ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

ВАЛЕРИЙ АРКАДЬЕВИЧ ГРАЖДАН (07.06.1944) проходил срочную службу на Тихоокеанском флоте. После окончания Омского политехнического института в 1977 году вновь вернулся на Тихоокеанский флот в качестве инженера-механика в звании мичмана. После окончания службы на флоте в 1980 году остался на Камчатке, работал на судоремонтном заводе.

В 1995 году переехал из Петропавловска-Камчатского в Ульяновск. Он является членом Союза журналистов России, автором трёх книг и десятков рассказов.  Новая книга В.А.Граждана необычна.

Это художественно-публицистические заметки по мотивам книги И.А.Гончарова «Фрегат «Паллада»». Автор очень внимательно прочёл произведение Гончарова и, увлечённый чтением, решил по-своему пересказать прочитанное другим, включая в свой рассказ множество интересных фактов о мореплавании и собственные житейские наблюдения. Редактор издания кандидат филологических наук А.П.Рассадин уверен, что книга «привлечет внимание не только к литературному наследию Гончарова, но и к героике славного прошлого нашей Родины».

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ФРЕГАТЕ  «ПАЛЛАДА»: взгляд из XXI века

ОТ АВТОРА

 

Цикл путевых очерков великого русского писателя Ивана Александровича Гончарова «Фрегат Паллада» (1855-1857 гг.) вышел в свет теперь уже более 150 лет назад. Книга русского классика, ставшая бесспорным культурным событием XIX века, не потеряла своей художественной ценности и сейчас, вызывая к себе живой читательский интерес. Не миновал этого интереса и автор предлагаемых художественно-публицистических записок.

Кажется пришло время, опираясь на многочисленные исследования этого путешествия, появившиеся после первого издания, вышедшего в 1858 году, на справочную литературу о различных аспектах мореплавания (которой было явно недостаточно в те времена), дополнить уже устоявшиеся представления как о самом произведении Гончарова, так и той эпохе, в которой оно было создано.

Как отмечал один из исследователей «Фрегата Паллада» А.Г.Цейтлин: «Далеко не обо всём писатель мог говорить во весь голос. Находясь на военном корабле в качестве официального лица и притом в годы злейшей политической реакции, Гончаров, естественно, вынужден был обойти в своих путевых записках ряд теневых сторон жизни русского фрегата».

Он не мог, например, рассказать всей правды об адмирале Путятине, необузданном злом гении, создавшем на фрегате необычайно тяжёлую атмосферу. Равным образом Гончаров не распространялся о бросавшихся ему в глаза тяготах матросской жизни, понимая, что цензура не могла не быть пристрастной к этим эпизодам его книги. Преданы умолчанию проводы корабля в Кронштадте, команды фрегата их семьями. А ведь по тем временам кругосветное плавание - событие редкостное и опасное, хотя в нашем случае отчасти ещё и полусекретное.

Даже сама картина постройки парусника напрочь отсутствует на страницах книги. Но без учёта всех тонкостей и деталей кораблестроения XIX века будет непонятно, почему суда того времени были так живучи, как переносил тяготы плавания экипаж.

Перечитывая описание путешествия, оставленное нам Гончаровым, было бы слишком ответственно ставить перед собой цель его подробного комментирования. Для этого нужно писать в другом ключе и в другом жанре. Авторская задача была более чем скромной - проследить плавание фрегата как бы заново, в соответствии с новыми фактами, в том числе обогатив его и собственными впечатлениями.

Автору этих строк довелось пройти весь описанный И.А.Гончаровым путь. С Чёрного моря через пролив Гибралтар, а далее вокруг мыса Доброй Надежды и до Камчатки. Только было это в 1967 году, в разгар Холодной войны на тогда секретной плавбазе обеспечения субмарин «Иван Кучеренко», построенной в Николаеве. Эти походы-близнецы разделяет 115 лет. Бог морей Нептун оказался к нам относительно благосклонен. Не настигли нас и торпеды супостата. Пусть и эта книга благополучно дойдёт к читателям.

Ко всему хотелось бы выразить искренние слова благодарности руководителям Ульяновского областного отделения Русского Географического общества А.И. Золотову, И.И. Егорову за помощь, замечания и советы при подготовке рукописи к печати. Отдельное огромное спасибо редактору А.П.Рассадину.

Эта книга, возможно, не увидела бы свет, если бы не финансовая поддержка Попечительского Совета Ульяновского областного отделения Русского Географического Общества.

 

Валерий Граждан.

Глава первая

С чего поведём повествование

 

Ценители подлинного творчества, коим бесспорно является роман «Фрегат Паллада» И.А. Гончарова, могут не только охарактеризовать содеянное до них в веках, но и своевременно определить время начала реставрации произведения. Для современных созерцателей шедевры прошлого отчасти теряют былую заслуженную популярность. В своё время и гораздо позже они являлись образцом литературной ценности. Несли свою прелесть, свежесть восприятий событий, картин, людских взаимоотношений. Но с веками меняются сами понятия, оценка событий, многое кажется предвзятым, потерявшим смысл. Зачастую даже сама этимология слов в изложении событий теряет изначальную значимость. Возвращаясь к первоначальному замыслу автора произведения, невольно сделаешь словесный мазок - другой во имя сохранения истинной картины, созданной автором для адекватного восприятия уже современниками. Да и чего греха таить: ко всему многие из книг прошлого, как и «Фрегат Паллада» претерпели многократную цензуру и невосполнимую правку при непосредственном издании, так и при переиздании. В книге не случайно отсутствуют многие художественные образы того же архимандрита Аввакума и других, а уж об отношении «нижних чинов» между собой и строевых офицеров опять-таки к матросам, как мордобойство, так и либерализм не по чину, в печати вовсе не поощрялись цензурой.… Недостаёт картин общения офицеров, низших чинов так и с самим Иваном Александровичем Гончаровым. Биографии исторических личностей в романе, очевидно, тоже вымараны и извлекаются в качестве достояния народа в юбилейном обрамлении по истечению столетия. Где творения незаслуженно лишены художественных и психологических орнаментов, а то и упущены вовсе. О бытовых условиях матросов и речи нет. Преданы умолчанию проводы корабля в Кронштадте, команды фрегата с их семьями. А ведь по тем временам кругосветное плаванье - событие редкостное и опасное, хотя в нашем историческом случае отчасти ещё и полусекретное.

Даже сама картина постройки парусника напрочь отсутствует на страницах книги. Но, не уразумев всех тягот и технологических домыслов кораблестроения 19 века, будут малопонятны живучесть судов, докования, остойчивость и все перипетии на их жизненном пути в борьбе со стихией.

Остойчивость корабля и несносные тяготы экипажа даже внутри корпуса из-за отсутствия систем вентиляции, фановых, холодильных и многих других устройств, коих и не могло быть по тем временам: наука и техника в кораблестроении были мало приемлемы, а то и в стадии зачатия. Даже в образованных флотских кругах считалось маловероятным исполнение кораблей в металлическом исполнении.

Так что ещё раз подчёркиваем, что не всё и не обо всех мог писать коллежский асессор, талантливый писатель И.А.Гончаров. Что ныне ещё труднее довершить нам, потомкам по истечении сотни с лишним лет. Автору читаемых вами строк довелось пройти практически один к одному весь описанный Иваном Александровичем вояж с лихвой морским путём. Но современникам уже не приходится изнывать от зноя в каютах и дышать испражнениями от свиней и прочей живности в трюмах. То же касается его сухопутных приключений и соучастников. Тогдашний таёжный санный путь зимой совершенно не равноценен поездке в современном кондиционированном купе Хабаровск - Москва. Так что и сравнивать нет смысла. Насколько удастся в нашей интерпретации дополнить отмеченные невольные упущения, то непременно свершим сие.

Изначально постараемся изложить доходчиво биографию Ивана Александровича Гончарова, бесспорно именитого классика русской литературы. А благодаря его творению «Фрегат Паллада» - ещё и выдающемуся русскому маринисту 19 века.

Глава вторая

Ваня Гончаров из Симбирска

 

Родился будущий писатель, по сути, одновременно с началом Отечественной войны 1812 года: 6 июня. Многие известные нам агрессоры предпочитали для нападения на Россию именно это время цветения садов и соловьиных трелей. Наполеон не стал исключением, как видимо, был не просто агрессор, но ещё и «романтик». Не жилось ему во дворцах Парижа с французской кухней и винами. Потянуло на самогон и сеновал, а напоролся на крестьянские вилы и партизанские пики с топорами. Вся Россия от мала до велика поднялась на борьбу с супостатом. Провинциальный городок Симбирск не был исключением. Он, как и вся Россия, встал на защиту своей Родины. Хотя обыденная жизнь шла своим чередом: бабы рожали, на полях растили хлеб. Народные мстители отлавливали в необъятных лесах России незадачливых захватчиков и охотников до чужого добра. Заново отстраивалась сожжённая Москва.

При крещении младенца, родившегося в семье пожилого купца Александра Ивановича Гончарова, крёстным отцом был наречён друг семьи Гончаровых дворянин Н.Трегубов. Мальчика поименовали Иваном. Трегубов же, вышедший в отставку боевой морской офицер в чине капитана-лейтенанта, жил во флигеле, снимаемом у тех же Гончаровых по соседству. Фактически двух сыновей и столько же дочек воспитывала их мать Авдотья Матвеевна. Отец Александр Иванович был поглощён купеческими делами и даже занимал пост городского головы. По линии рода Гончаровых передавалась старая религиозная вера. Так что в семье строго блюлась староверческая религия. И скрупулёзно велась книга - летопись рода Гончаровых.

Но Ваня сызмальства прикипел к своей «усатой няньке», соседу Трегубову. И жизнь его проистекала по принципу: чем хуже, тем лучше. Даже самовольные походы на Волгу с уличными мальчишками благополучно завершались под защитой ставшего более чем родным отцом - крёстного Николая Николаевича Трегубова. Посыльных для наказания слуг он как истый дворянин гнал, не церемонясь: «Пшёл вон!» Позже матушка, отойдя душой от зла, прощала выходки сына, даже лазания на колокольню вкупе со старшим братом Колей. Немалую пользу имел от дружбы с моряком маленький Ваня: к семи годам приобщился к чтению вообще, и ко всему ещё, к трудам философского, научного склада. Уразумел географию, практическую астрономию и даже обе математики… Но однажды неугомонного пасынка потеряли напрочь: ни в перелеске, ни на пристани Волги, ни в ватаге соседских мальчишек шалуна сыскать не смогли. К обеду беглец явился сам «аки нечисть страшен ликом и чёрен повсеместно». Но, блистая зубами и сияя счастливыми глазами, он поведал дворовым и крёстному, что лазал в печную трубу заброшенного дома, дабы днём созерцать звёзды… Все были так ошеломлены, что забыли о наказании.

Первый удар по душе Вани был нанесён судьбой в семь лет: умер его отец. Сказывают, что следуя старообрядческой вере, перед кончиной Гончаров-отец наказывал сыновьям «избегать всякого масонства». Не мудрено, что в доме Гончаровых набожность преобладала над обыденной мирской жизнью. За вероотступничество малыша, как и всех, равновелико наказывали по всей строгости, но не чрезмерно. С кончиной главы семьи Гончаровых Трегубов стал отчимом всем четверым детям Авдотьи Матвеевны. Вдова была довольно молода, ибо выходила замуж исконно по «домострою». То есть рано и по выбору родителей. Не минула Ваню чаша веропреклонения. Мальчика отдали за Волгу в село Репьёвка на обучение к священнику при дворе княгини Екатерины Павловны Хованской. Княгиня состояла в родстве с декабристом Ивашовым, соратником Суворова. Сам же священник в миру был Ф.С.Троицкий и содержал свой пансионат согласно прогрессивного уклада. Так что оба мальчика Гончаровы получили вполне сносное гимназическое образование и дворянское воспитание. А в библиотеке Троицкого Ваня за годы учёбы ознакомился с трудами Ломоносова, Голикова, Карамзина, описания путешествий Кука, Мунго-Парка, Крашенинникова…Пыл путешественника всё более одолевал его разум. А охота к чтению наполняла мальчика знаниями наук и иностранных языков.

Дружба с дворянином Трегубовым помещичьей семьи опять-таки шла на пользу Тургеневым. Театры, балы, приёмы на дому именитых людей города, общение на французском языке, фортепьянные вечера…Демократически настроенные дворяне заполоняли огромный дом хозяйки Авдотьи Матвеевны. С кончиной главы семьи Александра Ивановича Гончаровы осиротели лишь по факту, «де юре». Семейные и хозяйственные устои не дрогнули. Что касаемо положения в городском обществе, то оно даже окрепло. Ещё вполне моложавая мать семейства обладала привлекательной внешностью. Так что они с Трегубовым вполне сочетались на фоне симбирского дворянства. А любящий детей Николай Николаевич гармонично вошёл в дом Гончаровых теперь уже полностью, заменив главу многодетной семьи. Имея солидный денежный запас, он завещал его падчерицам Александре и Анне, сказав: «Приданым дочерей я обеспечил, а сыновьям дам образование - пусть зарабатывают сами».

Глава третья

Учиться в Белокаменную

 

В 10 лет Ваню препроводили во град Москву. Не без поручительства подполковницы Анны Чекаловой молодое дарование приняли в «полное пансионное училище». Почти полных восемь бездарных лет Ваня «кис» в рутине косности и квазиобразования. Но терпение его лопнуло, и он упросил-таки маменьку забрать его из этих постылых стен. Далее настоящее Гончарова начало невероятно сближаться с будущим.

В 1830 году он осуществил свою мечту постичь науки в университете на факультете словесности. Там ему предстояло досконально изучить языки Европы, Англии. Через год началась постройка фрегата с будущим названием «Паллада». Корабля, принёсшему Ивану Гончарову мировую известность. В университете же юноша встретился с великим Пушкиным и подружился с поистине великими людьми, друзьями его студенчества. Это были будущие мировые светила: Белинский, Герцен, Огарёв, Тургенев, Лермонтов и многие другие. В Доме литераторов Гончаров сотрудничает с критиком Белинским.…В это же время на Охтинской верфи полным ходом идёт строительство царственного флагмана фрегата «Паллада». Имя кораблю дал лично император.

В университете Гончаров постиг словесность, языки и молодёжную этику своего времени. Большое влияние на него произвёл Пушкин, он даже был на встречах с ним. Но склад характера Ивана Александровича и память о посмертном наказе отца не позволяли ему вступать в какой-либо кружок или общество. А по окончании Московского университета в 1834 году молодой Гончаров было потянулся в родной Симбирск. Но после бурной студенческой жизни полумещанский, полудворянский, а то и поместный городишко не прельщал способного юношу. Покинув предложенное место при симбирском губернаторе, начинающий писатель продолжил карьеру уже в Петербурге. Ко всему, юноша решил вершить свою судьбу сам, безо всяких протекций. И он решительно переступил порог Департамента внешней торговли, став переводчиком иностранной переписки. Занятие было не столь увлекательное, сколько мало обременительное. На жизнь жалованья парню хватало, ко всему, и времени было с лихвой.

