Валерий Граждан

Путешествие на фрегате «Паллада»: взгляд из XXI века

Глава тридцать первая

Ещё одна душа богу 

Где-то на родине катится к завершению зима. Здесь же несносная духота. Александр Иванович стал выходить «на улицу», то бишь на верхнюю палубу только в сумерки и ночью. Фрегат будто сквозил в мире грёз: как над головой, так и по всей ночной глади океана мерцали звёзды. Моряки покуривали на полубаке и тихо беседовали о доме, родных местах. Об этом же размышлял и писатель. Нередко Путятин назначал ему промежуточные отчёты именно здесь, на лоне мира сказок и безбрежной шири океана. Всё происходило в виде экзотического диалога, практически непринуждённого. Окружающий мир умиротворял, разве что где-то у вершины мачты слегка полоскал от дуновения ветерка ослабший парус, шипела и искрилась вдоль борта океанская зыбь. Время от времени тревожил тишину некий не то вздох, не то бухающий всплеск разбуженного дельфина. Божественный мир благоволил ко всему живому в недрах вод и на их шири бескрайней… Но нашу эйфорию и райскую тишь через распахнутый иллюминатор прервал не то стон, а скорее глас вопиющего: «А-а-а! О Господи, помогите! А-а-ай!» Безмолвие океана ответило эхом: «Ай- ай- ай- а!!!» И всё смолкло. Путятин нервно сжал руку Гончарова в запястье: «Иван Александрович, голубчик, что это? Неужто тот самый матрос, что упал с рея у Эдистонского маяка? Ведь он по сути спас корабль… А я даже не навестил его в лазарете! Грех-то какой! Ведь ей-ей к утру преставится. Надобно пойти, хоть на одре проведать! И Вы со мной, полагаю?»

Несколько погодя от каюты архимандрита раздался голос доктора Вейриха: «Святой отец, матрос Захарьев исповедаться хочет, уж больно плох! Не соблаговолите?» Адмирал и секретарь уже ждали у входа в лазарет: «Пожалуйте, Святой отец, мы ужо за Вами последуем! Доктор, будьте любезны, проводите к больному!» В бледном, мерцающем свете фонаря виднелось увядающее лико моряка. Кровь сочилась изо рта и казалась чёрной. Святой отец зажёг лампаду, вестовой из кают-компании принёс свечи и расставил по канделябрам на переборках. Священник приступил к действу, голос его был тихим и вкрадчивым: «Не припомнишь ли ты, сын мой. какого греха на пути жизненном, не запамятовал ли злобы беспричинной, утаённой? Нет ли у самого обиды на сердце, дабы высказать на исповеди, облегчить душу свою? Благословен Бог наш и всемилостив... Господи помилуй, Господи помилуй… Я слушаю тя, сын мой, кайся во имя Отца и Сына и Святаго Духа, Аминь…Хочешь ли просить о чём за близких своих, завещал ли чего при жизни бренной? Покайся, аки на Духу, сын мой! Боже, Милостив буде мне, грешному…» Все присутствующие стояли молча, потупясь, осознавая свою беспомощность пред покидающим юдоль сию. У бедняги были повреждены практически все внутренние органы. Операция при коптящем светильнике и свечах в условиях отсутствия оборудования была неосуществимой. Вот моряк весь потянулся, будто внемля молитве, вздохнул, обвёл глазами визави и облегчённо выдохнул. Подошедший старший доктор Арефьев констатировал смерть. Все молча начали расходиться. У выхода из лазарета стояли многие матросы и почти все офицеры вне вахты. Унковский распорядился церковному служителю об отпевании и старшему офицеру Бутакову о салюте на завтра. Океан невозмутимо фосфоресцировал вослед морской душе почившего раба божьего Захарьего.

 

Вспомнился стих:

 

Вот Азия, мир праотца Адама,

Вот юная Колумбова земля!

И ты свершишь плавучие наезды

В те давние и новые места,

Где в небесах другие блещут звёзды,

Где свет лиёт созвездие Креста…

 

«Берите же, любезный друг, свою лиру, свою палитру, свой роскошный, как эти небеса, язык богов, которым и можно только говорить о здешней природе, и спешите сюда, а я винюсь в собственном бессилии и умолкаю!»

Март 1853 года. Атлантический океан.

 

Где-то далеко позади «Паллады» остался остров Святой Елены. Судя по всему, он остался совсем невдалеке от фрегата по правому борту. Да и прошли его глубоко за полночь, иначе бы секретарь в своём описании упомянул о нём. Пик Наполеона с любого корабля виден за десяток миль, а то и более. На этом острове, судя по лоциям, можно было сделать аварийный запас воды, чем далеко не вдоволь снабдили путешественников на Кабо-Верди. А может то и к лучшему: Россия уже находилась в состоянии войны с англо-французами. Так что, коли бог даст, то «Паллада» благополучно достигнет через трое-четверо суток мыса Доброй Надежды.

Но едва забрезжило утро седьмого марта, как весь экипаж знал о трагической кончине товарища по службе. Это была уже пятая смерть со дня выхода из Кронштадта. Что-то ожидает фрегат и его команду далее. Борта медленно, но верно расшатывали волны, а то и банальная зыбь. Теперь уже простое докование лишь даст новые щели при замене сгнивших досок на сомнительные новые. Ко всему нет твёрдой уверенности о власти в Кейптауне: кто там правит бал? Англосаксы или буры. Уже на виду африканского берега рискнули дать салют по захороненному по всем морским канонам матросу российскому Захарьеву. Едва смолк хор церковного песнопения, как канониры дали троекратный залп. Тело спустили в океан и записали в бортовой журнал координаты погребения. Утро заметно посвежело, и обычно приятное обливание забортной водой из брезентового ведра дало неожиданный эффект: пробрало до самых внутренностей. Вода была ощутимо холодной, почти колодезной температуры! Фаддеев, с хитрецой помалкивая об изменениях, шарахнул Гончарову на голову целое ведро. Вода ко всему была с примесью чего-то красного и мой инквизитор гаркнул: «Икра красная, сахалинская!»

- Какая к чёрту «икра красная» у южного побережья Африки! Разве что от китов, так они живородящие… Ну, шельмец, ужо я задам тебе лопатничек почище Тихменева!»

- А задавай, барин, землица-то вона, миль пять, не боле. Настроение в команде было аховым: корабль течёт, люди гибнут.

Мыс Доброй Надежды, 7 марта 1853 года.

Глава тридцать вторая

Ступить на берег Африки 

Любой моряк знаком с таким ощущением: опостылеет сам корабль и его обитатели донельзя. Такое происходит через пару-тройку месяцев относительно спокойного плавания. Затем происходит нечто, не поддающееся самоконтролю, и всё начинает раздражать. Лучшие друзья и собеседники становятся слащавыми и тупыми, балясины (ступеньки) на трапах уменьшаются в размерах по ширине, удаляясь друг от друга, и ты материшься, спотыкаясь. Еда на камбузе непременно со следами тараканов и крыс (хотя ничего подобного вы не узрели). В жилом коридоре появился еле уловимый, но невыносимый запах как бы дохлой крысы…Сосед по каюте не спит за полночь и что-то пилит. Даже отсутствие шторма выводит из себя.

Где-то суток за трое до прихода к мысу Доброй надежды мы буквально учуяли запах земли. А седьмого-восьмого марта при стихшей качке земля выдала свои визитки: нас тормозили целые поля морской капусты. На ней нашли приют целые скопища птиц. Это был некий оазис кипящей жизни. Затем вода за бортом превратилась из синевато-лазурного в желтовато-зелёный. Изобилие морской капусты меняло цвет прибрежного океана. Но светящихся микроорганизмов стало куда как больше. И когда кто-либо в тёмное время обливался забортной водой, то создавалось впечатление прямо-таки огненного человека: ручьи искр ниспадали вниз и растекались по палубе. Извечные океанские странники альбатросы стали появляться в компании птиц - фрегатов, а то и чаек. А это верный признак близости берега. Матросы интереса ради подстрелили какого-то пернатого (чаек и альбатросов моряки не трогают, равно как и птиц перелётных). А тут этих летунов появилось несметное скопище, и они, цепляясь за паруса, падали команде под ноги. Кок пытался попотчевать братву «курятиной с неба», но таковая больше напоминала разве что российских сорок с помойки. Хотя акулы съели всё более чем с аппетитом. Ночью намеревались ошвартоваться или встать на якорь у некоего Фальзебея, что в переводе буквально означает «Обманная бухта», но для души более подходит «Волшебная гавань». А вообще-то дело было так: по обыкновению в халате Александр Иванович отдраил дверь на палубу с намерением взбодриться океанской водицей. Но с воплем ужаса отпрянул внутрь, теряя тапки: прямо перед ним торчал огромный чёрный рог. Создавалось впечатление, что чудище через мгновение пронзит фрегат… И тут услышал хохот «душечки» Ивана Ивановича: «Нешто испужался, Иван Саныч?! Глянь-ко, каку каку я прикатил!»

- Господи Боже, силы небесные! (Рог угрожающе надвигался) Мы на мели?» Перекрестившись, секретарь задраил за спиной дверь. Неистово грохотал донными каменьями прибой: шёл океанский прилив. Очередной волной так хлестнуло по скалам, что зазевавшегося писателя окатило брызгами с головы до ног.

- Что Вы! Бог с Вами, типун за это на язык - на якорь становимся, держитесь!» В подтверждение послышалась команда: «Из бухты вон!» и при развороте: «Отдай якорь!» Посудина, хряснув измочаленной за месяцы похода древесиной, дёрнулась и застыла. И тут уже секретарь разглядел то чудо, что ужаснуло его: огромные, высоченные скалы Драконовых гор. Где-то из-за скал была видна маковка церкви Саймонстоуна. Тут же была Капбланк (Кейптаун) - «Столовая гора». Скудная береговая зелень едва смягчает угрюмость пейзажа. Лесочки из кедров, дубов и примеси тополей, сдобренными лианами винограда. Отражали тропический климат кипарисы, мирты, да заборы из задубевшего кактуса. А сама бухта была окаймлена как бы вилкой двух мысов, один из них и был именитый «Доброй надежды». А ежели смотреть скрупулёзно, то вовсе это и не мыс, а скорее полуостров - коса. На нём и соорудили маяк. Но суровые монолиты Драконовых гор грозно высились над бухтой и той же Столовой горой. По её маковине ползало белое и пузырчатое облако. Оно то нанизывалось на гору, то вдруг вздымалось. Высочайшая из вершин Ткабана-Нтленьяна 3482 метра. Практически все съехали на берег и вот уже дня три расслабляются на берегу. «Ваше высокоблагородие, возьми и меня на берег!»

-А что ты собираешься там делать?

-Да вон, на ту гору хочу взлезть, а то у нас в деревне таких нету!

- Дурень ты, Семён, «до той горы» ещё дойти надо. А это не менее недели пешком. Усвоил? А что скажешь, коли спросят: откуда ты такой сюда приехал?

- Из Англии, откуда ж ещё!

- Так это сейчас из Англии, а так-то из России! Где твоя Россия-мать?

- В Кронштадте! - Не моргнув отчеканил вестовой.

- В Европе наша Россия! Уразумел?

Глава тридцать третья

Из Англии, вестимо! 

Фаддееву было глубоко безразлично, в какую страну он прибыл, а тем более, с какой целью. С другой стороны казалась странной ненавязчивость местных властей в плане статуса путешественников (с полусотней пушек на борту!), тем более, что в бухте стояла английская эскадра. Но, как говорят в таких случаях: «Начальству виднее». На одном из курсирующих ботов секретарь и вестовой сошли на берег. Александр Иванович поразился чувствам, охватившем его: закружилась голова, пресыщенное обоняние заставляло учащённо биться сердце, ноги отказывались ступать по тверди!! Состоявшийся мореход с трудом и некой боязнью сделал первые шаги по суше. Поразила не только долгожданная земля, но и чужбина. Лай собаки и тот отличался от русской. А присмотревшись, поняли, что человек - он везде человек со своими привычками и поведением в целом, а то и психологией. Зайдя в любую лавку, спросишь, откуда, де товар? Непременно скажут, подобно нашим торгашам: «Вещь дорогая, заграничная, из самой (!!) Англии привезена!» А на поверку где-то поблизости шпарят эту «заграничную вещь» те же малайки или африканцы. Ничтожный воробей в Кейптауне имел разве что другую окраску, хотя, подобно нашему, шустро копошился в конском дорожном дерьме. Девчата и здесь норовили флиртовать, заигрывать. То были не только негритянки и мулатки, но и чисто белые. И, ежели удавалось пройти мимо молча, то лишь сопровождали нас взглядом. Но стоило спросить что-либо, то непременно соврут и потом весело и долго хохочут вослед. А одни, ну чисто наши деревенские бабы в юбках, не-то сарафанах, явно желали нам добра. Эти искренне остерегли нас днём подходить к кустам: греющихся на солнышке гадов и в Африке хватает. Кактусы, так те похлеще нашей крапивы: жалят, да ещё и занозят впрок. Зашли в следующую лавку, купили резные коробки чёрного дерева, поинтересовались: «Откуда такое дерево?»

- Если господину угодно, то дерево привезли с острова Святого Маврикия и называют его «бокс». Продавец явно слукавил, но дальше указанного острова он попросту ничего подходящего не знал. Природа, даром что субтропическая, но богатой её по нашим меркам не назовёшь. Вызревали кисловатые арбузы, виноград и вполне превосходные огурцы. Рыба местного улова была изумительно вкусная, но и здесь рыбаки остерегли от ядовитой. Так что на четвёртый день, добавив в компанию докторов и барона Крюднера, отправились на природу для пополнения коробов ботаники. Но уже к полудню квазиэкспедиция, уморившись от лазания по лугам взгорья, решилась посетить некое подобие ресторана, более смахивающего на российский трактир. При гостинице их было два: голландский и английский. Англичане умудрялись блюсти комфорт даже в этом суперзахолустье. Голландцы оставались верны патриархальной старине, что особенно отражалось в пузатых, чёрных от времени бюро и шкапчиках с фарфором и столовым серебром вековой давности. Зато всех уведомили, что «до самого Южного полюса вы не сыщете более изысканного сервиса, и в этом направлении нету более ресторанов. Мы самые близкие к Антарктиде!» Сравнив предложенные кухни, пришли к выводу: англичане и здесь превосходят иные нации. Фаддеев испросил «добро» далее отдыхать самостоятельно. И, как видно, не безуспешно: по прибытию на «Палладу» Гончаров увидел на своём столике роскошный букет их горных и садовых (!) цветов. Ай да Фаддеев, ай да ухажёр! Вот те и «деревня»! «Милейший, откуда это чудо?»

- Это, Вашбродь из Африки, что на горе (это чайные-то розы!).

