ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ФРЕГАТЕ  «ПАЛЛАДА»: взгляд из XXI века

СТРАНИЦЫ     1.....2.....3 

Глава двадцать четвёртая

о. Сантьягу. Порт Спрая Острова Зелёного мыса!!

Они же Кабо Верде

«С реев долой!» - Голос вахтенного завяз в тропической духоте. Матросы безо всякой лихости покинули реи и ванты: когда ещё доведётся побывать на этом богоугодном островке! Так что даже его исчезающие очертания тешили душу. Высоко в небе парил альбатрос, как видно выжидая поживы с камбуза. Кок готовил свежатину из островных бычков. Отходы шли в океан и почти без задержки исчезали в желудках акул. Гиганты океана пятого довольствовались остатками трапезы на значительном удалении от кормы фрегата. В противном случае более влиятельные хозяева водных пучин. Акулы, могли их без труда слопать. А если учесть, что дельфины куда проворнее акул, а челюсти не уступают разве что касаткам, то станет понятным, «кто в доме хозяин». С появлением у бортов наших братьев по разуму акулы ретировались к более безопасным рыбалкам. Альбатросы, пользуясь исчезновением соперников, по два-три сразу пристраивались в кильватер источнику поживы, насыщаясь дармовой пищей. Они вальяжно садились на воду, тщательно заправляли свои планерные крылья и лишь затем приступали к поглощению съедобного субпродукта. Дельфины птиц не трогали по некому неписанному сговору благородных созданий соседствующих океанов. Но сами пренебрегали питаться отбросами, что, как видно, не подобает их сословию, дельфины не снисходили никогда. Дурманящие запахи жаркого по мере готовности заполоняли фрегат. Даже почти осязаемо почувствовался момент добавки в нежное мясо специй и зелени.

Поднялось тропическое солнышко, принявшись припекать на теле всё, что оголено. Врачи в совете со старшим офицером порешили вывесить над верхней палубой тент. Ко всему, дабы загладить стресс островной неги, тот же «дед» вкупе с добрейшим Петром Александровичем порешили выделить в виде обезболивающего ожогов нижним чинам по кружке мадеры.

Дворянское благородство Ивана Александровича ранее вызывало раздражение от запахов кухни. Но то было где-то там, в другой жизни. Ныне корабельная жизнь изменила его предвзятость к еде вообще. Его натура стала всё более склоняться к некому сентиментальному мажору, если таковой изредка случается с людьми на материке. Печать божественной идиллии, сменяющаяся буйством стихий во всём многообразии с лихвой повелевала душевным состоянием моряков. В дальних странствиях мерка судьбы как бы накладывалась на всю корабельную братию. Ведь все прекрасно осознавали свою бренность пред стихией, причём неотрывно от других собратьев по странствиям. Здесь даже погребение усопших, погибших, - всех производили по единому морскому обычаю в той же пучине океана, облачив тело в брезент. Будь то матрос, либо адмирал. Подобное со времени ухода из Кронштадта секретарь миссии наблюдал не единожды, за исключением офицеров: их Бог умудрялся хранить отдельно от нижних чинов. Ко всему знал любой мореплаватель, ежели акулы беспричинно следуют у борта совместно с кораблём, то быть на судне покойнику. Так что все принимали за должное, когда артиллерийский капитан Лосев выводил вдоль борта своих подопечных - абордажников, мастеров по ближнему бою с ружьями: шла охота на акул. Альбатросы на ружейную канонаду как бы не обращали внимания. Хотя свою поживу пернатые имели: от выстрелов всплывали кальмары и те же туши акул. Те и другие тут же оказывались растерзанными в клювах белоснежных гигантов. Это единственные морские пернатые странники, живущие беспрерывно месяцами в полёте над океаном. Лишь в брачный период они посещают весьма редкие острова, где откладывают и высиживают единственное яйцо. Они даже пьют морскую воду. Моряки уважают птиц, почитая их за души умерших мореплавателей в океане. Многие путешествующие по океанам часто наблюдали на палубах и мачтах пернатых попутчиков. Это могли быть совершенно экзотические птицы, порой абсолютно незнакомые. Вы их никогда не увидите у себя на родине во дворе: там они чураются гомо сапиенса из-за его непредсказуемости. Но здесь, среди шири океана, птиц привечают из века в век. На «Палладе» зачастую матросы кормили из рук уставших гостей, порой буквально усыпавших палубы, такелаж и ванты.

Пошли вторые сутки «щадящей» погоды. Матросам кроме обтяжки такелажа и конопачения нижних деков и трюма было послабление от авралов с парусами. Гончаров вышел к нижним чинам для приободрения от скучных мыслей среди безмолвной шири океана. По предписанию адмирала Путятина «Для развития интеллекта и отвлечения от крамольных мыслей и вольнодумства» коллежский асессор давал лекции по древней истории и мифологии гардемаринам и прочим нижним чинам. Свободные от работ и вахты в «адмиральский час» расположились под тентом на лафетах пушек, а то и просто на палубе. Выдержав паузу, Иван Александрович начал повествование.

«Где-то в глубинах Атлантического океана, может прямо под нами, а то и подле Канар существовал обширный континент. Заселяли его люди наподобие нас, но ко всему куда более горазды, как ростом, так и умом. Атлантида была столь велика, что позволяла общаться Африке с Южной Америкой, а Европе - с Африкой. Нынешний язык греков имеет прародителей среди народностей майя, а индейцы мандан и зуни не имеют красный оттенок кожи, зато обладают голубыми глазами и отличной шевелюрой. Те и другие имеют одинаковые вероисповедования, ритуалы. А если сюда добавить одни и те же архитектурные приёмы, то даже лишённый фантазии индивид, вроде моего Семёна, будет уверен в истинном родстве этих народностей. А отмеченные учёными признаки невольно доказывают многовековое общение названных мной народов. Бесспорно их связывала общая земля - государство Атлантида.

Но и это не самое удивительное. Те же легенды разных континентов глаголят о первопоселенцах на их исконных землях, то есть о своих предках. В Мексике предания гласят об Азтлан-дией, у бриттов, жителей Уэльса, их страна - прародительница поглощена пучиной Атлантического океана. Это и были по мифологии наши предки. Частью их упоминает греческий философ Платон в книге Атлантикус о высокоразвитой культуре мощной военной державы, расположенной на удалённом острове в Атлантике. Полны сведений о начале бытия человеческого такие высокочтимые книги, как Библия, Ветхий завет, глава шестая: «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери. Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их к себе в жёны, какую кто избрал. (Стих 1-2) В то время были на земле исполины. Особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рожать им. Это (были) сильные, издревле славные люди.(Стих 4). И теперь главное: кто сии сыны Божии, от коих рождены были исполины? По розмыслу таковыми следует считать атлантов из возникшей от благословенных браков на Атлантиде. Таковой предполагается цивилизация, предшествующая нашей, Арийской. Великий катаклизм уничтожил Атлантиду, либо раздробил на мелкие части, чем предрешил будущность атлантов. Но Бог милостив к человекам, и мир возобладает на земле, а Атлантида воспрянет «аки феникс из пепла». На «Царском часе», коли погода снизойдёт к нашим молитвам, то отец Аввакум расскажет вам более моего. Горазд он в этих притчах».

Вечером, за ужином в кают-компании, Ивана Александровича испрашивали на все лады на тему рас и Атлантиды. Более всех домогался подробного диалога архимандрит Аввакум: он по этому поводу водрузил на сукно библиотечную Библию. Его смущали браки «сынов Божиих» с земными девами. В пику он приводил грехопадение Адама, биография коего не переплеталась с проблемой заселения Атлантиды. Присутствие среди офицеров адмирала Путятина накаляло атмосферу, ибо его скрупулёзные познания дел конфессиональных были превыше духовных сил батюшки. Гончаров в этой ситуации под словесную экзекуцию не подпадал однозначно. И, если бы не вмешательство коллежского асессора Гошкевича, фиаско архимандрита мнилось неизбежным. «Господа, не сочтите за бестактность, но тема предназначалась нижним чинам и нам развивать её негоже! А за лекции Ивану Александровичу следует возгласить «Браво!», да и стол ныне отменный. А посему «браво» душе кают-компании Петру Александровичу!

С каждым днём всё более одолевала духота. Старший офицер И.Бутаков при содействии врачей Г.Вейриха и А.Арефьева настояли перед капитаном корабля Иваном Семёновичем Унковским и командиром перехода вице-адмиралом Путятиным о медосмотре личного состава поголовно. Всё более моряков обращались с тропическими язвами, ожогами, лихорадкой…Лазарет был полон больными. Недоставало медикаментов и перевязочного материала. В случае неблагоприятствия с погодой мог бы оказаться явный дефицит нижних чинов по управлению парусами и такелажем. Расшатаны обшивочные доски, стрингеры, шпангоуты, ослабел такелаж. Из всей артели плотников остался один престарелый матрос Захар Прохаров, родом из Каменки Орловской губернии. И его-то не хотел брать на эдакую кампанию командир Иван Семёнович, да уговорил его старший офицер Бутаков: уж больно пришёлся по сердцу жилистый мастеровой, прошедший с Иваном Ивановичем не одну океанскую кампанию. Живучесть корабля всё более находилась под угрозой. И уже просмолённый Захар с трудом переползал от шпангоута к шпангоуту, расклинивая и законопачивая сочащиеся забортной водой щели меж досок. Матросы-скотники едва управлялись с нечистотами, и они нещадно скапливались, не давая дышать на жилых матроских и нижних деках, а тем более в трюмах. Возопили офицерские чины. Нервозность передавалась боцманам, кондукторам и матросам. А крайнему, как известно, больнее всех достаётся. Пресловутый линёк, скрашенный смачным жаргоном, время от времени гулял по спинам зазевавшихся, либо неловких по случаю болезни матросов. Палуба «Паллады» даже на двух деках не насчитывала и двух «лежачих» метров на брата. В основном спали вповалку на верхней палубе, либо на второй деке, где даже у открытых пушечных портиков чувствовалось свиное испражнение. А уж ниже дышать было просто невозможно. И если кто сменившись с вахты пробирался в потёмках в поисках местечка прикорнуть, то неизбежно наступал на чью-либо обожжённую конечность. Реакция становилась хуже некуда: от крика просыпались почти все и одного материли, другого попросту пинали. Здесь ситуация более чем понятная: на 450 квадратных метрах размещались до четырёх сотен тел, тут не разнежишься.

Срочно на общем совете было принято решение ошвартоваться в порту Прая, что на острове Сантьягу. По лоциям сей забытый богом клочок суши иначе причислялся к Островам Зелёного мыса. Своё название каменистые образования получили в связи с близостью к африканскому мысу Зелёный. Вот только с зеленью в этих местах была немалая проблема и ещё большая - с водой. Лишь кое-где уродливыми холмами серого цвета высились баобабы с опавшими листьями и жухлой корой: на этих широтах свирепствовала зимняя жара. Да, именно зимняя, следуя всем здешним канонам. Всё недвижимо сковал непостижимый зной. Даже прибрежные скалы трескались от сковородочного нагрева. Единственное, что безотказно работало и давало пропитание аборигенам - солевые озёра. Приливная волна наполняла их морской водой. А зной довершал технологию добычи морской соли. Скудные плантации плодили цитрусовые и нечто съедобное по здешним меркам.

Глава двадцать седьмая

Экватор кому как

 

И на самом деле, стоило поднять шлюпку на борт и закрепить её по штормовому для похода, как заулюлюкали боцманские дудки: «Свистать всех наверх, паруса ставить! Баковым на бак! Поднять якорь!» Затрещала лебёдка брашпиля. И как только якорь стукнулся о клюз: «Обмыть якорь!» Затем последовали команды для разворота фрегата на курс и самая главная, которую Иван Александрович ждал с замиранием сердца: «Марсовые к вантам, все паруса отдавать! Паруса отдать!» Невыносимо было глядеть на искажённые болью лица матросов: их тела нещадно ошпарило тропическое коварное солнце, а кожа покрылась волдырями. А ведь предупреждали бывалые мореходы воздержаться от подкупающего желания оголиться на солнце! Но внимали увещеваниям далеко не все: уж больно велик был соблазн вкусить щедрот южного светила. К вечеру у лазарета выстроилась очередь. Опытные эскулапы, как видно, ещё в аптеках Портсмута приобрели мазь от ожогов и экзем в гигантских количествах. Теперь, если уподобить корабль рынку, то наши врачеватели Арефьев вкупе с Вейрихом могли озолотиться с лихвой. Боли были просто адскими: шкуру сдирали вместе с бинтами и вновь мазали едва не более половины кожного покрова. Такова была изуверская плата за неопытность и алчность к тропическим утехам. Архимандрит Аввакум устраивал ежедневные молебны, взывая к святому Николаю Чудотворцу, покровителю моряков. Путятин ходил по фрегату с лицом, чернее тучи. Врачам и архимандриту грозил «аки галерным невольникам быть принайтованными к вантам, дабы они лазили по реям сами, ставя паруса, коли до времени резвого ветра не излечат матросов". Доставалось на орехи и старшему офицеру с командиром, не углядевшими лихоимцев до дармовых облучений. Самих матросов адмирал не трогал, понимая их мученическую долю. Благо, бог морей Нептун и ветра Эол в содружестве позволяли почти не менять парусное вооружение: волнение не превышало трёх баллов, ветер почти благоприятствовал. Злополучные «пляжные острова» с рыжими утёсами исчезали на горизонте. Под тентом гулял хотя и весьма умеренный, но целебный ветерок, заживляя нежную кожицу бедолаг.