Первые десять лет стали для него годами становления как писателя. Всё свободное от работы время Иван Александрович отдавал творчеству.

Глава четвёртая

Век девятнадцатый.  Переворот

 

За исключением преобразований царя Петра Великого, до 1825 года царская Россия и её история более насыщены крестьянскими неурядицами, а то и вовсе кровавыми бунтами, разбоем речных корсаров – ушкуев, лесных татей, сиречь разбойников. Царская власть вершила свою внешнюю, а заодно и внутреннюю политику чаще в регионе Крыма и черноморского побережья. Но уже в постнаполеоновские времена, к 1825 году, у прогрессивного дворянства и в большей части гвардейского офицерства зародились либеральные замыслы, дозревшие почти до революционного уровня. Идеи равенства сословий и отмена крепостничества взяли в их умах верх. Ко всему, внезапно-беспричинно ушёл в мир иной монарх Александр Первый. По установившейся традиции бразды правления должен был принять следующий царский отпрыск по старшинству - Константин. Но выяснилось, что претендент внезапу отрёкся от этой радости куда раньше. Ничтоже сумняшеся выставил свою кандидатуру следующему по дате рождения - Николаю. Новый монарх возжелал именоваться «Николай Первый». Дворянам предельно надоела эта царственная канитель с крепостничеством и сословным разделением, да и вообще с коронованием пусть нового, но опять-таки царя. Они с лихвой вдохнули революционный дух народа в войне 1812-го года с Наполеоном. Особо сплотили дворян патриотические чувства и противление царизму. Выразить своё несогласие с властным укладом как таковым гвардейцы при дворе порешили военным путём. Повод с коронацией свежего государя приспел кстати даже несколько раньше намеченного к перевороту срока. Решено было трон ликвидировать вместе с его претендентом. По замыслу декабристов совместить акцию следовало с традиционной присягой Николаю Первому. Вот только решительности предводителям восстания явно недоставало: один наотрез отказался от цареубийства. Другой же «гвардеец» не выказал толику храбрости для взятия царского дворца во главе вверенных ему войск. Третий же, Трубецкой, расслабился настолько, что лишь наблюдал Сенатскую площадь из-за угла здания поблизости. Такое вот получилось неказистое восстание декабристов по факту.

В итоге более сотни гвардейцев принародно повесили, уйма солдат прямо на площади полегло от картечи, прочие, спасаясь бегством, утонули в Неве.

В эдакой обстановке взошёл на трон Николай Первый. Ставленник был воспитан светски зело, ко всему дал волю придворным чиновникам вершить юридическую бюрократию. Внешне преклоняясь Фемиде, не гнушался тиранить подвластные народы. Помимо того, им обуревала мысль о расширении и укреплении границ империи де-юре. Последнее развязывало руки его придворным законодателям. Особенно продуктивно в этом направлении продвинулся бывший начальник Штаба Гвардейского корпуса Бенкендорф. Оказав неоценимую услугу монарху в подавлении восстания декабристов, из военачальников подданный императора стремительно взлетел по карьерной лестнице при дворе. Им были созданы самостийные разветвления по всей империи службы Третьего отделения. Бенкендорф расположил к себе монарха настолько, что НИКТО не смел вмешиваться в дела оного бюрократического ведомства. В итоге уже через шесть лет чиновник становится Членом Государственного совета, а следом ему жаловали титул графа. И было за что: в сотрудничестве с действительным членом Российской Академии наук, царским вельможей графом М.М.Сперанским разработано Полное собрание законов Российской империи. В сорока пяти томах содержалось ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЗАКОНОВ. Россия рвалась к европейской цивилизации. Опыт в юриспруденции служил мостом в межгосударственных отношениях.

В первую голову события на Чёрном и Средиземном морях просто вынуждали Николая Первого неотложно принимать кардинальные меры в своей мировой политике на море. Без укрепления своих позиций на Мировом океане приморские владения бескрайней России оказывались бы под угрозой отторжения приграничными государствами. Даже победоносная Русско-турецкая война 1828-1829 гг. в итоге не дала России желаемых результатов: закрепиться на Черном море и получить стабильный выход в Средиземное море. А это означало экономическую изоляцию России от Ближневосточного рынка. Сие было на руку «любезным» соседям Франции и Англии, вынашивавшим планы овладения российским Дальним Востоком. Стремительно назревала новая война на наших дальневосточных рубежах. Ко всему, Турция и её союзники теснили Российский флот по всей акватории Чёрного и Средиземного морей.

В образовавшееся мирное окно 1852 года через Английский пролив Ла-Манш ещё было возможным отправить дипломатическую экспедицию в страны Тихоокеанского региона. И прежде всего, - в Японию, обладавшую в те времена мощным морским флотом. Заключить с ней мирный союз для России было первостепенным делом. Итак, срочно понадобилась эскадра кораблей океанского класса, один из которых носил бы императорский вымпел, то есть брейд-вымпел. Ещё ранее мощным толчком в развитии собственного флота послужил доклад Петра Первого с боярским постановлением от 20 октября 1696 года: «Морским судам быть!» С этой даты исчисляется День Военно-морского флота России. И вскоре была создана целая индустрия кораблестроения. По опыту, перенятому Петром Первым за рубежом, созданы верфи: Воронежская, Казанская, Переяславская, Архангельская, Олонецкая, Санкт-Петербургская, Астраханская; всего числом в две дюжины. К 1787 году Россия вышла по количеству боевых кораблей в Европе на третье место после Великобритании и Франции. Россия становилась под парус, выкатив из корабельных портиков жерла тысяч пушек. Только парусных судов насчитывалось более двухсот, да ко всему гребных морских до полутысячи! Остро возникла нужда в боевых матросах, не боящихся штормов и кровавых абордажей. По берегам Волги, Днепра и Урала таковых можно было сыскать немало. Да, это были те самые ушкуи, ставшие на разбойный путь, грабя и убивая богатый купеческий люд. Их отлавливали с альтернативой: либо «пеньковый галстук от царя, либо умереть с честью за Отечество». Выбирали последнее: баталии для них дело привычное, но теперь законопослушное. Специальные царские отряды сутками отлавливали ушкуйников и татей, направляя их на дела благие, откуда бежать им было более некуда. Добровольно же под пули супостата или турецкие ятаганы идти находилось весьма мало охотников. И если разбойники Скандинавии сыскали себе легендарное имя викингов, корсаров, то есть пиратов северных, а позже южных морей, то наши разбойнички при тех же деяниях на реках русских и морях средиземноморских прозывались ушкуйниками, да татями. А ведь те и другие искали для себя одного: воли и жизни достойной.

Глава пятая

Кандидат на брейд-вымпел

 

Далее повествование будет идти по принципу, предложенному непосредственно самим Иваном Александровичем Гончаровым: в сочетании правды художественной с правдой действительности. Сложность лишь в исходных авторами материалов. Дублировать - нет смысла, но и пытаться превосходить очевидцев в их словесах - совершеннейшая нескромность. Хотя сравнивать действительность века девятнадцатого с веком нынешним, двадцать первым, весьма затруднительно: пропасть научно-техническая глубочайшая. Цивильному пассажиру, коим являлся высокообразованный для своего времени секретарь экспедиции А.И.Гончаров, «невозможно постигнуть всю премудрость моряцкого бытия. Сие тем более существенно на собственной шкуре». Взять, к примеру, постройку деревянного фрегата Паллады. А.Гончаровым лишь сообщается, что «Паллада» проектировалась и строилась «по лучшим кораблестроительным проектам того времени». А это, увы, было время лишь зарождения большинства прикладных наук, на основании которых строились корабли. Безусловно, маститый писатель далёк от ОБЪЕКТИВНОЙ ОЦЕНКИ проектов боевых кораблей и уклада службы на них даже для своего времени.

Обводные линии корпуса, геометрия парусов и управление ими, силовые конструкции вертикальные (пиллерсы) и поперечные (шпангоуты) делались по тем временам чаще методом проб и ошибок. Паровые машины, котлы, гребные винты - внедрялись пока единично. Игнорировались прочностные расчеты как деталей, так и корпуса в целом. Трудно представить современникам метровой толщины набора бортовых досок! Такие важные каноны как ОСТОЙЧИВОСТЬ и ватерлиния принимались чисто опытным путём предшествующих корабелов. Даже опытные мастера своего дела без умения и навыка определить центр тяжести корабля не могли расчетным путём. А посему затруднялись безопасно разместить все проектные штатные грузы, балласт, провиант и слепо следовали опыту других. Это, прежде всего, тяжеленные цельнолитые пушки числом до сотни штук, полутонного веса каждая, плюс песчанно-чугунный балласт в трюме и почти трёхтонные якоря до четырёх штук. Ко всему, личный состав, боезапас, двигатель паровой (на Палладе имелся) и угольные запасы к нему.

Легко представить вероятность «оверкиля» (опрокидывания вверх дном) корабля под действием намокших парусов в буйную непогоду. Крен того же фрегата «Паллада» в шторм доходил до 45-ти градусов на борт. Так что при смещении только пушек катастрофа была неминуемой. Русский «авось» отодвигался наукой и опытом в небытие. Лишь в сленге моряков это сохранилось в выражении: «На выпуклый военно-морской глаз». Те же шпангоуты (поперечные рёбра деревянного набора) корабелы вынуждены были изготавливать из искривлённых природой стволов. Кривизну подбирали по выработанным опытно лекалам - шаблонам. Эдакие «рёбра жёсткости» были далеки от требуемой прочности, а может, где и превосходили таковую. Да и сколь великой должна быть эта необходимая величина, чем её могли тогда соизмерить? А уж выбрать заготовки только для этих компонентов борта в лесной чаще и того сложнее. Ведь взращенная кривизна - брак природы. Хотя в идеале таковая распоряжается по законам изящества. Априори же, совершенство воспринимается нами как прекрасное. Доселе высоченные и исключительно стройные сосны именуются «корабельным лесом». И, если учесть, что только на одну мачту в купе со стеньгами и реями потребно до трёх идеальных стволов по 30-40 метров и столько же на стеньги, плюс запасные стволы - вот вам и бор сосен вековых. Не менее жёсткие требования предъявлялись к деревам для изготовления досок бортовой обшивки, палубы, стрингеров (балка повдоль борта), бимсов (поперечная балка между бортами)… Не стоит утруждать себя толкованием приведённых терминов - это целая наука, выработанная веками и народами. Сооружение главной центральной несущей части днища - киля, представлялось чуть ли не отдельной, главной составляющей в искусстве возведения деревянного остова корабля. Брусья даже изготавливались мастеровыми плотниками только высшей квалификации. В сборе это был пакет брусьев в два - три слоя, скреплённый железными, либо медными болтами. Исключительно качественные и крепкие брусья шли на изготовление штевней: ахтерштевня и форштевня (кормовой и носовой составляющих киля).

Шум от лесорубов шёл по всем царским лесным угодьям на многие сотни, а то и тысячи вёрст. Выбранные стволы доставляли к верфям санными возами, в крайнем случае, на палубах барж. Малейшие искривления, либо их увлажнение могло пустить весь труд насмарку. Из твёрдых пород (тик, дуб, бук, граб) вытачивались тысячи блоков для такелажа. Заготовленный лес высушивался и хранился пуще пушнины искромётной от зверя редкостного. И, боже упаси, попадёт единый сучок даже в зародыше. Долголетняя жизнь корабля деревянной постройки целиком зависела от качества употреблённого корабелами леса. Мелочей не допускалось вовсе: стекающий со лба мастерового пот вбирала в себя специальная повязка. Даже такая толика влаги не допускалась.

Особо ценился труд парусных дел мастеров. Заказы на полотно выполняли отдельные купеческие парусных дел гильдии. Самая ценная и плотная парусина белого цвета изготавливалась из конопли, реже и дешевле изо льна по многовековой технологии. На линейный корабль было потребно от четырёх до шести тонн материала. Легко представить вес намокших парусов! Но оплошность с парусами могла стоить сотен жизней.

По тем временам изготовление и установка паруса являли собой целую индустрию: взращивания конопли, льна, отделение кострики (оболочки стебля), очистка волокна и само ткацкое, исключительно штучное производство.

Сутками не угасало зарево от мириад кузниц. Шёл перезвон молотов с молотками и гудение мехов подачи воздуха. Ковали гвозди, скобы, кольца, болты и прочую фасонину из металла, готовили по лекалам листы обшивочной меди. В огромных котлах кипятили смолу, жир для пропитки бортового войлока. Чуть поодаль здесь и там неслись аппетитные запахи «рестораций», а проще - походных кухонь. Крепкий труд требовал знатного кушанья: не столь разнообразного, сколько калорийного. Снедь огородная предотвращала болезни зубов и прочие, хотя и слабила желудки.

Всё описанное едва лишь часть тогдашнего, по сути каторжного труда. Но при всей своей подневольности российские мастеровые ваяли поистине произведения искусства. Увы, но цельнометаллические корабли будущего во многом утратили красоту былого, парусного, пахнущего сосной и дубом флота. Они уподоблялись парящим птицам. Канули в лету украшения форштевня (оконечная часть носа корабля) в виде княвдигеда - резной фигуры, чаще женского пола с непомерным человеческим бюстом. Но удивительно нам, что именно этот ориентир служил вместо нынешних двух нулей на двери отхожего места. И неспроста: прямо под украшением укреплялись верёвочные корзины для отправления личным составом нужды малой и более. Вот уж где «романтики» полные порты фактически! Особенно при зарывании форштевня (носа корпуса) в волну…Теперь таковой фановой системы не сыщешь, разве что в музее парусного флота. Хотя без особой вычурности сей «романтики». Вот бы удивились матросы тогдашних времён, современники Гончарова, не найдя знакомой корзины на нынешнем лайнере за тем же волнорезом!.. Так что оставим в покое несовершенства судостроения времён автора «Паллады» и предоставим их учёным - корабелам и коллегам самого Вениамина Фомича Стоке, полковника охтинских корабелов. Благо, на строящемся паруснике «Паллада» для матросов была «выделена» палуба под верхней пушечной декой обыкновенный жилой кубрик и даже с иллюминаторами. Ранее личный состав ютился в форпике, а проще - в боцманской кладовой для тросов, дёгтя, нагелей и вымбовок с обрывками парусины, краски. Там же был крысиный рай и пристанище тараканов. Даже примитивных лежаков в эдаком «помещении» не предусматривалось. Зато качка в районе бака-полубака, то есть в самой носовой части корпуса фрегата, была неимоверной. «От качки стонали они» - сии словеса адресовались скорее именно матросам парусного флота. Лишь гораздо позже, после знакомства матросов с бытом туземцев, было перенято для постели устройство «гамак». Тоже не сахар, но куда лучше голой палубы. Хотя при шторме уже в пять-семь баллов гамак из парусины подставляет ваши рёбра всем переборкам, бимсам (укосинам), шпангоутам и соседям по отсеку. Это уже далеко не тот сон, что на даче под сенью фруктовых деревьев. Даже внешне не отделанный, фрегат уже привлекал взор бывалых корабелов. А по весне 1832 года Охтинским адмиралтейством руководил светило в среде корабельных инженеров Иван Афанасьевич Амосов. Командовал корабельными делами уже сразу по закладке киля именитый мореход П.С.Нахимов. Командир внёс в устройство фрегата немало новшеств: от замены железных гвоздей крепления палубного настила у картушки (обрамление) компаса на медные до такелажа и баллера руля, включая шлюпки и пушки и новшества по тем временам - иллюминаторы. 1 сентября 1832 года Нахимов рапортовал в Инспекторский департамент Главного морского штаба об успешном спуске фрегата на воду. На торжестве присутствовал даже великий поэт А.С.Пушкин. Корабль освятило духовенство.