Глава тридцать четвёртая

Капштат и рога 

Исследования и описание Африки приняло серьёзный оборот. И заинтересованные члены миссии, согласовав мероприятие с адмиралом Путятиным, отправились всемером на двух фурах вглубь Чёрного континента. Прихватили сменную одежду и тронулись в путь среди гранитных скал, едва покрытых зеленью. От Саймонсбея до Капштата тридцать шесть вёрст или пятьдесят четыре километра. По пути мы видели несколько бедных хижин из камня (!), а то и из костей китов! Не мудрено: камень и отходы китового промысла здесь ничего не стоили, ко всему материала было великое множество. В этих жилищах укрывались от зноя и солнца. В южном полушарии даже календарь указывал на зиму, пусть даже на её окончание. Но жара стояла почище нашей июльской. С английской педантичностью устроители нашего маршрута поделили его пополам. Полный резон увеличить доход с мероприятия более чем вдвое. «Halfwau»- висела вывеска над заведением чревоугодия, что в переводе означало «половина пути». Роптать никто не стал, тем более на свежем горном воздухе аппетит нагуливался эффектней. Скрасить ожидание снеди хозяева предложили прогулку по саду. Здесь программа обеднялась лаконичным сообщением: « В саду ничего не трогать без разрешения садовника» . Хотя кроме кормовых бананов, недозрелого винограда и жиденькой капусты здесь цвели огурцы, созревшую кукурузу поспешно убирал негр. Фиговые деревья обобрали задолго до нашего приезда. Оставался ненормированный свежий воздух Драконовых гор. Были цветы в ассортименте. На столы подали еду холостяка: яичницу с холодной солониной (но, увы, далеко не нежную телятину), сюда же добавили горячую и жёсткую ветчину пожилой особи. А чтобы уровень сервиса был окончательно схож с нашими забегаловками, на стенах висели дешёвые репродукции на гастрономические темы в деревянных рамах. Впопыхах сии «произведения» можно отнести к лубочному сюрреализму. Но если честно, та же самая несуразность со стен русских забегаловок. Здесь едва не сплошь поражали фантастические баталии, где копыта лошадей вздымались к облакам, а всадники с умиротворением всаживали клинки позирующим клиентам голландцам. В любой позе сражающиеся были с вывернутыми в зал улыбающимися физиономиями. Альтернативы упомянутой закусочной не усматривалось даже в пяти часах езды. Устроители утехи гурманов учли и цены услуг: они соответствовали количеству звёзд отеля исчисляемых в созвездии Южного Креста. Одним словом - фирма. Ну, до чего же всё напоминает российские полустанки! Не дождавшись десерта, согласились посетить экспонаты в фойе. Уж здесь-то было всё и на любой вкус: чучела дичи и зверей; умиляла головка оленя, схожая с козлёнком, грация чучела могла соперничать с юной девичьей. В противовес по углам торчали устрашающие рога буйволов, из голов которых можно было изготовить холодец на всю свадьбу. Сожаления они не вызывали. Послеобеденный отдых заменили моционом по знакомому саду: сама гостиница со спальным залом ещё строилась, а в подсобке на оплаченных нами кроватях (?!) дремали цветные рабочие. Умиротворяли дерева вдоль дороги - аллеи: их кроны временами смыкались над фурами и создавали бодрящую прохладу. Жаль, но многую экзотику скрадывали кедры, тополя и даже родные сердцу дубы. Попросили возницу сделать остановку для обозрения Констанской горы и позже - древней часовни. И тут же отметили, что любое обращение со словом «please» требует мзды в восемь пенсов: начало шоссе - мзда, остановка – опять та же сумма, в конце пути - непременно.

Глава тридцать пятая

Столовая гора 

Наши фуры имели качественное покрытие из кожи по бортам. Окрест, горы и небо - глазей без единого цента убытка. Были несказанно рады сразу трём экспонатам на горизонте: длинная, пологая и в виде седла с выемкой у средины; другая очень высокая с площадкой у вершины и обрубленными краями как у сундука. Третья напоминала островерхий карьер с началом выработки у основания. За те же восемь пенсов малаец-проводник заученно изрёк: «Львиная гора» (что с выемкой), «Столовая гора» (сундук) и «Чёртов пик». Наша миссия в большинстве побывала на этих реликтах: ушли в сапогах, вернулись практически босиком. Все прогулочные и подъёмо-спусковые дорожки были убиты остренькими осколками от того же гранита, что громоздится вокруг. Но природная композиция так и просилась, в уменьшенном виде, конечно на стол губернского писаря в качестве пресс-папье. Так что горы тоже отрабатывают свой хлеб на туристах. Аборигены же подножие природных экспонатов облагородили мириадами цветов, кустарниками и дачами с виноградниками. Среди кущ проложили экстравагантные тропинки. Всё это обрамляется рощицами. Проводники здесь снуют беспрестанно. Нас едва не затолкали в крыло здания «услужливые» слуги попеременно: негры, малайцы и на финише - чисто белые: знай наших! И ни малейшего принуждения, сплошной мажор. Потоком туристов управляли умело и «совершенно ненавязчиво». Так что наша группа едва не столкнулась лбами с встречными зеваками с «Паллады» же. Взявшие нас в шоры слуги едва не хором спросили: будем ли мы есть? В этом и заключалась «великая сермяжная правда»: местным дозволялось лазить по красотам лишь по подписке и за деньги. Туристам это удовольствие предоставляли «бесплатно», пропуская их через капштатский общепит. Последний вариант испытан и применяется во всех злачных местах юга Африки. Так что не успели коллеги сдать вещи, как их буквально под локотки повели через гостиную в столовую. Сумрак и прохлада освежили путников, но предыдущие яичница с солониной всё ещё не изгладились из их пищеварительного процесса. Но в здешних пенатах нас ждал сюрприз другого рода. Официанткой была девушка божественной красоты: африканская Юнона. Все столпились у окна из гостиной в зал обслуживания, там моряки лицезрели нечто бесценное: грацию и невинность в чистом виде! Что было подано на столы, никто даже не вспомнил. Лишь на мгновение мужчины пришли в себя, лишь когда сильфида (бабочка) неслышными шагами обходила столы и получала фунты стерлингов, говоря на выдохе «сэнк юу»

Посетители выходили в сторону редкостных гор и сада вполоборота: в окне трапезной всё ещё угадывался дивный образ. Взбираться на вершины не решились: подошвы наших сапог были куда мягче гранитной крошки аллей. Тем более из сада вполне можно было рассмотреть злополучную композицию. В эдакой близи нас поразила громада Столовой горы. Солнце обливало её лучами, а на самом верху вальяжно улеглось почивать белоснежное облако - хамелеон. Даже туристам было ведомо о сокрытии горы под покрывалом то и дело меняющегося небесного постояльца. Аборигены говаривали, что опасение преддверия шторма вызывает облачная шапочка на голове горы - льва.От этого зелень наверху была будто изумрудной. На крестце вертелся телеграф по сообщению с судами. И всё это на высоте 3500 футов. Да и сам Капштат с выбранного нами места был виден как на ладони: чисто английские постройки с улицами под прямым углом. Зелень преимущественно у ферм. Далее всё иссушили ветры с моря и гор. Ветер, песок, зной, чахлая трава. Несколько воодушевляло присутствие биржи. Несколько вдохновлял дух цивилизации: стены были уклеены тысячами объявлений, реклам и печатных изданий.

Живут же в Африке

Глава тридцать шестая.

Моряки, сибариты и исследователи 

Пребывание штатских участников дальневосточной миссии в Капской республике было им явно не в тягость. На Палладе же, шли ремонтные работы, и офицерам было не до развлечений. Почти все из них побывали в Индийском океане, пересекая двадцатый градус восточной долготы. Именно здесь, да ещё у мыса Горн, более всего канут в бездну тысячи кораблей. Здесь встречаются стихии двух океанов: Атлантического с Индийским и Тихого с тем же Атлантическим. Сможет ли русский фрегат одолеть коварный Индийский океан?

Палуба корабля с первых дней была завалена изношенными донельзя деталями рангоута, кусками парусины, аварийным лесом и материалами. Ремонт шёл в авральном темпе. На поздние месяцы ожидался неутешительный прогноз. И это на фоне того, что здешний регион Индийского океана один из коварнейших на всей акватории Мирового океана. Капитан-лейтенант Унковский и его старший офицер Бутаков выкладывались, буквально спасая корабль. Прежде всего, отыскивали предаварийные и откровенно прогнившие места в бортах с метровым набором по ватерлинии. Перебрать такую толщу даже в доке весьма сложно. Подчас матросы спали там же, где их застала ночь, либо смертельная усталость. Того же состояния нередко достигали и офицеры.

Съехавшие с Паллады в Капштат и глубже в Африку штатские участники экспедиции имели задачи не менее сложные, хотя и не столь тяжкие физически. Юг Чёрного континента время от времени полыхал пожаром войн. Виной тому в большой степени были вездесущие англо-саксы, голландцы. Благосостояние местного населения племён финго, мозамбик, зулу, готтентотов, бичуан, малайцев и многих других не интересовало пришельцев. Здесь они были если не рабовладельцы, то откровенные феодалы. Аборигены не владели грамотой и главное - имели тёмный цвет кожи. Следовало изучить все жизненные каноны бедствующего населения с тем, чтобы пусть в будущем они смогли не только управлять быками, таскать грузы на иностранные корабли и мести пыльные улицы. Найти пути к образованию детей, наладить земледелие и овладеть естественными богатствами природы…А пока все материальные ценности, а следовательно и власть - в руках белого, привилегированного населения. А пока стройный негр мозамбик тащит тюк на плечах - это кули, наёмный носильщик. Он мог бы быть водителем грузовика, но нет у него шансов на такое. Бичуан пасёт быков хозяина, хотя сам мог бы быть фермером… У пыльных кустов, прямо на земле торгует какой-то дрянью чёрная, безобразная старуха, другая, ещё более убогая просит милостыню. Толпа мальчишек и девчонок от белых до самых чёрных бегают, десятками, хохочут, плачут, дерутся. И так столетиями на этой земле во всём. Где выход? А между всем этим народонаселением проходят и проезжают прекрасные, нежные создания - английские женщины. В прохладной тени кареты поехал истый англичанин, на породистом рысаке проскакал белый сэр, явно наслаждаясь жизнью.

Англичанин сидит в обширной своей конторе или магазине, на бирже, хлопочет на пристани. Он строитель, инженер, плантатор, чиновник, Распоряжается, управляет, то есть работает как белый. У чёрных иная участь: быть униженными, угнетёнными, обделёнными.

Сам город чист. Стоит уделить внимание к зеленеющим бокам горы - льва. Автором напрямую пишется, что на неком крестце прямо-таки вертелся телеграф. Здесь следует сделать оговорку на несвоевременность утверждения. Изобретение телеграфа относят к 1789 году, но это был флажной телеграф, и на шесте ничего не вращалось (на здании Лувра), а перемещались поперечины, составляя до 196 фигур. Телеграф был изобретён и испытан на кораблях окончательно к 1901 году. А дал жизнь изобретению датский физик Эрстед (1777- 1851 гг). Первый опыт произведён в 1830 году французским физиком Ампером. Далее всех шагнул российский учёный Павел Шиллинг. Но до изобретения Поповым и иже с ним радио связь с кораблями не осуществлялась кроме прожектора и флажного семафора. В 1895 году в Севастополе осуществили связь с кораблём на 100 вёрст. И только в 1899 году стало возможным практическое применение радио. Так что некую «вращающуюся крестовину» будем относить к художественному вымыслу, на который и мы, издатели художественной литературы, имеем право в известных пределах. К приходу нашего российского представительства из видов связи работали два издательства: они печатали газеты и даже альманах. На прилавках можно было увидеть всевозможные брошюры и целые тома книг. Конечно же, всё чтиво предназначалось грамотным, а чёрное население было лишено такой возможности. В домах за плату пользовались чистейшей горной водой. Кроме чёрных и малайцев довольно часто встречаются люди с коричневой кожей и манерами, более смахивающими на французов, а то и на самих англичан. Так оно и есть: это созданная помесь из переселенцев Европы с африканками. По загадочным причинам эта полураса чуждалась цивилизации, хотя по логике они должны бы превзносить таковую туземным племенам. Они даже чурались оседлой жизни, предпочитая почти пещерный быт. Их жилища всегда терялись среди кустов, а по-голландски буш-кусты. Так и нарекли их «буш-мены». Вроде как «люди из кустов». Ни дать, ни взять - наши цыгане, только ещё ниже по укладу жизни. Ловля рыбы (часто из чужих сетей), охота и воровство тех же быков с пастбища: поди, отличи их от диких, чтобы уличить в воровстве.

Глава тридцать седьмая

Английский обед 

Устав и наглядевшись всего как в самом городе, так и окрест его, мы часов шесть возвратились в гостиницу. Да, в ту самую гостиницу, где, судя по оплате, нас обслуживали по высшему разряду. Первое посещение зала приёма пищи с заветным окном из фойе и чудным образом в нём сильфиды-феи Каролины врезалось в нашу память если не навсегда, то до отплытия наверняка.

Зайдя в отведённую писателю комнату, он отметил отсутствие звёзд уровня сервиса как таковых с любой точки зрения. Длинная, мрачная, но с высоким потолком и отсутствующим стеклом. Колченогий, но ореховый стол окружали разномастные стулья. Гвоздём сервиса была широченная кровать под весьма несвежим балдахином. Композицию завершали обрывки обоев и рыжее пятно под потолком. Сиротливо стояло посреди стола, доселе экспонат чулана старьёвщика, маленькое зеркало. Рамка к нему имела то же происхождение, но была на дюйм длиннее. Имелось ввиду, что клиент будет намереваться бриться. Иван Александрович пнул в сердцах вещевую сумку, но сообразил, что вряд ли на всём побережье ему предложат нечто лучшее. Не поднимать же на этой почве скандальозу на уровне посла! Позвал едва не в истерике местного стюарда: «Филипп, подите сюда!» На зов вышло нечто угреватое и подслеповатое лет двадцати, но с белой кожей (фирма!). В нос ударило мочой псарни. Видно хозяева использовали его и там по совместительству. У нас до такого ещё долго не могли додуматься.

- Воды мне! Бриться!» Едва сдерживая себя, вопрошал секретарь. Слуга, отчеканив «ЕС, сэр», исчез вникуда.

- Фаддеев! Родненький, спроворь побриться!», - возопил, теряя надежду на процедуру вообще и приход Филиппа в частности. Едва побрившись, с немым негодованием открыл дверь явившемуся стюарду с полотенцем, но без воды. Иван Александрович счёл благоразумным лишь лаконично выдавить из себя: «Щётку для платья!» В ответ получил заученное «ЕС, сэр», после чего Филипп исчез окончательно. Верный Фаддеев всё исполнил быстро и вовремя: зазвонил колокол. Спустившись в сени, Гончаров увидел звонаря: это был чёрный малаец мотающий колоколом. Подросток от усердия зажмурил глаза и даже присел. Но почувствовав, что явно перебрал, он водрузил инструмент на стол, разжав почему-то розовые внутри ладони. Опрометью побежал в столовую. Очевидно, в его работе это был кульминационный момент (обед на халяву!). В зале были только наши и от местных властей, как выяснилось, полиглот, кулинар, английский доктор Ост-Индийской военной компании (!!!) Whetherhead ( в разных изданиях переводится по-разному: доктор Ведерхед). Джентльмент был бесспорно умён. Нет, он не поучал и не отмалчивался, дескать «себе на уме». Доктор живо, ненавязчиво поддерживал беседу на любом из предложенных языков. Он не унижал визави своим превосходством в тематической осведомлённости. Гончарова изумило лишь некая национальная заковыка, муссируемая его учёными товарищами из России: а не жид ли он?! Казалось, что в их глазах сей аргумент напрочь отрицал все его, Ведерхеда достоинства. Натура писателя не брала каноны подобного рода для оценки личности и умственных способностей тем более.

