактории - дело толковое. Адью, Баба, - вот твои конфеты с пирожками! Выпей, любезный, наливочки и закуси тортиком и отчаливай восвояси!

 

9 сентября 1853 года.

Нагасаки, 2-ой рейд.

Глава пятидесятая.

Отродясь не видели. А может и финал

 

Вот и Новый, 1854 год настал, а Паллада всё ещё в Нагасаки. Особых подвижек в переговорах не наблюдалось. Хотя создавалось впечатление, что на палубе фрегата перебывало едва не всё население порта. А уж баниосы и клерки всех мастей слопали одних пирожков без счёта. Корабль изготовили к встрече гостей с подарками. Наших моряков взбадривали по утрам почти ежедневные тренировки на вантах и реях несколько художественного покроя. Изредка стреляли из пушек. Не ржавели сабли и ружья на абордажных учениях. Настало 4 января. Уже с утра было видно, что день будет на славу. Привезённые камчатские мальчики с чудесными голосами для хора брали последнее «ля» в кают-компании. Развесили по леерам флаги расцвечивания. Матросы отглаживали почти белоснежные робы и ожидали своего выхода на второй деке. Даже кот Васька, любимец команды восседал в канатной вьюшке подле пушки и любовался на своё отражение в ней. На шканцах водрузили стол жюри и переводчика отца Аввакума. К 11 часам прибыли баниосы с подарками от полномочных к адмиралу. Японцы мастера по изготовлению ящичков-шкатулок. И их обилием желали поразить миссию: «Уж теперь-то мы вам отдарили с лихвой!» Все коробки и коробушечки они мастерски разукрасили на японский лад и покрыли отличным лаком. Каждая из минипосылок имела значимое содержимое - подарок. Коробками заполонили всю кают-компанию и каюту адмирала почти доверху. На палубе тоже громоздились вороха лакированных сундучков. Лучшим подарком были японские сабли из булатной секретной стали. Готовые изделия проверяли на качество по отрубанию голов смертникам за один взмах. Число голов выведено на клинке. Раритет вручили статскому советнику Гончарову и адмиралу Путятину (с тремя головами). Иван Александрович был изрядно смущён и восхищён такому подношению (почти от Самого правителя Едо или с его ведома!!!). Все подарки были со значением и выражали отношение Японии к России. Солнышко грело исключительно в меру для юга острова Хонсю. Америка следовала своей методе и вошла своими кораблями уже в три запрещённых порта. Возможность иметь суперприбыли от наркотиков щекотали ноздри. Для России, соседствующей со Страной Восходящего солнца, дипломатия натиска и явного неуважения не годилась. Отношения с Японией строились если не навсегда, то на века.

На смотр-концерт и угощения прибыло публики японской принадлежности числом, равным вместимости приличного театра. Сюда же следует добавить до полутысячи наших крепких парней, едоков хоть куда. Надо полагать, что в лодках окружения наверняка пребывала оставшаяся часть населения Нагасаки.

Итак, настало утро 4 января 1854 года. Корабль выглядел как для императорского смотра в Кронштадте: палуба отдраенная пемзой добела, медь горела на солнце. Поручни, блоки, тали и прочее вооружение очищено до пылинки. На шканцах установили судейско-командный стол с таким же для секретаря и переводчика Аввакума. Оркестр дал гром марша. Вахтенный офицер занял пост у трапа, напротив примостился на пушечном канате кот Васька и его величественный друг дог Аврелий (Цезарь) подле ног офицера. Дог подавал выборочно лапу входящим на Палладу: «Гавр-ель-р-р», что должно было означать «Аврелий». Пополудни от берега к Палладе тронулась целая флотилия из не менее полусотни лодок. Две из них напоминали саркофаги задрапированные красной материей и изукрашенной золочёными луками, булавами, стрелами. В этот момент Святой отец гаркнул на японском: «Хо-орь гью!» (пли!). С малым промежутком грохнули канонады из трёх пушек троекратно в сторону скал побережья. Засвистели огромные ядра поверх голов гребцов (в лодках заорали по-японски с испуга что-то вроде нашего: «Ой, мама!». Секундами позже грохнуло эхо от ядер в скалах, прокатилось над заливом. Последовала тишина и восторженные возгласы японцев. Посьет, Гончаров и Аввакум сели в кресла. Адмирал Путятин в рупор огласил: «Абордажные команды к бою!» Батюшка вторил по-японски: «Бу-у-дзю-цу-у!» Выскочили по разные стороны пушечных дек изукрашенные «пираты» и начался яростный бой ятаганами, саблями, пиками. Бой длился около получаса и тела «мёртвых» устелили палубу. Крикам и визгам гостей вторили перепуганные чайки. «Пираты» исчезли так же быстро. Их заменили строевые матросы с оружием. В их руках ружья вращались и летали как пушинки. Движения по командам были исключительно синхронными. «Хи- хи!!!» (Так, так, хорошо!) - просто исходила на рёв публика. Тем временем матросы разбежались по вантам. Приглашённым показали истинное искусство владения парусами на 50-метровой высоте. И тут вышел на импровизированную сцену на шканцах хор мальчиков. Японцы с их утончённым вкусом были поражены чистотой голосов ребятишек. Восторгу присутствующих не было предела. Торжество закончилось гонками на шлюпках под парусом. Далее гости пошли осматривать фрегат во всех тонкостях.