Деяния конфессионные «ныне и присно» вершил будущий корабельный священник архимандрит Аввакум (в миру Честной). Освежим имя его в памяти нашей.

Святой отец Аввакум прежде всего востоковед и дипломат. Родился Дмитрий Честной в 1804 году в Тверской губернии Осташковского уезда близ озера Селигер. Умер и погребён в Александро-Невской Санкт-Петербургской Лавре. В делах житейских и исследовательских на поприще религий православной, тибетской, китайской и корейской обладал изумительной трудоспособностью, бескорыстен при полном отсутствии тщеславия. Даже для совершенно сторонних и незнакомых просителей писал целые научные трактаты. Преподавал албазинским детям на китайском языке, составил «Каталог к книгам, рукописям и картам на китайском, манжурском, монгольском, тибетском и санкритском языках, находящихся в библиотеке Азиатского департамента». Интересен факт эксклюзивного перевода Аввакумом древней надписи на каменной стене китайского монастыря в городе Боадиньфу. До него над текстом бились не одно поколение китайских священнослужителей, но тщетно. Найденный древний перевод только подтвердил верность трактовки надписи именно русского учёного святого отца Аввакума.

Такой разносторонне образованный человек как нельзя лучше подходил для должности переводчика при генерал-адьютанте Е.В.Путятине, направлявшемся с миссией в Японию. Путятин высоко оценил участие Аввакума в ходе переговоров с японцами, и ему было присвоено звание архимандрита первоклассного монастыря. В «Тверских епархиальных ведомостях» напечатана лишь биография Аввакума с описанием его трудов. Для более широкого круга читателей и учёных имеются сведения в «Русском биографическом словаре». Однако сегодняшнего исследователя эта биография не может удовлетворить, что обусловливается, в первую очередь, выявленными новыми фактами.

Глава шестая

Аврал: корабль к походу приготовить!

 

Почти через год, весной 1833 года «Палладу» перевели в док Кронштадта и обшили подводную часть корпуса медью от обрастания ракушками и прочей морской живностью. Смонтировали линию вала от паровой машины, укрепили винт, баллеры руля, якорные клюзы из литого чугуна.

К концу лета 1833 года фрегат был готов к отходу на рейд. Денно и нощно на корабль везли и загружали провизию, аварийный лес, тюки парусины, троса и пеньку, бочки с дёгтем, бочки с провизией, якорные цепи (впервые вместо пеньковых тросов) и ещё сотни наименований предметов, вплоть до дров для камбуза. Подобно муравьям поднимались по трапу матросы и солдаты, разгружая посудины со скарбом на борт фрегата. По всему причалу толпились кареты с подъезжающими офицерами и провожающими их семьями.

Шли годы бесконечных походов и со временем, после постройки и спуска фрегата на воду командиром «Паллады» вместо капитана-лейтенанта П.С.Нахимова назначили капитана-лейтенанта П.А.Моллера. Фрегат практически постоянно не выходил из кампании. А в 1848 году «Палладу» за благие достижения причислили к гвардейскому флотскому экипажу. И уже в гвардейском звании фрегат свершил свою кампанию в Англию и на остров Мадейра. Гончаров же к этому времени созрел как художник - реалист. В совокупности всех факторов писатель возымел имя. И в немалой степени на сознание литератора и его формирование как личности возымело влияние боевого моряка, отчима Трегубова. Позже искусство писателя получило ювелирную огранку под воздействием среды общения поэта Аполлона Майкова. От Майкова же в дальнейшем Иван Александрович получил хороший заряд жизни и протекцию на участие в кругосветном военно-дипломатическом вояже.

7 октября 1852 года дипломатическая миссия в полном составе во главе с вице-адмиралом Е.В.Путятиным отправляется в Японию. На пристани в ожидании командирского катера стояли адмирал Ефим Васильевич Путятин и его секретарь миссии Гончаров Иван Александрович. Их эрудиция делала беседу взаимно интересной. Прибывающие офицеры экипажа отдавали честь, штатские участники миссии откланивались. Все поочерёдно занимали места в шлюпках, гребцы, не мешкая, отчаливали, довершая караван посудин с грузами. Строевые офицеры уже загодя были на фрегате и отдавали распоряжения по авральным работам. И, если адмиралу все до последнего матроса были Путятину более чем знакомы по предыдущим кампаниям, то Гончарову выпала «почётная миссия» почти всем жать руку и откланиваться. Что он и сделал более чем ста персонам без учёта нижних чинов. Во рту пересохло от многократного целования рук дамам, жёнам офицеров. Вскоре собеседникам пришлось сменить площадку знакомств: аккурат над ними начали проносить под загрузку сети со скотом и курятники для погрузки на фрегат. Животные от страха нещадно испражнялись и ревели. Вскоре оба действа иссякли, как и процедура представления, так и погрузочная. К стенке подошёл командирский катер. Последовал доклад командиру экспедиции и приглашение в катер. На корабле горнист сыграл захождение, подали трап и старший офицер произвёл доклад о ходе аврала и готовности корабля к походу. Затем последовали череда команд: «Ютовым на ют! Баковым на бак! Поднять якоря! Цепи обмыть! Шкафутовым поднять трап! Крепить по штормовому!»

Далее всё происходило стремительно и безукоризненно: с трелями боцманских дудок последовала команда: «Свистать всех наверх, паруса ставить!» И матросы одномоментно разбегаются строго по своим местам для постановки парусов.

- Марсовые к вантам (канатные лестницы к мачтам), все паруса отдавать! - Здесь как ни гляди, а всё равно не узреть ту синхронность, с какой буквально разлетаются моряки по вантам, затем поочерёдно по ярусам рей (перекрестья мачт) и отдают сезни ( фалы крепления парусов). И в этот момент моряк борется с ветром, удерживая парус в руках, стоя на рее!

- Паруса отдать! - лишь после этой команды паруса отдают (отпускают). После вываливания парусов следует команда:

- С реев долой! - Тут же марсовые сбегают с реев на ванты, а по ним вниз на палубу. И это с высоты 50-60 метров.

Описанная картина для восприятия новорожденного секретаря миссии была более чем шокирующая. А с другой стороны, он пытался внять разумом необходимость и многогранность этого адского действа. И это при крепком морозце и умеренном (пока) ветре. Иван Александрович на время задержался, созерцая им ранее неведомое. Душа его замерла, оцепенела при восприятии истинного чуда… Феерия постановки парусов разыгрывалась по всем мачтам будто по мановению волшебной палочки в руках старшего офицера.

Архимандрит Аввакум меланхолично обходил мачты с распущенными парусами и окроплял их поочерёдно вкупе с матросами на них. Его пышная борода, овеянная розой ветров всех широт, была несколько вздёрнута к небесам. Он самозабвенно читал молитву – обращение к Святому Николаю Чудотворцу, охранителю душ морских. Все замерли, внимая к молитве:

«О,всехвальный, великий чудотворче, Святителю Христов, надежда всех христиан, отче Николае! Молим тя, буде надежда всех христиан, верных за кормитель, плачущих веселие, болящих врач, по морю плавающих управитель, убогих и сирых питатель и всем скорый помощник мирное зде поживём житие и да сподобимся видети славу избранных Божиих на небеси, и с ними непрестанно воспевати поклоняемого Бога во веки веков. Аминь!»

Священник чеканил каждое слово молитвы не токмо ради ритуального священнодействия: он знал, что на Палладе есть ещё один человек, знающий Священное писание и молитвослов не менее, а то и более досконально, нежели архимандрит с учёной степенью богослова. И это был сам руководитель экспедиции адмирал Путятин.

По окончании молитвы адмирал, а за ним пассажиры катера уже сообща разошлись по каютам. За ними последовали упомянутый батюшка архимандрит Аввакум и Член дипломатической миссии капитан-лейтенант Посьет. С окончанием аврала матросы горохом ссыпались на нижнюю палубу к обогревателям.

Далее постараемся по возможности расширить круг наших знакомств. Чего сделать со всем составом нижних чинов числом 439 человек сможем лишь эпизодично, да и то условно. Что касаемо офицерского состава и чиновников, то Ефиму Владимировичу довелось подбирать их для предстоящей экспедиции более чем тщательно. Здесь были дипломаты, переводчики-востоковеды, геодезисты-картографы-океанографы и достаточное количество вахтенных и строевых офицеров.

Грандиозность происходящего заставляла душу писателя впадать в смятение: стоит ли ему ввязываться в эдакую «кумпанию». Но тщетны были его розмыслы на попятную. Теперь он лишь государственный человек и «обязан аки губка впитывать круговерть событий на фрегате и вокруг него происходящих». Путятин будто прочёл его потаённые мысли и изрёк: «А что, Ваше благородие, милейший Иван Александрович, не угнетает Вас сия картина рождения корабля? С позволения сказать, - его души? Ведь население нашего фрегата и есть его мятущаяся душа! Запоминайте, вникайте в её нюансы, фибры. Вам предстоит стать частью, а то и зерцалом нашим во всех тяготах флотской жизни…»

«Фибры» и «нюансы» не заставили себя ждать. Благодаря предстоящему походу в своём будущем писатель определился в большей степени как русский маринист.

Окунаясь во многочисленные корабельные биографии, здесь рискну внести некие лирические отступления. Милостивые государи, вам, рискнувшим предсказывать судьбы спущенных на воду, вновь рожденным кораблям идти дальше душевных сентенций. Душа склонна к переживаниям, болезням и, увы, кончине, подчас трагической.

У Паллады таковое случилось в виде предзнаменования ещё в самом начале её похода в составе эскадры великого мореплавателя вице-адмирала Ф.Ф.Беллинсгаузена. Почти роковой случай помог ей спасти большую часть кораблей экспедиции. Беда постигла лишь три судна. Второй «звонок был более серьёзный, хотя обошедшийся далеко не набатным последствием. Каждому кораблю рок определял свой век, свою судьбу...

Сияющий цветами корабельных красок и начищенной бронзой орудий и иллюминаторов фрегат был великолепен. Только что сошедший со стапелей корабль привлекал внимание даже бывалых моряков Санкт-Петербурга и Кронштадта. Многочисленная публика зрителей заполнила городской причал. И не мудрено: в него вложили душу корабелы - строители, руководимые инженером-полковником В.Ф.Стоке, равных которому в России тогда не было. На верфях трудились плотники, краснодеревщики, чеканщики, кузнецы и другие спецы, собранные по всей России. Это была элита для любого адмиралтейства. Жаль, но к тому времени ещё не было и многих наук, так необходимых корабелам, да и самим мореходам. А посему лиственница по бортам соседствовала с палубным дубом без каких-либо компенсаторов тех же линейных расширений при намокании. Первый же шторм давал течь во внутренние помещения. Шпангоуты и стрингеры при прямом попадании в них ядра или бомбы крошились, образуя пробоины. Не спасали эффективно просмолённые прокладки из пакли или войлока с медной обшивкой бортов. А через пять-шесть лет плавания борта банально прогнивали, а то и прогрызались древоточцем и червяками морскими. Так что и сравнивать-то по большому счёту было не с чем. Наука даже в зачаточных гипотезах порой исчезала, объятая пламенем инквизиции. Последний её костёр погас в 1782-ом году, превратив в прах прекрасную «ведьму» Анну Гельди с божественным ликом. Стоит ли удивляться малопривлекательной внешности современных женщин Европы: вероятно инквизиция стала «чёрным селекционером» на пути к их красоте.

Но закон Гука о смещении под нагрузкой был известен уже в 1678 году. Так что шпангоуты и борта из металла стали применяться лишь с закатом парусного флота и применением паровых машин с вертикальными паровыми котлами.

А вот с прессой, полиграфией было куда более туго. Так что пока строили по пресловутому сленгу: «на выпуклый…». Хотя конструкции и расположение пушек, якоря и клюзы (отверстия в бортах под цепи якоря), иллюминаторы (утолщённые стеклянные окна в бортах), вплоть до гальюнов ( санузлы) и рулевых устройств инженер Стоке разрабатывал со всем тщанием и надлежащим опытом. Почти в те же годы происходили казусы чистейшей воды безграмотности: при спуске уже отстроенного корабля на «большую воду» с камелей (подобие понтонов) не учли положения ватерлинии и… затопили судно со всеми красотами по корме и бортам. А то и переламывали по мидельшпангоуту (пополам), дав беспрепятственно «съехать» с опор на чистую воду большей половине новенького судна. Лишь с появлением доков и других инженерных решений кораблестроение приняло совершенно иной вид. Совершенствуется оно и поныне, в двадцать первом веке. У нашего фрегата решены не без проблем его историческое предназначение и наименование «Паллада» в честь греческой богини, дочери Зевса. Она была при властителе богов Олимпа своего рода фавориткой, то есть более чем секретаршей. И не мудрено: родная кровь, любимая дочка. Так что ключевые вопросы разрешала она, затем подсовывала на утверждение папаше. Согласитесь, что вряд ли какая сфера дел людских не подпадала под её влияние: мудрость, искусство и, конечно же, войны. Любые дипломатические деяния богоподданных правителей были либо мудрыми, либо разрешались войной. А запечатлеть для потомков картину мироздания целиком могли опять-таки гении искусства по навету Паллады. Одним словом: царь земной ведал о миссии фрегата, дав ему ещё до постройки это многообещающее имя

Док с «Палладой», куда поставили фрегат под отделку, пропах древесинами ценных пород. Весь рангоут и деревянный настил укрыли старой парусиной, отслужившими листами меди. По количеству вооружения фрегат соответствовал боевому кораблю линейного устава. Понятие «линейный корабль» не было подвластно аналогу линкоров в металлическом исполнении. Тогда были лишь пробные зачатки рангового подразделения по водоизмещению и прежде всего по вооружению. Не отошли ещё в бытие абордажные приёмы ведения боя. Да и флот-то России зарождался как таковой. Но уже намечались азы промышленного судостроения. То же можно говорить о подготовке, учёбе морских кадров. Мало где на исторических страницах говорится прежде всего о поте и крови флота - матросах. Ведь повествователи из понятных побуждений умалчивали о рекрутских наборах на флот. Крестьян брали на службу от сохи буквально: дали винтовку и айда в окоп. Пушечное мясо по нынешним канонам. Ну а на флот? Здесь на «айда-пошёл» никак не сгодится. Прежде всего - пушки, из которых надобно попасть в цель, подчас на крутой волне! Где такая наука в зачатке 19 века? Её основоположником – практиком-баллистом были сам царь Пётр и его последователи Меньшиков, Суворов, Ушаков, Нахимов. Теперь лишь остаётся с уверенностью предполагать, что львиная часть «нижних чинов» на парусном флоте набиралась из… «перекованных» ушкуйников. Сиречь из корсаров речных просторов Волги, Дона, Урала, Камы. Для них при отлове из лесных чащ и шири русских рек была одна альтернатива: пеньковый «галстук» на шею и обзор с высоты реи корабельной. По статистике тех времён по лесам беглых татей обретало более двухсот тысяч. Вот Вам и резерв, царь-батюшка. Головорезы и мастера ближнего огневого боя. Далее следовали знаменитые «пушечные качели».