Стол изумил сервировкой: было более десятка накрытых крышкой блюд. И чего тут только не было! Нетрудно было сообразить, чьих стараний удостоился этот пир, тем более что приглашёнными за столом оказались лишь члены миссии с Паллады. Ведерхед не случайно сел возле секретаря миссии Гончарова. Рядом же поставили супницу, рассчитанную на нашу полуторадюжинную компанию. Так что Ивану Александровичу невольно стать «супочерпием» или бачковым по-флотски. После дележа первого с лихвой хватило бы ещё на всю прислугу! Отметив «способности» писателя, ему пододвинули блюдо с ростбифом. Но, было открывшиеся способности, покинули незадачливого кулинара: ножик, бритвенной остроты ушёл в нежное мясо так глубоко, что скрылась рукоять. Гурман был озадачен. Выручил барон Криднер: с ловкостью фокусника извлёк нож и легко распластал мясо на тонкие пластики. Мяса вне сомнений хватило всем, специй - тем более. Профи-англичанин отдал должное своим предкам - кулинарам в создании поистине изысканного яства. Ароматное чудо из трёхкилограммовой вырезки мяса молодого быка, запечённой особым способом и сдобренное специями из Индии. Далее были поданы шримсы из креветок, жаркое, рыба, карри… Пиршество набирало обороты, и официант Ричард носился, предугадывая очередное желание русского гурмана. От обилия поистине жгучих и коварных приправ, дающих знать себя несколько позже их приятия внутрь, все кривили ртами в трубочку, продувая полость рта. Литрами пили родниковую воду. Но Ричард уже глазами распознавал значения гримас и жестов едоков, ибо говорить они даже на английском были не в состоянии. А когда с блюдами было покончено, Ричард с недоумением взирал на непочатые бутылки вина. Пауза не затянулась: мгновенно стол предстал в новой сервировке с маленькими тарелками, вилками, ножами: принесли в вазах виноград, арбузы, груши, гранаты, фиги… Ричард и тут не оплошал, подавая каждому то кисть целиком, то дольку граната, а то и фигу (в ихнем понятии, конечно). О пирожных восхищались позже. Далее удивили яичницей с вареньем, сладким пирогом и мини пирожочками с кремом в придачу. Но, даже когда и с этим управились, Ричард снёс на кухню всё оставшееся как дуновением ветра. Отпотевшие бутылки с рюмками остались на прежних местах. По желанию разносили кофе, взымая плату, а скорее дань за пребывание в стране капских предков. Гончарову, любителю чая ещё по Симбирску и знавшему толк в этом напитке его и подали. Хлебнув глоток в предвкушении блаженства, он поставил стакан на стол. Жидкость оказалась мутной и далека от вкуса чая, будь он чёрным, байховым, зелёным и даже настоянным на травах. Ричард принял растерянность клиента за недостаток сахара в напитке и тут же всыпал песка (!!) пару ложек. Чай стал ещё мутнее и совсем отвратительным. В России сахаром - песком в приличных семьях не пользовались. Но индивидуальный счёт в четыре шиллинга ( вот она какая халява-по английски!) уже был им оплачен. Впрочем, как и всеми другими гурманами из России. «Бог с ними, пусть будет и на этой земле для желудка праздник и сатисфакция за сухую солонину в полустанке)!», - подумал секретарь и было решил потешить себя созерцанием мисс Каролины из буфета мистрис Вельч, но места на диване у окна были ангажированы. Плотной шеренгой там разместились путешественники - исследователи. На сей раз - быта молоденьких аборигенок с благородным цветом кожи.

- Добрый вечер, господа!» Ожидавший нас джентльмен благообразного вида с приличными бакенбардами предствился: « Вандик!» - «Не иначе, как переселенец из Голландии…Потомок тех самых знаменитых живописцев!» Русские для него редкие и почётные гости, вот и послал сына для знакомства с нами…»Догадался секретарь. «Как и тот майор, которого привёл утром адъютант губернатора доктор Ведерхед». «Проводник ваш по колонии, меня нанял ваш банкир. В вашем распоряжении два экипажа с осьмью лошадьми. Когда угодно ехать?»

- Завтра и пораньше!», - был ему ответ.

Тут подошли дамы, где была и супруга доктора Ведерхеда: далеко не красавица. Но дама может обладать массой достоинств, перекрывающих любые другие, в том числе неотразимую внешность, подобную Каролине с её банальным «Йесс, сэр»».

Глава тридцать восьмая

Некий романтизм до границ владений 

Срипя и переваливаясь проехала фура с хлебом. В упряжке степенно шествовали быки. Странно, но в подобных фурах, влекомых быками, могли ехать и люди… В городе с подобной транспортной системой благополучно функционировали фабрички, заводики, продукция коих пользовалась спросом. Так что у Африки окраина вполне цивильная по меркам полуфеодального мира, их окружающего. И это при том, что активная часть мужчин воевали за свои гражданские права где-то там, на севере республики, а может процветающей колонии. Но это уже по итогам затянувшейся войны.

Арендованные кареты предполагалось использовать, дабы как можно более углубиться в недра континента. Нами обуревало своими глазами обозреть абсолютно невиданный ранее мир. Имя ей - Капская колония. Ни историю, ни нравы, ни тем более обычаи и культуру не ведал никто в Старом Свете. Разве что Деловые люди представляли этот рынок сбыта в цифрах дохода, расхода, таможенных издержек и неизбежного риска.

Природа в пригороде, как мы успели исследовать, почти не менялась на многие десятки миль. Подле нас наименьшими и резвыми пернатыми в поведении были колибри. И, пока мы наслаждались пением целого сонма птиц, словно брызги, они перелетали с одного куста на другой. Нас пригласили на готовый к восприятию обед. Иван Александрович продолжил беседу с подопечным Вест-Индии Ведерхедом. Более его интересовала тематика военной службы и определения в штатском обществе после ухода в отставку. Ему оставалось менее двух лет. Ничтоже сумняшись, офицер вкрадчиво осведомился: «Простите, сэр, коль скоро вы из России, - как там живётся евреям?» Секретарь невольно утвердился в бесспорности догматов своих единоверцев. Получив лояльный ответ, майор заметил разительное отличие английской интеллигенции от русской. «Скромность, знание приличий…Изволите ли, английские офицеры, не успев сойти с корабля, как поставили вверх дном всю отель! А напились так, что многие не смогли встать, упав на пол. Наряду с тем вы тоже долго были в морях, но не потребили и по одной бутылке! Наши же, отъезжая на охоту при индийской жаре пьют водку. Днём рыщут по зною и выпивают по нескольку бутылок портвейна. А вернувшись к обеду, изволят потребить ещё несметно. А под старость, неимоверно растолстев, лечат подагру и немощь всех статей. Так что будь доктор и 100% жидом, секретарь не потерял бы к нему уважения.

И с каждым днём мы обследовали всё более обширную территорию капского заселения. Больше всего трудностей испытывал писатель. Констатировать ползание по полям, пользуясь филологическими подтверждениями, да ещё без надлежащего знания языка был если не мартышкин труд, то по меньшей мере - сизифов. Один и тот же предмет на разных наречиях, да ещё в разное время года именуется по-разному. Хотя бы те же бабочки, либо грызуны. Смесь в от эдаких исследований невообразимая. Вечерами скука одолевает смертная. Но мой новый товарищ, именуемый в нашей среде не иначе как жид, предложил посещение бильярдного клуба. Литературные дебаты в кают-компании скрадывали тысячи пройденных миль. Будучи расселёнными по каютам и разделёнными по интересам, мы стали едва не изгоями - аскетами.

- Да вот не хотите ли теперь? Пойдёмте!», - предложил майор. «Там интересные люди, газеты, журналы, есть и буфет…» Войдя в бильярдную, Ведерхед указал мне на двух потенциальных знакомых бильярдистов, превзошедших почти всех членов клуба. Один из них по богатству был просто крез. Исчерпав все варианты утешить одиночество, Иван Александрович неслышной тенью отбыл в свою обширную келью с выбитой форточкой. Но писателя со свойственной ему фантазией осенило: «А не возвратить в лоно гостиницы под благовидным предлогом всю родную сердцу компанию!». Минут через пять он уже известил Посьета о накрытом чае у старухи Вельч (и Каролины, разумеется!). «А кто сообщил?»

- Сдаётся, - это был барон. Но чай-то стынет, давно, поди ждут! Кабы не убрали…», - ответил секретарь: «Идёмте за компанию, да позовите наших!»

Вельч с Каролиной, зеваючи, созерцали звёзды. О чае спрашивать было неуместно. Тут Посьет, смеясь, начал уверять, что разгадал хитрость Гончарова.

Предобеденное время прошло в сборах и предвкушении странствий. Как и было обещано губернатором, после обеда были поданы прекрасная пара карет с восьмёркой лошадей. Челядь, переполненная эйфорией, вторила возгласы на английском: «Счастливого пути, господа!»

По известному закону тут же заморосил дождь. Сытный обед, благие воспоминания о заведении госпожи Вельч и её прекрасной подопечной навевали сон. Грезились картины этой неизведанной страны, обувь первопроходцев которых прошла по пыли, хрустя сушняком травы и былым кустарником. Это они торговали у кафров шкуры львов, зебр, буйволов, рога носорогов. Это они в обмен на «огненную воду» и порох брали дармовые земли под фермы. Это они пролили первую кровь туземцев, загнанных в угол нищеты.

Теперь определимся областью интересов наших путешественников. Это Капская колония на юге Африки. Река Кейскама ограничивает её с севера. Аппетиты колонистов двигали сию черту произвольно и не бескровно. Механизм был прост: те же узурпаторы за баснословные цены сплавляли огнестрельное старьё и порох аборигенам , положим за часть убитых буйволов, бегемотов, антилоп…Затем, накопив оружия и боеприпасов, негры целыми племенами уходили в досконально известные им горы и…грабили колонизаторов. Но чаще верх одерживали пришельцы и вино, возделываемое руками наёмников-рабов на виноградниках, мясо, рыба, шерсть и прочие несметные богатства рекой уплывали в Европу, обогащая плантаторов, фермеров. Всё это можно выразить в цифрах убиенных, замученных чернокожих, в миллионах фунтов стерлингов, в тысячах тонн вывезенного сырья, товаров, а в последующем - руды…

Ввезли даже религию как инструмент колонизации. И уехать, перекочевать куда-либо аборигенам стало почти невозможно: на севере Капских владений властвовали те же англичане, либо голландцы. Была даже попытка усмирить туземцев административно, создав Британскую Кафрарию со всеми силовыми причиндалами. В итоге десятками тысяч все местные национальности «переквалифицировались» в виноградарей, булочников, дворников, слуг, камнетёсов, проводников и кучеров.

Именно так преобразовалось местное население с 1493 года, когда португалец Диаз открыл в эти земли дорогу колонизаторам, невзирая на да грозное наименование: «Мыс Бурь». После него кого только здесь не побывало и даже немало из «интересующихся» в бухте и её окрестностях сложили свои головы, надеясь на радушный приём готтентотов и иже с ними. Единственные, кто нашёл себе приют поблизости от океана - это разного рода изгои из Аравии, а то может и из Китая. Цвет кожи у них далеко не чёрный. Якобы они пришельцы. Но исследователи утверждают, что в этих землях, равно как по многим регионам Африки они проживают «без прописки» более 30 000 лет. А «Буш» в переводе с английского - куст. Буквально «бушмен» - человек из кустов. Так и повелось веками. Кругом жизнь своим чередом, а они по сей день - в кустах: живут, охотятся, ловят рыбу и даже где-то работают и непрестанно приворовывают. Но живут там же, где обретали их предки.

Так и повелось: верх взяли англосаксы, за ними вторым номером прижились голландцы. Они здесь хозяева навсегда. Английское правительство умело оценить независимость и уважать права этого тихого и счастливого уголка и заключило с ним в январе 1852 года договор, в котором, с утверждением за бурами этих прав и независимости. Предложены условия взаимных отношений их с англичанами и также образа поведения относительно цветных племён, обеспечения торговли, выдачи преступников.

Глава тридцать девятая

Карта мечты 

Весело и бодро мчались мы под тёплыми, но не палящими лучами солнца. И совершенно незаметно, выехав из очередных кустов, оказались окрест Веллингтона. Чувствовался голландский беспорядок даже в природе, среди дубов и виноградников. С нашего возвышения можно было видеть в посёлке до сотни домов. Проехав некий палисад из кактусов, Вандик воскликнул: «А вон он и мистер Бен!» За изгородью показался высокий и плотный мужчина. «Пойдёмте к мистеру Бену!» На востоке уже проглядывали звёзды, а за дубами на западе баловал разноцветием закат. Барон предложил нанести Бэну визит. И было возникло разногласие на почве позднего часа и неудобства от нашей, отнюдь не маленькой компании. Но тут вбежал слуга и сказал, что «мистер Бен желает нас видеть». И буквально следом к обширному столу вышел хозяин, где мы вручили нашему знакомому рекомендательное письмо банкира, подтверждающего нашу платёжеспособность на территории данного государственного образования. Мистер разочарованно развёл руками, сожалея о выходном, когда он не сможет представить все достопримечательности. Пока подавали к ужину, мои коллеги от естествознания не теряли время зря. Тем более, что и сам Бен завёл речь о геологии, репутацию в этой области он уже возымел в самой Англии. «Я покажу вам свою геологическую карту. Она уже имеет хождение в географических исследовательских кругах Англии». С тем и удалился в свои архивы едва не на четверть часа. По истечении времени Бен вынес огромное полотнище с тщательно вычерченными, а скорее вырисованными горами, перелесками, домами, дорогами, реками, водоёмами на протяжении от самых дальних границ капских владений до мыса Игольный включительно. Это был пятнадцатилетний труд героя-исследователя. Здесь было всё: грунты, скальные образования, флора, фауна. В его коллекции были даже скелеты животных и гербарии растений. И всё это он свершил один, безо всяких ассистентов! Далее он поведал нам много интересного из своих путешествий по колонии, где он прожил с ранних лет по сию пору. О встречах с тигром рассказывал даже с юмором. Хищнику сделали засаду с самострелом, расширив лаз. Но полосатый одолел забор прыжком и, отобедав буйволятиной, таким же макаром покинул ферму, будто «не заметив» сделанный для него широченный лаз. Такое вот животное. Нечто наподобие случилось при охоте на носорога. После выстрела монстр ударился в бега, охотники бегом за ним, но позже заметили почти рядом с тропой двух львов. Хищники снисходительно созерцали неудачников. Он даже принимал участие в междоусобной войне племён. Его вынудили, и он стрелял холостыми. Ну а коли противное племя не разумело в огнестрельном оружии, то при первых же выстрелах ретировалось куда подальше. Пленивший его вождь и понудивший к стрельбе с почестями проводил географа с наградами.

Вечер был украшен негритянскими плясками, куда нас настойчиво пригласили. Барон было возжелал пообщаться с живым бушменом, на что Бен ответил отказом: народ неконтактный, коварный. С тем все ездоки отправились спать. Назавтра намеревались встать пораньше и миновать ущелье засветло. Было о чём беспокоиться: гора Гринберг (Зелёная гора) то сходилась с соседствующей скальной стеной, делая дорогу невидимой, то вдруг открывала узкий карниз над пропастью. Сама дорога открывалась где-то вверху и к ней между скал вдруг обнаруживалась почти крутая тропа - змейка. Барон почти шёпотом спрашивал возницу Вандика: «А есть ли дорога дальше?» В ответ парнишка покрутил кнутовищем над головой и что-то ответил утвердительное по-голландски. Но местами стали проглядываться отроги островерхих скал. Вошли в сплошную облачность. Негры, набросив сзади кожаные лямки на плечи, удерживали кареты от сползания в пропасть. Глубоко в ущельях текли реки среди буйной растительности. Но вот дорогу преградили: под охраной голландских солдат туземцы торили дорогу на север. Всё просто: в новые территории - новые дороги. Привлёк внимание густо заросший лог с претензией на уютную долину. Среди неё расположился домик на три-четыре квартиры. Здесь изначально жил наш географ Бен. Не без его начала строили дорогу, нами укатываемую. По горам он лазал года три исключительно пешком. Дорога стала шире, но стала подниматься ещё круче. Открылась чудесная панорама, и Гошкевич расположился сделать несколько фотографических снимков и взять образцы камней. Мистер Бен, пользуясь остановкой, попросил каждого дать свои визитные карточки. Посьет завёл с Беном беседу, а секретарь ускорил шаг, дабы размять ноги от долгого сидения. Коллеги возымели ход по отлогой части дороги и обогнали писателя, остановившись где-то за поворотом на плато. Гончарова же заинтересовало здание с решётками и охраной у ворот. Это была местная тюрьма. Небывалая удача: здесь были собраны разноплемённые аборигены: финго, мозамбик, бичуаны и сулу - самые чёрные, но самые красивые по телосложению, настоящие Адонисы здешних мест. Поодаль в цепях стояли кафры и гогентоты - эти почти шоколадные, но не так изящны, хотя и выше других соплеменников. Славятся как скотоводы, земледельцы, слуги, разнорабочие. По тем временам тестировать население на певческие способности, склонность к точным наукам и тому подобное - дело заведомо малоперспективное. Хотя кого это интересовало! Куда привлекательнее смотрелись тугие мышцы и быстрый охотничий глаз.

- За что сидят эти преступники?», - спросил у подошедшего конвоира секретарь. «За воровство,сэр!», - ответствовал тот в виде рапорта. «А за убийство есть?», - переспросил исследователь. «Вон, у забора, бушмен, с войны этапировали.» - «А кроме него есть бушмены?»

-Нет, господин, к нам бушмены и убийцы не попадают!»