Но «29 января в 3* северной широты мы потеряли пассат и вошли в роковую полосу. Вместо 10 узлов (около 19 км\час.) Давали чуть более полутора узлов. Давно уже дед грозился нам штилевой полосой, которая опоясывает Землю в нескольких градусах от экватора. Штили, а не бури – ужас для парусных судов. В самом деле, каково простоять месяц на одном месте, под отвесными лучами солнца, в тысячах миль от берега, томиться от голода и жажды?

Океан искрился, отражая лучи солнца, всё нестерпимо сияло: так смеётся сильная злоба над немощью. Небо несло в себе мириады сказочных облаков с меняющимися сюжетами: от неких чудищ и галантных фей, до лошадиных морд и замков. Но этим не удивишь и в наших северных широтах. Только здесь вся перечисленная смена декораций сопровождалась изумительной игрой цветов и их сочетаний. Краски не имели разграничений, они проникали друг в друга и накладывались, создавая невиданные колориты, возбуждающие не только глаза, но и осязание. Море колыхается целой массой, как густой расплавленный металл. Команда переходила в сонную депрессию, полагая, что тропики взяли их за горло удушьем. Но сие случилось позже, гораздо южнее от экватора. А пока 31 января паруса зашевелились, повеял ветер невесть какой слабый, а за 1* до экватора задул ожидаемый SO (зюйд-ост), пассат.

Здесь будет уместным отступление о целесообразности соблюсти традицию пересечения экватора. Для Паллады положение было более чем критическое. Ситуация, когда торг со стихией стал неуместен. И, если с бурей моряки ещё могли совладать, то штиль тихим, но неумолимым удавом мог сделать из них «летучего Голландца». Экипаж через месяц-два безумеет от жажды, и люди прыгают в океан, алкая напиться. Это и есть самая страшная тихая смерть в испепеляющем зное и удушающей влажности. А посему 3 февраля в 8 утра безо всяких помпезностей корабль пересёк экватор. Задул спасительный, хотя и слабый бейдевинд. «Ну что, Пётр Александрович, вот мы и за экватор шагнули! Скоро на мысе Доброй Надежды будем! Хотя в океане грешно загадывать впрок! А вот бананы кто- то ночью поел!» Для свежести фрукты на ночь раскладывали на палубе. «Зелёный, негодяй, вахту нёс!»

Пересеки тропик, а следом и экватор. И отпируй сей праздник моряков.

Матросы задумчиво смотрели на гладь океана, очевидно жалея об упущенном торжестве. Но все сознавали, что сохранить жизнь с оказией ветров, близких SO всё-таки полновеснее. Ко всему «матросы наши мифологии не знают и потому не только не догадались вызвать Нептуна, но и не поздравили нас со вступлением в его заветные владения, не собрали денежную или винную дань, а мы им не напомнили, и день прошёл скромно. И только ночью капитан пригласил нас поужинать.

Глава двадцать восьмая

Экватор по традиции

 

«Позже мы узнали, что на шхуне «Восток», купленной в Англии и ушедшей из Портсмута вместе с фрегатом, Нептуново торжество всё-таки справляли». Заметим лишь, что в отличие от «Паллады» «Восток» имел стационарный винтовой ход и не зависел от штиля, как это случалось с фрегатом. Но паровая машина требовала значительных запасов угля. Мощность же движителя была всего 40 л.с.(!!) Но даже сам секретарь Иван Александрович чисто по- человечески полностью полагал, что праздник Нептуна натяжка страшная: практически бесцельно дурачиться среди неимоверных трудностей. И это при том, что до трети экипажа маялись с зубовным скрежетом от ожоговых болей и экзем. Не было и речи посылать их авралить на паруса, и «дед» определил болящих на палубные работы по рангоуту под спасительным тентом. Старший офицер справедливо полагал, что команда поймёт серьёзность ситуации: надо увести корабль из мёртвой зоны как можно быстрее. Вскоре компас начал располагаться параллельно магнитному экватору, солнце оставалось в зените вопреки обыкновению уходить к югу. «Рулевой матрос тотчас в недоумении донёс об этом штурману».

По большому счёту каждый из нас жаждет праздника, оставаясь до старости в душе ребёнком. У матросов, принимавших на свои плечи все тяготы и унижения за время многомесячных походов, чувства общения обострялись. Но неунывающий Иван Иванович ободрял: «Да всё просто отлично! Главное выйти из штилевого пояса, а экватор только у Сингапура можем дважды пересечь! А мадеры хватит с лихвой, отпразднуем, коли бог даст!»

Согласно записям в корабельном журнале Паллады 6 января 1853 г. винтовая шхуна «Восток» и «Паллада» вышли из Портсмута совместно, но уже в первую же ночь разлучились. Лишь 11 января, в Ла-Манше судна встретились вновь, и тогда фрегат взял шхуну на буксир, полагая сэкономить для «Востока» топливо за счёт попутного бодрого ветра. Но когда ветер усилился, то буксировку прекратили: возникла опасность порвать паруса на «Палладе». Местом встречи назначили остров Мадейра. Без буксировки фрегат стал давать скорость до 11 узлов. Провиант и воду добавили, встав на якорь на рейде города Фуншал. Порта как такового поселение не имело. У островов Зелёного мыса и вовсе задержались на несколько часов и почти безрезультатно. Купленных там цитрусовых в качестве еды матросам явно недоставало. При их изнурительном, подчас круглосуточном труде, апельсиновая диета с перекуской из солонины в бескрайнем и знойном океане подобны изощрённой казни. Запасы воды почти на исходе. Но вернёмся к событиям на шхуне «Восток». Они могли позволить себе неслыханную беспечность для парусных судов и лечь в дрейф. Купленный в Портсмуте «Восток» возымел свою команду из членов экипажа «Паллады», набранную специально в большинстве своём ещё в Кронштадте. Её командир лейтенант Римский Корсаков предусмотрел такую ситуацию, и матросов для шхуны максимально подверг морской подготовке. Механиков на паровую машину он стажировал на английском заводе «Бабкок Вилькокс». К намеченным к переходу в команду шхуны офицерам лейтенант Римский-Корсаков присматривался особо на переходе в Портсмут. То же было рекомендовано будущим командирам по отношению к матросам. Ведь предстоящий переход Портсмут - Владивосток был более чем сложный. Но при всех упреждающих мерах большая часть как матросов, так и офицеров не проходили обряда крещения Нептуном на экваторе. В самом плавании сей фактор не столь важен, но в моральном отношении… Так что обряду на шхуне «Восток» следовало приличествовать неукоснительно. Едва ветер расправил паруса, и шхуна легла на проторённый курс Нью – Йорк - Кейптаун, как Воин Андреевич собрал своих подопечных для согласования проведения празднества Нептуна. Всего на судне офицеров было 6 человек, нижних чинов с гардемаринами до трёх десятков. Всех на ходу под парусами едва хватало на трёхсменную вахту, плюс кочегар на малом пару. Его держали для упреждения расхождения с вездесущими купцами и внезапными рифами да банками. Шхуну для ритуальной встречи Нептуна положили в дрейф. Отсюда могли высвободить большинство матросов, врача, механика, штурмана и самого командира…Сначала штурман и командир определили тех, кого намеревались крестить, то есть не пересекавших экватор. А далее дело обстояло так. «Солёные» и «шелобаны», коих насчитывалось чуть более дюжины, построились при параде во главе с командиром. Вахтенный офицер скомандовал: «Для встречи бога морей Нептуна и его свиты стеньговые флаги поднять!» А по исполнении команды прогремел пушечный выстрел: «У-у-рра!!!» - вторили ему в строю. И так трижды. Гром пушки раскатами прошёлся над океаном. Порядка ради скажем, что в почётном строю на полубаке стояли те моряки, кто уже возымел от Нептуна звание «шелбанов» (одно пересечение экватора) и «солёных» (многократное пересечение). Откуда-то из кубрика на юте высыпала разудалая компашка, ибо откуда ей быть большей: в свите Нептуна должны быть только «солёные», либо «шелбаны». Их одеяния и хулиганский грим из мазута, угля и залежалой грунтовки были вне критики и вообще далеки от реального восприятия. Взять образ Русалки, обезобразить до обличия чёрта и ополосатить лентой Тритона. Не менее «красочно» и многолико выглядел Звездочет, Стражник. Но особенно выделялся Главный Сатана: его украшали фактические рога со скотобойни и хвост. Последний характерно выпирал основанием уже впереди между ног. И в довершении импровизированный квазифаллос обильно был покрыт рыжекрасной грунтовкой, очевидно, им же её и размешивали. Сам Нептун, он же инженер-механик Иван Зарубин был само великолепие: голову венчала коралловая корона, на предплечьях, груди и спине красовались исключительно художественные, но смываемые татуировки. Икры ног и локти украшали инкрустации на восточный лад. Довершали облик Владыки кустистые брови, зеленоватые усы и борода (зелёнку в обмен на коньяк добыл у врача штурман). Но торг состоялся при условии, что сам корабельный врач Г.Вейрих будет крещён заочно. Чистюля-эскулап приходил в ужас при одной мысли быть облапленным «этими чумазыми ушкуйниками».

Свита двинулась к почётной шеренге из матросов и офицеров. По ходу шествия Сатана демонстрировал полигаммной Русалке огрызок хвоста, вернее его парадную часть между ног. Черти оттягивали хвост своего предводителя по сторонам и норовили потискать перси морской Девы. Оная визжала, чем приводила всех празднующих в неописуемый восторг. Мажор ранее окрещённым подкрепили двойной чаркой казённой выпивки. А в качестве компенсации за ритуальные притязания свежим «шелбанам» Русалка преподносила спиртное в конце действа и омовения. Перед Нептуном выставили чан с водой и жбан с выпивкой. И тут началось нечто вроде оргии. В момент кульминации Нептун водрузился на трон и извлёк из-за спины некую пищаль с раструбом. Конечно же, это из коллекции командира, что украшала ковёр в его каюте. Не буду возводить напраслину: вот же те, кому не заказано пересекать экватор - стоят в строю. Трижды громыхнул трезубцем о железную палубу царь Морской и, подняв над собой оружие, громоподобно выстрелил, все недоумённо стихли:

шхуна «Восток» командую я, член Российской Академии «Кто такие будете, из каких стран-государств подданные?! Как посмели явиться предо мной нехристями без моего на то ведома? Хотя заказан вход беспошлинно во веки веков в мои владения! Кто сего судна командир? Куда на сей раз путь держите?!»

- О Владыка морей и океанов, царь Нептун! Кораблём, именуемым наук, лейтенант флота российского Воин Андреевич Римский-Корсаков. Большей части моих подчинённых дозволено тобой бороздить воды твоих владений и пользоваться твоим благодушием, о грозный вершитель судеб морских! И на сей раз просим тебя, царь Посейдон, называемый нами на экваторе Нептуном, владыку всех тварей плавающих в твоих пучинах не чинить нам в пути козней и благоприятствовать с твоим собратом Эолом попутными ветрами! Повели отвратиться тайфунам и свирепым бурям на всём пути от экватора до берегов Востока Дальнего и земли огненных вулканов - Камчатки!

- Немало я повидал мореходов, сынов земли русской на всех широтах в Океанах и морях! И не ведаю случая ослушания паствы моей среди мужественных русичей. Даже в часы гнева моего не слышал ответной хулы от вас. А по обычаю морскому даруйте нам бочонок рому! Эй, командир, в знак твоих щедрот дарю ключ от экваторных ворот! А теперь, Звездочёт мой, выкликай креститься новоиспечённых шелбаков! (Член свиты в звёздных колпаке и халате вынес список).