Глава седьмая

Ушкуи и абордажники. «Королевский флот»

 

Театр морских сражений всё более расширялся. Пресловутые наборы в рекруты совершенно не перекрывали потребность в «пушечном мясе». Таковое вершилось не токмо в России, но и в именито-показных странах демократии, коими себя выпячивали Великобритания и иже с нею союзники по Европе. И выход был незамедлительно найден под блудливо-лицемерным наименованием «королевский флот». Пример тому адмирал Дрейк. Неприкрытый пресс в незаконном рекрутском наборе получил в народе эдакое едко-сатирическое прозвище. В России не сочли нужным вообще облекать в какую-либо юридическую форму набору на стремительно развивающийся флот. А нужны были тысячи, десятки тысяч корабелов-строителей, оружейников, плотников, ткачей и парусников, кузнецов и кашеваров, комендоров, матросов-абордажников, сиречь отъявленных головорезов, чертей во плоти. Всех названных и не токмо, следовало сыскать по просторам и лесным чащобам Руси. А недостающих обучить и приноровить к непростому морскому деянию при надлежащем здоровье

С утра до ночи гремели пушечные раскаты на мобильных полигонах. Десятки мощных качелей с пушками и ядрами на них позволяли канонирам отрабатывать предельно точность стрельбы. Проводить стрельбы из пушек непосредственно на самом корабле по мишеням - дело для парусного деревянного флота рискованное. Пусть даже дубовые палубы на деках и железные нагели после нескольких десятков выстрелов из всех орудий напрочь расшатывали сосново-лиственничный корпус и корабль требовал докования. Тренажёры - качели устраняли такой риск, сберегая корабли по прямому назначению: для штормового океана и пушечных баталий.

Фехтование на всех видах холодного оружия тоже мало совмещалось с палубным пространством без вреда для рангоута. А посему лихие корсарские баталии велись тоже на учебных манежах полигона. Таковое не применялось ни на одном флоте Европы. Хотя без приличного вооружения не обходился ни единый корабль 18-19 века и куда ранее. Разница состояла лишь в количестве пушек и штыков, сиречь холодного оружия. На описываемых нами по «Палладе» не обходилось без ранений: как тяжёлых, так и лёгких огнестрельных, ножевых и сабельных, случалось от переломов от отдачи орудий. Но, если брать в учёт статистику, то потери на полигоне были куда меньше тех, что несли команды, не обученные в контактном бою. Старания командиров полигонов были чтимы на верхах адмиралтейств зело за итоги комендоров баталий уже на морских просторах во славу русского флота... Отголоски тех учений, их теория, легли в анналы баллистики как науки. Но викторию в сём зачатии однозначно определяла предопределяющая подготовка. Недаром стала крылатой фраза Суворова: «Тяжело в учении - легко в бою». Состязания, устраиваиваемые на корабельных полигонах, были для бывших речных корсаров сиречь игрища. Так косвенно бунты сыграли свою положительную роль в развитии флота российского.

Глава восьмая

Души морские

 

Запали слова адмирала Путятина в писательскую ипостась Гончарова: есть де душа у корабля и командой она наполняется. Отсюда, бросая монету у острова-камня Готланд он уже твёрдо уверовал в спасение судна от стихий океанских. И на самом деле, более двадцати лет царский посланец, блистая красотой, посетил немало государств с дипломатической и прочими государственными миссиями. Случалось даже свершать вояжи с немалыми запасами золота. За столь длительный срок корабль и его команда стали единым целым. Ничто так не роднит либо настраивает супротив как тяготы неимоверные. А таковых морская стихия преподносит с лихвой изо дня в день и из похода в поход. Ломаются крепчайшие мачты и реи, рвутся паруса, разгибаются стальные крюка-гаки, трещат, а инда выламываются под ударами волн бортовые доски обшивки из чистопородных сосен и лиственницы… Не единожды смывало за борт братцев матросов. Нередко они же разбивались напрочь о дубовую палубу, падая с реи на высоте в сорок-пятьдесят метров. Но главная миссия в судьбе венценосного корабля была намечена на 1852 год: дипломатическая миссия в Страну Восходящего солнца - Японию. Был загружен более чем годичный провиант, запасной рангоут, мачты, корабельный лес… Завезли свой скарб офицеры. Матросы обходились «вечными сундуками» с именными лейблами из латуни и меди. Сундучки имели в днище крючья для штормового крепления к палубе кубрика. Почти сутки кран-балками доставляли с берега клетки с курами, скотские загоны с нещадно ревущей скотиной. В специальный отсек укладывали прессованные тюки корма для живности. Всё это кудахтало, мычало, визжали свиньи. По строжайшему авралу и под началом грузили порох для пушек, бомбы и ядра. Всё неукоснительно проверялось офицерами. Немало медикаментов доставили на борт матросы, подопечные врачей Арефьева и Вейриха. Бывалые моряки знают цену врачебным рукам в открытом океане. На кормовой надстройке стояли капитан-лейтенант И.С.Унковский, судовой священник архимандрит Аввакум ( в миру Д.С.Частный). Старший офицер лейтенант И.И.Бутаков с рупором носился по грузовой палубе, время от времени подавая короткие команды строевым вахтенным офицерам. Следом за ним носился как бы общекорабельный пёс Аврелий. Хотя вся команда знала, что хозяин его Бутаков. Вне сомнений, что пребывание на «Палладе» тёзки древнего грека Марка Аврелия Вер Цезаря стало возможным с благословения адмирала Путятина. Не сказать, чтобы высшее лицо на фрегате питало нежные чувства к квазигреку, но негласно они взаимоуважали данный им статус. Аврелий выполнял роль швейцара, чинно восседая у входа в кают-компанию. О подачках снеди речи не случалось, и пёс был своего рода экзотикой для корабельного общества. Он даже принимал пищу не иначе как от вестового и восседал отдельно. Голосом Аврелий обладал исключительно «а ля Бутаков». И когда офицер давал команды, «философ» немедля дублировал сказанное на собачьем диалекте с интонацией хозяина. Такой дуэт вызывал гомерический хохот у всей команды. Даже у адмирала лицо расплывалось в блаженной улыбке. Сюда же следует добавить к авторитету Аврелия-Цезаря: крысы не конфузили своим мерзким видом никого из офицеров. Клыки у корабельного любимца были тигроподобные, да и весом он не прогадал: пуда на четыре потянет.

По судовому авральному расписанию каждый офицер и матрос выполняли строго определённую функцию при команде «Корабль к бою и походу приготовить!» Обтягивали такелаж по-штормовому. Крепили шлюпки и всё корабельное имущество. Столетиями отрабатывались эти команды и задачи: как по краткости, так и по содержанию. Одна из них «Прохождение узкостей»: рейда, пролива, непосредственной близости от материка, либо острова. И надо же тому случиться, что почти в самом начале похода фрегат угораздило сесть на каменную мель - «банку», после чего «Палладе» пришлось изыскивать ближайший док для «рихтовки» медной обшивки днища. Таковым стал английский порт, обладатель нескольких доков Портсмут.

Ивану Александровичу вспомнилась морская полулегенда о «летучих голландцах» - кораблях с роковой Судьбой: такой корабль носила стихия годами. Снасти были в готовности, а то и обвисшие в полный штиль. Ужас навевало сопутствующее безмолвие и отсутствие команд. Домыслы один страшнее другого вздыбливали волосы очевидцев. С таких посудин ещё при постройке бегут крысы, а это верный признак предначертания гибели, крушения. Поэтому известие о гибели на соседнем паруснике матросов при постановке парусов он воспринял аки знамение Господне.

Как видно, матросы по своему обыкновению, уходя в моря-океаны, набивали впрок свои желудки свежатинкой с грядок, сиречь зеленью. На «Палладе» тоже следовали этой не совсем гигиеничной привычке. И это в глубокую осень! Случившееся привело в изумление клятвопоклонников Гиппократа по приходе в Портсмут. Причиной тому послужила открывшаяся на корабле холера. Позже коллегия пришла к выводу, что вероятнее был-таки прецедент инфекционного заболевания, но отнюдь не холеры. А скорее всего, случилась вспышка дизентерии. Хотя для троих матросов летальный исход был обеспечен. При холере мировая практика отмечает таковое до половины заболевших. Трагедия всколыхнула весь фрегат. В России эта зараза бывала в истории не чаще «мора Господня» и совпадала с ранней осенью в период подвоза южных фруктов. Райская жизнь корабельных эскулапов резко усложнилась. Если обыденно их обязанности сводились к пробе разносолов с камбуза и обзора санитарии матросского кубрика. Хотя случались в их практике травмы, не в диковину обморожения при работе с парусами на зимних авралах. А тут…Им теперь приходилось сопровождать «до ветру» едва не каждого посетителя гальюна на княвдигеде. А такой демарш под резную фигуру форштевня (носовая балка) над крутой волной был равноценен сидению в кабинке марсового на мачте высотой не менее купола цирка. Ко всему следовало строго блюсти состояние испражнения: насколько жидок кал страждущего матроса над ширью океана. Нижних чинов числилось в команде до полутысячи. Могли заболеть и офицеры…Даже если не спать, то врачи КАЖДОМУ могли уделить не более шести минут. Такое даже в кошмарном сне не приснится, а здесь наяву.

Секретарствуя при адмирале Путятине, автору приходилось если не дублировать, то ассистировать эскулапов Арефьева и Вейриха, дабы занести недуг в анналы корабельной истории. Случалось, что даже по очереди, как нуждающихся в анализе заболевания при его массовости. Вот вам одна из корабельных, хотя и не душевных, но не менее каверзных болезней.

Следующая по симптомам даже комбинированная уже желудочно-душевная повальная болезнь. Ей подвержены практически все и хуже, ежели стационарно. Имя ей «морская болезнь» от банальной качки. Страдающим ею по окончании похода лучше вовсе списаться на берег. Ивану Александровичу повезло несказанно: он совсем не был подвержен сему недугу. Но комплексом других «фобий» был награждён с лихвой. Особенно в излишнем воображении случаев экстремальных. Хотя в его писательской ипостаси таковые качества скорее приносили пользу. Но чаще принято сие именовать фантазией, а то и безмерным душевным розмыслом самого Гончарова. Пожалуй, здесь мы не погрешим против истины. Несказанно повезло писателю с вестовым матросом Фаддеевым: ловок, силён, сообразителен. Почти полная безграмотность в его обиходе компенсировалась деревенской мудростью: «А мы костромские, барин, так ты особо не серчай!» Семён образцово знал разницу между услужливостью и исполнительностью. Переучивать его обращению «на вы» писатель счёл нецелесообразным и даже кощунственным. И никогда по этому поводу «не серчал», даже в случае оговора коллег. Порой Ивану Александровичу казалось, что его вестовой читает мысли своего подопечного. Он едва не в первый день знакомства усвоил нужные привычки и манеры Гончарова. Без проблем своим морским чутьём определил круг товарищей визави. А уж азы корабельной жизни, сотни мудрёных наименований Семён излагал подопечному барину походя и ненавязчиво. По-деревенски втолковывал в сравнении: «А во-о-на та слега на мачте, Ваш бродь, вроде как перекладина на погосте. Так по-корабельному сие - рея...А те три косынки есть паруса – стаксели. «Убрать стаксели», - означает засвежел ветерок на бакштаге. То бишь попутный. А вон, гля-ко какая рыбища красивая по волнам скачет! Так она касаткой прозывается, а то ещё и свиньёй морскою».

В самом начале похода в Японию, в коварнейшем проливе Зунд в Северном море фрегат содрогнулся от удара днищем о злополучную каменную Доггерскую банку, Паллада начала давать течь в трюм. Усиливающийся шторм грозил раздать шире образовавшиеся бреши между досок бортовой обшивки. Сыграли аврал по спасению судна. Пролив Зунд об эту пору был весьма коварен. Неимоверно узкий и довольно мелкий. Ко всему насыщен кораблями десятков стран даже в самое скверное время суток вахты «собачий час». Удар по днищу пришёлся по скользящей. Фрегат по стечению обстоятельств шёл без сопровождения лоцманом. Стаскивали корабль талями и верпом. А когда заглубили кормовой якорь (верп), то пустили вход брашпиль (корабельная лебёдка) и флотское «айда-пошёл, и р-раз!». Едва не с молитвой и со всеми предосторожностями, дабы не сдёрнуть обшивку, судно удалось вывести на чистую воду. Непогода буйствовала со всей яростью. На вечернем докладе у капитана-лейтенанта И.С.Унковского собрались старший офицер И.И.Бутаков, Лосев, Зарубин и другие начальники подразделений. Присутствовал судовой священник архимандрит Аввакум. Экстренное совещание вёл сам вице-адмирал Путятинн. Выслушав доклады о тщательном осмотре судна у ватерлинии, адмирал принял решение прекратить дальний поход к мысу Доброй Надежды. Решено встать в английский док Портсмута для устранения предаварийного состояния, а особливо подмокания крюйт-камеры и пороха в ней. Фрегат нуждался в тимберовке, то бишь в тщательной ревизии корпуса и снастей, а единовременно в замене медной обшивки и герметизации бортов А пока барон Шлипенбах в одиночку съехал на шведский берег Зунда для для вызова лоцмана. По прибытии местного знатока всех проливов и фьёрдов, коих в этом регионе тьма-тьмущая, капитан повёл корабль через пролив Скаттегат и Скагеррак. Все прочие замыслы по Дании пришлось отложить до Портсмута и его именитых сухих доков. Единственное, что в изрядной мере скрашивало быт всего экипажа - это свежайшая рыба в неограниченном количестве. Немецкое море было насыщено как рыбаками, так и рыбой. Рыбаки столь настойчиво предлагали выловленную снедь, что их назойливость отпугивали пожарными шлангами. Да и не было времени на торгашеские сделки. Уже через трое суток миновали мыс Скаген, оказавшись у западного побережья Дании, описанной в произведениях Шекспира. Значительно потеплело, и стих шторм. Ко всему, В.А.Корсаков ублажил душу, дав прочесть книгу о ста леденящих душу кораблекрушениях. Но куда благостней было слышать на сон грядущий: «Убрать два-три рифа». Такая команда умиротворяла, как бы оповещая: «На фрегате всё спокойно, океан благостен и фосфоресцирует, вторя ночному небу». До Портсмута осталось триста миль. Назавтра должны у быть у цели

Архимандрит счёл необходимым испросить господ офицеров о посещаемости кубрика матросов и бесед с нижними чинами: «На корабле множатся слухи о беде грядущей. Будто крысы покидают судно. Сам сие не зрел. Но матросы простужены донельзя, и одеяние просушить проблемно. Случившиеся оказии с холерой и та злополучная банка зело гнетут души моряцкие. Для нас главное, - божественное упокоение и здравие духовное. Вам, Иван Александрович, особо следует словеса добрые сеять в души человеци вровень со мной в речах многоумных и велеречивых».