Накрыли столы. Все были усажены согласно занимаемых чинов. Путятин вышел к матросам и от души поблагодарил богатырей: «Спасибо, ребята!» На что четыреста глоток гаркнули: «Рады стараться!» Несомненно, что «спасибо» адмирала было равнозначно дополнительной чарке рома.

Обед японцы просили сделать на европейский лад. Так и было исполнено в изобилии, разнообразии и великолепии. Японцы, привыкшие вкушать и выпивать весьма умеренно, а то и вообще из посуды типа наших блюдец и рюмок, сравнимых с напёрстком, вскоре забыли даже о цели визита. Стали подобно нашим пить из бокалов и «до дна». Зная приверженность гостей к сладкому, каждому вручили по ящику конфет. Горячий саки уложил многих буквально при попытке поклониться до земли (палубы).

Тсутсуй и Кавадзи, чувствуя маловосприимчивость к происходящему своих земляков, объявили, что имеют письмо от Верховного совета и преподнесло тяжеленный сундук по типу наших бабушек в деревнях: «Вот оно!». Адмирал приказал О.А.Гошкевичу (будущий первый консул Японии) вскрыть послание. Вскрывались один за другим сундуки по типу наших матрёшек, пока не дошли до СЕДЬМОГО. Оно было завёрнуто в шёлк. Шёлк был строго запрещён к вывозу из страны и считался дороже золота. В качестве прокладок в ящиках была не менее ценная шёлковая вата, производимая в секретной мастерской в горах на потаённом острове.

И опять продолжался безудержный пир с яствами. Но письмо губернатору уже ушло. Но тот по-прежнему талдычил, что без ведома Едо принять адмирала не может. Сам Едо получит письмо вот-вот. Настало 9 сентября. Благодаря ухищрениям и умасливаниям высоко и среднепоставленных чиновников наши корабли почти беспрепятственно свершали вояжи в Китай и Ост-Индию. Это уже развязывало миссии руки. Но в основе своей дело не свершилось. Хотя губернатор после всего навороченного им смертно боялся самостийного визита русских в Едо и начал суетиться сам, невольно помогая заключению Российско-Японского договора. Путятина начали посещать чиновники, влияющие на главенство Едо «де факто». Умные головы в Японии вполне осознавали, что могут быть спровоцированными теми же американцами и завоёваны со всеми потрохами. Страна была попросту слаба и не имела влиятельных союзников на мировой арене. Союз с русскими мог стать спасительной соломинкой в шаткой ситуации островной страны.

 

Нагасаки, сентябрь

1854года.

Глава пятьдесят первая.

Конференции и банкеты

 

Положа руку на сердце, то всех, как чиновников миссии, так и офицеров, особо боевых, гнетёт полупраздное пребывание здесь. Никто из наших матросов не поглощал такого количества сладостей, как за время пребывания в Японии. Никто и нигде за время похода моряков голодом не морил и ели они сполна, запивая положенными чарками. Но чтобы буквально поглощать конфеты и пирожки после всяких приёмов за «их величествами и превосходительствами» - не случалось за всю жизнь. Порой хотелось поесть вдосталь ржаного хлеба и борща. Офицерам же снились опостылевшие коробочки со всевозможными подарками от всяких сегунов и ниже. Сотни видов блюд из рыбы вызывали отвращение хуже ячневой каши. К столу не подавали разве что только медузу (а может и её под каким либо соусом!). От подарочных коробочек не знали куда деваться. Руки так и чесались раздарить писанные коробочки по приютским детским домам. Но пренебрегать подарками по японским поверьям считалось кощунством. А с другой стороны пробуйте разместить в жилище в общем-то никчёмные в хозяйстве коробочки! Но особо изящные всё-таки свезли домой как музейную редкость. Как казус добавим сюда, что на все конференции миссионеры ездили… со своими стульями. Аборигены обыкновенно сидят на пятках на полу. Так и добирались на корабль впятером: Посьет, Гошкевич, Пещуров с адмиралом и его секретарь Гончаров. Оставлять мебель у себя хозяева не соглашались, абы пресечь лишнюю поездку. Повод находили более чем идиотский по нашим канонам. Русским косвенно сообщили, что «место (дом) на берегу нашим как бы выделили и «там идёт ремонт», но чтобы баниосы нас сопровождали туда-сюда (как заключённых). А на деле им нужно было не давать повадки иностранцам съезжать на берег. Да и вообще: дал русским, - давай и другим!