- А вы, черти, не юродствуйте зело в помазании илом придонным, дабы чан не треснул от прегрешений смываемых! Русалочка, для благостного празднества и незлобного деяния и чертям выдай по чарке под ответственность Сатаны Главного!

Крики, смех, брызги из чана, ликующие черти… Вот только искупаться в нептуновой купели не рискнул никто: вокруг шхуны время от времени кружили акулы. Хотя при появлении дельфинов хищницы исчезали. Порой казалось, что Посейдон продолжал своё веселье уже в царствии своём. Воин Андреевич часа через три освободил от вахты для торжества «шелбаков» и «солёных», заменив их на новичков. С утренней прохладой сыграли аврал по поднятию парусов. Не обманул Нептун: дул почти фордевинд, что для экваторной широты благостный подарок мореходам.

Глава двадцать девятая (историческая)

Битиё на флоте

 

Итого до Кейптауна (Капбланк, Город на мысу) от экватора, если не идти галсами (зигзагами), потворствуя капризам ветра, остаётся тысяча миль. По грубым подсчётам, «на выпуклый военно-морской глаз», за кормой по лагу (спидометру морскому) пройденного чуть ли не вдвое больше. Остаётся лишь молить Всевышнего и его коллегу Нептуна со свитой по месту их работы о снисхождении к теперь уже окрещённым чадам рода людского. Но вернёмся к делам мирским на землю и воды обетованные и хоженные. Вот как излагает секретарь адмирала Путятина одно из злоключений его попечителя в сфере «малых прегрешений» к тварям бессловесным.

«Как-то раз, в прекрасный жаркий день, «Паллада» мирно бежала по спокойному океану. (Иллюминаторы) окна, адмиральской каюты, окаймлённой наружным балконом, были растворены. В одном из них раздавалось мерное чтение одного из гардемарин «Жития Кирилла Александрийского». На другом покоилась запрокинутая голова адмирала с слегка развевающимися волосами под лёгким дуновением ветра (чем не божественная идиллия!). Вдруг на перилах балкона появилась фрегатская обезьяна Яшка и, оглядевшись, остановила своё внимание на развевающихся волосах адмирала. Судя по лукавому выражению лица (мордочки), она задумала какую-то штуку. Голова адмирала покачивалась в такт чтения, охваченная сладкой дремотой…Вдруг Яшка одним прыжком повис на волосах Путятина, дёрнул их два-три раза и с быстротой молнии исчез. Раздался пронзительный крик, затем ругательства. Путятин выскочил на верхнюю палубу с приказанием свистать всех наверх: Яшку за борт бросать! Началась невообразимая суматоха. Яшка, увидев множество людей, принял самое живое участие в новой забаве, всячески увёртываясь от ловцов. Путятин был вне себя от ярости, а ловцам обещал всяческие награды. Яшка влезал всё выше и выше, но был пойман матросом, и тот, скрепя сердце, спустился с общим любимцем на палубу в ожидании приказа. Принесли Яшку к адмиралу с вопросом: бросать ли её в море? Но гнев Путятина уже иссяк, и Яшку помиловали». Привели этот сюжет для столь серьёзной темы с умыслом: будь в аналогичной ситуации матрос, он вряд ли удостоился амнистии. А били, истязали, забивали насмерть, унижали по очень многим, почти незначительным поводам. Били с малых лет слуг, собственных детей, учащихся, матросов, нижних чинов, кадетов и гардемарин. Попадали под тяжёлую руку начальства как сами офицеры, так и служащие. Били и Ивана Александровича наравне с дворовыми ребятишками.

Глава тридцатая

Быт на корабле «Паллада» 19 века

 

До выхода в море «Паллады», да и на парусниках её лет постройки матросам для проживания отводилось место на корабле отнюдь не лучшее. Вернее, хуже его помещения не сыскать. Оно не годилось даже для маломальских грузов, а то и вовсе остатков от запасов боцмана. Здесь неимоверно качало и трясло при любой волне. Оно и понятно: помещение находилось у форштевня и именовалось форпик. Мечтать об отдыхе, просушке одежды не приходилось.

Нет, здесь, кроме настила сырой палубы, кусков старого паруса, остатков авральных досок и просмолённой пеньки ничего не было. А вот крыс и тараканов проживало тьма. Эти твари ничуть не смущались соседства с людьми, и порой казалось, что истинные хозяева они. Крыс ничуть не смущала гора потных тел, и серые бестии визжали, пищали, забавляясь, прыгали по ногам, а то и над головами. Матросские сундуки были их постоянным объектом нашествия. Случалось, что не найдя съестного в форпике, звери грызли мочки ушей и между пальцами ног. Их слюна обладала обезболивающими свойствами подобно новокаину. Мыться было не в обиходе: от солёной воды трескалась кожа. В тропиках жара и экземы, в северных широтах обморожение и простуда. На нашей «Палладе» матросам и солдатам-морским пехотинцам предоставлялась «целая жилая палуба», она же батарейная. Так что места едва хватало для размещения между пушек гамаков отдыхающей смены. В шторм гамаки бились друг о друга, о борта и пиллерсы. Едва заживающие раны открывались вновь. Не давали «скучать» на нескончаемых авралах боцмана: линьки и кошки то и дело гуляли по спинам марсовых и всех, кто не успел с выполнением команды. Случались и просто зуботычины от вахтенных, но это так, мимоходом.

Пару слов о питании моряков. Не будет большого секрета в том, что питание и его качество напрямую связано со здоровьем. Офицеры, командиры кораблей понимали это воочию и рацион матросов говорил сам за себя: сухарей на довольствующуюся душу в день полагалось шестьсот граммов;

-говяжьей солонины - четыреста граммов; литр воды; уксус, двадцать граммов оливкового масла;- лук, чеснок, овощей в достатке и поставкам;- в постные дни подавали рыбу, рис и сыр; для компенсации депрессии полагалось спиртное из расчёта пинта (поллитра) на душу.

Покажется странным отсутствие в меню картофеля, но несколько ранее упомянули об отсутствии на кораблях охлаждающих устройств практически до двадцатого века, а овощи портились быстро.

Нередко случалось, что интенданты попросту обкрадывали, подсовывали гниль, огрызки от крыс, а мясо если не откровенно тухлое, то изрядно залежалое и низкосортное. При ситуации, когда продукты и вода иссякали, а штилевая погода делала корабли недвижимыми, то случалось есть крыс.

Многое порассказывали бывалые моряки Гончарову во время его частых бесед с ними, когда они, аки дети раскрывали пред ним душу. Но справедливости ради приведём изречение Екатерины Второй: «Флотская служба знатна и хороша, то всем известно, но насупротив того столь же вредна и опасна, почему более милости и попечения заслуживает». «Заслуживали» офицеры и представители благородного сословия: появился фарфор и столовое серебро. Отразилось это и на жаловании опять-таки указанных господ. Матросам добавили мяса, сухарей, гороху, гречневой крупы, овса (!!), масла, соли (полкило), ко всему суррогат из смесей воды и рома заменили русской водкой: двадцать восемь чарок в месяц (почти семь поллитровок). Бессрочную службу сократили до четверти века. Брали в команды и юнг десяти-пятнадцати лет. При сваливании с кораблём противника на абордаж первым броском водружали сходни на борт неприятеля. Это были по сути потенциальные смертники, и Устав предписывал выделять для этого «людей храбрых и отважных, невзирая на поведение их». Прочие морские пехотинцы рубились топорами, саблями, кололись пиками, подрывали фитильными гранатами, стреляли мушкетами. Следует понимать, что для этой цели годились и уголовники. За всё-про всё матросу было положено жалование в два рубля двадцать копеек в год (!!). Умудрялись при этом высчитывать за мундир полтинник. В тюрьмах было куда безопасней и не истязали. А методов наказания «за нерадивую службу» было хоть отбавляй. Одно «килевание» будет почище дыбы. Провинившегося протаскивали под килём корабля, где он режется в клочья наросшими на днище и борта ракушками, а то и захлёбывается.

Что касаемо офицеров, то только питание коренным образом отличалось от матросского. Денежное довольствие у лейтенанта равнялось ста восьмидесяти рублям, у командира корабля – четырёмстам рублям. Полагались пара денщиков (лейтенанту), квартира. Адмиралу семь тысяч деньгами и восемнадцать денщиков (!!!).

Ко всему курить матросам на русских кораблях разрешалось днём и на баке, где всегда находился обрез с водой. Всех видов экзекуций просто не счесть. Набирали же в рекруты целыми командами из дюжего лейтенанта и таких же битюгов-матросов.

Во времена Гончарова изобрели опреснитель морской воды. Продукт получался далёким по вкусу от колодезного, но с ним от жажды уже не умрёшь.

Глава тридцать первая

Ещё одна душа богу

 

Где-то на родине катится к завершению зима. Здесь же несносная духота. Александр Иванович стал выходить «на улицу», то бишь на верхнюю палубу только в сумерки и ночью. Фрегат будто сквозил в мире грёз: как над головой, так и по всей ночной глади океана мерцали звёзды. Моряки покуривали на полубаке и тихо беседовали о доме, родных местах. Об этом же размышлял и писатель. Нередко Путятин назначал ему промежуточные отчёты именно здесь, на лоне мира сказок и безбрежной шири океана. Всё происходило в виде экзотического диалога, практически непринуждённого. Окружающий мир умиротворял, разве что где-то у вершины мачты слегка полоскал от дуновения ветерка ослабший парус, шипела и искрилась вдоль борта океанская зыбь. Время от времени тревожил тишину некий не то вздох, не то бухающий всплеск разбуженного дельфина. Божественный мир благоволил ко всему живому в недрах вод и на их шири бескрайней… Но нашу эйфорию и райскую тишь через распахнутый иллюминатор прервал не то стон, а скорее глас вопиющего: «А-а-а! О Господи, помогите! А-а-ай!» Безмолвие океана ответило эхом: «Ай- ай- ай- а!!!» И всё смолкло. Путятин нервно сжал руку Гончарова в запястье: «Иван Александрович, голубчик, что это? Неужто тот самый матрос, что упал с рея у Эдистонского маяка? Ведь он по сути спас корабль… А я даже не навестил его в лазарете! Грех-то какой! Ведь ей-ей к утру преставится. Надобно пойти, хоть на одре проведать! И Вы со мной, полагаю?»

Несколько погодя от каюты архимандрита раздался голос доктора Вейриха: «Святой отец, матрос Захарьев исповедаться хочет, уж больно плох! Не соблаговолите?» Адмирал и секретарь уже ждали у входа в лазарет: «Пожалуйте, Святой отец, мы ужо за Вами последуем! Доктор, будьте любезны, проводите к больному!» В бледном, мерцающем свете фонаря виднелось увядающее лико моряка. Кровь сочилась изо рта и казалась чёрной. Святой отец зажёг лампаду, вестовой из кают-компании принёс свечи и расставил по канделябрам на переборках. Священник приступил к действу, голос его был тихим и вкрадчивым: «Не припомнишь ли ты, сын мой. какого греха на пути жизненном, не запамятовал ли злобы беспричинной, утаённой? Нет ли у самого обиды на сердце, дабы высказать на исповеди, облегчить душу свою? Благословен Бог наш и всемилостив... Господи помилуй, Господи помилуй… Я слушаю тя, сын мой, кайся во имя Отца и Сына и Святаго Духа, Аминь…Хочешь ли просить о чём за близких своих, завещал ли чего при жизни бренной? Покайся, аки на Духу, сын мой! Боже, Милостив буде мне, грешному…» Все присутствующие стояли молча, потупясь, осознавая свою беспомощность пред покидающим юдоль сию. У бедняги были повреждены практически все внутренние органы. Операция при коптящем светильнике и свечах в условиях отсутствия оборудования была неосуществимой. Вот моряк весь потянулся, будто внемля молитве, вздохнул, обвёл глазами визави и облегчённо выдохнул. Подошедший старший доктор Арефьев констатировал смерть. Все молча начали расходиться. У выхода из лазарета стояли многие матросы и почти все офицеры вне вахты. Унковский распорядился церковному служителю об отпевании и старшему офицеру Бутакову о салюте на завтра. Океан невозмутимо фосфоресцировал вослед морской душе почившего раба божьего Захарьего.

 

Вспомнился стих:

 

Вот Азия, мир праотца Адама,

Вот юная Колумбова земля!