Весь день ветер был невероятно резок и перемежёвывался со шквалами. Небо будто прорвало ледовым месивом. Волны будто поседели от пены. Худо было тому, кто намерился сходить на корзину княвдигеда «до ветру». Его Нептун ежеминутно накрывал с головой, а то и вовсе мог швырнуть на гребень волны от форштевня. Гончаров в сопровождении Фаддеева пробрался на батарейную палубу, где в изнеможении лежали на палубе сползшие с вант матросы. Они готовы были обнять обогреватели, воняло потом, свиным помётом и горелыми байковыми шинелями. От свежего дёгтя резало в глазах. Проветрить опердек через портики в такую волну было рискованно: может напрочь залить. Вокруг «секлетаря» расселись плотным кружком особо любознательные. Иван Александрович с воодушевлением рассказывал о разных странах, народах, обычаях и легендах. Трудяги засыпали мертвецки, и лица их блаженно улыбались. Душа корабля теплела до следующего аврала, пока надо было вновь и вновь, сдирая в кровь руки, лезть по обледенелым вантам к взбесившимся небесам по едва не ломающимся мачтам и реям. Отужинав с матросами сказитель ещё час-полтора ублажал визави беседой.

 Глава девятая

Кают-компания

 

Вестовой, скользя по мокрой палубе, буквально на закорках втащил после очередной беседы писателя в кают-компаннию. На мокрых ступенях поскользнулись оба. Секретарь застонал от удара о балясину и явно непривычной боли затем уже сам, на четвереньках, водрузился за стол. Как из эфира материализовался графин с горячим пуншем. Бодрствующий лейтенант Бутаков налил страждущему полный бокал и пододвинул блюдо с телятиной: «Угощайтесь, любезный! Зело труден денёк выдался...Прослышан, что и матросский ужин впрок пошёл. Вельми похвально для штатского. Батюшка архимандрит себя так не истязает, а уж он-то не один океан паству наставляет». Спал секретарь, невзирая на буйство забортное и повсеместный стон мачт и скрип бортовых досок. Он впервые НИЧЕГО не слышал. Даже не снились картузы с порохом для пушек, что были уложены аккурат под его каютой. Те самые восемьсот пудов, загруженных в крюйт-камеру в первый день его поселения на фрегат. Мнительность Ивана Александровича не давала покоя даже более пушечных ударов волн: ему снились злополучные пуды пороха и его воспарение к небесам от их подрыва. Одно ублажало секретаря: кают-компания и соседство с высшим светом экипажа, его разумом, единомышленниками и интеллектуальными сподвижниками.

При благоприятствующей погоде беседы нередко длились часами. А все нарекания на якобы запойную корабельную жизнь, ранее прослышанную Иваном Александровичем, оказались не более чем блефом. В кают-компании без подобающей причины к графину с пуншем относились не более как к украшению стола. После трудов праведных на обледенелом ветру лишь матросы потребляли перед «адмиральским часом отдыха» по чарке рома. В рацион нижних чинов входило в месячную раскладку мяса говяжьего до шести килограммов и масла до половины нормы мяса. Рацион не был разнообразен, но сытен предельно. В кашах и супах на «бачке» артельщиков не ограничивали. На вантах должен авралить сытый матрос. Но ещё со времён Петра Первого бытовал строжайший приказ: «Пьяным не быть!». За прегрешение в избытке хмельного пития не миловали как матросов, так и офицеров (денежно). Но «ласковое слово и кошке приятно», так что посещение матросов писарем Его величества было для них «елей на душу». Писатель зачастую открывал для вчерашних крестьян, а то и татей дремучих целый мир небывалого и таинственного.

Глава десятая

Док в Портсмуте

 

Обогнув мыс Скаген, корабль будто обрёл не паруса, а крылья на мачтах. Лаг показывал завидную для фрегата скорость: до двенадцати узлов. Погода смилостивилась, и на третьи сутки фрегат уже огибал берега Ютландии. А со временем душу радовали маяки побережья Германии. Хотя радость была не велика: пролив Ла-Манш не славился гостеприимством. Дно этой узкости было усеяно остовами затонувших кораблей многих столетий и стран. Ветер дул бакштаг, то есть исключительно благоприятный. Всё чаще расходились с «купцами» и военными судами под флагами Германии и Франции. И, о, боже! Пополудни, выйдя на верхнюю палубу, Ивану Александровичу взбрело обратить взор на нечто грандиозное и мрачное по правому борту. Оказавшийся рядом мой «Санча Панса» тут же осведомил: «Ваш бродь, Иван Алексаныч, Дувр сие, аглицкая крепость наибольшая со всех времён в Бретании. Вы бы нам чего обсказали о ней. Мы, почитай, ужо по пятому разу в здешней узкости, хотя особых красот не узрели. А вона и гость аглицкий пожаловал: его Милость лоцман к нашему борту жалуют!»

Корабль вошёл в Дуврский пролив. Слева по борту открывались среди каменистых ложбин земли Франции. По берегу Великобритании один за другим чередовались мрачные стены замков. Ночью объявили аврал: бросили якорь на Спитгедском рейде у замка желанного Портсммута и его маяка Святой Екатерины на островове Уайт. Лоцман отправился на берег. Неожиданно часть похода прискорбно закончилась. Док, ремонт в коем Палладе предстоял, слыл своей фундаментальностью. Как сообщил нам лоцман, монстр корабельного ремонта док Портсмуда был готов к принятию фрегата. В чём мы убедились на следующий же день. А после ужина собрались моряки на пропахшей, но уютно-тёплой жилой палубе. Почти всю ночь не слазили с реев: авралили по прохождению узкости. В Ла-Манше во всё время суток кишели корабли всех стран мира. Стоит рыскнуть ветру, как неизбежна сцепка реями, а то и вовсе стеньгами. Виновнику же надобно крупно раскошелиться. Вот и бдят всей командой, не смыкая глаз. Фаддей всех оповестил о новых сказаниях. И едва передвигающиеся моряки разлеглись, не раздеваясь, вповалку вокруг сказителя. Над их головами нет уже привычного и тревожного шума ветра в парусах. Корабль далее пойдёт под буксиром в док. Была команда «Паруса убрать» и матросы, завершив свой нескончаемый труд, расслабились всеми чреслами.

«Ещё вчера с вечера вам с мачт и верхней палубы отлично были видны мрачные каменные стены старейшего и крупнейшего замка в мире. Имя ему Дувр. Глядя на эти мрачные каменные строения, защищённые высоченной стеной, ныне с трудом верится, что возведены они в начале нашей эры. Да, я не оговорился: не столетия, а эры! Берега Англии выходят непосредственно к проливу. Владеющий проливом имеет влияние на мир, его взаимосвязи, торговлю. Именно поэтому короли Великобритании предпочитали жить за толстенными стенами крепостного сооружения из четырнадцати зданий и многочисленного войска. Далее вокруг замка уже в железном веке был выкопан внушительный ров. А уже в первом столетии нашей эры римляне отстроили два маяка. Один из них вы видели у побережья, другой разместили на Западных высотах. Многое за прошедшие столетия разрушено в войнах, а уже в нашем столетии построили Великую Квадратную башню или Хранитель для короля Генри Второго в 1180 году и позже. Со стенами замка так или иначе связаны все королевские династии. Так что за столетия в замке, очевидно, было больше привидений бывших обитателей из числа убиенных, нежели здравствующих. Они уживаются благополучно и по сей день. Та же история с оружием: его только накапливали и хранили, но не уничтожали. Доведётся кому побродить внутри этих строений, то непременно обратите внимание. Недаром крепость во все времена называли «Ключом к Англии». Замок предельно насыщен не только шедеврами искусства, но и инженерными сооружениями: водопроводом, каминами, вентиляцией, туалетами, тайными переходами, бесчисленными подземельями и тому подобными конструкциями и строениями. Но нет ничего вечного под луной: в 1216 году английские революционеры пригласили на помощь в гражданской войне французов. Те с радостью сбросили с трона короля Джона, отторгли Дувр, а с ним всё южное побережье туманного Альбиона.

Все последующие столетия заварухи, интриги и междоусобицы было начали рушить монолит Дувра. В пятнадцатом столетии король Генри V!!! положил конец домоганиям соседей и усилил береговую артиллерию, а на башнях крепостей возвёл площадки с пушками. Такая система двойной защиты отбила охоту у неприятеля пытать прочность Тюдоровского Дувра. А уж при постройке и вооружению флота Англии монумент Дувра стал доступен лишь художникам на приличном расстоянии. Так что пользуйтесь, господа и посетите редкостный памятник веков

ПРОЩАЙ, ТУМАННЫЙ АЛЬБИОН

 

Глава одиннадцатая

Маяк и замок на острове Уайт

 

Атлантика утихомирилась, то есть сезон активных штормов вероятно отодвинулся на год. А там как бог на душу положит. Бог у Паллады, то есть папенька Зевс, имел под началом того же Нептуна и прочих божественных клерков. А согласно замыслу нашего русского царя, вверенный миссии фрегат, тёзка богини, должен следовать канонам названной божественной публики. Вышеупомянутый Портсмут худо - бедно попросту ограждал от непогод остров Уайт. Исторически само древнее историческое начало Великобритании положили кельты. Как, впрочем, всей Западной Европе. Вечные туманы и промозглый климат отселекционировали на островах Великобритании некую смесь народонаселения с холодным и надменным характером. А толком-то те два-три метра над уровнем океана не так уж и защищали Великобританию от непогоды, разве что от затопления вообще. И ко всему: российский Санкт Петербург не более уютен по сравнению с Портсмутом. Хотя история их становления и расцвета во многом схожи. Великобританский и российские флота могут считать эти города своей колыбелью. Портсмут издревле стал привлекателен как центр корабельной индустрии. Верфи и весь кораблепромышленный комплекс стал здесь в 19 веке едва не крупнейшим на планете. А коли добавить к сему фактору мореходность пролива Ла-Манш и его насыщенность судами, то экономически более доходного места по тем временам вряд ли возможно сыскать в других странах мира.

И стала Великобритания «владычицей морскою», отстроив по тем временам сухой док, потребный для созданного флота королевства. Позже их стало три, причём способных принимать в своё лоно даже авианосцы Соединённых Штатов. Казна Туманного Альбиона богатела. Официально страна носила название Соединённое Королевство Великобритания и Северная Ирландия. Совместно это государственное образование именовали Великобритания, либо попросту - Англия. Сюда включались сама Англия, Уэльс, Шотландия и Северная Ирландия. Столицей государства поименовали ещё римляне. Тёплое течение Гольфстрим, омывающее берега островов Королевства, избавляет его от трескучих морозов и резких перепадов климата.

Итак, 20 ноября офицеры и вся команда встретили на Спитгетском рейде, едва не упёршись форштевнем в мрачные камни крепости Портсмута. Едва забрезжил рассвет, как сыграли аврал, засвистали: «Всех наверх! Рифы брать!» и убрали паруса. В каюту писателя тенью вошёл Фаддеев: «Вашвысокобродь, вставай! Велено вещички собирать на переселение. Будеш, пока докуемся, жить на «Кемпердоуне». Сие стопушечный аглицкий корабль будет. Кают там тьма. Так что расселим в момент и с комфортом!». Но по лицу вестового была видна просьба. О чём, испросил Иван Александрович Семёна: «Обскажи, милок, не мнись - что надобно. Ежели денег, то тоже не откажу». Хотя в списках на корабельную чарку Семён числился непьющим и получал мзду деньгами. По сему особой нужды в финансировании не имел.

- Да тут у меня, Вашвысокобродь, земляк из Костромы на маяке служит. Обженился он ещё в прошлой кумпании здеся. Тесть у него купчишка. Уж больно охота у него погостевать да в баньке попариться. Он на Уайте, что в деревне Нитон. А назавтрева я и возвернусь. Боцману я тотчас доложу, это ежели на случай корабельных работ.

- Отдохни, ради бога, я перечить не стану. Так и боцману сообщи. Иди, любезный.

- Слушаюсь, Вашвысокобродь!! Премного благодарен!

Доставши атлас, Иван Александрович с прелюбопытством вник в описание красот острова Уайта. Шлюпок для переезда недоставало, но секретарь особо и не спешил: настолько его увлекло чтиво о красотах острова. «Алмаз короны Английской империи». Остров предпочитали для обыденного проживания почти все монархи Туманного Альбиона хотя бы по простой причине: там редко висел туман, и было на редкость солнечно. А с 27-метровой башни-маяка открывался поистине сказочный вид на Атлантический океан. И не зря именно здесь был возведён фамильный дворец английских императоров Осборн Хаус. Здесь же воспитывалась будущая российская императрица Александра Фёдоровна. А когда совсем стемнело, то за ним пожаловал вестовой и помог писателю добраться и разместиться в просторнейшей каюте - гостинице «Кемпердоуна». Фаддеев стеснительно предложил: «А что, Ваше Благородие, не изволишь посетить Уайт. Право слово, - не пожалеешь! Да и банька…»

Иван Александрович в раздумье потёр лоб, как бы заново осмыслив, взвешивал описание прелестей острова. Но сам Лондон и его святыни сулили куда больше интеллектуальных ценностей. И чиновник счёл пробормотать некие слова благодарности: «Премного тронут, но должен препроводить нашего капитана по ведомствам с нашей дипломатической миссией». Хотя сказанное было полуправдой, зато при этом Иван Александрович не испытывал угрызений совести. По сути, за этот короткий срок месячного общения, Фаддеев стал для Гончарова едва ли не родным. Даже за ту лишнюю кружку пресной питьевой воды, что он втайне от хранителя офицерских припасов умудрялся раздобывать для «Вашвысокбродь». Нормы в 15 литров на брата явно недоставало. И даже «их благородиям» было рекомендовано начальником экспедиции «предпочитать для гигиены забортную воду».