Нашедшийся бушмен - убийца был попросту безобразен, мал ростом, морщинист, старческого вида, речь как таковая состояла из прищёлкиваний и гортанных нот. Судить об умственных данных на основании столь мизерного запаса информации не приходилось. Вполне могло отразиться их первобытное проживание в пещерах. С позволения охранника Иван Александрович узнал имена арестантов: «Соломон, Каллюр, Вильденсон, а то и вообще Дольф. Безусловно, имена им дал местный священник. Но самое интересное было то, что туземцы куда охотнее работают на солнцепёке, нежели в теньке.

Каждый из нас на этом участке пути обогатился немалым куском данных об этом интереснейшем уголке Земли. Информацию закрепили сытным обедом на лоне гор и…тюрьмы.

Горы становились всё мрачнее, а пропасти всё бездоннее. Зелёный, дабы нейтрализовать свой страх пред горными урочищами, спросил невпопад: «Есть ли здесь животные?!» Но Вандик лишь ухмыльнулся: «Если обезьян, то их здесь сроду тьма. А тут запропастились. Обычно стадами скачут за дилижансами или каретами.» - «А выходной они блюдут? А то может из-за молебна?» - «А что, любезный Павел Алексеевич, во Пскове эдакие пропасти случаются? Как бы ненароком спросил секретарь у Зелёного». - «Господь с Вами, любезный Иван Александрович, да такой напасти и в Симбирске не слыхивали!» Остроту часто вспоминали даже куда позже в Индийском океане. Импровизацию поддержал барон: «Что касаемо животных, то здесь промышляет редкая, но свирепая популяция тигров. Их шкуры можно приобрести на всём пути следования. И весьма недорого. Но несложно добыть и самому. У Вас, Павел Алексеевич, извиняюсь, на кого ружьё излажено?» Растерянность Зелёного рассмешила даже Бена. Господа, водопад! Боже, какое великолепие!», - воскликнул было вздремнувший Иосиф Антонович. Прямо перед экипажем живописал радугой водопад. Каждый его каскад и отдельный мощный поток просто завораживали. Спустившись, вновь проскрипели по подводным камням той самой речушки, что была водопадом там, наверху. Вандик с кем-то уточнял дорогу в кромешной темноте. И, о счастье! Пред путешественниками воссиял огнями отель города Устер.

Глава сороковая

Мыши в балдахине 

В гостинице Устера отдохнули по-английски и по-русски одновременно. Будто предчувствовали конец нашим странствиям в Африке. Гошкевич умудрился после английского (!!) ужина ловить кромешной ночью лягушек и кузнечиков! Но окончательно не мог сориентироваться в темноте: кому отдать предпочтение. И было не заснул на лоне природы… в поливочной, поросшей мхом канаве. Здоровяк Бен в содружестве с миссионерами определили Иосифа Антоновича во флигель, заменив платье на мохеровый халат. Полненькая служанка голландка обещала «выгладить камзол к утру». Секретарю определили покои по статусу не ниже герцога либо шаха ближневосточного: шириной на четыре персоны и с парчовыми ( во тьме толком не разглядеть) балдахинами. Их величество уже предавался грезам полуночным, как его пытливое ухо, которое оказалось сверху, услышало крадущуюся поступь…по балдахинам. Шаги перевоплотились в шаловливый бег с повизгиванием, не то попискиванием. Бегущих прибавлялось всё более. Свеча была погашена. Слух подсказывал: мыши! Сознание вторило: спи! Бедняга пытался вспомнить королевские фамилии и их действия по подобному случаю, хотя бы тот же Стюарт. Обошёл балдахин трижды по часовой. Запрыгнул на пуховики, но тут же скатился напрочь. Улёгшись на краю, прислушался: тень монарха опять шуршала балдахином, пытаясь водрузиться на одре. Мало того, кого-то чёрт принёс под окна, и тени метались в пляске. С трудом удалось уснуть со Стюардом на пару, либо самостоятельно. Утром вся честная компания будила персону писателя всем гуммозом. «Господа, куда с этих пор ехать!? Какие кому в Устере делать визиты?» Хотя встав и выйдя в поле, писатель увидел всю красоту пейзажа гор, коими окаймлён Устер. Это город с 5000 населением, ждущий своих новосёлов непременно. Фрукты, хлеб, скот, ремесло, реки и рыбная ловля, морской тропический климат… Барон, Посьет и Гошкевич поехали верхом, а мы в экипажах. На прощание у Змеиной горки увидели птицу вроде нашей цапли: «Птица-секретарь! Лапой дробит змее голову», - сообщил кто-то из попутчиков. На одном из горных плато мы сделали групповое фото. По дороге заехали попрощаться с хозяйкой нашей первой гостиницы на капской земле госпоже Вейрих и незабвенной Каролине. Кроме русских была семья английского пастора, отличительная особенность священника была в том, что численность его личных чад не поддавалась учёту: они были в каждой комнате, в зале, на веранде, в саду… Они были везде. Мы паковали груз в плавание. Наряду с гостеприимством следует отдать должное туземному населению и их потомкам: хитрые донельзя, а то и откровенные шулеры. Туристов, путников и просто состоятельных белых будут обирать без зазрения совести: чистокровные южане. То у них лошадь нейдёт, то жара, то местность незнакомая, то «господин мало дал ченч»… Но, невзирая на все дрязги и перипетии, за прощальным столом собралось более двадцати человек. А стекло в форточке мне так и не вставили даже в следующем визите. А пока русские покидают капскую республику, ставшую близкой и понятной.

Фрегат «Паллада» уже совсем был готов выйти в океан. Лошади нашего экипажа кое-как плелись по песчаной отмели, по которой раскатывался прилив. Чуть вал ударит посильнее - и обдаст шумной пеной колёса нашего экипажа, лошади фыркали и бросались в сторону. «Аппл!», - кричал Вандик и пускал их по мокрому песку. 11 апреля вечером, при свете луны, мы поехали с Унковским и Посьетом к В.А.Корсакову на шхуну «Восток», которая снималась с якоря.

На другой день, 12 апреля ушли и мы. Было тихо и хорошо. Но надолго ли? 

Запись в мае 1853 года.

Индийский океан. 

Войти в бурю

Глава сорок первая.  Сегодня и 160 лет назад 

Трудно поверить, но между нами пропасть времени в 160 лет. Но и сейчас, воскрешая поход фрегата «Паллада» (1853 год), невольно возвращаешься к тем же переживаниям, что и сейчас испытывают моряки (2013 год). Океан таит в себе титанические силы, перед которыми не устоять в единоборстве ни единому судну. Это не приговор в океан выходящим, это - констатация фактов. Просто в нынешние времена у Нептуна в купе с Эолом гораздо меньше шансов пустить души морские в пучины безмолвные. И это условно и с натяжкой: металлический корпус погружается куда стремительней деревянного. А посчитать корпус на излом меж двух волн: кормовой и носовой? Хряснет за милую душу, коли угадает по мидельшпангоуту (средина), конечно. Что касаемо волны покруче, прозываемой «убийцей», то и молитву прочесть не удастся: не минет и минуты, как вся подпалубная внутренность превратится в аквариум для приличного косяка рыб со всеми коммунальными услугами, кроме вентиляции. Ко всему за упомянутые годы планета Земля разве что ещё более ожесточилась против деяний человеческих. Спускаясь на многие столетия едва не старика Гомера, мы нигде не встречаем даже упоминаний о таких явлениях, как «волны-убийцы» по тридцати метров высотой и соответствующими впадинами, воронками, диаметром в десятки метров. Были обширные упоминания о водном катаклизме под наименованием «Ноев потоп». Но это в кои тысячелетия! Теперь мы только о цунами слышим по нескольку раз в году! И едва ли сравнится «жиденькое» извержение Помпеи с тем же Кракатау! Вряд ли кому придётся по вкусу, ежели в его жилище будут гадить повсеместно, да с каждым разом всё изощрённее. Даже какого дерьма испокон веков отродясь не бывало, так удосужились изобрести. За четверть века, что отданы мной морям, многие из нас, если не поголовно, уверовали в одухотворённость мира, в коем изволим обретать. По этому поводу конкретнее могут высказаться учёные: как стали дуть ветры у Скандинавии в связи с событиями в Северной Корее или начнут истекать лавой вулканы Камчатки при входе в Средиземное море очередных АУГ (авиаударная группа) с двумя десятками кораблей сопровождения… А то и того чище: на очередные ядерные испытания. Ко всему строим прожекты на будущее наших детей, внуков. Хороша картинка? И это за 160 лет. Ставим задачу слетать на Марс, но помалкиваем о загрязнении самого великого Тихого океана на 75% акватории отходами пластмассы в виде бутылок, сетей, тары… Редко у какой акулы не выудишь из желудка явно не пищевые отходы. Но ведь они же, отходы, поглощаются как фауной, так флорой в виде соляра и радиоактивных отходов. А указанную живность и травность суждено отведать нам и чадам во имя искривления генного наследия. Наши предки-мореходы уходили за горизонт во имя благих целей. Та же «Паллада» и миссия на ней исследовали новые земли, осваивали торговые связи, рискуя своей жизнью куда более нас с вами. А мы, вопреки им, чаще рушим и гадим. А может, настала пора главенствующей задачей поставить сбережение добытых предками богатств как самую важную из всех других? И тем самым помянуть труды праведные, что не всуе положены пращурами, не токмо ради живота своего насущного. «Камо грядеши днесь, миряне?» - примерно так обратились бы к нам полтора века назад наши соплеменники, русские: «Куда идёте сегодня, люди?»

Глава сорок вторая

Привет от мыса бурь! 

Таким же ранним, но июньским утром, но 1967 года, наполнив свои цистерны из танкера «Водолей» Владивостокского пароходства, мы, советские моряки тихоокеанского флота, пошли дальше Свой танкер содержать в чужом порту дешевле, нежели арендовать у тогдашнего Южно-Африканского союза: платим лишь за воду и...Южный Крест. Тем более что в 1956 году между СССР и ЮАС дипотношения были разорваны. Но питьевую воду нашим траулерам давали официально. Военные договаривались под сенью Южного креста чисто конфиденциально. А с водой и в ураган не так скучно дефилировать. Хотя шли мы галсами, сиречь как по ступенькам. Ветер, он и в Индийском ветер. Наша плавбаза хотя и без парусов, но парусностью обладала значительной. Так что курс при действительно ураганном ветре и бог весть каком течении вынуждали менять курс почти на 90*. Теперь приведём дневниковые записи тех лет.

«Идём почти вдоль берега Африки, огибая мыс Игольный, или по первоначально названному «мыс Бурь». Лишь через 70 лет в 1486 году Бартоломеу Диас осилил котаклизмы и обогнул Африку, доказав сообщение океанов. Хотя самым коварным оказалось ко всему ещё и открытое позже сильнейшее течение, не позволившее продвижению вперёд всей флотилии Васко да Гамма в 1497 году трое суток кряду. А первоначальный мыс Штормов переиначили в «Мыс Доброй Надежды», дабы не отбивать охоту у торговцев и путешественников торить путь в Индию, сказочно богатую по тем легендам страну. Даже в нынешнее время, выйдя из Кейптауна, корабли спускаются до 38* южной широты, избегая встречного течения из Индийского океана и экономя топливо. Лишь самые мощные теплоходы идут намеченным курсом, всё-таки рискуя попасть в какой-либо катаклизм. И это помимо штатного урагана со встречным ветром. Так что нелегко обогнуть мыс Игольный, где стрелка компаса ложится ровно на север. А кладбище кораблей тянется вдоль побережья на удалении миль в двести!

8 июня 1967 года. Изменили курс: идём на восток. Ветер попутный, встретили норвежский, английский и японский танкеры. Все следуют в Кейптаун. Ночью вода за бортом вспыхивает салютообразно - это встревоженные нами микроорганизмы. Видели китов, судя по фонтанам - две пары.

9 июня. Всё у той же Африки последний порт Элизабет: прощай, Африка! Всё ближе к Мадагаскару. Отчётливо видны пальмовые кущи по закраинам лагун и выше в горы. Лагуны усеяны пляжными бунгало - это Форт-Дофен. Миновали остров Берд, для него не достало места даже на карте лоций. Но от этого он не станет исключительно великолепным. Идём курсом 61* - прямиком к Маскаренским островам (Сен-дени) и остров Маврикий (Порт Луи).

11 июня. Верный признак вхождения в циклон: приличной высоты волна без особой причины. Ни тебе ураганного ветра, ни хмурых туч во всё небо, а крен под 20* на борт. Для корабля свыше 10 тыс. тонн сие многовато, коли при 25* подразумевается оверкиль (опрокидывание). А тут по радио сообщают, что мир готов сделать руками янки «оверкиль» на Ближнем Востоке.

16 июня. Так и есть: циклон не накрыл нас на 20* восточной долготы, так догнал на 50* В.Д. Солнце, теплынь, ветерок «бодрящий» в 5-6 баллов, но уже брызгает гребнями волн. Но к 17-00 океан преобразуется: волны выразились и покрылись сорванной пеной. По небу несутся рваные клочья туч. Через четверть часа океан седеет от взбитой бешеным ветром пены. Это лишь прелюдия. Далее всё идёт по нарастающей: как ветер, так и волны. А буйствовать океан может неделями. Гнутся антенны, срываются шлюпки и катера… А коли стихии попадёт некое орудие в виде сорванной лебёдки в три тонны весом, то может и ко дну приблизить. Можно и описать, как гудят борта и переборки (перегородки), трещат стальные шпангоуты - рёбра и гнутся пиллерсы (трубы - стойки) аки солома. Грохот стоит невообразимый, что там ваша артподготовка на 45 минут! Вот если суток несколько, либо недель… И каждый вал в сотни тысяч тонн может завершить ваши муки одномоментно. Это в дни современные. Но перейдём к старенькой, слегка подлатанной «Палладе».

Глава сорок третья

А мы пойдём ещё южнее 

Юг Африки исследован на признанном наукой уровне, корабль - старушка «Паллада» (1831-1853гг) отремонтирован по мере сил и средств. Пора и честь знать. 12 апреля 1853 года было принято коллегиально продолжать начатый маршрут в Японию. Команда в сборе, миссия на борту в полном составе. Больных, раненых нет.

По кораблю сыграли «Аврал» по приготовлению к походу и креплению имущества и вооружения по-штормовому. В каюту прибыл мой ненаглядный вестовой Фаддеев: «Здравия желаю, Вашбродь! Вас адмирал желает видеть в кают-кампании: предпоходовый совет сбирает». - «Спасибо, голубчик, сей момент прибуду!» Они вошли совместно со святым отцом Аввакумом. Приступил Путятин: «Господа вахтенные офицеры, вы свободны и занимайтесь самым тщательным образом приготовлением фрегата к бою и походу, вплоть до снятия с якоря и постановки парусов. Снимаемся тотчас после совещания. Вы все уже в курсе, но повторюсь. Штурманам изложено досконально, карты выданы. От мыса Доброй Надежды предлагаю идти по дуге большого круга: спуститься до 38* южной широты и идти по параллели до 105* восточной долготы. Детали: 200-мильная береговая отмель и сильное встречное течение, преодолеть их мы сможем лишь южнее 38* южной широты. Больные среди вас есть? Нету. По местам стоять, с якоря сниматься. На рейд выведет буксир, там и паруса поставим. Молебен Святой отец отслужит перед подъёмом парусов. С Богом, господа!»

Далее всё шло по плану и мыс Добрый не сулил плохого. Гончаров было умостился в кают-компании и выбрал место посуше, ибо накрапал дождь и местами подволок над головой явно протекал. Где-то там, наверху то и дело свистали «рифы брать» и былому штатскому было ясно, что ветер крепчает. Мало того, рёв ветра уже долетал и до его уютного угла. Писателя дважды приглашали на верхнюю палубу для полного обозрения и описания заурядного в океане явления.

Приглашения повторялись всё настойчивее, мол чудесная картина: луна, молнии, шторм…Пришлось выйти: «Ну где ваша луна?»

- Нету, в Америку ушла! Вы бы до завтра в каюте сидели!» Но писатель, внимая просьбе, ещё минут пять пялился на эту экзотику.

- Ну как Вам понравилась картина?», - осведомился капитан без малейшего подвоха.

- Безобразие, форменный беспорядок!», - отвечал художник слова, весь промокший и озябший под экзотическим ветром «очень южных широт».