И ты свершишь плавучие наезды

В те давние и новые места,

Где в небесах другие блещут звёзды,

Где свет лиёт созвездие Креста…

 

«Берите же, любезный друг, свою лиру, свою палитру, свой роскошный, как эти небеса, язык богов, которым и можно только говорить о здешней природе, и спешите сюда, а я винюсь в собственном бессилии и умолкаю!»

Март 1853 года. Атлантический океан.

 

Где-то далеко позади «Паллады» остался остров Святой Елены. Судя по всему, он остался совсем невдалеке от фрегата по правому борту. Да и прошли его глубоко за полночь, иначе бы секретарь в своём описании упомянул о нём. Пик Наполеона с любого корабля виден за десяток миль, а то и более. На этом острове, судя по лоциям, можно было сделать аварийный запас воды, чем далеко не вдоволь снабдили путешественников на Кабо-Верди. А может то и к лучшему: Россия уже находилась в состоянии войны с англо-французами. Так что, коли бог даст, то «Паллада» благополучно достигнет через трое-четверо суток мыса Доброй Надежды.

Но едва забрезжило утро седьмого марта, как весь экипаж знал о трагической кончине товарища по службе. Это была уже пятая смерть со дня выхода из Кронштадта. Что-то ожидает фрегат и его команду далее. Борта медленно, но верно расшатывали волны, а то и банальная зыбь. Теперь уже простое докование лишь даст новые щели при замене сгнивших досок на сомнительные новые. Ко всему нет твёрдой уверенности о власти в Кейптауне: кто там правит бал? Англосаксы или буры. Уже на виду африканского берега рискнули дать салют по захороненному по всем морским канонам матросу российскому Захарьеву. Едва смолк хор церковного песнопения, как канониры дали троекратный залп. Тело спустили в океан и записали в бортовой журнал координаты погребения. Утро заметно посвежело, и обычно приятное обливание забортной водой из брезентового ведра дало неожиданный эффект: пробрало до самых внутренностей. Вода была ощутимо холодной, почти колодезной температуры! Фаддеев, с хитрецой помалкивая об изменениях, шарахнул Гончарову на голову целое ведро. Вода ко всему была с примесью чего-то красного и мой инквизитор гаркнул: «Икра красная, сахалинская!»

- Какая к чёрту «икра красная» у южного побережья Африки! Разве что от китов, так они живородящие… Ну, шельмец, ужо я задам тебе лопатничек почище Тихменева!»

- А задавай, барин, землица-то вона, миль пять, не боле. Настроение в команде было аховым: корабль течёт, люди гибнут.

Мыс Доброй Надежды, 7 марта 1853 года.

Глава тридцать вторая

Ступить на берег Африки

 

Любой моряк знаком с таким ощущением: опостылеет сам корабль и его обитатели донельзя. Такое происходит через пару-тройку месяцев относительно спокойного плавания. Затем происходит нечто, не поддающееся самоконтролю, и всё начинает раздражать. Лучшие друзья и собеседники становятся слащавыми и тупыми, балясины (ступеньки) на трапах уменьшаются в размерах по ширине, удаляясь друг от друга, и ты материшься, спотыкаясь. Еда на камбузе непременно со следами тараканов и крыс (хотя ничего подобного вы не узрели). В жилом коридоре появился еле уловимый, но невыносимый запах как бы дохлой крысы…Сосед по каюте не спит за полночь и что-то пилит. Даже отсутствие шторма выводит из себя.

Где-то суток за трое до прихода к мысу Доброй надежды мы буквально учуяли запах земли. А седьмого-восьмого марта при стихшей качке земля выдала свои визитки: нас тормозили целые поля морской капусты. На ней нашли приют целые скопища птиц. Это был некий оазис кипящей жизни. Затем вода за бортом превратилась из синевато-лазурного в желтовато-зелёный. Изобилие морской капусты меняло цвет прибрежного океана. Но светящихся микроорганизмов стало куда как больше. И когда кто-либо в тёмное время обливался забортной водой, то создавалось впечатление прямо-таки огненного человека: ручьи искр ниспадали вниз и растекались по палубе. Извечные океанские странники альбатросы стали появляться в компании птиц - фрегатов, а то и чаек. А это верный признак близости берега. Матросы интереса ради подстрелили какого-то пернатого (чаек и альбатросов моряки не трогают, равно как и птиц перелётных). А тут этих летунов появилось несметное скопище, и они, цепляясь за паруса, падали команде под ноги. Кок пытался попотчевать братву «курятиной с неба», но таковая больше напоминала разве что российских сорок с помойки. Хотя акулы съели всё более чем с аппетитом. Ночью намеревались ошвартоваться или встать на якорь у некоего Фальзебея, что в переводе буквально означает «Обманная бухта», но для души более подходит «Волшебная гавань». А вообще-то дело было так: по обыкновению в халате Александр Иванович отдраил дверь на палубу с намерением взбодриться океанской водицей. Но с воплем ужаса отпрянул внутрь, теряя тапки: прямо перед ним торчал огромный чёрный рог. Создавалось впечатление, что чудище через мгновение пронзит фрегат… И тут услышал хохот «душечки» Ивана Ивановича: «Нешто испужался, Иван Саныч?! Глянь-ко, каку каку я прикатил!»

- Господи Боже, силы небесные! (Рог угрожающе надвигался) Мы на мели?» Перекрестившись, секретарь задраил за спиной дверь. Неистово грохотал донными каменьями прибой: шёл океанский прилив. Очередной волной так хлестнуло по скалам, что зазевавшегося писателя окатило брызгами с головы до ног.

- Что Вы! Бог с Вами, типун за это на язык - на якорь становимся, держитесь!» В подтверждение послышалась команда: «Из бухты вон!» и при развороте: «Отдай якорь!» Посудина, хряснув измочаленной за месяцы похода древесиной, дёрнулась и застыла. И тут уже секретарь разглядел то чудо, что ужаснуло его: огромные, высоченные скалы Драконовых гор. Где-то из-за скал была видна маковка церкви Саймонстоуна. Тут же была Капбланк (Кейптаун) - «Столовая гора». Скудная береговая зелень едва смягчает угрюмость пейзажа. Лесочки из кедров, дубов и примеси тополей, сдобренными лианами винограда. Отражали тропический климат кипарисы, мирты, да заборы из задубевшего кактуса. А сама бухта была окаймлена как бы вилкой двух мысов, один из них и был именитый «Доброй надежды». А ежели смотреть скрупулёзно, то вовсе это и не мыс, а скорее полуостров - коса. На нём и соорудили маяк. Но суровые монолиты Драконовых гор грозно высились над бухтой и той же Столовой горой. По её маковине ползало белое и пузырчатое облако. Оно то нанизывалось на гору, то вдруг вздымалось. Высочайшая из вершин Ткабана-Нтленьяна 3482 метра. Практически все съехали на берег и вот уже дня три расслабляются на берегу. «Ваше высокоблагородие, возьми и меня на берег!»

-А что ты собираешься там делать?

-Да вон, на ту гору хочу взлезть, а то у нас в деревне таких нету!

- Дурень ты, Семён, «до той горы» ещё дойти надо. А это не менее недели пешком. Усвоил? А что скажешь, коли спросят: откуда ты такой сюда приехал?

- Из Англии, откуда ж ещё!

- Так это сейчас из Англии, а так-то из России! Где твоя Россия-мать?

- В Кронштадте! - Не моргнув отчеканил вестовой.

- В Европе наша Россия! Уразумел?

Глава тридцать третья

Из Англии, вестимо!

 

Фаддееву было глубоко безразлично, в какую страну он прибыл, а тем более, с какой целью. С другой стороны казалась странной ненавязчивость местных властей в плане статуса путешественников (с полусотней пушек на борту!), тем более, что в бухте стояла английская эскадра. Но, как говорят в таких случаях: «Начальству виднее». На одном из курсирующих ботов секретарь и вестовой сошли на берег. Александр Иванович поразился чувствам, охватившем его: закружилась голова, пресыщенное обоняние заставляло учащённо биться сердце, ноги отказывались ступать по тверди!! Состоявшийся мореход с трудом и некой боязнью сделал первые шаги по суше. Поразила не только долгожданная земля, но и чужбина. Лай собаки и тот отличался от русской. А присмотревшись, поняли, что человек - он везде человек со своими привычками и поведением в целом, а то и психологией. Зайдя в любую лавку, спросишь, откуда, де товар? Непременно скажут, подобно нашим торгашам: «Вещь дорогая, заграничная, из самой (!!) Англии привезена!» А на поверку где-то поблизости шпарят эту «заграничную вещь» те же малайки или африканцы. Ничтожный воробей в Кейптауне имел разве что другую окраску, хотя, подобно нашему, шустро копошился в конском дорожном дерьме. Девчата и здесь норовили флиртовать, заигрывать. То были не только негритянки и мулатки, но и чисто белые. И, ежели удавалось пройти мимо молча, то лишь сопровождали нас взглядом. Но стоило спросить что-либо, то непременно соврут и потом весело и долго хохочут вослед. А одни, ну чисто наши деревенские бабы в юбках, не-то сарафанах, явно желали нам добра. Эти искренне остерегли нас днём подходить к кустам: греющихся на солнышке гадов и в Африке хватает. Кактусы, так те похлеще нашей крапивы: жалят, да ещё и занозят впрок. Зашли в следующую лавку, купили резные коробки чёрного дерева, поинтересовались: «Откуда такое дерево?»

- Если господину угодно, то дерево привезли с острова Святого Маврикия и называют его «бокс». Продавец явно слукавил, но дальше указанного острова он попросту ничего подходящего не знал. Природа, даром что субтропическая, но богатой её по нашим меркам не назовёшь. Вызревали кисловатые арбузы, виноград и вполне превосходные огурцы. Рыба местного улова была изумительно вкусная, но и здесь рыбаки остерегли от ядовитой. Так что на четвёртый день, добавив в компанию докторов и барона Крюднера, отправились на природу для пополнения коробов ботаники. Но уже к полудню квазиэкспедиция, уморившись от лазания по лугам взгорья, решилась посетить некое подобие ресторана, более смахивающего на российский трактир. При гостинице их было два: голландский и английский. Англичане умудрялись блюсти комфорт даже в этом суперзахолустье. Голландцы оставались верны патриархальной старине, что особенно отражалось в пузатых, чёрных от времени бюро и шкапчиках с фарфором и столовым серебром вековой давности. Зато всех уведомили, что «до самого Южного полюса вы не сыщете более изысканного сервиса, и в этом направлении нету более ресторанов. Мы самые близкие к Антарктиде!» Сравнив предложенные кухни, пришли к выводу: англичане и здесь превосходят иные нации. Фаддеев испросил «добро» далее отдыхать самостоятельно. И, как видно, не безуспешно: по прибытию на «Палладу» Гончаров увидел на своём столике роскошный букет их горных и садовых (!) цветов. Ай да Фаддеев, ай да ухажёр! Вот те и «деревня»! «Милейший, откуда это чудо?»

- Это, Вашбродь из Африки, что на горе (это чайные-то розы!).