Глава двенадцатая

Великобритания

 

Но соблазн посетить культурные центры бриттов, увидеть их обычаи и многовековый уклад жизни взяли верх. Во - первых, следует отдать должное историческому и промышленному началу цивилизованной Англии - Портсмуту. И немедля предался сожалению, что не отдал должное приглашению своих корабельных друзей помимо офицеров. Тем предстояло весьма сермяжное времяпровождение на доковых работах. Так что сразу после адмиралтейства они во главе со старшим офицером лейтенантом Бутаковым проследовали в широченнейший док. Туда был заведён русский фрегат для восстановительных работ. «Прочие штатские», к коим и относился коллежский асессор, отправились по своим дипломатическим делам с посещением достопримечательностей. К профессиональным знатокам достопримечательностей их вряд ли можно причислять, но дать писателю фору в познании прелестей наиболее значимых достопримечательностей и мест развлечения, тех же Лондона и Дувра могли бы. Так что пришлось заняться самообслуживанием и воскрешением в памяти прочтённых в ведренную погоду и при свечах фолиантов. С местным языком секретарь миссии был осведомлён если не бегло, то достаточно широко для свободной беседы. Почти кэб в кэб Иван Александрович следовал за своими корабельными визави. Их было легко отличить в среде надменных и молчаливых аборигенов, кои в большей части строго следовали по своему маршруту весьма немногочисленных улочек окружающих Портсмут городишек. Наши же соотечественники умудрялись отведать по пути марочного шампанского и мадеры. Их разговор производил не менее шума, нежели всё уличное движение. Ещё по кают-компании писатель смог представить их маршрут по Портсмуту, далее по Портси, Саутси и Госпорту. Были предложения наведаться в Дувр и Лондон. Возница Гончарова ничего против щедрости пассажира противопоставить не мог, а торба с запасом овса была рассчитана едва не на неделю. Надо было лишь ухитриться где-то пересечь маршрут русских волонтёров от туризма с Паллады для совместного посещения именно русской бани. Следует отметить, что после открытия Петром Великим «окна в Европу» в Старом Свете появились как русская водка, так и баня с парной.

Но даже после победы над Наполеоном русская ненормативная лексика, сиречь мат, возымели продвижение не более как в портах и в местах злачного скопления матросов кораблей всех флагов. Туда Иван Петрович свой маршрут не торил. Во всех прочих местах Англия хранила свою чопорность независимо от сословия.

Глава тринадцатая

Ваш чек, сэр!

 

Несмотря на весьма обильный утренний завтрак в корабельной гостинице, к обеду наш путешественник проголодался. Вышеперечисленные «города» более напоминали служебные постройки при доках. Но это не мешало существовать десяткам закусочных, пабов и массе всевозможных магазинчиков. Церкви располагались таким образом, что их древность не вызывала сомнений наряду с чередующимися замками. Владельцы практически не отличались от слуг как по одеянию, так и по отношению к посетителям. Вам в любой момент предложат всё возможное. И порой кажется, что вся Англия готова угодить Вам без малейшего намёка на назойливость. И, боже упаси Вас не взять сдачу, не получив чек! А на чаевые реагируют с небывалой вежливостью и изысканностью: даже обронённый носовой платок вручат с непременным поклоном. Вот уж чего не дождёшься от слуги-француза: получив чаевые, Вы для него перестаёте существовать. Английский же слуга будет бежать за клиентом квартал, дабы вручить излишнюю монету: «Сэр, Ваш чек и пять пенсов сдачу!!»

Вряд ли какое образование так ценится, как исконное Великобританское! Английская система образования из века в век главенствует в мире. Бесспорно, эта слава завоёвана более частными университетами Оксфорда, Кембриджа, Сент-Эндрюса. Дети всего Королевства подлежат обязательному обучению с 5 до 12 лет и далее до 16 по желанию. Высшее образование приобретается в университетах, каждый из которых делится на колледжи надо всей системой университета стоит канцлер. Образование в Англии обходится не просто дорого, а очень дорого. Но у самих аборигенов главенствует уклад: «Мы не настолько богаты, чтобы оплачивать дешёвые вещи!» Надо отдать должное, что города Королевства одинаково опрятны, уютны, добротны как и их столица - Лондон. Разве что изысканных достопримечательностей, овеянных мировой славой в Лондоне явно преобладает. Но люди - всё те же: опрятны, элегантны. Даже обилие иностранных матросов в портовых городах и столице Королевства не в силах расстроить английский размерный уклад жизни.

Глава четырнадцатая

 Английская кожа

 

В один из погожих дней, когда Иван Александрович был пресыщен красотами природы островов, хотя отсутствие таковой в чистом виде было бесспорно, отъехали из Портсмута «по делам общественным». Вопреки утверждению писателя отдельные леса и перелески нередко встречались, но это были чьи-то участки. Порой казалось, что замков было гораздо больше, нежели флоры во всех разновидностях. Глазами приезжего население островного государства воевало во все века, делая перерывы на постройку замков и рыцарские турниры.

В сей вояж коллежский асессор взял под свою эгиду вестового Фаддеева. Предысторией послужила некая «аглицкая кожа», сиречь шерсть местного производства из которой шьют юбки шотландским солдатам и определённым кланам Шотландии. Нашенскому читателю подобное одеяние килт проще будет понять, ежели сравнить его с кавказской буркой и индийским сари одновременно. Во-первых - это одеяние шотландских воинов - горцев. Носили его в обиходе как цельный кусок шерстяной материи тартан, длиной семь с гаком метров при ширине 70 сантиметров. Современный прототип юбки лишь часть килта после удаления его верхней половины. Вес такой амуниции около пяти килограммов. Сама по себе материя тартан – плотная шерстяная ткань. Именно последнее качество, но не покрой килт привлекало матросов. И щеголяли моряки в эдаких «квадратных» панталонах у себя на родине, вызывая восхищение земляков. Промеж себя матросы шерсть тартан именовали «аглицкой кожей». Заказ Фаддееву был сделан «аж на шестеро штанов и по иней норме». Здесь приведём эксклюзив из самого романа И.А.Гончарова. «…я пробовал было брать с собой Фаддеева, чтоб отнести покупки домой, но раскаялся. Он внёс на чужие берега свой костромской элемент: если толкнут его, то он не применёт ответить кулаком…: «Сволочь эти асеа (интерпретация матросами «I sau» - я говорю, послушай), в юбках на часах солдаты стоят с голыми коленками! Видно королева рассердилась и штанов не дала!» Не блистал элегантностью мой напарник и в разговоре с английскими лавочниками. «Скажи ему, Ваше высокоблагородие, чтобы дал той самой, которой отрезал Тереньтьеву, да Кузьмину» Но купец подавал не тот кусок. «Не то, сволочь, говорят же тебе!» Весь поход Фаддеева «в обчество» разительно напоминал разговор глухого со слепым. Сюда же следует добавить неподдельное презрение русского мужика ко всей английской вычурности. Моему напарнику вовсе не представлялось чем-то значимым искомая «аглицкая кожа». Он этот материал почитал не более значимым, нежели русская холстина, либо бумазея. Хотя для англичан, а тем более упомянутым шотландцам, тартан даже больше, чем история - это их хотя и давняя, но история нации и культура. Они её чтут не меньше наших полушубков, либо масленицы. По расцветке килта можно безошибочно определить: к какому клану принадлежит носитель одеяния - доспеха, предмета родовой гордости. Вот вам и «асеи». И чем дольше и внимательнее относится пришелец к стране, им посещаемой, тем охотней открывает она ему свою душу. Но один аспект достоин упоминания о том. Если в России «кулибины» единичны в повседневной жизни, то в Великобритании без житейских «рацпредложений» буквально и шагу не делают. Представьте себе автомат для утреннего умывания, масса пружинок и защёлок, управляющих дверьми и замками, подбором газет и нужных дат календаря, чисткой обуви, поливом клумб и так далее… В этом немалая толика уклада жизни английского дворянина.

Глава пятнадцатая

Поднять паруса!

 

Даром, что док был на приличном расстоянии от причала с «Кемпердоуном», но звуки творимого там действа доносились вельми, пусть даже приглушённо. Визг отдираемых гвоздей, грохот медной обшивки и треск удаляемых досок не умолкали круглые сутки. Команды докмейстеров разносились далеко за окраины города. Знамое дело: за два десятилетия плаваний кораблю был нанесён немалый урон. Здесь же, в Портсмуте, начальником экспедиции вицеадмиралом Ефимом Васильевичем Путятиным было принято решение о дополнительном приобретении шхуны «Восток» с паровым двигателем. Сложность условий экспедиции требовала страховки, шхуна шла под командованием капитана-лейтенанта Посьета. Докование шло к концу. Аврал по загрузке провианта и установке рангоута, парусов шёл уже на плаву. Как всегда подобные операции не обходились без приключений. Под общий хохот команды радетель кают-компании капитан П.А.Тихменев спасал тонущую курицу. Бедолага выпала из клетки курятника при перегрузке и истошно орала от испуга. В конце концов геройского спасителя хохлатки и саму несушку подняли по шторм-трапу при восторженном ликовании команды Паллады.

Новый год стал причиной остановки авральных работ, причём дважды: при наступлении праздника по-английски не возжелали трудиться аборигены. Понуждать было нелицеприятно. Зато все англичане дисциплинированно прибыли на корабль вершить намеченное адмиралтейством приготовление корабля к плаванию. Но здесь вышла оказия у русских: по российским канонам Новый год требовалось отмечалось отнюдь не за работой. Даже чарка полагалась в праздники двойная. Песельники и дудари трудились в поте лица. Англичан проводили по домам, принеся извинение. Но одной из главных новостей, воодушевивших команду, было… нашествие на фрегат крыс. Даже при загрузке угля в шлюпках нагло таращили глаза серые «зайцы» на весь поход. А по древним матросским поверьям наличие крыс на корабле означало благополучное плавание. Каким-то образом животные были гарантом безопасности корабля. И, коли крысы покидают судно, то это служит верным признаком, что быть ему вскорости на дне морском. Слух об этом множится, едва спустят трап на пирс, либо стенку. Клеймо «крысы бегут с этого корабля» ни за какие деньги не привлекут моряков в плавание на этом судне.

Глава шестнадцатая

Эддистонский маяк

 

Тем временем в пролив пошли шквал за шквалом, скопив в Ла-Манше более полутора сотен парусников. Из всей оказии следовало, что намеченный ещё в Кронштадте маршрут экспедиции через пролив Дрейка, с обходом мыса Горн в марте, не вписывался в сроки пребывания в Японию. А посему был выбран более короткий путь вокруг мыса Доброй Надежды. 11 января шхуне предписывалось встретиться с фрегатом для согласования совместного следования по новому плану. Он был таков: Кейптаун, Зондский пролив, Филиппины, а после посещения Китая – прямиком в Японию. Но, как говорят бывалые моряки: человек предполагает, а бог располагает. Шли при полном фордевинде, а уж сколько узлов по лоту, то штурману известно. У руля стоял вахту английский лоцман. Его миссия должна быть исчерпана к утру: узкость, сиречь пролив Ла-Манш предполагали одолеть 11 января. Океанские валы как бы выхватывали парусник, вонзая его форштевень в кипящие воды пролива. Килевая качка дополнялась изрядным бортовым креном. Свежеустановленные по бортам доски скрипели подобно деревенским сапогам на бересте. Даже в каютах спалось беспокойно. Ещё затемно, аккурат в «собачью вахту» засвистели боцманские дудки: становились на якорь и убирали паруса. На полном ходу, да при фордевинде убрать паруса и стать на якорь - дело вельми рисковое. Иван Александрович, едва накинув пальто, выскочил на верхнюю палубу. Мимо опрометью бежал мичман Колокольцев. Ветер гудел в снастях, с волн налетали шквалы брызг, в свете чего-то необыкновенно яркого. Создавалось впечатление пожара. Палубу захлёстывало, и волны шипели по шкафутам, заливая бак. «Что за оказия, почему штормим на якоре?», - успел спросить советник.

«Высадили на берег лоцмана! А свет от Эддистонского маяка. Кругом рифовые скалы! Ближе не подойти На крепком фордевинде полные паруса при порыве ветра могут дать опасный крен вплоть до оверкиля (опрокидывания)»

Команды сыпались одна за другой. С подветренной стороны подошёл с мыса Лизарда рыбацкий бот за лоцманом. С ним же передали последнюю весточку, - письма в Россию. Прощай, Англия! На каких координатах доведётся встретиться с бриттами в океанах, и будут ли эти встречи мирными. На фрегате проводили учения и пробные стрельбы. Крепили пушки на обеих палубах. Всё дальше уходил в предрассветное марево белокаменный маяк, один из немногих, построенных на подводных скалах - рифах. То есть, не было под ним суши, и стихия трижды рушила творение рук умельцев. Инженер Джеймс Дуглас возвёл конусную башню из гранита высотой в 25 метров и в 1759 году дал спасительный луч света кораблям всех стран. С 1882 года маяк работает беспрерывно поныне. А ещё 312 лет назад на коварных рифах у Эддистонских скал, что в 14 милях от Плимута, гибло до полусотни судов в год.

АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН

 

Глава семнадцатая

Акватория ужасов Биская

 

Эддистонский маяк стал последней европейской ипостасью цивилизации. Далее одни предвкушали теплынь тропиков, другие готовили душевный кладезь под адреналин странствий. Третьи, уподобляясь нашему «деду» Александру Александровичу пребывали в неком взвешенном флегматично-мажорном состоянии. Для него любая ситуация непременно была «отличной». Даже когда он почти перечил сам себе, то тоже самооценка была «отлично».

А между тем фрегат затягивало в один из мрачнейших на земном шаре заливов: Бискайский. На дне этой зловещей акватории покоится если не тысячи, а то и более судов и судёнышек со всего мира. Это спрут, поджидающий корабли, идущие с попутным ветром подобно Палладе с севера на юг. Ветры и течения своими мощными щупальцами затягивают бедолаг в свой «глаз бурь» и предают странников вечному покою в своём чреве. Здесь же ко всему образуются волны-гиганты, высотой от 25 метров. Раньше даже учёные гидродинамики опровергали возможность возникновения чего-либо на планете чаще, чем единожды в столетия. То ныне реально доказано, что аномалии возникают едва ни еженедельно! Причём Бискайский залив – одно из таких страшных мест. От волн - убийц нет спасения. Как нет и свидетелей ужасного разгула стихии: нет спасения от таких катаклизмов планеты!

Легендам, одна страшней другой, несть числа. Якобы тут же месторождение «Летучих Голландцев».