Не лучше встретили утро первого дня Пасхи, обедая у адмирала. Шторм был где-то снаружи, но вдруг он пожаловал в нашу компанию, разбив напрочь стекло иллюминатора. Седой пеной Нептун передал таким оригинальным способом своё поздравление .

13 мая мы таинственно прошли в виду необитаемого острова Рождества, что подтвердило высокое мастерство наших штурманов. Но и здесь не обошлось без чудес: из одной тучи вдруг спустился вниз смерч. Кто-то скомандовал: «Ядро в пушку! Пушку к бою!» мало кто понял происходящее. Оказывается для предотвращения каверз смерча, в него следует стрелять. От попадания в него ядра явление попросту исчезает. Поплутав между островами Индонезии Ява и Суматра фрегат приютился на Анжерском рейде в сказочном обрамлении зелени и присутствии малайских зевак. Спросить бы наших ребят из Сибири: смогли бы они жить-процветать в эдаком саде-Эдеме. Тут тебе и кокосы, бананов тьма, рыбы - вволю, всякой живности - есть, не переесть, пляжи - чистое золото, вода - что парное молоко стельной коровы, дамы «по жизни» ходят ни в чём. Может с неделю и сдюжили бы весь этот крем-брюле. Вот и наши путешественники засуетились в свои края. Пусть на малайской таратайке, но ехать, а не млеть недвижно средь этого «рая». Так что «Прощайте роскошные, влажные берега: дай Бог никогда не возвращаться под ваши деревья, под жгучее небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть один раз: жарко и как раз лихорадку схватишь! 

20 мая 1853 года.

Анжерский рейд

Глава 44

Сингапур 

Есть места на Земном шаре, коим предначертано жить припеваючи. Это тот же Портсмут, Кейптаун, Гонконг и Сингапур. Это как торговая лавка: разместишь на перекрестье покупательских троп - будешь всегда в выигрыше. Стоит сместить точку на 50-100 метров, как дела пойдут в упадок. Сингапур занимает просто исключительное место перекрестий даже не троп, а океанских трасс. Синга - Пур: город - лев. Так же именуется островок, занимаемый городом, а заодно и речушка - ручеёк. Отвоёвываются золотоносные прилавки - рынки у местного населения за понюшку табаку, либо стакашек виски. Далее идут в ход кулаки - это конкурентам. Мы обогнули земной шар, но агрессивней торгашей, нежели англичане, не сыскать. Как только португальцы, либо голландцы что изыщут, обустроят, как мигом появляются англичане. И весь голадско-португальский труд идёт насмарку.

Довольно постранствовав меж островов и островков Индонезии, наш фрегат не без труда вышел на рейд Сингапура. Два фактора толкнули миссию в эту всемирное вавилонское столпотворение. Первым из них был риск отправиться к праотцам с полным бесчестием от рук местной мафии. Вначале команде корабля туземцы предлагают совершенно бесплатно «для дегустации» восточные фрукты. В итоге все странствующие засыпают, чаще - навечно. Корабль грабят, оживших препровождают в рабство, судно топят за акваторией Явы. Вторым фактором было царское задание миссии: максимально исследовать торговые пути и рынки Дальнего Востока. Сингапур был своеобразным алмазом на торговом раскладе всего Юго-Востока и Европы. А это тот самый «Париж, стоящий мессы». Это были набобы и бонзы всего мира и народностей. Они обладали несметными богатствами, коллекциями флоры и фауны, цветущими садами и изумительной красоты цветниками и вопиющая нищета кули - носильщиков и рикш - бегунов, развозящих по городу и весям любого состоятельного господина. Дворцы с павлинами и золотыми рыбками в бассейнах, контрастирующие со зловонными китайскими трущобами.

Утром 25 мая 1853 года нас на рейде окружила целая флотилия лодок, джонок и бог весть какого наименования плавсредств, доверху гружёных снедью чего-то такого, чего мы отродясь не видывали. Позже разузнали их наименования: ананасы (что наша репа, но безумно сладкие), баньяны (теперь просто бананы), гранаты и ещё, ещё разные разности, коим мы и названия не ведаем. Торговцы лезли как полевые мыши в дырявый амбар, и матросам стоило немалого труда согнать их на ют и выдворить за борт. А что за физиономии на лодках: смоляной старый индиец, заросший как Дед Мороз, но беззубый, краснокожий с отливом малаец, китаец с косой на макушке и с лицом скопца, опять вроде китаец, но совершенно лысый и толстый «мандарин» и ещё не перечесть. Наречия столь же бесчисленные. И все кряду, перебивая друг друга, просто умоляют купить у них хоть самую малость…,потом ещё. Довелось спросить одного: «Ты индиец?»

- Нет, я брамин! Да,да! Брамб, индус!»- Вот и разбери тут: «ислам-мусульман» из Пондишери, но не индиец!! С другими ещё сложнее, но ведь торгуют, причём довольно бойко. Огромные пакгаузы стоят угрюмо, запертые на замки. Но завтра придут корабли за ждущим их там товаром и тысячи кули предложат свои услуги. Такими пакгаузами занято всё на суше и даже на плаву. Всё кипит торговлей. Возвращение на фрегат было самое приятное время в прогулке. Прямо на голову текли лучи звёзд, как серебряные нити. Но вода была лучше всего: вёсла с каждым ударом черпали чистейшее серебро, которое каскадом ссыпалось и разбегалось искрами далеко вокруг шлюпки. На сей раз мы возвращались под впечатлением сказочных богатств, умело представленных китайским бизнесменом Вампоа, безусловно миллиардером даже по тем временам. В конце беседы не утерпел от вопроса: «Как 400 человек европейцев мирно уживаются с шестьюдесятью тысячами народонаселения при резком различии их в вере, понятиях, цивилизации?»

Он сказал, что полиция, которая большею частью состоит из сипаев, то есть служащих в английском войске индийцев, довольно многочисленна и бдительна, притом все цветные племена питают глубокое уважение к белым. Иван Александрович заключил: «Я рад, что был в Сингапуре, но оставил его без сожаления; если возвращусь туда, то без удовольствия и только поневоле». 

27 мая 1853 года.

Сингапур.

Глава сорок пятая

Гонконг и Англия. Бонинсима инкогнито 

Не будь нужды дипломатической и миссионерской, то Гонконг для посещения русской экспедицией по временам средины 19 века был отнюдь не столь привлекательным прибрежным городком. Но опять же, вездесущие торгаши англичане узрели в этом уголке Китая опять-таки новый торгово-экономический кладезь. Сам же Гончаров отзывается о Гонконге так: «Если говорить о нём как следует, то надо написать целый торговый или политический трактат, а это не писательское дело. Духота несуразная и полное отсутствие экзотики. Если в здешних местах кроме болот что и есть, то это где-то там, в долине. Изначально недоумеваешь: и чего узрели в этих скалах рыжие англосаксы? Палящее солнце над болотами и тропическая лихорадка. Сянган (он же Гонконг) совсем не то, что живописный и уединённый остров Чусан, на который свершили обмен китайцы в 1842 году». Так казалось недальновидным китайцам. Новые владельцы прежде всего осушили болота и устранили эпидемию. Из Португальской колонии Макао переселили желающих в обустроенное место. Таковых ежегодно становилось всё больше. Дешёвой рабочей силы в Китае хоть отбавляй, а в совокупности с капиталом белых поселенцев торговый ключ к воротам Китая был возведён в кратчайшие сроки. В скалах изваяли дворцы и деловые конторы. Поток товаров окупил все расходы. И тут англичане не прогадали и весьма дальновидно!

На «Палладу» то и дело наезжали с визитами деловые люди, священники, причём как из восточных регионов, так и из матушки Европы. Впустую дипломат Путятин деньги российские не вкладывал: подписывались всевозможные взаимовыгодные договора. Не были исключением на борту фрегата и китайские дипломаты, промышленники. Не сидели без дела участники миссии: географы, филологи, натуралисты, завязывались связи… Посетили наш богом обласканный корабль епископ и даже монах именитого китайского монастыря. Наши полиглоты не знали продыха. О промахе китайцев в сделке по Гонконгу адмирал наверняка намекнул нашим желтокожим территориальным соседям. Ведь этот укреплённый порт - крепость надолго, если не навсегда «будет бельмом на глазу Пекина».

Наш уже изрядно потрёпанный походами и штормами фрегат скрипел на морской зыби, перекрывая даже грохот прилива. Матросы недоумевали: куда ещё занесёт корабль воля адмирала и Его царского величества!? Доколе суждено испытывать судьбу и терять одного за другим членов команды? Даже пёс Бутакова Аврелий долго носился по прибрежному песку, как бы в предчувствии немалых испытаний прежде окончательной швартовки у родных берегов. При постановке парусов в Гонконге (Сянгане) моряки взбирались по вантам на мачты будто чугунной поступью. Куда пойдём, как пойдём, будет ли вёдро или как всегда в этой акватории: свирепые тайфуны?

«Мы вышли из Гонконга 26 июня. На 5-е июля сделали миль триста» Вскоре командир взял курс в Южно-Китайское море. Всего до островов Бонинсима от Гонконга 1600 миль. По логике завершения похода Паллада должна идти на север, частично используя классический пассат с северо-восточным ветром. Но нашим супербонусом в миссии на Восток была Япония. Начало было явно безрадостным. Почти явная нестыковка ветра и курса. Секретарь натренированным ухом слышал: «Четвёртый риф брать! Рангоут, рангоут тяни, мать вашу!!!» Шторм крепчает не на шутку. Парусник мог внедриться в самый «Глаз бурь», ненароком его настигнет тайфун. А всё шло на руку «быстрому ветру» Здешняя акватория всегда полна трагедий. Не ровён час, коли захватит и «Палладу»… Буря разыгрывалась будто в насмешку: солнце палило нещадно, но ветер норовил порвать паруса. Моряки почти не покидали реи: ветер менял своё направление непредсказуемо. Оставаться даже на рейде Гонконга было катастрофическим. Казалось, что спасения от тайфуна маловероятно.

 

Гонконг, 26 июня, Китайское море. 1853 год.

Глава сорок шестая

Догнал тайфун 

Как бы там ни было, а поход мог близиться к концу. Но Китайское море не спешило с нами расставаться. За десять суток похода «Паллада» едва одолела три сотни миль. Океан держал свои козыри в рукаве. В команде начались брожения и толкования худых примет: должны нам аукнуться все предзнаменования с покойниками прочие невзгоды начала похода. Но сутки сменялись другими, на фрегате ловили ветер и так, и эдак, но ход оставался черепашьим. Да и он давался потом и кровью. Даже решились уйти к островам Баши, что южнее, в надежде если не поймать ветер, то спасти корабль и его экипаж. Дважды гороподобные волны пытались выбросить судно на скалы острова Тайвань. Не было спасительных бухт, а фрегат грозил того и гляди развалиться на щепы. Реи так низко наклонялись к волнам, что стоящие на них матросы едва не скрывались в пене волн. Грохот стоял неимоверный, канониры своими телами сдерживали дважды принайтованные орудия. Святой отец Аввакум наперекор стихии ступал среди моряков подобно гению-спасителю. Борода его и сутана трепетали наперекор буре. Волна шипела злобно у его сапог. Но священник громогласно читал молитву, и стихия умиротворялась у его ног «аки рыкающий лев».

-Заступница усердная, Мати Господа Вышняго! Ты еси всем христианом помощь и заступление, паче же в бедах сущим. Призри ныне с высоты святыя твоя и на ны, с верою покланающыяся Пречистому образу твоему, и яви, молим Тя, скорую помощь Твою по морю плавающым и от ветров бурныя тяжкия скорби терпящым. Ты по Бозе наша надежда и заступница, и на Тя уповающее, сами себе, и друг друга, и на всю жизнь нашу Тебе предаём во веки веков. Аминь!»

Голос Аввакума сливался с рёвом бури, усиливаясь, придавая матросам уверенность в себе. В чёрном плаще с капюшоном, подобно демону, рядом стоял молча адмирал Путятин. Боцмана, вахтенные офицеры выполняли команды командира фрегата. Каждый громоподобный удар волны в трещащий борт казался последним и неизбежно несущим гибель…

Парадоксально, но мореходы отзывались о местных островных местах весьма положительно. Здесь будто нашли себе приют не то испанский Алькад совместно с монахами, а то и целые индийские деревушки под сенью вечно зелёной растительности.

Ещё в Гонконге судачили о предстоящем урагане «тайфун», что в переводе с китайского означает «быстрый ветер». Так вот этот «быстрый ветер» разбивает в щепки о скалы любые корабли, а то и ломает их поперёк. Щедр отрок Эола на количество утопленных им судов. Только во время прошлого разгула стихии сгинуло до восьмидесяти судов. Загубленные лодки тогда особо не считали, как и трупы китайских рыбаков.

До седьмого июля фрегат еле плёлся галсами между островов, рискуя ежеминутно быть потопленным. За неделю с гаком одолели не более 300 миль. Ничего хорошего такой ход не предвещал. Но на двадцать первом градусе северной широты «Паллада» вошла в умеренную зону Тихого океана. Аврелий и Яшка покинули свои убежища и носились по фрегату. Только в их состязаниях было видно нечто необычное: они как бы разыгрывали некий спектакль. Яшка носился по вантам гротмачты с визгом, похожим на человеческое «И-и- и рясь!!». Аврелий с предубеждением крутился подле гротмачты и с интонацией своего хозяина глухо лаял: «Гуа-гав! Гав- гр-ро-гав». Получалось нечто созвучное с «грот». Моряки узрели в этом слово «грот-мачта» и некое животное знамение: «Не иначе возвернётся крыло тайфуна!» Но животные так же внезапно покинули палубу, укрывшись в своих штатных каютах. Предчувствие сбылось в ночь с 8 на 9 июля: новый шторм своим ещё более мощным крылом выскочил, как чёрт из табакерки. Пережив смертельный взгляд стихии, искушённая команда корабля ничего подобного не встречала. Казалось, что все пределы буйства природы превзойдены, но тут ничего стабилизирующего не предвещалось. «Ветер ревел, образуя обильную пену, и нёс её по ветру прямо к тучам. Стихии сцепились в некой предсмертной агонии. Судно было подобием куска мяса, брошенного на растерзание хищникам в клетке» На корабле не было предмета, лишённого свободного полёта. И вдруг все засуетились, закричали: «Что такое?» И тут же десятки глоток вторили: «Фок разорвало!» Через полчаса вырвало и трисель, а следом ополовинило фор-марсель. Часам к семи беда повергла грот-мачту, грозя ей обрушением. Ослабли ванты… Далее было нетрудно домыслить: страшный треск крепчайшей корабельной сосны неимоверной толщины, когда её выворачивает вместе с обширным куском дубовой палубы. Как правило, падая, она проламывает борт и создаёт такой крен, при котором опрокидывание просто неизбежно. Представьте себе таран в 800 пудов (порядка дюжины тонн) с высоты в сотню фут (более 30 метров)! Эта «штука» сделает оверкиль посудине за минуту-две. Прослабь команда в сей миг, - быть беде неминуемой и лежать русским морякам на дне Тихого океана с координатами 21* северной широты, плюс - минус градус по ветру. Но навалились всем миром и заложили сей-тали (ручные двухблоковые тали), работа кипела, обтянули ванты, а с рассветом удалось укрепить главную мачту. Лейтенант Савич весь в смоле, порванном кителе и сияющий, как новая медаль: одолели!