Глава тридцать четвёртая

Капштат и рога

 

Исследования и описание Африки приняло серьёзный оборот. И заинтересованные члены миссии, согласовав мероприятие с адмиралом Путятиным, отправились всемером на двух фурах вглубь Чёрного континента. Прихватили сменную одежду и тронулись в путь среди гранитных скал, едва покрытых зеленью. От Саймонсбея до Капштата тридцать шесть вёрст или пятьдесят четыре километра. По пути мы видели несколько бедных хижин из камня (!), а то и из костей китов! Не мудрено: камень и отходы китового промысла здесь ничего не стоили, ко всему материала было великое множество. В этих жилищах укрывались от зноя и солнца. В южном полушарии даже календарь указывал на зиму, пусть даже на её окончание. Но жара стояла почище нашей июльской. С английской педантичностью устроители нашего маршрута поделили его пополам. Полный резон увеличить доход с мероприятия более чем вдвое. «Halfwau»- висела вывеска над заведением чревоугодия, что в переводе означало «половина пути». Роптать никто не стал, тем более на свежем горном воздухе аппетит нагуливался эффектней. Скрасить ожидание снеди хозяева предложили прогулку по саду. Здесь программа обеднялась лаконичным сообщением: « В саду ничего не трогать без разрешения садовника» . Хотя кроме кормовых бананов, недозрелого винограда и жиденькой капусты здесь цвели огурцы, созревшую кукурузу поспешно убирал негр. Фиговые деревья обобрали задолго до нашего приезда. Оставался ненормированный свежий воздух Драконовых гор. Были цветы в ассортименте. На столы подали еду холостяка: яичницу с холодной солониной (но, увы, далеко не нежную телятину), сюда же добавили горячую и жёсткую ветчину пожилой особи. А чтобы уровень сервиса был окончательно схож с нашими забегаловками, на стенах висели дешёвые репродукции на гастрономические темы в деревянных рамах. Впопыхах сии «произведения» можно отнести к лубочному сюрреализму. Но если честно, та же самая несуразность со стен русских забегаловок. Здесь едва не сплошь поражали фантастические баталии, где копыта лошадей вздымались к облакам, а всадники с умиротворением всаживали клинки позирующим клиентам голландцам. В любой позе сражающиеся были с вывернутыми в зал улыбающимися физиономиями. Альтернативы упомянутой закусочной не усматривалось даже в пяти часах езды. Устроители утехи гурманов учли и цены услуг: они соответствовали количеству звёзд отеля исчисляемых в созвездии Южного Креста. Одним словом - фирма. Ну, до чего же всё напоминает российские полустанки! Не дождавшись десерта, согласились посетить экспонаты в фойе. Уж здесь-то было всё и на любой вкус: чучела дичи и зверей; умиляла головка оленя, схожая с козлёнком, грация чучела могла соперничать с юной девичьей. В противовес по углам торчали устрашающие рога буйволов, из голов которых можно было изготовить холодец на всю свадьбу. Сожаления они не вызывали. Послеобеденный отдых заменили моционом по знакомому саду: сама гостиница со спальным залом ещё строилась, а в подсобке на оплаченных нами кроватях (?!) дремали цветные рабочие. Умиротворяли дерева вдоль дороги - аллеи: их кроны временами смыкались над фурами и создавали бодрящую прохладу. Жаль, но многую экзотику скрадывали кедры, тополя и даже родные сердцу дубы. Попросили возницу сделать остановку для обозрения Констанской горы и позже - древней часовни. И тут же отметили, что любое обращение со словом «please» требует мзды в восемь пенсов: начало шоссе - мзда, остановка – опять та же сумма, в конце пути - непременно.

Глава тридцать пятая

Столовая гора

 

Наши фуры имели качественное покрытие из кожи по бортам. Окрест, горы и небо - глазей без единого цента убытка. Были несказанно рады сразу трём экспонатам на горизонте: длинная, пологая и в виде седла с выемкой у средины; другая очень высокая с площадкой у вершины и обрубленными краями как у сундука. Третья напоминала островерхий карьер с началом выработки у основания. За те же восемь пенсов малаец-проводник заученно изрёк: «Львиная гора» (что с выемкой), «Столовая гора» (сундук) и «Чёртов пик». Наша миссия в большинстве побывала на этих реликтах: ушли в сапогах, вернулись практически босиком. Все прогулочные и подъёмо-спусковые дорожки были убиты остренькими осколками от того же гранита, что громоздится вокруг. Но природная композиция так и просилась, в уменьшенном виде, конечно на стол губернского писаря в качестве пресс-папье. Так что горы тоже отрабатывают свой хлеб на туристах. Аборигены же подножие природных экспонатов облагородили мириадами цветов, кустарниками и дачами с виноградниками. Среди кущ проложили экстравагантные тропинки. Всё это обрамляется рощицами. Проводники здесь снуют беспрестанно. Нас едва не затолкали в крыло здания «услужливые» слуги попеременно: негры, малайцы и на финише - чисто белые: знай наших! И ни малейшего принуждения, сплошной мажор. Потоком туристов управляли умело и «совершенно ненавязчиво». Так что наша группа едва не столкнулась лбами с встречными зеваками с «Паллады» же. Взявшие нас в шоры слуги едва не хором спросили: будем ли мы есть? В этом и заключалась «великая сермяжная правда»: местным дозволялось лазить по красотам лишь по подписке и за деньги. Туристам это удовольствие предоставляли «бесплатно», пропуская их через капштатский общепит. Последний вариант испытан и применяется во всех злачных местах юга Африки. Так что не успели коллеги сдать вещи, как их буквально под локотки повели через гостиную в столовую. Сумрак и прохлада освежили путников, но предыдущие яичница с солониной всё ещё не изгладились из их пищеварительного процесса. Но в здешних пенатах нас ждал сюрприз другого рода. Официанткой была девушка божественной красоты: африканская Юнона. Все столпились у окна из гостиной в зал обслуживания, там моряки лицезрели нечто бесценное: грацию и невинность в чистом виде! Что было подано на столы, никто даже не вспомнил. Лишь на мгновение мужчины пришли в себя, лишь когда сильфида (бабочка) неслышными шагами обходила столы и получала фунты стерлингов, говоря на выдохе «сэнк юу»

Посетители выходили в сторону редкостных гор и сада вполоборота: в окне трапезной всё ещё угадывался дивный образ. Взбираться на вершины не решились: подошвы наших сапог были куда мягче гранитной крошки аллей. Тем более из сада вполне можно было рассмотреть злополучную композицию. В эдакой близи нас поразила громада Столовой горы. Солнце обливало её лучами, а на самом верху вальяжно улеглось почивать белоснежное облако - хамелеон. Даже туристам было ведомо о сокрытии горы под покрывалом то и дело меняющегося небесного постояльца. Аборигены говаривали, что опасение преддверия шторма вызывает облачная шапочка на голове горы - льва.От этого зелень наверху была будто изумрудной. На крестце вертелся телеграф по сообщению с судами. И всё это на высоте 3500 футов. Да и сам Капштат с выбранного нами места был виден как на ладони: чисто английские постройки с улицами под прямым углом. Зелень преимущественно у ферм. Далее всё иссушили ветры с моря и гор. Ветер, песок, зной, чахлая трава. Несколько воодушевляло присутствие биржи. Несколько вдохновлял дух цивилизации: стены были уклеены тысячами объявлений, реклам и печатных изданий.

Живут же в Африке

Глава тридцать шестая.

Моряки, сибариты и исследователи

 

Пребывание штатских участников дальневосточной миссии в Капской республике было им явно не в тягость. На Палладе же, шли ремонтные работы, и офицерам было не до развлечений. Почти все из них побывали в Индийском океане, пересекая двадцатый градус восточной долготы. Именно здесь, да ещё у мыса Горн, более всего канут в бездну тысячи кораблей. Здесь встречаются стихии двух океанов: Атлантического с Индийским и Тихого с тем же Атлантическим. Сможет ли русский фрегат одолеть коварный Индийский океан?

Палуба корабля с первых дней была завалена изношенными донельзя деталями рангоута, кусками парусины, аварийным лесом и материалами. Ремонт шёл в авральном темпе. На поздние месяцы ожидался неутешительный прогноз. И это на фоне того, что здешний регион Индийского океана один из коварнейших на всей акватории Мирового океана. Капитан-лейтенант Унковский и его старший офицер Бутаков выкладывались, буквально спасая корабль. Прежде всего, отыскивали предаварийные и откровенно прогнившие места в бортах с метровым набором по ватерлинии. Перебрать такую толщу даже в доке весьма сложно. Подчас матросы спали там же, где их застала ночь, либо смертельная усталость. Того же состояния нередко достигали и офицеры.

Съехавшие с Паллады в Капштат и глубже в Африку штатские участники экспедиции имели задачи не менее сложные, хотя и не столь тяжкие физически. Юг Чёрного континента время от времени полыхал пожаром войн. Виной тому в большой степени были вездесущие англо-саксы, голландцы. Благосостояние местного населения племён финго, мозамбик, зулу, готтентотов, бичуан, малайцев и многих других не интересовало пришельцев. Здесь они были если не рабовладельцы, то откровенные феодалы. Аборигены не владели грамотой и главное - имели тёмный цвет кожи. Следовало изучить все жизненные каноны бедствующего населения с тем, чтобы пусть в будущем они смогли не только управлять быками, таскать грузы на иностранные корабли и мести пыльные улицы. Найти пути к образованию детей, наладить земледелие и овладеть естественными богатствами природы…А пока все материальные ценности, а следовательно и власть - в руках белого, привилегированного населения. А пока стройный негр мозамбик тащит тюк на плечах - это кули, наёмный носильщик. Он мог бы быть водителем грузовика, но нет у него шансов на такое. Бичуан пасёт быков хозяина, хотя сам мог бы быть фермером… У пыльных кустов, прямо на земле торгует какой-то дрянью чёрная, безобразная старуха, другая, ещё более убогая просит милостыню. Толпа мальчишек и девчонок от белых до самых чёрных бегают, десятками, хохочут, плачут, дерутся. И так столетиями на этой земле во всём. Где выход? А между всем этим народонаселением проходят и проезжают прекрасные, нежные создания - английские женщины. В прохладной тени кареты поехал истый англичанин, на породистом рысаке проскакал белый сэр, явно наслаждаясь жизнью.

Англичанин сидит в обширной своей конторе или магазине, на бирже, хлопочет на пристани. Он строитель, инженер, плантатор, чиновник, Распоряжается, управляет, то есть работает как белый. У чёрных иная участь: быть униженными, угнетёнными, обделёнными.

Сам город чист. Стоит уделить внимание к зеленеющим бокам горы - льва. Автором напрямую пишется, что на неком крестце прямо-таки вертелся телеграф. Здесь следует сделать оговорку на несвоевременность утверждения. Изобретение телеграфа относят к 1789 году, но это был флажной телеграф, и на шесте ничего не вращалось (на здании Лувра), а перемещались поперечины, составляя до 196 фигур. Телеграф был изобретён и испытан на кораблях окончательно к 1901 году. А дал жизнь изобретению датский физик Эрстед (1777- 1851 гг). Первый опыт произведён в 1830 году французским физиком Ампером. Далее всех шагнул российский учёный Павел Шиллинг. Но до изобретения Поповым и иже с ним радио связь с кораблями не осуществлялась кроме прожектора и флажного семафора. В 1895 году в Севастополе осуществили связь с кораблём на 100 вёрст. И только в 1899 году стало возможным практическое применение радио. Так что некую «вращающуюся крестовину» будем относить к художественному вымыслу, на который и мы, издатели художественной литературы, имеем право в известных пределах. К приходу нашего российского представительства из видов связи работали два издательства: они печатали газеты и даже альманах. На прилавках можно было увидеть всевозможные брошюры и целые тома книг. Конечно же, всё чтиво предназначалось грамотным, а чёрное население было лишено такой возможности. В домах за плату пользовались чистейшей горной водой. Кроме чёрных и малайцев довольно часто встречаются люди с коричневой кожей и манерами, более смахивающими на французов, а то и на самих англичан. Так оно и есть: это созданная помесь из переселенцев Европы с африканками. По загадочным причинам эта полураса чуждалась цивилизации, хотя по логике они должны бы превзносить таковую туземным племенам. Они даже чурались оседлой жизни, предпочитая почти пещерный быт. Их жилища всегда терялись среди кустов, а по-голландски буш-кусты. Так и нарекли их «буш-мены». Вроде как «люди из кустов». Ни дать, ни взять - наши цыгане, только ещё ниже по укладу жизни. Ловля рыбы (часто из чужих сетей), охота и воровство тех же быков с пастбища: поди, отличи их от диких, чтобы уличить в воровстве.

Глава тридцать седьмая

Английский обед

 

Устав и наглядевшись всего как в самом городе, так и окрест его, мы часов шесть возвратились в гостиницу. Да, в ту самую гостиницу, где, судя по оплате, нас обслуживали по высшему разряду. Первое посещение зала приёма пищи с заветным окном из фойе и чудным образом в нём сильфиды-феи Каролины врезалось в нашу память если не навсегда, то до отплытия наверняка.

Зайдя в отведённую писателю комнату, он отметил отсутствие звёзд уровня сервиса как таковых с любой точки зрения. Длинная, мрачная, но с высоким потолком и отсутствующим стеклом. Колченогий, но ореховый стол окружали разномастные стулья. Гвоздём сервиса была широченная кровать под весьма несвежим балдахином. Композицию завершали обрывки обоев и рыжее пятно под потолком. Сиротливо стояло посреди стола, доселе экспонат чулана старьёвщика, маленькое зеркало. Рамка к нему имела то же происхождение, но была на дюйм длиннее. Имелось ввиду, что клиент будет намереваться бриться. Иван Александрович пнул в сердцах вещевую сумку, но сообразил, что вряд ли на всём побережье ему предложат нечто лучшее. Не поднимать же на этой почве скандальозу на уровне посла! Позвал едва не в истерике местного стюарда: «Филипп, подите сюда!» На зов вышло нечто угреватое и подслеповатое лет двадцати, но с белой кожей (фирма!). В нос ударило мочой псарни. Видно хозяева использовали его и там по совместительству. У нас до такого ещё долго не могли додуматься.