А тем временем конференции следовали одна за другой. По поведению японских служак можно было писать нечто научного трактата «Как морочить голову и растягивать решение неугодных вопросов в дипломатии». А для рядовых японцев создаётся иллюзия «контроля над иноземцами». Вот такой спектакль для «театра миниатюр» длиной в годы.

И были вторая, третья, четвёртая конференции и далее до полного отвращения к теме. Уж чего только не предлагали аборигенам: стекло в окна вместо бумаги, рыбу в неограниченном количестве, купить медь, золото и много, много другого из дефицитного для Японии ассортимента, рис…Но на всё был по детски лукавый ответ: «Хи-хи», дескать «берём всё, но в другой раз». Заострялся лишь один вопрос: « А скоро ли мы в ПОСЛЕДНИЙ раз обедаем у адмирала?» Что следовало понимать однозначно: «Когда вас отсюда унесёт?» На втором прощальном обеде адмирал даже не обмолвился о дате отплытия корабля. Японцы пуще смерти опасались нашего визита к Едо, либо встречи с американцами. И последовали дары в коробочках шёлка, фарфора. Адмирал из жалости к чиновникам буквально при отходе сообщил, что: «Воротимся не прежде весны». Путятин отпустил корабли сопровождения, а Палладу направил к Ликейским островам.

Глава пятьдесят вторая.

Голимая политика

 

Договор между Россией и Японией был всё-таки подписан в курортном городке Симода в небольшом буддийском храме Тёракудзи на самом юге полуострова Идзу. Храм сохранился, и вот что дословно написано на памятной доске на русском языке:

МЕСТО, ГДЕ БЫЛ ПОДПИСАН РОССИЙСКО – ЯПОНСКИЙ ДОГОВОР О МИРЕ И

ДОБРОСОСЕДСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

15 октября 1854 года вице-адмирал Российского императорского флота Путятин прибыл в город Симода для проведения переговоров относительно договора, который должен был внести ясность во взаимные территориальные притязания и положить начало торговым отношениям между Японией и Россией. 4 ноября 1854 года в ходе переговоров двух сторон произошло сильное землетрясение. Возникшие при этом цунами разрушили значительную часть города и корабль Путятина «Диана». Несмотря на эти трудности , переговоры были продолжены, и 24 декабря 1854 года был подписан договор о мире и добрососедстве между Японией и Россией.

Теперь вкратце заключим результат наших дипломатических и военно-морских усилий на Дальнем Востоке и обоснуем победу нашей миротворческой дипломатии над натиском американской военщины.

К средине 19 века Япония умудрилась три столетия прожить в полной самоизоляции. За редким исключением для китайцев и голландцев никто под страхом смерти не смел причалить к островам цветущей сакуры. И их вполне устраивала жизнь отшельников. Да и разрешённым посетителям отводился лишь порт Нагасаки. Прочим указывали на выход. Так и жили на всём своём: разве что не носили шкуры и не пользовались каменными топорами: по мелочам подвозили те же китайцы и голландцы. Да никто особо не зарился на богатства вулканических островов и обходили их стороной. Хотя не прочь зайти за дровишками китобои: топить жир для американцев. Как ни странно это звучит в наши дни, но в 19 веке в США топливом служил…китовый жир. А Япония воротила нос от моряков Америки и желанного прибежища китобои не получали. При очевидной военной слабости островитяне не могли долго держать форс. Американцы известные авантюристы, особенно в решении межгосударственных вопросов. Так оно и произошло: к берегам Японии снарядили четыре военных корабля под предводительством капитана Метью. А в июле 1852 года на девственную землю Страны Восходящего солнца не просто «ступили», её топтали сапогами 250 десантников. А капитан Перри не моргнув глазом вручил сегуну послание Президента США Милларда Филмора с требованием открыть порты Японии судам Нового света для торговли и обслуживания. Скрипя зубами, абориген молча принял ультиматум. Сам договор был подписан через год под дулами уже восьми кораблей.

Корабли русской эскадры поспешали для исправления ситуации в свою пользу, но исключительно мирным путём. Что из этого вышло видно из предыдущих глав. И лишь убедившись в исключительно миролюбивых намерениях русских, седьмого февраля 1855 года в том же городе Симода был заключён договор о мире и дружбе. Для бескрайней России безопасность далёких восточных берегов была и останется исключительно важной. И в довершении в 1858 году для Российских военных кораблей в Нагасакской бухте была отведена территория «Русская деревня Инаса», что сделало Россию обладательницей первой незамерзающей базой за рубежом. Но после войны с Японией в 1945 году по сей день ведутся бесконечные переговоры о заключении мирного договора. Но, как видно, не сыскался дипломат, достойный памяти адмирала Путятина и его миссии на фрегате

 

«Паллада»: процесс длится уже более полувека.

 

По материалам книги И.А.Гончарова «Фрегат Паллада» и трудам публицистов 1853-2005 гг

 

СТРАНИЦЫ   ►  1.....2.....3 

Комментарии: 1
  • #1

    Григорий (Суббота, 03 Декабрь 2016 06:02)

    В последнем предложении ошибка в фамилии адмирала