На другой день поутихло, но затем взыграло едва не чище. Но все до единого тянули тали и ванты, спасая себя и корабль. Всё внимание было на мачту. До берега оставалось ещё 500 миль. Все похудели и измотались: прерваться на трапезу не представлялось возможным, надо держаться. Внезапно ветер сменился на штиль и все загрустили, повесив голову: Тихий океан буквально издевается над нами! Штиль стал едва не мёртвым. Жара стояла несусветная. Тихменев объявил аврал по просушке всего и вся. Обуял невообразимый запах гнили, затхлости и смрада: «воня смертная». Корабль и имущество штормами и водорослями пропитался предельно. Бортовые доски обшивы готовы были стать промозглой рухлядью. Сам адмирал Посьет бурчал под нос: «Как только наша посудина ещё держится на плаву…Ткни пальцем и из досок течёт жижа. Господи помилуй!» Барон Крюднер пробежал мимо каюты, Гончаров спросил: «Сколько узлов? Восемь?» Но услышал счастливое: «Три!! Узкость проходим!» Зная по опыту длительность канители с авралом и чувствуя боль во всём теле, Иван Александрович бессильно уложил своё избитое тело на просохший диван: «Ужо завтра вестно буди, да и нога может поутихнет. Друг Арефьев не грядёт, дабы попользовать рану». С тем и предался крепкому сну, зело «утро вечера мудренее». А на другой день, превозмогая боль в ноге, писатель взобрался на край юта (часть кормы), дабы обозреть округу. Корабль находился в неком подобии сказки, в заливе в виде подковы. Высокие изумрудные утёсы обрамляли её закраины. Две огромных скалы торчат аки стражи у входа. Палладе следует прокрасться под боком одного из утёсов. Буруны волн на гряде остроугольных валунов создавали впечатление непроходимости входа - узкости. Но ещё более удручало советника весьма рискованная возможность выхода из вобщем-то гостеприимной бухты порта Ллойд. Но воодушевляло присутствие наших моряков на берегу под скалами». Но где жильё?», - спросил Гончаров Ивана Ивановича. Ведь любой порт - это масса строений, а тут…Здесь бывали ранее такие мореплаватели как Литке, Вонлярский, не гнушались гаванью американцы и англичане. Иван Александрович прямо-таки алкал узреть Бонинсима прототипом острова Робинзонов…Здесь же кого только не было: беглые каторжники, бывшие пираты, а то и вовсе странная публика. Но Ллойд привлекал мореходов, китобоев обилием снеди, скота, рыбы, пресной воды и домашней птицы. Необыкновенным спросом пользовался ром из выращиваемого здесь же тростника. Ни таможни, ни налогов: рай для любых странствующих сословий и национальностей. Именно такой ценой Япония отвлекает от себя нежелательных гостей. Временами международная полиция пресекает лёгкую поживу бандитских налётов на Бонинсима, причём оперативно и успешно. Ивана Александровича осведомили коллеги о последнем съезжающем на берег катере, и он поддался соблазну. Пир был обставлен на славу: «Суп из черепахи, коих здесь и на острове Пиль была тьма, жареных раков и птицы, нежной свежей свинины, арбузов и винограда, цитрусов, и много другого со щедрым возлиянием рома». Многие пить на такой жаре отказались и заблаговременно ушли отдыхать в тень под парусом. Штормовые бдения измотали всех. Сон на природе был мертвецким. Позже купались в речке и озерце с пресной водой. Человек сорок лишились удовольствия, переусердствовав под тропическим солнцем. Телеса бедняг были похожи на жаркое. Их муки лучше не описывать. На сей раз и вездесущий Фаддеев «вкусил» благ палящих лучей светила. Так что советник перешёл на самообслуживание. Но матросы, сопровождавшие барона Крюднера и Посьета, помогали ему даже более тщательно. Были приглашены в гости к местному фермеру с наколками пирата на руке и мышцами туземца. Он попотчевал всех пятерых капустным деревом и арбузами с нежным ароматом. Присланная шлюпка доставила путешественников к кораблю уже при свете луны. И был ещё день…Ну, прямо-таки детство с игрой в казаки-разбойники: лейтенант Савич крушил по-медвежьи дерева, без особых усилий торя нам дорогу. Доктор Гошкевич с визгом ловил разбегающихся рачков, не то миникрабов. Меж кустов шмыгал на тонких ножках барон Крюгер, приноравливаясь к кривой каначке, ловящей в ручье рыбу за секретарём утвердилась средина. Хромая нога спровоцировала падение прямо по форватеру ручья. Позвали на обед, и распорядитель уступил Гончарову место из кирпичей, разогретое в ожидании посетителя до температуры камней в парилке. Своим антраша на высоте более метра писатель изумил даже отца Аввакума. Беглый осмотр припечённого седалища эскулапом тут же в кустах, дал вполне утешительный диагноз. Лекарь поспешно сунул в шорты болящего пучок якобы лечебной травы с обильно насыщеной миникрабиками - паразитами. Кульбит с подскоком повторился под рыдание-смех коллег. Теперь они с Фаддеевым обладали почти родственным диагнозом. Пили портвейн и херес с фрегата.

И опять был чудный вечер с луной, от которой светлел океан до самого горизонта. Жалко лишь, что безмолвие царило среди зарослей: ни пения птиц, даже не стрекотали кузнечики. Лягушки при всём их неистовстве не могли скрасить феерию ночи. Поднять паруса не удавалось из-за противного ветра. С рассветом 4-го июля в каюту секретаря заглянул «дед»: «Здравствуйте, поздравляю Вас…»

- Это ещё с чем, милейший?

- Мы уже три склянки как в океане!

- Иван Иванович, ты мне толком поясни: как это далеко?

- Да не так, чтобы очень, но Нагасаки уже видно, а тебе как?

Такая весть ввела Ивана Александровича в недоумение, да так, что забылась боль сразу на обеих ягодицах: «Ах, этот старый! Вот и поди, узнай у него правду», - только и подумал визави. А выйдя на шканцы, он с сожалением увидел в дымке горизонта ажурную зелень Бонинсима: «Прощай родной Бонинсима! Ты подарил нам кусочек счастья!»

Второе августа. Послужил днём сборов на фрегате. Порешили сделать отдых всей команде и свезти желающих на берег. Офицеры вошли в их число. Больные с сожалением взирали на счастливчиков.

Перебирая мысли для записи, советник воспроизвёл беседу – назидание адмирала Путятина накануне посещения Бонинсимы.

«С приходом в порт Ллойд у нас было много приятных ожиданий, оттого мы и приближались неравнодушно к новому берегу, нужды нет, что он пустой: в переводе с японского «Безлюдный остров». Эти острова хотя и практически безлюдные, но принадлежности японской. Там в заливе ожидали нас корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России. Которые, конечно, привезли письма. Все волновались этими надеждами». В довершение всем невзгодам к Ивану Александровичу помимо субординаций зашёл в каюту адмирал Путятин Ефимий Владимирович: «Здравствуй, милейший наш сказитель! Вот, выгадал толику времени посетить Вас для общения, минуя условности этикета! Именно в сей момент могу приоткрыть смысл наших мытарств, кои не всем дано понять. Ведь надо же было сделать некий «крюк» в 1600 миль, рискуя кораблём и сотнями душ людских на вдрызг истрёпанном стареньком фрегате… А смысл в том, что с одной стороны мы не могли вот так, запросто войти в какой-либо порт Японии, не нарушив ихний чудаковатый запрет на посещение Страны Восходящего солнца для иноземцев. Так что лучше от греха подальше. Не для того мы сюда пришли, чтобы уйти «с носом». А с другой стороны: должны же мы, в конце концов, пристать в Японии «де юре», прежде бесплодного завершения миссии! Вот именно поэтому мы вроде как в Японии, но на безлюдном острове японской принадлежности. Это я Вам, как писателю и моему секретарю единовременно. Здесь мы пока в неком нейтралитете перед решительным переходом в Нагасаки. Наши посыльные легализуют вход Палладе на рейд Нагасаки. И помимо: зри в деле двойную пользу - мы во многом первооткрыватели.

Теперь всё более чем ясно: Нам здешние лоции неведомы, либо зело безграмотны и далеки от истины. Ходить же нам безопасно по нынешним путям доведётся немало. Ко всему наречём исследованное русскими именами, из коих немало будет наших с Вами. Память народная - лучшее благодарение делам нашим».

*Суда здесь, курьеры здесь, а с ними и письма. И не беда, что нам пока в саму Японию и на её земли «ходи нету», так для того русская миссия и прибыла в эти не столь близкие и ставшие родными дальневосточные края.

 

4 августа 1853 года.

 

*В подлиннике приведённого диалога нет. Он подразумевается в переиздании по логике событий.

 

Бонинсима (Огасавара), Япония, фрегат «Паллада».

Дальний восток

Глава сорок седьмая. Мир взглядов 

Буквально на следующие сутки после выхода из бухты Бонинасима, то есть пятого августа 1853 года весь командный состав фрегата Паллада, свободный от вахты был собран адмиралом Путятиным в кают-компании. Предстояли последние наставления экипажу перед визитом в Японию. В общих чертах все были в курсе задач, поставленных буквально перед каждым. Но следовало сделать отличие между поведением команды в портах и государствах уже знакомых с необычной обстановкой в Стране Восходящего солнца. Здесь всё обстояло и воспринималось иначе.

Каждый японец был негласным и недружелюбно настроенным соглядатаем по отношению к иноземцам. Культура, быт, обычаи - всё было чуждо любому, ступившему на Священную землю островов, коих насчитывается с необитаемыми до 6000 штук. Любой неверный шаг, поступок может быть истолкован как недружественный, а то и вовсе враждебный выпад ВСЕЙ МИССИИ.. Отсюда следовал жёсткий вывод: «Никому и ничем не спровоцировать срыв переговоров. Поэтому стало необходимостью организовать своеобразные познавательные лекции среди личного состава и нижних чинов. Время перехода в Нагасаки использовать с максимальной пользой» - такое было заключение командира эскадры русских кораблей. Главенствующие роли следовало выполнить Статскому советнику Гончарову, Святому отцу Аввакуму и самому адмиралу.

 

Лекция первая: «Дракон, сакура, поэзия танки»

 

«Ни один из мореплавателей, созерцая Японию и её южные острова, да и остров Тайвань по борту днём, вряд ли сдержит в себе некий трепет. Зимой нескончаемая гряда из нескольких тысяч островов представляется неким тёмным страшилищем, изогнувшимся перед броском в ширь океана. Его седые горбы - сопки белеют вершинами вулканов. Облачность создаёт иллюзию некоего одеяла, стыдливо прикрывающего уродливое туловище великана. Под влиянием божественных сил чудище застыло в этой позе на тысячелетия, изредка содрогаясь в конвульсиях и гневно изрыгая клубы дыма и пепла…

 

Молчание ветра.

Когда услышал голоса цикад

Разве не тронет порыв

Средь грохота и шума водопада,

Сакуры лепесток?

Бегущего со скал…

 

Но сколько душевных фибров взыграет в душе моряка, проходи его корабль в период хаару - японской весны вдоль восточного берега Страны Восходящего солнца! Да, только восточного! Именно в этом случае Япония откроет поэтическую сторону пусть не всю, но большую часть своей чарующей души пришельцу. Зрелищный эффект усиливается необыкновенно именно в лучах восходящего солнца. Диск встающего из океана попросту огромен. Страна предстанет по своей протяжённости с юга на север, поочерёдно, с января по май во всполохах сакуры. И былое зимнее мрачное чудище начинает феерию «линьки». Метеорологи островов с хронометрической точностью отслеживают время «ханами»- цветения сакуры на каждом из островов Страны Восходящего солнца. И начинается шествие чуда: страшилище перевоплощается в нежно-розовую красавицу под ослепительной белизной вуали и бирюзовой каймой у подножия. Для японца от мала до велика цветение сакуры более чем праздник. Само слово «ханами» буквально означает «рассматривание цветов», хотя «созерцание» более приемлемо. Сакура – декоративная вишня стала своеобразным символом Японии. Её цветение хотя и мимолётное, но столь насыщенное красотой и притягательностью, что ассоциирует с быстротечностью и хрупкостью жизни. Да и сама легенда о сакуре и её розовых цветках исключительно трагична. Истории более семи веков. Тогда ещё вишня цвела белым цветом целомудрия, но изверг князь забил насмерть привязанных к вишням невинных детей деревенского старосты. Окрашенные кровью дерева с тех пор стали цвести розовым цветом. В память о столь грустной истории, именно в день роспуска цветов сакуры, все без исключения жители Страны Восходящего солнца идут в парки и едут за город. Там накрывают традиционные столы со снедью и питиём. Это олицетворяет новую жизнь и любовь.

 

Как же это, друзья?

В хижине Оямада

Человек смотрит на вишни в цвету,

Я вызволен из снов

А на поясе длинный меч!

Тревожным зовом.

Ах, это рядом в горах

Олень призывает!»

 

Лекция вторая: «Бусидо - кодекс самураев»

 

«Не из капризной прихоти японцы наложили «вето» на визиты любых иноземцев. Кто бы-то ни были, а благ народу-изгою они не несли. Хотя все понемногу сложили своеобразный культурно-государственный уклад «сегунат». Прежде всего, из-за необходимости обороняться. В переносе на нынешние структуры 21 века - это нечто вроде «хунты». Прежде всего, сюда наведались китайцы во времена соединения островов с материком. Но те худо-бедно дали населению азы письменности. Иероглифы и по сей день во внекитайском и японском обиходе слывут как «китайская грамота», хотя при ближайшем знакомстве не так «чёрт страшен». Хотя по сути - это рациональная письменность. Более того, их письменность близка неким художественным наброскам - полуэскизам предметов. К примеру: «Волна и над ней сегмент - могут означать встающее из моря солнце». Сразу оговоримся, что примеры импровизированы. На деле иероглифы даже проще и красивее. Ко всему звучание - букв-иероглифов «катакана» весьма далеки от континентальных произношений. Слово Петербург будет звучать наподобие «Санкутс - Петербургу», а Москва - «Мосукуба». В настоящее время едва не половина лексикона в японском языке из Китая. Хотя японцы свою письменность «национализировали». Рисосеяние и многое другое тоже пришло из Китая. Соседям и сегодня двери в Японию открыты. Оружие завезли воинственные португальцы, присовокупив к нему миссионеров - христиан. Китайцы предпочли Будду. Совались за дармовщинкой и монголы, но трижды убедившись в преимуществе огнестрельного оружия, плюнули сразу на все острова, ускакав в ковыльные степи. Европейский институт вассалов переродился под сенью сакуры в самурайство. Эта традиция вспарывать себе желудок в критических ситуациях с непременным отрубанием головы привился хуже гриппа, и инструмент (два меча разновеликих) таскают с собой повсеместно чище кавказских горцев. Но последние чаще угрожают недругу: «Зарежю!» Хотя у христиан самоубийство «есмь грех смертный пред Богом». Каково? Удивительно то, что японцы терпимо относятся, а чаще с уважением ко всем религиям стран мира. При общей замкнутости страны среди жителей островов нашли отклик буддизм, мусульманство, православие и даже секты. Ни одна из конфессий не преследуется: душа японца как бы возвышается над миром целиком и «каждый в праве выбирать путь для пути души к богу».

По национальному одеянию можно распознать величие собеседника. Но чтобы ненароком не оскорбить визави, мнящим себя «богом в пятом (или каком другом) поколении, следует уяснить некую истину. Никогда сам японец «не уронит лица» и виду не покажет о своём гневе оскорблённого. Так что, наверное, целесообразней всем японцам оказывать почести, пусть даже выше их статуса. Подробнее о почестях и обращении вам расскажет наш востоковед Святой отец Аввакум»

 

Лекция третья: «Кодекс самурая».

 

Прежде всего следует уяснить, что самурай - это воин до мозга костей. Самурай - элита японского общества и образец морали. В их кодексе есть нечто напоминающее наши десять заповедей Моисея из Ветхого завета Библии. Сравните и проникнитесь.

- Истинная храбрость в том, чтобы (правильно) жить, когда правомерно, а когда правомерно - умереть.

- К смерти следует идти с ясным сознанием того, что надо делать (ритуал) достойно.

- Следует взвешивать каждое слово и задавать себе вопрос: уместно ли то, что хочешь сказать.

- Необходимо быть умеренным в еде и избегать распущенности.

- В делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце своём.

- Уважать правило «ствола и ветвей». Забыть его, значит никогда не быть почитаемым, а человек, пренебрегающий добродетелью сыновей (лишён) почтительности. Родители - ствол дерева, дети - его ветви.

- Самурай должен быть не только примерным сыном, но и верноподданным господина своего.

- На войне верность самурая проявляется в том, чтобы без страха идти на копья (пули), жертвуя жизнью во имя долга.

- Верность, справедливость и мужество суть три природные добродетели самурая.