Но, вопреки или само-собой жизнь на корабле шла привычным укладом. Тут же, наблюдая всё более свирепеющий залив на границе с океаном, Иван Александрович не мог сдержаться от смеха, увидев незаурядную картину на нижней палубе. Там матрос Петухов стоял в исподнем у кандейки - подсобки баталера-вещевика в окружении хохочущих сослуживцев. На квадратных плечах страждущего была лишь брезентовая рубаха-роба. А у баталера он испрошал абы кальсоны взамен изуродованных. Рабочую форму вкупе с исподней ополовинила акула во время стирки по-морскому «а ля экспресс» за бортом: майнай на штерте (опускай на конце) робу за борт в связке на 2-3 часа и вся недолга. Предтечей была вкуснейшая поджарка, что в обед при крене шквалом опростало на робу едока. Вот он и решил в адмиральский час устроить постирушку. Но видно вкусна была поджарка, коли акула мигом её опробовала вместе с половиной штанов и воротом рубахи. Петухов в азарте спора не замечал, как студёный норд-ост через гульфик сделал из его кальсон два превосходных лиселя (парус) ниже спины. «Да пусть ей вымбовка в зад выпрет, чтоб она подавилась моими штанами! Петрович, поганая твоя душа! Ну чего ты мне наморочил взамен робу второго срока! Моя-то новая, без носки была! И в эдаком барахле я выйду на построение! Да ещё юрок ниток по брезенту? Это же не парусина к кальсонам. Дабы к откусанным штанам… Во, - ты себе и принайтуй! Жаба подкильная!» Вокруг спорящих собралось едва ли не вся команда. Ревело ненастное море, но мало кто внимал его козням: действо с Петуховым шло рангом выше циркового иллюзиона с клоунами. И тут сквозь смех раздался голос «деда»: «А вот те шиш, Горгона неумытая! Бискай одолели и живы! Пропиши там, Иван Александрович, будь любезен. Сорок второй градус северной широты позади! Славненько! А вы чего рты раззявили?! Али на ванты провериться надобно? Марш по койкам! А ты, Петрович, дай малому порты, ладный матрос!»

В сторону каюты писателя с припляской и смехом навзрыд перемещался нароскоряку его вестовой Фаддеев. И это невзирая на сумасшедшую качку и сущий ад над палубой с диким скрежетом досок обшивки и кажущимся треском на стыке стеньг ( составная часть мачты). Вот ведь натура у человека: «Чужой беде не смейся голубок!» - Так в своей басне отозвался на эдаких сам баснописец Крылов. Семёну же всё казалось смешным, коли кому-либо просто не повезло. Петухов не в счёт, здесь на самом деле смех сквозь слёзы. Но, стоило самому Фаддееву попасть впросак, как он немедля грустнел, а то и злился. Как намедни по его вине товарищ по койке расшиб себе лоб, и Семён, смеясь, потирал ладоши: «Эко тебя, голуба! А шишка-то, чумичкой (черпак) не прикрыть!» Но после вызова к начальству и нагоняя насмешник перестал изгаляться, процедив со злостью: «Ай неча третьим коечку на крюк тулить!» Хотя по правде третьим был он сам и влез без разбора. И тут же рассмеялся: «А гля-ко, мой шишак и того боле будет!»

Устрашающе скрипели мачты: то поочередно, то все вместе. Старший офицер, как казалось, не покидал вахты. То и дело следовали команды вантовым либо обтянуть, а то и вовсе убрать парус. В кают-компании Бутаков сидел гоголем: «А ведь все 15 узлов по лагу, господа! Не иначе завтра пополудни на траверзе Касабланка ожидается. Пётр Алексеевич, голубчик, будь любезен, лабазы да лари изготовить. Про потаённые бочки не забудь, ибо они полными душу возрадуют на экваторе! Ай, не зря бросаем якорь у Мадейры! Вот и сподобится, а, отец Аввакум!? И даст Бог, от Зелёного Мыса, да на Капштадт!»

Глава восемнадцатая

Человек за бортом!!

 

Но не зря бытует пословица, что «многое человек предполагает, вот только чёрт иначе располагает!» Так вот мы осведомились о количестве матросов: на фрегате их вместе с абордажными солдатами насчитывалось более четырёх сотен. А теперь затронем тему весьма щекотливую, но во многих случаях острую, а то и болезненную. Вся беда в том, что к матросам со времён галерного флота относились не более как к рабсиле. Нужников для них как таковых не предусматривалось. А то, что соорудили на парусниках, было не более как святотатством и издевательством. На самом обозреваемом месте форштевня, под изящной, высокохудожественной резной фигурой на всеобщем обозрении под княвдигедом мостили решётчатую площадку. На ней две сомнительных конструкции под нужник. Вот и вся гигиена на пятьсот с лишним человек. Накрывающая бак и княвдигед волна смывала испражнения и…клиента нужника, названного гальюном. Эдакое «изящество» измышляли те, кто сам их не посещал и не испытывал смертельного ужаса во время шторма на злополучной решётке. Смеем полагать, что на эшафоте - решётке нашли свою кончину многие тысячи невинных подневольных душ морских. Беда приключилась почти в конце прохождения Бискайского котла. Матросам приходилось почти не отходить от вант. Троих унесли в лазарет после падения с рей. Сбой в исполнении команд ощутился сразу. Ко всему возникла сутолока у княвдигеда: соскочившие с вант по нужде готовы были справить её прямо на решётку. Так оно и случилось: матрос оказался в «мёртвой зоне» перехода и его буквально выхватила ниспадающая с бака волна. Где-то в зелени круговорота угадывалось тело бедняги. Его стремительно уносило вдоль наветренного борта, перекатывая по доскам. Кто-то из подоспевших столкнул за борт кранец: «Человек за бортом!» Это был последний и единственный шанс спастись. Впопыхах подбежавшие к борту матросы могли создать ситуацию оверкиля. Тонущий судорожно воспользовался кранцем. Боцман линьком погнал спасителей к парусам: «Вашу в душу стакселя мать, мочи акулы полный бачок на похмелку! Пошёл на ванты! Потонем нах…н!» Фрегат почувствовал слабину и едва не начал черпать волну реем грот-мачты…Крен был почти предельным. Матросу кинул фал и тот успел сунуть руку в оконечную петлю... Соскальзывая подошвами сапог, бедолага одолел фальшборт. Подбежал вахтенный: «Как это тебя, любезный?! Нешто первый год в кампании?»

- Да нет, вашбродь, ужо третья. Да ить говаривают артельщики, бытто не будет нам пути, коли три оказии поперёк молитвы сверзилось…»

- Ты вот что, милейший, ведаешь ли, чем пахнет паника на корабле по уставу? А коли так, то и артельщикам накажи. На то она и есть - моряцкая доля. За Отечество радеем, браток. А за шторм и «оказии» отец командир вам порадеет, не оскудеет.

Тем временем на следующее утро по левому борту были видны оконечные берега Португалии. «Боже мой, а ведь ночью проскочили Испанию, проспал, проспал ведь! Абы воздухом испанским подышать! Вот где следовало бы побывать воочию, а не переживать написанное кем-то!» При сём Иван Александрович не преминул переодеться в шорты и холщёвую безрукавку. Ноги в сандалиях приятно щекотал ласковый ветерок. Матросы же теперь были едва не по-детски рады взбираться по вантам и наполнять парус за парусом. Ветер просто радовал экипаж Паллады: его направление было практически фордевинд. А проще - попутно к избранному курсу и лоциям: вдоль побережья матушки Европы. Дубовая палуба, нагретая субтропическим солнцем, манила матросов подвязаться снять обувку вообще. Кстати, острова в Атлантическом океане Мадейра и Азорские - тоже португальские. А Мадейру тем более намечалось посетить.

Глава девятнадцатая

Португалия и Геркулес

 

(Из беседы Ивана Александровича с матросами фрегата

об устройстве мира по легендам и фактически).

 

Уповая на негласную просьбу адмирала Путятина к своему секретарю об уроках словесности с гардемаринами, Иван Александрович наведался в кубрик. Там его уже с вожделением ждали моряки: учёный секретарь всегда рассказывал, подмешивая к фактам легенды и мифы. Большинство предпочитали тешить душу, слушая «секлетаря», нежели витать во сне в «адмиральский час» обеда.

Если взвешивать на весах истории, то страны Португалия и Гибралтар обладают красками одна богаче другой. Пожалуй, сюда же следует добавить и Грецию с Египтом. Разве что Гибралтар являет собой английскую крепость со всеми вытекающими последствиями для мореходов. Просто описываемый нами вояж не предполагает близость, либо контакт с последними двумя, хотя их истории перехлёстывались как в торговле, так и в войнах за приоритет в Средиземноморье и далее. Едва верится, что ещё в 1550 году Португалия контролировала акваторию Атлантики и Индийского океанов. Она же брала баснословную дань с побережий Бразилии, Индии, Африки и практически со всех островов, встречающихся в океанах где бы-то ни было. Португальцы бороздили моря как завоеватели, корсары, торговцы и изредка, а скорее попутно, как миссионеры. Так что португальские военные корабли по вооружению и составу команд практически не отличались в исполнении от торговых. А уж пираты и подавно не утруждали себя менять свой флаг «Весёлый Роджерс» на любой другой. Ко всему указать однозначно национальность корсаров было невозможно: мавры, греки, португальцы и испанцы чередовались с кавказцами и славянами. В годы, когда страна не раздиралась в междоусобицах религиозных войн, её обитатели чувствовали себя подарком судьбы. Собственно так и случилось изначально, когда будущая Португалия со всеми потрохами была подарена графу Генриху Бургундскому в качестве приданного за дочку короля Испании Альфонса V! Энрике.

Золотой век Португалии с расширением владений повернул лицо Фортуны вспять. Всё чаще удачливые завоеватели от любителей корриды и сиесты получали отпор на былых вотчинах. А рассредоточивать своих конкистадоров по всему земному шару на постоянное столование и жительство стало себе дороже. Содержание эдаких армад уже несло не златые горы доходов, а убытки и долги. Времена адмирала - корсара Дрейка канули в лету.

Всё светлое время суток Палладу окружала феерия всего животного мира здешних широт и всей Атлантики. Прежде всего, остались в северных водах касатки и некоторые виды китов. Зато чистейший изумруд океанских вод стали рассекать без устали стаи дельфинов. Эти животные будто специально призваны богом Нептуном скрашивать аскетический быт моряков. Их синхронные забавы менялись в репертуаре ежечасно, перемежёвываясь тональными свистами и мажорными криками наподобие «Э- эй!». Они то плыли вровень с кораблём и даже опережая его, то делали головокружительные антраша пред самым форштевнем, пугая посетителей гальюна. На пути их следования веером вспархивали с гребней волн летучие рыбки. Их цвета были сродни ёлочным украшениям: солнце искрилось в их лазурных, нежно-розовых, а то и пурпурных крылышках. Ветерок расправлял их крылышки и нёс, нёс ввысь и далее, вонзая в прозрачные воды океана метрах в сорока и более. Хозяевами в воздухе океана из века в век слывут альбатросы. Это идеальные птицы- планеры с размахом у королевских южных альбатросов до 4,5 метров. Гнездуются в семилетнем возрасте и затем бороздят воздушные просторы океанов от трёх до десяти лет без какого-то ни было пристанища. Питаются буквально «чем бог Нептун послал: теми же крылатыми рыбками, медузами и прочей живностью у поверхности океана.

В почти безоблачном небе над Палладой величественно парили альбатросы. Эти царственные птицы будто презрели мир земной и месяцами неприкаянно предпочитали полёт пребыванию на суше. Лишь продление рода подвязывало птиц на короткое время гнездиться на недоступных островах. По белизне оперения они соперничают с парусами. Пятый океан с его властителями разделяют тёзки парусника - фрегаты. Эти не столь своевольны в среде обитания и предпочитают ночлег проводить на берегу. Прочие достоинства позволяют им занимать свою нишу далеко не низшего достоинства. Это прежде всего птицы- амфибии, птицы - соколы. Могут пикировать со скоростью около полутора сотен километров час. И уж коли наметят себе добычу, то непременно ею перекусят. Собираются в стаи до сотни и более, где вершат бои и любовные интрижки. Случается, что не брезгуют скушать соперника послабее. Но, тем не менее, умудряются поддерживать в стае светские отношения.

Ночь грядущая обещала близость с Геркулесовыми Столбами. А согласно описаниям в лоциях должны миновать пролив Гибралтар. Вот уж где легенды прочно переплелись с не менее бурной действительностью! В приснопамятные времена Эллады и главенства владык с Олимпа в этих местах побывал Геркулес, который из рода Титанов и брат Прометея. Силы у грека было не меряно и море, сиречь Средиземное, было ему едва по колено. И согласно легенде угораздило его бродить по средиземноморью, скорее всего в жажде порыбачить или сделать какое-либо открытие для исторических вирш Платона. А тут зрит: на пути некая возвышенность до полукилометра и более высотой. Сейчас отроги именуются Пиренеями. И принялся её титан разгребать. Да и был он, судя по всему, левша: ибо слева он наворотил гору каменюк метров на тысячу высотой, а справа лишь метров на пятьсот. А может рыл неравномерно без лопаты, тем более подходящей стали по тем временам даже у Прометея не было. Но прозвали люди ту пару гор по обе стороны пролива Геркулесовы столбы. А сам Геркулес потёр натруженные руки и едва устоял на ногах: хлынул мощный поток из океана. Западное течение даже сегодня не даёт многим судам выйти в океан до окончания приливного потока. Ко всему дует встречный ветер. «Во натворил-то на свою голову! А может оно не так уж и плохо: землякам море со временем своё будет!» И действительно: через пару лет даже Геркулес, не умей он плавать, запросто мог утонуть. Так что кроме столбов и море получилось не хуже других. Даже образовалось контртечение - восточное уже у дна пролива. Глубина межматерикового рва под 400 метров при ширине в пару сотен километров. Это между портом Сеута и английской крепостью Гибралтар на испанской стороне. Вот только войн в проливе люди чинили несуразно много. Видно ошалели от навалившегося счастья общения с миром через Атланический океан. Особенно не стихали стычки за право обладать самим Гибралтаром….

Прошли многие столетия, забылись сказания теперь уж очень древнего историка Платона, но столбы Геркулеса не дают покоя многим странам и изрыли их люди под всякого рода убежища и укрепления, ангары.

И видна крепость, теперь уже Великобритании - Гибралтар поныне. По ночам подобно новогодней ёлке светится на многие десятки миль в океане. Видели её, то есть Геркулесов столбы – скалу Гибралтар и африканскую Сеуту наши мореплаватели на фрегате. Сильное течение из Атлантики кренило корабль на левый борт: это означало прилив в океане. Но ветер безукоризненно наполнял паруса, дуя фордевинд. Матросы, получив у стихии отпуск, отдыхали, штопали обмундирование, рассовывали сапоги по рундукам, снабдив их нутро неким снадобьем супротив крыс.

Глава двадцатая

Канары, Атланты и корсары.

 

(Рассказ - историческая легенда от Ивана Александровича).