- Воды мне! Бриться!» Едва сдерживая себя, вопрошал секретарь. Слуга, отчеканив «ЕС, сэр», исчез вникуда.

- Фаддеев! Родненький, спроворь побриться!», - возопил, теряя надежду на процедуру вообще и приход Филиппа в частности. Едва побрившись, с немым негодованием открыл дверь явившемуся стюарду с полотенцем, но без воды. Иван Александрович счёл благоразумным лишь лаконично выдавить из себя: «Щётку для платья!» В ответ получил заученное «ЕС, сэр», после чего Филипп исчез окончательно. Верный Фаддеев всё исполнил быстро и вовремя: зазвонил колокол. Спустившись в сени, Гончаров увидел звонаря: это был чёрный малаец мотающий колоколом. Подросток от усердия зажмурил глаза и даже присел. Но почувствовав, что явно перебрал, он водрузил инструмент на стол, разжав почему-то розовые внутри ладони. Опрометью побежал в столовую. Очевидно, в его работе это был кульминационный момент (обед на халяву!). В зале были только наши и от местных властей, как выяснилось, полиглот, кулинар, английский доктор Ост-Индийской военной компании (!!!) Whetherhead ( в разных изданиях переводится по-разному: доктор Ведерхед). Джентльмент был бесспорно умён. Нет, он не поучал и не отмалчивался, дескать «себе на уме». Доктор живо, ненавязчиво поддерживал беседу на любом из предложенных языков. Он не унижал визави своим превосходством в тематической осведомлённости. Гончарова изумило лишь некая национальная заковыка, муссируемая его учёными товарищами из России: а не жид ли он?! Казалось, что в их глазах сей аргумент напрочь отрицал все его, Ведерхеда достоинства. Натура писателя не брала каноны подобного рода для оценки личности и умственных способностей тем более.

Стол изумил сервировкой: было более десятка накрытых крышкой блюд. И чего тут только не было! Нетрудно было сообразить, чьих стараний удостоился этот пир, тем более что приглашёнными за столом оказались лишь члены миссии с Паллады. Ведерхед не случайно сел возле секретаря миссии Гончарова. Рядом же поставили супницу, рассчитанную на нашу полуторадюжинную компанию. Так что Ивану Александровичу невольно стать «супочерпием» или бачковым по-флотски. После дележа первого с лихвой хватило бы ещё на всю прислугу! Отметив «способности» писателя, ему пододвинули блюдо с ростбифом. Но, было открывшиеся способности, покинули незадачливого кулинара: ножик, бритвенной остроты ушёл в нежное мясо так глубоко, что скрылась рукоять. Гурман был озадачен. Выручил барон Криднер: с ловкостью фокусника извлёк нож и легко распластал мясо на тонкие пластики. Мяса вне сомнений хватило всем, специй - тем более. Профи-англичанин отдал должное своим предкам - кулинарам в создании поистине изысканного яства. Ароматное чудо из трёхкилограммовой вырезки мяса молодого быка, запечённой особым способом и сдобренное специями из Индии. Далее были поданы шримсы из креветок, жаркое, рыба, карри… Пиршество набирало обороты, и официант Ричард носился, предугадывая очередное желание русского гурмана. От обилия поистине жгучих и коварных приправ, дающих знать себя несколько позже их приятия внутрь, все кривили ртами в трубочку, продувая полость рта. Литрами пили родниковую воду. Но Ричард уже глазами распознавал значения гримас и жестов едоков, ибо говорить они даже на английском были не в состоянии. А когда с блюдами было покончено, Ричард с недоумением взирал на непочатые бутылки вина. Пауза не затянулась: мгновенно стол предстал в новой сервировке с маленькими тарелками, вилками, ножами: принесли в вазах виноград, арбузы, груши, гранаты, фиги… Ричард и тут не оплошал, подавая каждому то кисть целиком, то дольку граната, а то и фигу (в ихнем понятии, конечно). О пирожных восхищались позже. Далее удивили яичницей с вареньем, сладким пирогом и мини пирожочками с кремом в придачу. Но, даже когда и с этим управились, Ричард снёс на кухню всё оставшееся как дуновением ветра. Отпотевшие бутылки с рюмками остались на прежних местах. По желанию разносили кофе, взымая плату, а скорее дань за пребывание в стране капских предков. Гончарову, любителю чая ещё по Симбирску и знавшему толк в этом напитке его и подали. Хлебнув глоток в предвкушении блаженства, он поставил стакан на стол. Жидкость оказалась мутной и далека от вкуса чая, будь он чёрным, байховым, зелёным и даже настоянным на травах. Ричард принял растерянность клиента за недостаток сахара в напитке и тут же всыпал песка (!!) пару ложек. Чай стал ещё мутнее и совсем отвратительным. В России сахаром - песком в приличных семьях не пользовались. Но индивидуальный счёт в четыре шиллинга ( вот она какая халява-по английски!) уже был им оплачен. Впрочем, как и всеми другими гурманами из России. «Бог с ними, пусть будет и на этой земле для желудка праздник и сатисфакция за сухую солонину в полустанке)!», - подумал секретарь и было решил потешить себя созерцанием мисс Каролины из буфета мистрис Вельч, но места на диване у окна были ангажированы. Плотной шеренгой там разместились путешественники - исследователи. На сей раз - быта молоденьких аборигенок с благородным цветом кожи.

- Добрый вечер, господа!» Ожидавший нас джентльмен благообразного вида с приличными бакенбардами предствился: « Вандик!» - «Не иначе, как переселенец из Голландии…Потомок тех самых знаменитых живописцев!» Русские для него редкие и почётные гости, вот и послал сына для знакомства с нами…»Догадался секретарь. «Как и тот майор, которого привёл утром адъютант губернатора доктор Ведерхед». «Проводник ваш по колонии, меня нанял ваш банкир. В вашем распоряжении два экипажа с осьмью лошадьми. Когда угодно ехать?»

- Завтра и пораньше!», - был ему ответ.

Тут подошли дамы, где была и супруга доктора Ведерхеда: далеко не красавица. Но дама может обладать массой достоинств, перекрывающих любые другие, в том числе неотразимую внешность, подобную Каролине с её банальным «Йесс, сэр»».

Глава тридцать восьмая

Некий романтизм до границ владений

 

Срипя и переваливаясь проехала фура с хлебом. В упряжке степенно шествовали быки. Странно, но в подобных фурах, влекомых быками, могли ехать и люди… В городе с подобной транспортной системой благополучно функционировали фабрички, заводики, продукция коих пользовалась спросом. Так что у Африки окраина вполне цивильная по меркам полуфеодального мира, их окружающего. И это при том, что активная часть мужчин воевали за свои гражданские права где-то там, на севере республики, а может процветающей колонии. Но это уже по итогам затянувшейся войны.

Арендованные кареты предполагалось использовать, дабы как можно более углубиться в недра континента. Нами обуревало своими глазами обозреть абсолютно невиданный ранее мир. Имя ей - Капская колония. Ни историю, ни нравы, ни тем более обычаи и культуру не ведал никто в Старом Свете. Разве что Деловые люди представляли этот рынок сбыта в цифрах дохода, расхода, таможенных издержек и неизбежного риска.

Природа в пригороде, как мы успели исследовать, почти не менялась на многие десятки миль. Подле нас наименьшими и резвыми пернатыми в поведении были колибри. И, пока мы наслаждались пением целого сонма птиц, словно брызги, они перелетали с одного куста на другой. Нас пригласили на готовый к восприятию обед. Иван Александрович продолжил беседу с подопечным Вест-Индии Ведерхедом. Более его интересовала тематика военной службы и определения в штатском обществе после ухода в отставку. Ему оставалось менее двух лет. Ничтоже сумняшись, офицер вкрадчиво осведомился: «Простите, сэр, коль скоро вы из России, - как там живётся евреям?» Секретарь невольно утвердился в бесспорности догматов своих единоверцев. Получив лояльный ответ, майор заметил разительное отличие английской интеллигенции от русской. «Скромность, знание приличий…Изволите ли, английские офицеры, не успев сойти с корабля, как поставили вверх дном всю отель! А напились так, что многие не смогли встать, упав на пол. Наряду с тем вы тоже долго были в морях, но не потребили и по одной бутылке! Наши же, отъезжая на охоту при индийской жаре пьют водку. Днём рыщут по зною и выпивают по нескольку бутылок портвейна. А вернувшись к обеду, изволят потребить ещё несметно. А под старость, неимоверно растолстев, лечат подагру и немощь всех статей. Так что будь доктор и 100% жидом, секретарь не потерял бы к нему уважения.

И с каждым днём мы обследовали всё более обширную территорию капского заселения. Больше всего трудностей испытывал писатель. Констатировать ползание по полям, пользуясь филологическими подтверждениями, да ещё без надлежащего знания языка был если не мартышкин труд, то по меньшей мере - сизифов. Один и тот же предмет на разных наречиях, да ещё в разное время года именуется по-разному. Хотя бы те же бабочки, либо грызуны. Смесь в от эдаких исследований невообразимая. Вечерами скука одолевает смертная. Но мой новый товарищ, именуемый в нашей среде не иначе как жид, предложил посещение бильярдного клуба. Литературные дебаты в кают-компании скрадывали тысячи пройденных миль. Будучи расселёнными по каютам и разделёнными по интересам, мы стали едва не изгоями - аскетами.

- Да вот не хотите ли теперь? Пойдёмте!», - предложил майор. «Там интересные люди, газеты, журналы, есть и буфет…» Войдя в бильярдную, Ведерхед указал мне на двух потенциальных знакомых бильярдистов, превзошедших почти всех членов клуба. Один из них по богатству был просто крез. Исчерпав все варианты утешить одиночество, Иван Александрович неслышной тенью отбыл в свою обширную келью с выбитой форточкой. Но писателя со свойственной ему фантазией осенило: «А не возвратить в лоно гостиницы под благовидным предлогом всю родную сердцу компанию!». Минут через пять он уже известил Посьета о накрытом чае у старухи Вельч (и Каролины, разумеется!). «А кто сообщил?»

- Сдаётся, - это был барон. Но чай-то стынет, давно, поди ждут! Кабы не убрали…», - ответил секретарь: «Идёмте за компанию, да позовите наших!»

Вельч с Каролиной, зеваючи, созерцали звёзды. О чае спрашивать было неуместно. Тут Посьет, смеясь, начал уверять, что разгадал хитрость Гончарова.

Предобеденное время прошло в сборах и предвкушении странствий. Как и было обещано губернатором, после обеда были поданы прекрасная пара карет с восьмёркой лошадей. Челядь, переполненная эйфорией, вторила возгласы на английском: «Счастливого пути, господа!»

По известному закону тут же заморосил дождь. Сытный обед, благие воспоминания о заведении госпожи Вельч и её прекрасной подопечной навевали сон. Грезились картины этой неизведанной страны, обувь первопроходцев которых прошла по пыли, хрустя сушняком травы и былым кустарником. Это они торговали у кафров шкуры львов, зебр, буйволов, рога носорогов. Это они в обмен на «огненную воду» и порох брали дармовые земли под фермы. Это они пролили первую кровь туземцев, загнанных в угол нищеты.

Теперь определимся областью интересов наших путешественников. Это Капская колония на юге Африки. Река Кейскама ограничивает её с севера. Аппетиты колонистов двигали сию черту произвольно и не бескровно. Механизм был прост: те же узурпаторы за баснословные цены сплавляли огнестрельное старьё и порох аборигенам , положим за часть убитых буйволов, бегемотов, антилоп…Затем, накопив оружия и боеприпасов, негры целыми племенами уходили в досконально известные им горы и…грабили колонизаторов. Но чаще верх одерживали пришельцы и вино, возделываемое руками наёмников-рабов на виноградниках, мясо, рыба, шерсть и прочие несметные богатства рекой уплывали в Европу, обогащая плантаторов, фермеров. Всё это можно выразить в цифрах убиенных, замученных чернокожих, в миллионах фунтов стерлингов, в тысячах тонн вывезенного сырья, товаров, а в последующем - руды…

Ввезли даже религию как инструмент колонизации. И уехать, перекочевать куда-либо аборигенам стало почти невозможно: на севере Капских владений властвовали те же англичане, либо голландцы. Была даже попытка усмирить туземцев административно, создав Британскую Кафрарию со всеми силовыми причиндалами. В итоге десятками тысяч все местные национальности «переквалифицировались» в виноградарей, булочников, дворников, слуг, камнетёсов, проводников и кучеров.