- Во время сна самурай не ложится ногами к жилищу  господина, не целится (из оружия) в его сторону.

- Даже лёжа в постели, он немедля готовит себя к защите господина.

- Умирая с голоду, самурай однако скажет, что сыт.

- Проиграв бой, самурай обязан смыть позор кровью: сделать себе харакири и умереть достойно, с улыбкой на лице.

- Умирая, должен почтительно обратиться к старшим со словами прощания.

- Грубая сила не присущая истинному самураю. Воин должен использовать досуг для упражнений и чайных церемоний.

- Возле своего жилища самурай обязан содержать скромный чайный павильон.

Многое из этих постулатов утратили былой смысл, но дух бусидо и патриотизм неотъемлем от национальной культуры Японии. Сюда же можно и нужно добавит русское изречение: «Уважай, чтобы тебя уважали [В1]

Глава сорок восьмая

Переговоры в Нагасаки 

9 августа Паллада в сопровождении трёх судов делала по 8 узлов в час и при этом тащила на буксире отстающего. По адмиральскому указу на кораблях тренировались японским манерам общаться. Смех стоял повсеместно: матросы ко всему ещё и импровизировали квазиречь желтолицых хозяев островов русскими словами на японский манер. Даже офицеры с удовольствием лицезрели доморощенных мимов и смеялись до слёз. Океан благоволил экспедиции: воды синели, небо голубело, хотя жара стояла несусветная. 9-го числа показались в дымке изумрудные берега неизведанной цивилизации. Япония для большинства мореплавателей и географов была как бы «терра инкогнито»: неведомой страной. Фрегат и корабли сопровождения насторожённо входили на Первый рейд Нагасаки. Приставка «саки» означала на картах «мыс»; в наименованиях Ивосима, Хиросима «сима» означает «остров».

«Вот достигается наконец цель десятимесячного плавания, трудов. Вот (эта страна), в которую заглядывали до сих пор с тщетными усилиями склонить, и золотом, и оружием, и хитрой политикой, на знакомство. Вот (страна, которая) осмеливалась жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает (цивилизацию), дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеётся над нашими попытками просветить её и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде».

Острова Японии протянулись от 30-го до 40-го градусов северной широты. От снежного и морозного острова Хоккайдо до знойных островов Окинава. От пальмовых зарослей и винограда с персиками на юге до сосен и обезьян в снежных горах среди горячих источников на севере. Вопреки ожиданиям и международным традициям экспедицию не встретил никто и никак. Командам даже не предложили съехать на берег для представительства. Знать бы нашим морякам, скольким мытарствам они будут подвержены, что им предстоит вынести от японской бюрократии! Подчас настроение боевых офицеров миссии перехлёстывало через край. Некоторые, пытаясь заглушить унижения и моральные оскорбления, начали усугублять ромом. А то и, по примеру артиллерийского капитана Лосева, откровенно взвешивали в ладонях ядра с явным намерением вкатить их в стволы орудий и шарахнуть по бритым инквизиторам от дипломатии.

 

Визит первый.

 

Изначально было тягостное ощущение при входе в тюрьму. Но вскоре откуда-то исподволь появилась невесть какая лодка с четырьмя японцами, двое из которых были совершенно голые и без головных уборов. К палящему солнцу аборигены были безразличны. У одного облачённого в халат за поясом было два разновеликих меча (самурай!). Гостей приняли на борт, и они немедля едва не пали ниц, беспрерывно кланяясь. Делегатов провели в капитанскую каюту, там им дали конфет, угостили наливкой. Заблаговременно на фор-брам-стеньге (оконечность фок-мачты) вывесили полотнище с японскими иероглифами: «Судно российского государства». Визитёры выводили из себя не токмо числом, но и градацией ступеней подчинённости: опер-баниосы, ондер-баниосы, опер-толки, ондер-толки попросили списать текст с полотнища и отправились восвояси в город со столь обширным кладезем сведений для «более высокого начальства и растолкования ситуации»

 

Визит второй.

 

Через полчаса явились другие, из разряда «начальства повыше». Во всяком случае, среди них не было нудистов и визитёров в баню. А это означало степень состоятельности и власти уже в своём клане. Эти ограничились вручением бумаги с предостережением не вздумать посещать берег и ни в коем случае «не обижать японцев». Этим дали выкушать остатки наливки и рассовали конфеты. «Богачи» выпросили ещё малость наливки «для гребцов», коим её и на понюх не поднесли. На второй документоподобной бумаге излагался текст на голландском и французском (!!) языках с требованием оставаться в бухте у ориентира «Ковальские ворота» «иначе будет совсем плохо». Кому, и в какой мере «совсем» не указывалось. Но пока плохо было то, что кончалась провизия, и всем хотелось просто помыться пресной водой в бане. Барон Криднер особенно, а матросы откровенно с охотой смаковали женский вопрос и во все глаза разглядывали в трубы голые телеса в лодках. Приводили в недоумение косички и голые розовые зады.

 

Визит третий.

 

Из-за незнания японского портового уклада эскадра благоразумно покачивалась на Первом рейде. Упрашивать местечка поуютней не приходило в голову: «Низзя, так низзя». Но видя наше как бы уважение к их традициям, японцы сами нанесли третий визит. Чиновников уже было вдвое больше, как и гребцов. «Уважаемых богачей» тоже приняли в командирской каюте. Помимо испытанного ассортимента угощений добавили сладкие пирожки. Русской миссии губернатором Нагасаки (наконец-то!) было позволено перешвартоваться поближе к городу, то есть на Второй рейд. С нашей стороны наливка и конфеты были преподнесены немедля, хотя без особого энтузиазма. Тем не менее, делегации следовали одна за другой по русской поговорке: «Где пили - туда и похмеляться норовят прийти». Вот только наливка почти иссякла, а в баню так и не приглашали. Видно губернатор вообще сожалел о содеянном и в раздумье пробовал на ноготь остроту меча для харакири: кто знает, как на эту катавасию с русскими посмотрит сиогун в Едо. Стало известно и лишь потом, что «после подробного всестороннего изучения и согласования с заинтересованными лицами всего сегуната будет преподнесена самому божественному Микадо - Императору». Затем предстоит обратный путь с аналогичным соблюдением всего бюрократического уклада. Так-то попробуй дождись: «До царя далеко, а до Бога - высоко». Ну прямо матушка Россия, только вёрст поменьше гораздо. Но японцы чудненько научились их удлинять! Чему другому - ни в какую, а вот морочить голову - просто отменные мастера! Ничего другого, как поднять якоря с парусами и «милостиво» сменить стоянку. Заботы и неустройства экипажа не шли в сравнение с головной болью капитана Тихменева: чем кормить людей, когда можно будет вдосталь напиться пресной воды, а не опреснённой, как избежать фурункулов от грязи и пота, какую цену заломят японцы за провиант, ведь отпущенные Казначейством деньги могли иссякнуть по пустякам! А переговоры по сути и не начинались… Погаными «презервами» того и гляди будут бить по мордасам: продукты, сохраняемые в запаянных жестянках (а то и в презервативах) превратились в некую жижу с отвратительным запахом литых калмыцких калош. Другой еды, кроме сухарей и солонины он не мог дать матросам: её уже давно не было. Лейтенант Савич горевал об отсутствии угля даже для камбуза. Барон Криднер уже только мечтал хотя бы увидеть пусть даже одетых женщин.

Очередная пустопорожняя делегация островитян невозмутимо покинули фрегат, рассовав в халатах наши конфеты своих «для детей». С наступлением темени корабли окружали караульные лодки с постоянно гребущими воинами, перекликающимися: «Оссильян! Оссильян!» На наших судах сыграли гимн «Коль славен наш Господь в Сионе!» с тем и улеглись спать, тихо матерясь почём свет стоит с непременным поминанием пресловутой «японы мать»: уж лучше шторм!

 

Визит четвёртый. Рейд второй: Нагасаки!

 

От частоты визитов просто рябило в глазах: краснозадые гребцы и два-три чиновника с каким-либо дурацким расспросом. Клерки разминали спины в поклонах, рассовывая в рукава и за пазуху конфеты с пирожками, кои удалось выклянчить. Упаси бог не выкатить подачку, так они будут кланяться до самого караульного «Оссильян» с патрульных лодок. Но тут ещё издалека наша вахта узрела лодки с одетыми (!!) визитёрами. Уж эти натешились всласть: расспросили всё и ещё более того. Сколько пушек, парусов, матросов, офицеров, где отхожее место, как крепится якорь, что есть крюйс-камера и много ли там пороха… Отвечали односложно, стараясь сдерживать эмоции при откровенно идиотских вопросах. Наконец последовал «вопрос века»: нет ли у нас опасных замыслов? «Ни боже упаси, 52 сувенирные пушки с бомбическими ядрами и несколько сотен головорезов для исполнения танца «яблочко» с выходом на абордаж!» Невольно подумалось командиру Паллады. Тем не менее японский лоцман встал у руля и, кланяясь (за конфеты) рекомендовал следовать на второй рейд (!!!). Лоцману отсыпали табаку сверх сладкой квоты. Тем временем корабль фланировал по рейду при поднятых парусах и стоящих на реях матросах. Но где же Нагасаки? Боже мой, наконец открылся русскому взору порт, про который убедительно прописано: «Нагасаки - единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам».Хотя меж собой моряки без комплексов шастают в сей порт не сказать, чтобы запросто, но и без конфет и пирожков. У нашей миссии задача состояла в том, чтобы не «шастать» единовременно, а входить в порт наравне с голландцами и официально во все времена!

 

Визит бог весть какой и далеко не последний

 

За сутками шли недели и далее. Японцы, видя упорство русских, завезли еду и воду в количествах для прокорма средней голубятни. При сём оговорились, что доставленное «подарок от губернатора». Свиты целыми сворами наведывались, а скорее делали набеги на Палладу. В одно прекрасное утро секретарь проснулся от шума в соседней с капитанской каюте. Рядом стоял незабвенный Фаддеев со стаканом чая. «Хи-хи – хи» отчётливо послышалось вновь. Писатель обратился к слуге: «И давно ты тут?»

- В начале седьмой склянки, ваше высокоблагородие!»

- А теперь которая будет?» - наверху заиграл барабан и музыка.

- Да вон, слышишь поди: восьмую взыграли».

- Что там, рядом в каюте?»

- Известно что, снова японец что и намедни пирожки лопал!»

- Ты бы спросил, зачем они на сей раз приехали?»

- А как я его спрошу, нам с ним разговаривать всё одно как свинье с курицей!»

Глава сорок девятая

Не мытьём, так катаньем 

И вот, как-то наряду с переводчиками (с голландского, либо китайского), фрегат наведали сразу четыре разукрашенные флагами, гербами, флажочками и пиками лодки. По всем ипостасям - военные, хотя гребцы не имели на голых телесах даже погон. Лодки, они же хижины со всеми семейными атрибутами. Посетители напоминали благотворителей в доме престарелых: говорили шёпотом в полусогнутом положении. Высказав тираду фраз, они встали в строй. И тут взошли японцы поважнее, да и вид у них был не столь женоподобным. По трапу взобрались десятка два гокейнсов. В нынешние времена их бы отнесли к разряду прессы, на худой случай - к писарчукам, а уж по высшему разряду, так и вовсе к пресс-секретарям. Кейсы, дипломаты в 19 веке в Японии ещё не прижились, так что у гокейсов всё размещалось за пазухой их халатов, где было не меньше предметов, нежели у городского старьёвщика: трубка, салфетки, чернильница и кисточки. Туда де ссыпались конфеты, кусочки торта, пирожки и… салфетки для сморкания и вытирания пота. Они напрочь отказались сесть, ссылаясь на присутствие куда более знатных чиновничьих особ. В подтверждение смысла сказанного они подобострастно кивали головой, произнося утвердительно: «Хи». Что означало со слов наших матросов: «Моя твоя халасо поняла!» В итоге краткой репризы с ужимками старший Льода выпрямил спину и поведал о цели визита: «Компания приехала предложить некоторые вопросы.

 

Вопросы визита относительно осмысленного.

 

Достав бумаги, Льода продекламировал: «Отчего у вас сказали на фрегате, что корвет (Оливуца) вышел из Камчатки в мае, а потом уже в июле?»

- Оттого (это уже командир), что я похерил два месяца, дабы избежать придирок. Да и вообще: какое вам дело, где мы были. Ведь в итоге мы пришли!»

 Льода потеребил свою косичку на выбритой лысине и вновь озадачился, что всё равно смущает интервал с фрегатом в три месяца. Тогда ему показали карту и указали перстом: где Санкт-Петербург и где Камчатка. Вот и разница почти в полгода. Япония на фоне России казалась крошечной настолько, что Льода не удержался от смеха: чиновник попал в почти детский просак. Недоумений было тьма, и в итоге чиновник заключил, что все вопросы требуют разрешения в Едо. Хотя по сути, вопросов даже мало-мальских не было. Но японская цель визита «не мытьём, так катаньем» была достигнута: тянуть волынку бесконечно до достижения ухода назойливых русских. Но наша миссия придерживалась иной задачи: расходы на войну с Японией были бы гораздо накладнее дипломатических приёмов, включая сладкие пирожки и наливку. Даже исключительно наглые подвижки по тому же китайскому рынку могли служить примером бескровной тактики. Ведь китайцы ввели для иностранцев сходное территориальное эмбарго: «Дальше вон тех гор не ходить, не селиться вам (американцам) не дозволяется!» Но они отстроили целые дворцы куда дальше запретной зоны: «А мы чего, да и вовсе скромненько - голландцы эвон у горизонта едва не город отгрохали. Вы их выгоните, так мы сей момент съедем к вон той конюшне!»

-Ну и прохиндеи! Так уж много у вас дел в Едо! Поди ночи напролёт в думах!» - заметил кто- то из наших офицеров. С тем (и пирожками с кофетами в придачу, глотнув наливки), вся орава вновь укатила на желанный нами берег с баней и сытной едой. Потянулись сутки с неизменным «Оссильян» по вечерам со сторожевых лодок. Письмо к губернатору всё-таки взяли, а к императору «Нужно вручать самому адмиралу с позволения божественного микадо и с соблюдением церемониала и с извещением где-то за месяц с гаком и тому подобное, и тому подобное.

 

Визит с заветным чёрным ящиком.

 

Посыльные всех рангов иссякли, но русские стояли на своём: свежая провизия, топливо и место на берегу. Карусель бюрократии, смазанная наливкой и пирожками, начала-таки инда прокручиваться. Место на берегу выделял некий князь, не то герцог - землевладелец. Традиционное «Хи-хи». Мол всё понимаем, дело житейское, «Но вы уж не шибко рассиживайтесь на бережку! А то неровён час, да проведает Великий Едо! А нам потом ни за понюх табаку брюхо вспарывать!» И вновь к просьбе послать прошение. Посьета уверяли, что нарочный с письмом «помчится как птица» и цидуля будет в божественных руках «не пройдёт и месяца- двух». Для закрепления веры в Страну Восходящего солнца Льоде извлёк у кого-то из свиты деревянный лакированный ящик кладбищенской раскраски. Ящик был обёрнут платком и упакован как для пересылки заказной Правительственной бандеролью. Вскрыв ящик, чиновник вознёс к небу руки с письмом адмирала, приложил пакет ко лбу и сердцу. Свершив ритуал, послание было уложено в посылку и вновь опечатано сургучной печатью с шёлковыми шнурками. Отдал коробку писарю, на что тот выдавил своё «Хи-хи». «Теперь послание «полетит быстрее важной птицы индюк, не иначе»- с ухмылкой подумал Гончаров. Затем последовал стол с конфетами, пирожками и питиём из пресловутой наливки, кою кок насобачился делать из рома и медовухи: «Ибо ненасытно брюхо чиновничье» - бормотал батюшка Аввакум. Адмирал в письме и просил-таки разрешения закупать продукты на стороне, дескать Ваше правительство не допросишься. В ответ губернатор прислал толику живности и зелени, «прося принять сие в дар». Наши командиры мудро порешили: «Коли Вы в дар, то мы одарим не менее щедро за наши деньги. Вы лишь разрешите!» Тот по простоте душевной и разрешил: «Ты мне - я тебе и Едо чутка передарим! Да и брюхо пороть не придётся». Но недокумекал японец, что своим разрешением открыл нашим кораблям рейд для свободного прохода «приобретать подарки для Едо»

Для пущей убедительности сообщили местным диетологам, что русским без говядины и сил брать неоткуда: не японцы мы, чтобы на одной рыбе коротать, ибо в глазах темнеет и ноги трясутся, а на островах бить быков не дозволено». Так и пошло. Но цель побродить по японскому берегу русские миссионеры не оставили. А заодно российскую методу «Не мытьём, так катаньем». И затеяли учинить для «детей микадо» русское военно-морское шоу с кульбитами на реях и морским танцем 1760 года.