 

Многовековые легенды указывают на вероятное место успокоения некогда процветающей страны людей – гигантов Атлантиды. Точность местоположения: плюс - минус океан. И каждый из учёных отстаивал свою гипотезу, приводя эдакие неоспоримые на их взгляд догмы. Факты извлекали, передёргивали, а то и подтасовывали. Но Атлантиду воочию так и не отыскали. Мы будем обращаться к тем фактам, кои в том же 18 веке считали досельными, то есть происшедших в их доисторический период.

Если вернуться к легендарным делам Геркулеса, то не составит труда предположить некое послесловие. За прорытыми им Кордильерами пред взором титана простирался бескрайний океан. На Олимпе издревле ходили слухи о полубогах атлантах, обретающих неподалёку. Очевидно, Геркулес смекнул, что те парни на островах слева от прохода и есть те самые жители Атлантиды. А острова именовались Канарским архипелагом. Дальнейшее происходило в мире и согласии. С архипелага Мадейра поставляли вино, женщины на чартерных галерах прибывали как мухи на мёд. Едва успели атланты укрепить свою цивилизацию, как рванул вулкан Тейде. От поселенцев остались лишь наскальные некрологи.

Документы трактуют пространнее, но ближе к действительности. Всего Канарских островов семь и в довесок к архипелагу немало безлюдных островков. В 1344 году римский папа Климент V! даровал их Португалии. Это по скрижалям, а фактически папа слупил с соседей немалые пригорки золотом, плюс кабальные условия аренды: на то он и Папа. Судя по всему, атланты в давние века худо - бедно поддерживали район Канарских островов и побережья нынешнего Марокко в состоянии лояльности и умиротворения с соседями по Геркулесовым столбам. Не без греха и абсолютно мирным путём собирали мзду с купцов и купчишек, желавших прошмыгнуть на Средиземноморский, далеко не безбедный рынок. Но в довершении к гибели Атлантиды и её обитателей-миротворцев налетели бандитствующие арабы с Аравийского региона. Распахивать прибрежную сахару под виноград они сочли за недостойное маститых головорезов занятие, и они буквально оседлали злачный пролив Гибралтар. Проходящие мимо корабли они грабили подчистую, а самих торговцев и корабелов обращали в рабство. Дела у них пошли на редкость удачно и в 1627 году в граде Сале (нынешний Рабат) обосновали столицу своего квазигосударства. Аборигенов изгнали в горы, либо вырезали. Во времена расцвета пираты имели до полусотни боевых кораблей, хотя ближайшая гавань едва вмещала и половину. Испанцы, португальцы, а то и англичане с земляками по Ла-Маншу буквально стонали от ига обладателей «Весёлого Роджерса». И кто только не пытался разогнать осиное гнездо: от Ордена рыцарей до совместных усилий стран Средиземноморья! Всё было тщетно. Но в 1668 году пришёл в Марокко султан Мулай Измаил, и пиратов якобы не стало. Хотя по отдельным сведениям любители поживиться чужим добром у берегов пролива встречаются едва не по сей день. Тут подал голос ангел-хранитель вездесущий Фаддеев: «А, Вашбродь, мой земляк, который на аглицком Уайте маяк обихаживает, баял, бытто и ноне у Гибралтара ошиваются энти нечисти. Токмо Роджерс вздёргивают, коли на абордаж решились, а так боле под купцов рядятся. Да и наш бриг семафорил на опаску…Не к добру энто».

Глава двадцать первая

«Весёлый Роджерс»

 

Все были в сборе. В кают-компании стояла необычная тишина. Был слышен лишь скрип мачт и шум воды вдоль борта. Вошёл адмирал Путятин. Почти шёпотом произнёс командир Унковский: «Господа офицеры!..». Но Ефимий Владимирович жестом усадил присутствующих на места. С верхней палубы донеслось: «Бизань-гика-кот стянуть!» - «Видно течение покатило фрегат вправо», - мысленно отметил для себя Иван Александрович. «Неужто война началась!» Намедни прошёл буквально в полутора кабельтовых русский бриг и передал флажной семафор. Командир и адмиралы тотчас последовали в каюту Путятина. Гончарова вопреки ожидания не пригласили. И вот взял слово капитан-лейтенант Унковский: «Господа, вынужден сообщить вам, что вполне вероятно придётся принять бой с пиратами. Увы, но российский бриг едва разошёлся с двумя якобы португальскими клиперами (парусно-паровой военный корабль). По всем признакам это могут быть корсары. Слава Господу нашему, пока горизонт чист. Приказываю немедля изготовить орудия к бою. Абордажное оружие выдать, готовность проверить. Сигнал горном до приказа не подавать! Марсовому занять место на площадке! Оповещать вахтенного дважды в склянку по рынде. Ядра, картузы с порохом изготовить. Канонирам быть в готовности непрерывно. Обед выдать артельщикам и бачковым к орудиям. Пушечные люка отдраить только на квартердеке, остальные по приказу. Вам, Ваше Высокопреподобие, надлежит напомнить всем на деках «Отче наш». Вахтенному офицеру внести запись. Курс держать фордевинд. Взять мористее миль на десять, дабы с береговых возвышенностей не узрели нас. Не приспела зело нам ноне баталия! Государево дело идём вершить. Аврал чинить голосом»

- Аврал, господа! Корабль к бою! С Богом!, - завершил адмирал Путятин.

Матрос с марсовой площадки, как приказано, сообщал о чистоте горизонта. Темнело стремительно. Высветились звёзды, где с трудом угадывалась Полярная звезда. Океан буквально полыхал свечением микроорганизмов. Повсеместно салютоподобно вспархивали уже светящиеся летучие рыбки, уходя от погони стай дельфинов, а может акул. Шли при погашенных топовых и бортовых огнях на мачтах. На горизонте исчез изредка вспыхивающий над волной огонь маяка Касабланки. «Дед» повеселел и что-то мурлыкал под нос: к полудню заврашнего дня рассчитывали встать на якорь у Мадейры. Ночной тропический воздух окутал Палладу. Все кроме вахты и дозорных сладко почивали, предпочитая открытую палубу надоевшим пушечным декам. Лишь слышно было в темноте, как колдовали над звёздами штурмана: «Товсь! Ноль…» Вот и курс уточнили и от корсаров ушли благополучно. А может, и не было никаких корсаров?! Подсел к бодрствующему гардемарину: уж больно велик был соблазн узнать более прочитанного о созвездиях пусть пока ещё северного полушария. Парня звали Иннокентий, и родом он был из саратовских поместных дворян: «Ртищевы мы, Балашовского уезда. Предки-то из татар будут, а крещение приняли где-то в 1750 году. Повелел ко всему батюшка царь Пётр жаловать угодья прадеду моему майору Василию Михайловичу поместное село Покровское за баталию в Северной войне. Так Вам угодно светила небесные распознавать! Али так, интереса ради?»

- Видите ли, Иннокентий, мой отчим в бытности на флоте имел чин капитана-лейтенанта. Вот я и приобщился. А тут вот они, как живые перемигиваются. Уж не сочтите за труд! Не все и не сразу, а так, когда ночи дивные, вроде нонешней»

- Так извольте, уважаемый Иван Александрович! Почту за честь. Только уж Вы по Млечному пути воскресите былые знания сами. Уверяю Вас, отвечать на вопросы мне куда сподручнее! Приятных сновидений Ваше высокоблагородие!»

По корме слышался невнятный говор: опять спорили об анналах мироздания батюшка Аввакум и неуёмный адмирал Путятин. Секретарь миссии коллежский асессор Гончаров, вернувшись в каютку, сделал последние записи о деталях прошедшего далеко не спокойного, хотя и благополучного дня. За благие деяния лично сам адмирал Ефимий Владимирович жаловал своему визави каюту на верхней палубе. Площадью келья была невелика, но имела свой иллюминатор, а это для писателя окно в мир. Наступало утро 15 января 1853 года.

Глава двадцать вторая

Мадейра и фуншал

 

В предрассветное утро 18 января секретаря миссии безжалостно разбудил аврал со всей присущей ему какафонией. Новая каютка писателя теперь располагалась едва не у основания мачтовых вант и топот, окрики, флотский сленг во всей своей «красе» взбодрили зело. Убирали паруса, становились на якорь. «Палладе» из-за скалистого рельефа острова Мадейра надлежало стать на дальнем рейде с южной стороны. Наступил сказочный тропический рассвет, даже на рейде фрегат окутали божественные ароматы вечноцветущего острова. Комендоры салютовали согласно традиции из трёх пушек кряду, оповещая островитян о своём прибытии и уважении к ним.

Прибыл на шлюпке капитан над портом и поздравил с благополучным прибытием. Ему сообщили, что нужно пополнить мясной запас в виде живых быков и побольше свежей зелени для пропитания команды, да и сена животным.

Душа Ивана Александровича прямо-таки изрекала латынью: «Путешествую, следовательно, наслаждаюсь!» (Cogito ergo sum). Ему и членам миссии подали роскошные носилки с балдахинами (паланкин): для сидения и возлежания во время моциона. Совершенно непривычные к услугам такого рода сановники было наотрез отказались, но других средств передвижения аборигены не имели. Остров представлял собой исключительно гористый ландшафт со снежной вершиной свыше двух километров. Носилки сопровождал переводчик с португальского: на каждой остановке, а то и по пути он подробнейшим образом разъяснял все достопримечательности. Всё цвело и благоухало опьяняюще. Ко всему (а это непременно!) при каждом торможении носилок высокопоставленному пассажиру подносили изрядное количество вина мадеры, как видно, для пробы. Дрянь, конечно, из разряда невызревшего сока винограда. Гончаров отказался от угощения, и его тут же выпили бежавшие следом мальчишки. Все подношения немедля относили на счёт Гончарова. Писатель изнывал от жары, так что «вино» не шло впрок. Хотя носильщики, ссылаясь на усталость, вновь остановились у очередного виноградника. Церемония с подношением вина повторилась. Тут же Иван Александрович попросил хозяев дать ему на пробу доселе незнакомые плоды: это были бананы. Ему подали всю связку прямо с дерева. Как секретарь ни отказывался, но бананы за один шиллинг ему взвалили в носилки все. Русский консул сопровождал всю миссию, доставшуюся накануне. В завершении променажа по просьбе консула для команды Паллады открыли лучший английский магазин, и это невзирая на выходной! Но даже здесь, на островной дремучести англичане блюдут непременную чопорность. Не без основания такое себялюбие: без надлежащей проплаты любой здешний южанин едва ли окажет услугу!

И в довершении главенство миссии было приглашено в гости к консулу. В его доме всё сверкало великолепием. Молодая красавица, супруга хозяина делала жилище ещё более привлекательным. Консул предложил выпить за благополучие супруги и распорядился подать настоящей, ароматной мадеры. Но кто-то из присутствующей местной знати произнёс: «Синьор, а за эту даму выпьете?» Он показал на другую не менее стройную португалку с толстой косой, ниспадающей на грудь. Горячая южанка задорно смеялась. Но это была… старуха. И коллежский асессор выпил за неё.

Вскоре погрузили быков и зелень. Щедро одарили бананами. Бутаков среди зелени узрел наш заурядный лук с северной грядки и изумился: «Господа, да ведь это наш, российский лук!»

На проводах красавица – супруга консула вручила миссии букеты цветов с острова Мадейра. Наш фрегат отнесло от побережья вёрст на пять. Гребцы португальцы доставили русских будто на паровом катере. Их мускулистые тела подчёркивали белые подворотнички на национальных курточках. Они долго махали нам, пока корабль не обрёл целиком свой белоснежный наряд - паруса. Взойдя на палубу фрегата, Иван Александрович с вожделением посмотрел на остров - рай и его белоснежную вершину. Многие свободные от вахты офицеры стояли вдоль борта как бы за компанию Гончарову. Матросы же стояли на реях в ожидании команды «С реев долой!». Но «дед» нарочито помахал вахтенному офицеру воздержаться: знал старый моряк, сколь сладостны для стоящих там, наверху, овеваемых лёгким дневным бризом с океана парням эти лишние минуты. Прощай, гостеприимная, хотя и прижимистая Мадейра!

 

23 января 1853 года.

Глава двадцать третья

Размышления над лоциями

 

Наверное, каждый попавший волею судеб на корабль дальнего плавания начинает мыслить едва не астрально. Будучи на материке, человека не озадачивают его координаты на земном шаре, какими бывают ветры и течения в близлежащем океане, и что деется в недрах под ним на глубине эдак в 3-5 километров. И не более как на ночной рыбалке у костра индивид вздымает очи к звёздным мирам. Именно в такую ситуацию попал Иван Александрович: ему всё было в диковину, будто в позднем детстве или ранней юности. И от этого им одолевала досада. «Вот морская карта (с описанием), именуемая лоцией: она вся испещрена чертами, стрелками, точками и надписями, наподобие: «В этой широте, в таких-то градусах, ты встретишь такие ветры». И притом указаны месяц и число. «Там около этого времени попадёшь в ураган» Далее идёт указание, как выйти из него. «Если идти курсом вдоль этой параллели, то попадёшь в муссон, который будет попутным до Китая, либо Японии. А на таком-то градусе встретятся акулы и летучие рыбы. На 38* северной широты и 75* восточной долготы располагаются (перелётные) птицы…» Конечно же, писателю такое предначертание показалось вздором, а то и вовсе чепухой. Но, не особо распространяясь о первопричине (усомнился в лоциях!), наш столоначальник попросил Иван Иваныча (деда) осведомить его о прохождении указанных мест. И тогда писатель пришёл в неописуемое изумление: в подзорную трубу прямо по курсу он разглядел множество птиц! То же было в привязке температур к временам года для указанного региона. И, войдя в раж, Гончаров спросил у старшего офицера: «Дед, а теперь-то мы где?»

- Я уж три раза сегодня Вам говорил, более не буду. Да будет на сегодня… Пойдёмте: вон там, на горизонте, что видно?

- Кажется облако, а может и туча!

- Эх Вы, какая же это туча! Пальма это, остров.

- А на каком градусе лежит остров Пальма?

- Да ведь мы с Вами вчера о нём толковали!

-Забыл напрочь, будь он неладен!

- Как же я-то не забываю! Вот назавтра велю свинью зарезать! Ведь как едим: из ста тридцати кур осталось пара дюжин! Ведь так умрём с голоду!

- Отставить на вахте разговоры! Поправь лисель-фал! Опять лисель-спирт хотите сломать! - закричал возникший вдруг командир матросам и снова удалился к шкафуту. Но денька два-три прошли без перемен: тот же ветер нёс судно, надувая паруса и навевая на всех прохладу : он здесь от века дует одинаково, поднимая умеренную зыбь. Но мечты столоначальника опережали корабль: Индия, Манилы, Сандвичевы острова - всё это вертелось у него, будто у пьяного лица собеседников.

Шелест и шипение воды вдоль борта, мимолётное вспархивание над волнами рыбок… Затем всё мигом исчезнет, а сон и спокойствие объемлют море и небо. Вот и все лоции.

СТРАНИЦЫ     1.....2.....3  ◄