Именно так преобразовалось местное население с 1493 года, когда португалец Диаз открыл в эти земли дорогу колонизаторам, невзирая на да грозное наименование: «Мыс Бурь». После него кого только здесь не побывало и даже немало из «интересующихся» в бухте и её окрестностях сложили свои головы, надеясь на радушный приём готтентотов и иже с ними. Единственные, кто нашёл себе приют поблизости от океана - это разного рода изгои из Аравии, а то может и из Китая. Цвет кожи у них далеко не чёрный. Якобы они пришельцы. Но исследователи утверждают, что в этих землях, равно как по многим регионам Африки они проживают «без прописки» более 30 000 лет. А «Буш» в переводе с английского - куст. Буквально «бушмен» - человек из кустов. Так и повелось веками. Кругом жизнь своим чередом, а они по сей день - в кустах: живут, охотятся, ловят рыбу и даже где-то работают и непрестанно приворовывают. Но живут там же, где обретали их предки.

Так и повелось: верх взяли англосаксы, за ними вторым номером прижились голландцы. Они здесь хозяева навсегда. Английское правительство умело оценить независимость и уважать права этого тихого и счастливого уголка и заключило с ним в январе 1852 года договор, в котором, с утверждением за бурами этих прав и независимости. Предложены условия взаимных отношений их с англичанами и также образа поведения относительно цветных племён, обеспечения торговли, выдачи преступников.

Глава тридцать девятая

Карта мечты

 

Весело и бодро мчались мы под тёплыми, но не палящими лучами солнца. И совершенно незаметно, выехав из очередных кустов, оказались окрест Веллингтона. Чувствовался голландский беспорядок даже в природе, среди дубов и виноградников. С нашего возвышения можно было видеть в посёлке до сотни домов. Проехав некий палисад из кактусов, Вандик воскликнул: «А вон он и мистер Бен!» За изгородью показался высокий и плотный мужчина. «Пойдёмте к мистеру Бену!» На востоке уже проглядывали звёзды, а за дубами на западе баловал разноцветием закат. Барон предложил нанести Бэну визит. И было возникло разногласие на почве позднего часа и неудобства от нашей, отнюдь не маленькой компании. Но тут вбежал слуга и сказал, что «мистер Бен желает нас видеть». И буквально следом к обширному столу вышел хозяин, где мы вручили нашему знакомому рекомендательное письмо банкира, подтверждающего нашу платёжеспособность на территории данного государственного образования. Мистер разочарованно развёл руками, сожалея о выходном, когда он не сможет представить все достопримечательности. Пока подавали к ужину, мои коллеги от естествознания не теряли время зря. Тем более, что и сам Бен завёл речь о геологии, репутацию в этой области он уже возымел в самой Англии. «Я покажу вам свою геологическую карту. Она уже имеет хождение в географических исследовательских кругах Англии». С тем и удалился в свои архивы едва не на четверть часа. По истечении времени Бен вынес огромное полотнище с тщательно вычерченными, а скорее вырисованными горами, перелесками, домами, дорогами, реками, водоёмами на протяжении от самых дальних границ капских владений до мыса Игольный включительно. Это был пятнадцатилетний труд героя-исследователя. Здесь было всё: грунты, скальные образования, флора, фауна. В его коллекции были даже скелеты животных и гербарии растений. И всё это он свершил один, безо всяких ассистентов! Далее он поведал нам много интересного из своих путешествий по колонии, где он прожил с ранних лет по сию пору. О встречах с тигром рассказывал даже с юмором. Хищнику сделали засаду с самострелом, расширив лаз. Но полосатый одолел забор прыжком и, отобедав буйволятиной, таким же макаром покинул ферму, будто «не заметив» сделанный для него широченный лаз. Такое вот животное. Нечто наподобие случилось при охоте на носорога. После выстрела монстр ударился в бега, охотники бегом за ним, но позже заметили почти рядом с тропой двух львов. Хищники снисходительно созерцали неудачников. Он даже принимал участие в междоусобной войне племён. Его вынудили, и он стрелял холостыми. Ну а коли противное племя не разумело в огнестрельном оружии, то при первых же выстрелах ретировалось куда подальше. Пленивший его вождь и понудивший к стрельбе с почестями проводил географа с наградами.

Вечер был украшен негритянскими плясками, куда нас настойчиво пригласили. Барон было возжелал пообщаться с живым бушменом, на что Бен ответил отказом: народ неконтактный, коварный. С тем все ездоки отправились спать. Назавтра намеревались встать пораньше и миновать ущелье засветло. Было о чём беспокоиться: гора Гринберг (Зелёная гора) то сходилась с соседствующей скальной стеной, делая дорогу невидимой, то вдруг открывала узкий карниз над пропастью. Сама дорога открывалась где-то вверху и к ней между скал вдруг обнаруживалась почти крутая тропа - змейка. Барон почти шёпотом спрашивал возницу Вандика: «А есть ли дорога дальше?» В ответ парнишка покрутил кнутовищем над головой и что-то ответил утвердительное по-голландски. Но местами стали проглядываться отроги островерхих скал. Вошли в сплошную облачность. Негры, набросив сзади кожаные лямки на плечи, удерживали кареты от сползания в пропасть. Глубоко в ущельях текли реки среди буйной растительности. Но вот дорогу преградили: под охраной голландских солдат туземцы торили дорогу на север. Всё просто: в новые территории - новые дороги. Привлёк внимание густо заросший лог с претензией на уютную долину. Среди неё расположился домик на три-четыре квартиры. Здесь изначально жил наш географ Бен. Не без его начала строили дорогу, нами укатываемую. По горам он лазал года три исключительно пешком. Дорога стала шире, но стала подниматься ещё круче. Открылась чудесная панорама, и Гошкевич расположился сделать несколько фотографических снимков и взять образцы камней. Мистер Бен, пользуясь остановкой, попросил каждого дать свои визитные карточки. Посьет завёл с Беном беседу, а секретарь ускорил шаг, дабы размять ноги от долгого сидения. Коллеги возымели ход по отлогой части дороги и обогнали писателя, остановившись где-то за поворотом на плато. Гончарова же заинтересовало здание с решётками и охраной у ворот. Это была местная тюрьма. Небывалая удача: здесь были собраны разноплемённые аборигены: финго, мозамбик, бичуаны и сулу - самые чёрные, но самые красивые по телосложению, настоящие Адонисы здешних мест. Поодаль в цепях стояли кафры и гогентоты - эти почти шоколадные, но не так изящны, хотя и выше других соплеменников. Славятся как скотоводы, земледельцы, слуги, разнорабочие. По тем временам тестировать население на певческие способности, склонность к точным наукам и тому подобное - дело заведомо малоперспективное. Хотя кого это интересовало! Куда привлекательнее смотрелись тугие мышцы и быстрый охотничий глаз.

- За что сидят эти преступники?», - спросил у подошедшего конвоира секретарь. «За воровство,сэр!», - ответствовал тот в виде рапорта. «А за убийство есть?», - переспросил исследователь. «Вон, у забора, бушмен, с войны этапировали.» - «А кроме него есть бушмены?»

-Нет, господин, к нам бушмены и убийцы не попадают!»

Нашедшийся бушмен - убийца был попросту безобразен, мал ростом, морщинист, старческого вида, речь как таковая состояла из прищёлкиваний и гортанных нот. Судить об умственных данных на основании столь мизерного запаса информации не приходилось. Вполне могло отразиться их первобытное проживание в пещерах. С позволения охранника Иван Александрович узнал имена арестантов: «Соломон, Каллюр, Вильденсон, а то и вообще Дольф. Безусловно, имена им дал местный священник. Но самое интересное было то, что туземцы куда охотнее работают на солнцепёке, нежели в теньке.

Каждый из нас на этом участке пути обогатился немалым куском данных об этом интереснейшем уголке Земли. Информацию закрепили сытным обедом на лоне гор и…тюрьмы.

Горы становились всё мрачнее, а пропасти всё бездоннее. Зелёный, дабы нейтрализовать свой страх пред горными урочищами, спросил невпопад: «Есть ли здесь животные?!» Но Вандик лишь ухмыльнулся: «Если обезьян, то их здесь сроду тьма. А тут запропастились. Обычно стадами скачут за дилижансами или каретами.» - «А выходной они блюдут? А то может из-за молебна?» - «А что, любезный Павел Алексеевич, во Пскове эдакие пропасти случаются? Как бы ненароком спросил секретарь у Зелёного». - «Господь с Вами, любезный Иван Александрович, да такой напасти и в Симбирске не слыхивали!» Остроту часто вспоминали даже куда позже в Индийском океане. Импровизацию поддержал барон: «Что касаемо животных, то здесь промышляет редкая, но свирепая популяция тигров. Их шкуры можно приобрести на всём пути следования. И весьма недорого. Но несложно добыть и самому. У Вас, Павел Алексеевич, извиняюсь, на кого ружьё излажено?» Растерянность Зелёного рассмешила даже Бена. Господа, водопад! Боже, какое великолепие!», - воскликнул было вздремнувший Иосиф Антонович. Прямо перед экипажем живописал радугой водопад. Каждый его каскад и отдельный мощный поток просто завораживали. Спустившись, вновь проскрипели по подводным камням той самой речушки, что была водопадом там, наверху. Вандик с кем-то уточнял дорогу в кромешной темноте. И, о счастье! Пред путешественниками воссиял огнями отель города Устер.

Глава сороковая

Мыши в балдахине

 

В гостинице Устера отдохнули по-английски и по-русски одновременно. Будто предчувствовали конец нашим странствиям в Африке. Гошкевич умудрился после английского (!!) ужина ловить кромешной ночью лягушек и кузнечиков! Но окончательно не мог сориентироваться в темноте: кому отдать предпочтение. И было не заснул на лоне природы… в поливочной, поросшей мхом канаве. Здоровяк Бен в содружестве с миссионерами определили Иосифа Антоновича во флигель, заменив платье на мохеровый халат. Полненькая служанка голландка обещала «выгладить камзол к утру». Секретарю определили покои по статусу не ниже герцога либо шаха ближневосточного: шириной на четыре персоны и с парчовыми ( во тьме толком не разглядеть) балдахинами. Их величество уже предавался грезам полуночным, как его пытливое ухо, которое оказалось сверху, услышало крадущуюся поступь…по балдахинам. Шаги перевоплотились в шаловливый бег с повизгиванием, не то попискиванием. Бегущих прибавлялось всё более. Свеча была погашена. Слух подсказывал: мыши! Сознание вторило: спи! Бедняга пытался вспомнить королевские фамилии и их действия по подобному случаю, хотя бы тот же Стюарт. Обошёл балдахин трижды по часовой. Запрыгнул на пуховики, но тут же скатился напрочь. Улёгшись на краю, прислушался: тень монарха опять шуршала балдахином, пытаясь водрузиться на одре. Мало того, кого-то чёрт принёс под окна, и тени метались в пляске. С трудом удалось уснуть со Стюардом на пару, либо самостоятельно. Утром вся честная компания будила персону писателя всем гуммозом. «Господа, куда с этих пор ехать!? Какие кому в Устере делать визиты?» Хотя встав и выйдя в поле, писатель увидел всю красоту пейзажа гор, коими окаймлён Устер. Это город с 5000 населением, ждущий своих новосёлов непременно. Фрукты, хлеб, скот, ремесло, реки и рыбная ловля, морской тропический климат… Барон, Посьет и Гошкевич поехали верхом, а мы в экипажах. На прощание у Змеиной горки увидели птицу вроде нашей цапли: «Птица-секретарь! Лапой дробит змее голову», - сообщил кто-то из попутчиков. На одном из горных плато мы сделали групповое фото. По дороге заехали попрощаться с хозяйкой нашей первой гостиницы на капской земле госпоже Вейрих и незабвенной Каролине. Кроме русских была семья английского пастора, отличительная особенность священника была в том, что численность его личных чад не поддавалась учёту: они были в каждой комнате, в зале, на веранде, в саду… Они были везде. Мы паковали груз в плавание. Наряду с гостеприимством следует отдать должное туземному населению и их потомкам: хитрые донельзя, а то и откровенные шулеры. Туристов, путников и просто состоятельных белых будут обирать без зазрения совести: чистокровные южане. То у них лошадь нейдёт, то жара, то местность незнакомая, то «господин мало дал ченч»… Но, невзирая на все дрязги и перипетии, за прощальным столом собралось более двадцати человек. А стекло в форточке мне так и не вставили даже в следующем визите. А пока русские покидают капскую республику, ставшую близкой и понятной.