 

Солдаты от Баба

 

Интересную картину из японского репертуара довелось лицезреть вначале Посьету, затем и адмиралу. Немало удовольствия испытала и команда Паллады, увидев… солдат божественного Микадо. Впервые баниоса Баба-Горододзамон помимо свиты сопровождали два солдата. Первое чувство наших моряков - это подать им милостыню и уступить место на первом же сидении. Они были чрезмерно немощны и жалкие. Руки старчески тряслись, согбенные колени были облачены в дамские чулки. Двояковыпуклые очки говорили об полной профнепригодности хозяина, а седой пучок - косичка на голове делали персонаж более похожим на едва влачащего своё бренное тело ветерана хосписа. И для чего этот «натюрморт немощей?» Ведь это какое-то недоразумение! Не может же быть подобная армия даже в казуистических представлениях. Но ведь они реальные и стоят пред нами немым назиданием идиотизму. Да кто их там разберёт, может они некий раритет по божественной линии? Но это уже не нашенское дело. А вот то, что друг Баба пообещал организовать стирку белья в голландской фактории - дело толковое. Адью, Баба, - вот твои конфеты с пирожками! Выпей, любезный, наливочки и закуси тортиком и отчаливай восвояси! 

9 сентября 1853 года.

Нагасаки, 2-ой рейд.

Глава пятидесятая.

Отродясь не видели. А может и финал 

Вот и Новый, 1854 год настал, а Паллада всё ещё в Нагасаки. Особых подвижек в переговорах не наблюдалось. Хотя создавалось впечатление, что на палубе фрегата перебывало едва не всё население порта. А уж баниосы и клерки всех мастей слопали одних пирожков без счёта. Корабль изготовили к встрече гостей с подарками. Наших моряков взбадривали по утрам почти ежедневные тренировки на вантах и реях несколько художественного покроя. Изредка стреляли из пушек. Не ржавели сабли и ружья на абордажных учениях. Настало 4 января. Уже с утра было видно, что день будет на славу. Привезённые камчатские мальчики с чудесными голосами для хора брали последнее «ля» в кают-компании. Развесили по леерам флаги расцвечивания. Матросы отглаживали почти белоснежные робы и ожидали своего выхода на второй деке. Даже кот Васька, любимец команды восседал в канатной вьюшке подле пушки и любовался на своё отражение в ней. На шканцах водрузили стол жюри и переводчика отца Аввакума. К 11 часам прибыли баниосы с подарками от полномочных к адмиралу. Японцы мастера по изготовлению ящичков-шкатулок. И их обилием желали поразить миссию: «Уж теперь-то мы вам отдарили с лихвой!» Все коробки и коробушечки они мастерски разукрасили на японский лад и покрыли отличным лаком. Каждая из минипосылок имела значимое содержимое - подарок. Коробками заполонили всю кают-компанию и каюту адмирала почти доверху. На палубе тоже громоздились вороха лакированных сундучков. Лучшим подарком были японские сабли из булатной секретной стали. Готовые изделия проверяли на качество по отрубанию голов смертникам за один взмах. Число голов выведено на клинке. Раритет вручили статскому советнику Гончарову и адмиралу Путятину (с тремя головами). Иван Александрович был изрядно смущён и восхищён такому подношению (почти от Самого правителя Едо или с его ведома!!!). Все подарки были со значением и выражали отношение Японии к России. Солнышко грело исключительно в меру для юга острова Хонсю. Америка следовала своей методе и вошла своими кораблями уже в три запрещённых порта. Возможность иметь суперприбыли от наркотиков щекотали ноздри. Для России, соседствующей со Страной Восходящего солнца, дипломатия натиска и явного неуважения не годилась. Отношения с Японией строились если не навсегда, то на века.

На смотр-концерт и угощения прибыло публики японской принадлежности числом, равным вместимости приличного театра. Сюда же следует добавить до полутысячи наших крепких парней, едоков хоть куда. Надо полагать, что в лодках окружения наверняка пребывала оставшаяся часть населения Нагасаки.

Итак, настало утро 4 января 1854 года. Корабль выглядел как для императорского смотра в Кронштадте: палуба отдраенная пемзой добела, медь горела на солнце. Поручни, блоки, тали и прочее вооружение очищено до пылинки. На шканцах установили судейско-командный стол с таким же для секретаря и переводчика Аввакума. Оркестр дал гром марша. Вахтенный офицер занял пост у трапа, напротив примостился на пушечном канате кот Васька и его величественный друг дог Аврелий (Цезарь) подле ног офицера. Дог подавал выборочно лапу входящим на Палладу: «Гавр-ель-р-р», что должно было означать «Аврелий». Пополудни от берега к Палладе тронулась целая флотилия из не менее полусотни лодок. Две из них напоминали саркофаги задрапированные красной материей и изукрашенной золочёными луками, булавами, стрелами. В этот момент Святой отец гаркнул на японском: «Хо-орь гью!» (пли!). С малым промежутком грохнули канонады из трёх пушек троекратно в сторону скал побережья. Засвистели огромные ядра поверх голов гребцов (в лодках заорали по-японски с испуга что-то вроде нашего: «Ой, мама!». Секундами позже грохнуло эхо от ядер в скалах, прокатилось над заливом. Последовала тишина и восторженные возгласы японцев. Посьет, Гончаров и Аввакум сели в кресла. Адмирал Путятин в рупор огласил: «Абордажные команды к бою!» Батюшка вторил по-японски: «Бу-у-дзю-цу-у!» Выскочили по разные стороны пушечных дек изукрашенные «пираты» и начался яростный бой ятаганами, саблями, пиками. Бой длился около получаса и тела «мёртвых» устелили палубу. Крикам и визгам гостей вторили перепуганные чайки. «Пираты» исчезли так же быстро. Их заменили строевые матросы с оружием. В их руках ружья вращались и летали как пушинки. Движения по командам были исключительно синхронными. «Хи- хи!!!» (Так, так, хорошо!) - просто исходила на рёв публика. Тем временем матросы разбежались по вантам. Приглашённым показали истинное искусство владения парусами на 50-метровой высоте. И тут вышел на импровизированную сцену на шканцах хор мальчиков. Японцы с их утончённым вкусом были поражены чистотой голосов ребятишек. Восторгу присутствующих не было предела. Торжество закончилось гонками на шлюпках под парусом. Далее гости пошли осматривать фрегат во всех тонкостях.

Накрыли столы. Все были усажены согласно занимаемых чинов. Путятин вышел к матросам и от души поблагодарил богатырей: «Спасибо, ребята!» На что четыреста глоток гаркнули: «Рады стараться!» Несомненно, что «спасибо» адмирала было равнозначно дополнительной чарке рома.

Обед японцы просили сделать на европейский лад. Так и было исполнено в изобилии, разнообразии и великолепии. Японцы, привыкшие вкушать и выпивать весьма умеренно, а то и вообще из посуды типа наших блюдец и рюмок, сравнимых с напёрстком, вскоре забыли даже о цели визита. Стали подобно нашим пить из бокалов и «до дна». Зная приверженность гостей к сладкому, каждому вручили по ящику конфет. Горячий саки уложил многих буквально при попытке поклониться до земли (палубы).

Тсутсуй и Кавадзи, чувствуя маловосприимчивость к происходящему своих земляков, объявили, что имеют письмо от Верховного совета и преподнесло тяжеленный сундук по типу наших бабушек в деревнях: «Вот оно!». Адмирал приказал О.А.Гошкевичу (будущий первый консул Японии) вскрыть послание. Вскрывались один за другим сундуки по типу наших матрёшек, пока не дошли до СЕДЬМОГО. Оно было завёрнуто в шёлк. Шёлк был строго запрещён к вывозу из страны и считался дороже золота. В качестве прокладок в ящиках была не менее ценная шёлковая вата, производимая в секретной мастерской в горах на потаённом острове.

И опять продолжался безудержный пир с яствами. Но письмо губернатору уже ушло. Но тот по-прежнему талдычил, что без ведома Едо принять адмирала не может. Сам Едо получит письмо вот-вот. Настало 9 сентября. Благодаря ухищрениям и умасливаниям высоко и среднепоставленных чиновников наши корабли почти беспрепятственно свершали вояжи в Китай и Ост-Индию. Это уже развязывало миссии руки. Но в основе своей дело не свершилось. Хотя губернатор после всего навороченного им смертно боялся самостийного визита русских в Едо и начал суетиться сам, невольно помогая заключению Российско-Японского договора. Путятина начали посещать чиновники, влияющие на главенство Едо «де факто». Умные головы в Японии вполне осознавали, что могут быть спровоцированными теми же американцами и завоёваны со всеми потрохами. Страна была попросту слаба и не имела влиятельных союзников на мировой арене. Союз с русскими мог стать спасительной соломинкой в шаткой ситуации островной страны. 

Нагасаки, сентябрь

1854года.

Глава пятьдесят первая.

Конференции и банкеты

 

Положа руку на сердце, то всех, как чиновников миссии, так и офицеров, особо боевых, гнетёт полупраздное пребывание здесь. Никто из наших матросов не поглощал такого количества сладостей, как за время пребывания в Японии. Никто и нигде за время похода моряков голодом не морил и ели они сполна, запивая положенными чарками. Но чтобы буквально поглощать конфеты и пирожки после всяких приёмов за «их величествами и превосходительствами» - не случалось за всю жизнь. Порой хотелось поесть вдосталь ржаного хлеба и борща. Офицерам же снились опостылевшие коробочки со всевозможными подарками от всяких сегунов и ниже. Сотни видов блюд из рыбы вызывали отвращение хуже ячневой каши. К столу не подавали разве что только медузу (а может и её под каким либо соусом!). От подарочных коробочек не знали куда деваться. Руки так и чесались раздарить писанные коробочки по приютским детским домам. Но пренебрегать подарками по японским поверьям считалось кощунством. А с другой стороны пробуйте разместить в жилище в общем-то никчёмные в хозяйстве коробочки! Но особо изящные всё-таки свезли домой как музейную редкость. Как казус добавим сюда, что на все конференции миссионеры ездили… со своими стульями. Аборигены обыкновенно сидят на пятках на полу. Так и добирались на корабль впятером: Посьет, Гошкевич, Пещуров с адмиралом и его секретарь Гончаров. Оставлять мебель у себя хозяева не соглашались, абы пресечь лишнюю поездку. Повод находили более чем идиотский по нашим канонам. Русским косвенно сообщили, что «место (дом) на берегу нашим как бы выделили и «там идёт ремонт», но чтобы баниосы нас сопровождали туда-сюда (как заключённых). А на деле им нужно было не давать повадки иностранцам съезжать на берег. Да и вообще: дал русским, - давай и другим!

А тем временем конференции следовали одна за другой. По поведению японских служак можно было писать нечто научного трактата «Как морочить голову и растягивать решение неугодных вопросов в дипломатии». А для рядовых японцев создаётся иллюзия «контроля над иноземцами». Вот такой спектакль для «театра миниатюр» длиной в годы.

И были вторая, третья, четвёртая конференции и далее до полного отвращения к теме. Уж чего только не предлагали аборигенам: стекло в окна вместо бумаги, рыбу в неограниченном количестве, купить медь, золото и много, много другого из дефицитного для Японии ассортимента, рис…Но на всё был по детски лукавый ответ: «Хи-хи», дескать «берём всё, но в другой раз». Заострялся лишь один вопрос: « А скоро ли мы в ПОСЛЕДНИЙ раз обедаем у адмирала?» Что следовало понимать однозначно: «Когда вас отсюда унесёт?» На втором прощальном обеде адмирал даже не обмолвился о дате отплытия корабля. Японцы пуще смерти опасались нашего визита к Едо, либо встречи с американцами. И последовали дары в коробочках шёлка, фарфора. Адмирал из жалости к чиновникам буквально при отходе сообщил, что: «Воротимся не прежде весны». Путятин отпустил корабли сопровождения, а Палладу направил к Ликейским островам.

Глава пятьдесят вторая.

Голимая политика 

Договор между Россией и Японией был всё-таки подписан в курортном городке Симода в небольшом буддийском храме Тёракудзи на самом юге полуострова Идзу. Храм сохранился, и вот что дословно написано на памятной доске на русском языке:

МЕСТО, ГДЕ БЫЛ ПОДПИСАН РОССИЙСКО – ЯПОНСКИЙ ДОГОВОР О МИРЕ И

ДОБРОСОСЕДСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

15 октября 1854 года вице-адмирал Российского императорского флота Путятин прибыл в город Симода для проведения переговоров относительно договора, который должен был внести ясность во взаимные территориальные притязания и положить начало торговым отношениям между Японией и Россией. 4 ноября 1854 года в ходе переговоров двух сторон произошло сильное землетрясение. Возникшие при этом цунами разрушили значительную часть города и корабль Путятина «Диана». Несмотря на эти трудности , переговоры были продолжены, и 24 декабря 1854 года был подписан договор о мире и добрососедстве между Японией и Россией.

Теперь вкратце заключим результат наших дипломатических и военно-морских усилий на Дальнем Востоке и обоснуем победу нашей миротворческой дипломатии над натиском американской военщины.

К средине 19 века Япония умудрилась три столетия прожить в полной самоизоляции. За редким исключением для китайцев и голландцев никто под страхом смерти не смел причалить к островам цветущей сакуры. И их вполне устраивала жизнь отшельников. Да и разрешённым посетителям отводился лишь порт Нагасаки. Прочим указывали на выход. Так и жили на всём своём: разве что не носили шкуры и не пользовались каменными топорами: по мелочам подвозили те же китайцы и голландцы. Да никто особо не зарился на богатства вулканических островов и обходили их стороной. Хотя не прочь зайти за дровишками китобои: топить жир для американцев. Как ни странно это звучит в наши дни, но в 19 веке в США топливом служил…китовый жир. А Япония воротила нос от моряков Америки и желанного прибежища китобои не получали. При очевидной военной слабости островитяне не могли долго держать форс. Американцы известные авантюристы, особенно в решении межгосударственных вопросов. Так оно и произошло: к берегам Японии снарядили четыре военных корабля под предводительством капитана Метью. А в июле 1852 года на девственную землю Страны Восходящего солнца не просто «ступили», её топтали сапогами 250 десантников. А капитан Перри не моргнув глазом вручил сегуну послание Президента США Милларда Филмора с требованием открыть порты Японии судам Нового света для торговли и обслуживания. Скрипя зубами, абориген молча принял ультиматум. Сам договор был подписан через год под дулами уже восьми кораблей.

Корабли русской эскадры поспешали для исправления ситуации в свою пользу, но исключительно мирным путём. Что из этого вышло видно из предыдущих глав. И лишь убедившись в исключительно миролюбивых намерениях русских, седьмого февраля 1855 года в том же городе Симода был заключён договор о мире и дружбе. Для бескрайней России безопасность далёких восточных берегов была и останется исключительно важной. И в довершении в 1858 году для Российских военных кораблей в Нагасакской бухте была отведена территория «Русская деревня Инаса», что сделало Россию обладательницей первой незамерзающей базой за рубежом. Но после войны с Японией в 1945 году по сей день ведутся бесконечные переговоры о заключении мирного договора. Но, как видно, не сыскался дипломат, достойный памяти адмирала Путятина и его миссии на фрегате

 

«Паллада»: процесс длится уже более полувека.

 

По материалам книги И.А.Гончарова «Фрегат Паллада» и трудам публицистов 1853-2005 гг

 

Comments: 1
  • #1

    Григорий (Saturday, 03 December 2016 06:02)

    В последнем предложении ошибка в фамилии адмирала