Фрегат «Паллада» уже совсем был готов выйти в океан. Лошади нашего экипажа кое-как плелись по песчаной отмели, по которой раскатывался прилив. Чуть вал ударит посильнее - и обдаст шумной пеной колёса нашего экипажа, лошади фыркали и бросались в сторону. «Аппл!», - кричал Вандик и пускал их по мокрому песку. 11 апреля вечером, при свете луны, мы поехали с Унковским и Посьетом к В.А.Корсакову на шхуну «Восток», которая снималась с якоря.

На другой день, 12 апреля ушли и мы. Было тихо и хорошо. Но надолго ли?

 

Запись в мае 1853 года.

Индийский океан.

 

Войти в бурю

Глава сорок первая.  Сегодня и 160 лет назад

 

Трудно поверить, но между нами пропасть времени в 160 лет. Но и сейчас, воскрешая поход фрегата «Паллада» (1853 год), невольно возвращаешься к тем же переживаниям, что и сейчас испытывают моряки (2013 год). Океан таит в себе титанические силы, перед которыми не устоять в единоборстве ни единому судну. Это не приговор в океан выходящим, это - констатация фактов. Просто в нынешние времена у Нептуна в купе с Эолом гораздо меньше шансов пустить души морские в пучины безмолвные. И это условно и с натяжкой: металлический корпус погружается куда стремительней деревянного. А посчитать корпус на излом меж двух волн: кормовой и носовой? Хряснет за милую душу, коли угадает по мидельшпангоуту (средина), конечно. Что касаемо волны покруче, прозываемой «убийцей», то и молитву прочесть не удастся: не минет и минуты, как вся подпалубная внутренность превратится в аквариум для приличного косяка рыб со всеми коммунальными услугами, кроме вентиляции. Ко всему за упомянутые годы планета Земля разве что ещё более ожесточилась против деяний человеческих. Спускаясь на многие столетия едва не старика Гомера, мы нигде не встречаем даже упоминаний о таких явлениях, как «волны-убийцы» по тридцати метров высотой и соответствующими впадинами, воронками, диаметром в десятки метров. Были обширные упоминания о водном катаклизме под наименованием «Ноев потоп». Но это в кои тысячелетия! Теперь мы только о цунами слышим по нескольку раз в году! И едва ли сравнится «жиденькое» извержение Помпеи с тем же Кракатау! Вряд ли кому придётся по вкусу, ежели в его жилище будут гадить повсеместно, да с каждым разом всё изощрённее. Даже какого дерьма испокон веков отродясь не бывало, так удосужились изобрести. За четверть века, что отданы мной морям, многие из нас, если не поголовно, уверовали в одухотворённость мира, в коем изволим обретать. По этому поводу конкретнее могут высказаться учёные: как стали дуть ветры у Скандинавии в связи с событиями в Северной Корее или начнут истекать лавой вулканы Камчатки при входе в Средиземное море очередных АУГ (авиаударная группа) с двумя десятками кораблей сопровождения… А то и того чище: на очередные ядерные испытания. Ко всему строим прожекты на будущее наших детей, внуков. Хороша картинка? И это за 160 лет. Ставим задачу слетать на Марс, но помалкиваем о загрязнении самого великого Тихого океана на 75% акватории отходами пластмассы в виде бутылок, сетей, тары… Редко у какой акулы не выудишь из желудка явно не пищевые отходы. Но ведь они же, отходы, поглощаются как фауной, так флорой в виде соляра и радиоактивных отходов. А указанную живность и травность суждено отведать нам и чадам во имя искривления генного наследия. Наши предки-мореходы уходили за горизонт во имя благих целей. Та же «Паллада» и миссия на ней исследовали новые земли, осваивали торговые связи, рискуя своей жизнью куда более нас с вами. А мы, вопреки им, чаще рушим и гадим. А может, настала пора главенствующей задачей поставить сбережение добытых предками богатств как самую важную из всех других? И тем самым помянуть труды праведные, что не всуе положены пращурами, не токмо ради живота своего насущного. «Камо грядеши днесь, миряне?» - примерно так обратились бы к нам полтора века назад наши соплеменники, русские: «Куда идёте сегодня, люди?»

Глава сорок вторая

Привет от мыса бурь!

 

Таким же ранним, но июньским утром, но 1967 года, наполнив свои цистерны из танкера «Водолей» Владивостокского пароходства, мы, советские моряки тихоокеанского флота, пошли дальше Свой танкер содержать в чужом порту дешевле, нежели арендовать у тогдашнего Южно-Африканского союза: платим лишь за воду и...Южный Крест. Тем более что в 1956 году между СССР и ЮАС дипотношения были разорваны. Но питьевую воду нашим траулерам давали официально. Военные договаривались под сенью Южного креста чисто конфиденциально. А с водой и в ураган не так скучно дефилировать. Хотя шли мы галсами, сиречь как по ступенькам. Ветер, он и в Индийском ветер. Наша плавбаза хотя и без парусов, но парусностью обладала значительной. Так что курс при действительно ураганном ветре и бог весть каком течении вынуждали менять курс почти на 90*. Теперь приведём дневниковые записи тех лет.

«Идём почти вдоль берега Африки, огибая мыс Игольный, или по первоначально названному «мыс Бурь». Лишь через 70 лет в 1486 году Бартоломеу Диас осилил котаклизмы и обогнул Африку, доказав сообщение океанов. Хотя самым коварным оказалось ко всему ещё и открытое позже сильнейшее течение, не позволившее продвижению вперёд всей флотилии Васко да Гамма в 1497 году трое суток кряду. А первоначальный мыс Штормов переиначили в «Мыс Доброй Надежды», дабы не отбивать охоту у торговцев и путешественников торить путь в Индию, сказочно богатую по тем легендам страну. Даже в нынешнее время, выйдя из Кейптауна, корабли спускаются до 38* южной широты, избегая встречного течения из Индийского океана и экономя топливо. Лишь самые мощные теплоходы идут намеченным курсом, всё-таки рискуя попасть в какой-либо катаклизм. И это помимо штатного урагана со встречным ветром. Так что нелегко обогнуть мыс Игольный, где стрелка компаса ложится ровно на север. А кладбище кораблей тянется вдоль побережья на удалении миль в двести!

8 июня 1967 года. Изменили курс: идём на восток. Ветер попутный, встретили норвежский, английский и японский танкеры. Все следуют в Кейптаун. Ночью вода за бортом вспыхивает салютообразно - это встревоженные нами микроорганизмы. Видели китов, судя по фонтанам - две пары.

9 июня. Всё у той же Африки последний порт Элизабет: прощай, Африка! Всё ближе к Мадагаскару. Отчётливо видны пальмовые кущи по закраинам лагун и выше в горы. Лагуны усеяны пляжными бунгало - это Форт-Дофен. Миновали остров Берд, для него не достало места даже на карте лоций. Но от этого он не станет исключительно великолепным. Идём курсом 61* - прямиком к Маскаренским островам (Сен-дени) и остров Маврикий (Порт Луи).

11 июня. Верный признак вхождения в циклон: приличной высоты волна без особой причины. Ни тебе ураганного ветра, ни хмурых туч во всё небо, а крен под 20* на борт. Для корабля свыше 10 тыс. тонн сие многовато, коли при 25* подразумевается оверкиль (опрокидывание). А тут по радио сообщают, что мир готов сделать руками янки «оверкиль» на Ближнем Востоке.

16 июня. Так и есть: циклон не накрыл нас на 20* восточной долготы, так догнал на 50* В.Д. Солнце, теплынь, ветерок «бодрящий» в 5-6 баллов, но уже брызгает гребнями волн. Но к 17-00 океан преобразуется: волны выразились и покрылись сорванной пеной. По небу несутся рваные клочья туч. Через четверть часа океан седеет от взбитой бешеным ветром пены. Это лишь прелюдия. Далее всё идёт по нарастающей: как ветер, так и волны. А буйствовать океан может неделями. Гнутся антенны, срываются шлюпки и катера… А коли стихии попадёт некое орудие в виде сорванной лебёдки в три тонны весом, то может и ко дну приблизить. Можно и описать, как гудят борта и переборки (перегородки), трещат стальные шпангоуты - рёбра и гнутся пиллерсы (трубы - стойки) аки солома. Грохот стоит невообразимый, что там ваша артподготовка на 45 минут! Вот если суток несколько, либо недель… И каждый вал в сотни тысяч тонн может завершить ваши муки одномоментно. Это в дни современные. Но перейдём к старенькой, слегка подлатанной «Палладе».

Глава сорок третья

А мы пойдём ещё южнее

 

Юг Африки исследован на признанном наукой уровне, корабль - старушка «Паллада» (1831-1853гг) отремонтирован по мере сил и средств. Пора и честь знать. 12 апреля 1853 года было принято коллегиально продолжать начатый маршрут в Японию. Команда в сборе, миссия на борту в полном составе. Больных, раненых нет.

По кораблю сыграли «Аврал» по приготовлению к походу и креплению имущества и вооружения по-штормовому. В каюту прибыл мой ненаглядный вестовой Фаддеев: «Здравия желаю, Вашбродь! Вас адмирал желает видеть в кают-кампании: предпоходовый совет сбирает». - «Спасибо, голубчик, сей момент прибуду!» Они вошли совместно со святым отцом Аввакумом. Приступил Путятин: «Господа вахтенные офицеры, вы свободны и занимайтесь самым тщательным образом приготовлением фрегата к бою и походу, вплоть до снятия с якоря и постановки парусов. Снимаемся тотчас после совещания. Вы все уже в курсе, но повторюсь. Штурманам изложено досконально, карты выданы. От мыса Доброй Надежды предлагаю идти по дуге большого круга: спуститься до 38* южной широты и идти по параллели до 105* восточной долготы. Детали: 200-мильная береговая отмель и сильное встречное течение, преодолеть их мы сможем лишь южнее 38* южной широты. Больные среди вас есть? Нету. По местам стоять, с якоря сниматься. На рейд выведет буксир, там и паруса поставим. Молебен Святой отец отслужит перед подъёмом парусов. С Богом, господа!»

Далее всё шло по плану и мыс Добрый не сулил плохого. Гончаров было умостился в кают-компании и выбрал место посуше, ибо накрапал дождь и местами подволок над головой явно протекал. Где-то там, наверху то и дело свистали «рифы брать» и былому штатскому было ясно, что ветер крепчает. Мало того, рёв ветра уже долетал и до его уютного угла. Писателя дважды приглашали на верхнюю палубу для полного обозрения и описания заурядного в океане явления.

Приглашения повторялись всё настойчивее, мол чудесная картина: луна, молнии, шторм…Пришлось выйти: «Ну где ваша луна?»

- Нету, в Америку ушла! Вы бы до завтра в каюте сидели!» Но писатель, внимая просьбе, ещё минут пять пялился на эту экзотику.

- Ну как Вам понравилась картина?», - осведомился капитан без малейшего подвоха.

- Безобразие, форменный беспорядок!», - отвечал художник слова, весь промокший и озябший под экзотическим ветром «очень южных широт».

Не лучше встретили утро первого дня Пасхи, обедая у адмирала. Шторм был где-то снаружи, но вдруг он пожаловал в нашу компанию, разбив напрочь стекло иллюминатора. Седой пеной Нептун передал таким оригинальным способом своё поздравление .

13 мая мы таинственно прошли в виду необитаемого острова Рождества, что подтвердило высокое мастерство наших штурманов. Но и здесь не обошлось без чудес: из одной тучи вдруг спустился вниз смерч. Кто-то скомандовал: «Ядро в пушку! Пушку к бою!» мало кто понял происходящее. Оказывается для предотвращения каверз смерча, в него следует стрелять. От попадания в него ядра явление попросту исчезает. Поплутав между островами Индонезии Ява и Суматра фрегат приютился на Анжерском рейде в сказочном обрамлении зелени и присутствии малайских зевак. Спросить бы наших ребят из Сибири: смогли бы они жить-процветать в эдаком саде-Эдеме. Тут тебе и кокосы, бананов тьма, рыбы - вволю, всякой живности - есть, не переесть, пляжи - чистое золото, вода - что парное молоко стельной коровы, дамы «по жизни» ходят ни в чём. Может с неделю и сдюжили бы весь этот крем-брюле. Вот и наши путешественники засуетились в свои края. Пусть на малайской таратайке, но ехать, а не млеть недвижно средь этого «рая». Так что «Прощайте роскошные, влажные берега: дай Бог никогда не возвращаться под ваши деревья, под жгучее небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть один раз: жарко и как раз лихорадку схватишь!

 

20 мая 1853 года.

Анжерский рейд

СТРАНИЦЫ     1.....2.....3