ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

 

 

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания.

 

Солнечная Анна

Посвящается АННЕ ЛАВЫШ, незаурядной уральской девушке

с небесно-глубокими глазами и симпатичной улыбкой.

Писать о хорошей женщине несоизмеримо

                                                                               трудней.                   

                                                                               Чарльз Буковски «Женщины» 

                                                 Хорошо, что я живой.

                                                 Хорошо, что ты живая.

                                                 Хорошо, что я такой.

                                                 Хорошо, что ты такая.

 

                                                                               Неизвестный автор

 

                                                                             Город, в котором станут ничем твои слова.

 

                                                                             Последние Танки В Париже – «Ножницы» 

 

ПРОЛОГ

 

Вначале был потолок.

Потом я поворачиваюсь на бок; жёсткий матрас неприятно впивается своей внутренней мешаниной мне в выпирающие рёбра. Я протяжно вдыхаю и выдыхаю остатки сна в скучную стену, грозно нависшую надо мной.

Моя голова как коробка, пустая, без всяких мыслей и идей на сегодняшний день. Во рту скопился неприятный запах. Картинка реальности в глазах ходит ходуном.

Зачем проснулся я? Для чего?

Ягляжу на часы, что висят на стене, – на циферблате слишком рано, чтобы просыпаться.

Я опрокидываюсь на спину и скучно зеваю в спёртый воздух съёмной однокомнатной квартиры, в бледность её стен, в её пыльный потолок, в квадратную мутность окна.

С ленцой я поднимаю своё одичавшее тело, сажусь на кровати, кровать проседает с жалобным скрипом. Свои жилистые руки я втискиваю между тощими волосатыми коленями. Я снова зеваю, сгорбленно, надрывно.

Меняуничтожает недомогание. Меня качает:я с похмелья осматриваю холостяцкий хаос моей комнаты.

На столе в небрежном состоянии незаконченные рукописи, пустующие бутылки из-под пива. На полу и стульях раскидана одежда, не стиранная, затхлая. В тёмно-зелёном дисплее ноутбука моёотражение. Там унылое недоразумение с всклокоченными на висках волосами и понурой с бодуна физиономией, бородатой до отвращения.

Я не хочу смотреть дальше на себя – расквашенного и мёртвого. Яотворачиваюсь к окну. За стеклом противное серое осеннее небо с противным серым осенним Богом, который меня никогда не любил. В этом небе, помимо Бога и туч, порхаютптицы. Столь удручает меня их полёт в тусклой вышине, что я вновь отдаюсь унылой и бестолковой зевоте.

Я кашляю, чихаю нехорошим запахом изо рта, сморкаюсь в одеяло; в голове намерение принять душ. По-человечески – у меня нет желания этого делать. Ячешу голову, сыплется перхоть, выпавшие волосы. Ничего хорошего – запаршивел, постарел.

Комната остыла, в помещении прохладно из-за сквозняков, снующих из не заделанных пазов окна, поэтому мне зябко – я покрываюсь мурашками. Просто на улице серьёзный ветер – ещё с утра поднялся.

Я добрался рукой до мобильника и с присущим мне интересом заглянул в него. Там я обнаружил сообщение утренней давности – от Антохи.

Вот, что тот написал:

 

«Показывают в добром утре – бабы с мордами дегенератов упорно выходят раз за разом за мужиков с зоны, причём тоже с мордами дегенератов. Упорно мечтают перевоспитать. Посмеялся».

Я не удержался и хохотнул. Антоха, как всегда, в своём репертуаре – поделился информацией с грубым цинизмом. Здорово это у него так получается. 

Я не стал отвечать на его сообщение и окончательно забыл о мобильнике.

Пятки елозят половик. Половик грязный, в хлебном крошеве, в шелухе семечек, в сигаретном пепле, в катышках от носок. Мне неприятен его вид, но он есть – и мне в тягость это осознавать.

Мне зябко и противно, ещё и дискомфорт в кишечнике – и хочется спать. Я забрался вглубь кровати, укутался одеялом и откинулся на стену. Стена своей твёрдостью вжимаетсяв макушку головы…

Пять часов назад я прибыл с ночной смены.

В эту смену печатники Газетного Цеха отпечатали газеты мигом, без задержек и поломок, одним словом, закончили работу пораньше. И мы – то бишь я, Аркаша, Антоха и дядя Коля – отправились пить пиво в круглосуточный ларёк, который находится в пятистах метрах от нашего места работы.

По своим меркам я выпорол полтора литра под чипсы. Теперь я-то понял, почему мнетак невыносимо хочется проблеваться на эту надоевшую мне действительность, которая всем своим бытовым видом тоталитарно окружает меня…

Кроме того, стоит заметить, мы всю половину смены увлекались водкой. 

Я громко зевнул, почесал зачесавшуюся голову, поскрёб бороду и поднялся.

Под кроватью сплюснутые силой притяжения дырявые исхоженные шерстяные носки. Я потянулся к ним с готовностью их одеть, натянул их на пятки, из дырок юркнули пальцы. Колючая пряжа приятно щекочет ороговевшую кожу. Я стащил со спинки расшатанного стула олимпийку с капюшоном и одел её на своё голое костлявое тело. Глубокий капюшон венчает голову, бумажную, с далёкой резью в височной области. Я традиционно засучил рукава. Один из них сполз до запястья – я игнорирую его.

В шатком, квёлом,сутулом состоянии я поплёлся на кухню.

Ванная с туалетом комната бурчит канализационной водой. В прихожей яростно гудит холодильник, потому что в нём пусто, хоть шаром кати. На линолеуме чёткие разводы впитавшейся грязи одновременно с хаотично разбросанной обувью. Она изгваздана поздней осенью, отчего теряет свой естественный  фабричный вид.

И вот я на кухне… Раковина с давно невымытой посудой: остатки еды кисли, ещё чуть-чуть и они покроются плесенью.

Я подошёл к тумбочке. Суставы заскрипели, когда я сел на корточки, а рот издал недовольство.

Я открываю тумбочку – этот мир кастрюль и сковородок. Я извлекаю оттуда сковороду, ставлю её на газовую плиту, зажигаю конфорку и заливаю дно сковородки рафинированным дезодорированным подсолнечным маслом.

Из пустого холодильника вытаскиваю последние две сосиски, освобождаю их от склизкой упаковки и выкладываю на сковороду. Я закрываю сковороду тарелкой, чтобы не плескалось масло. Я наливаю в чайник воды из-под крана и вынуждаю его кипятиться.          

Ожидание всегда меня утомляет, поэтому я отправляюсь в зал за пачкой сигарет. Я бросаю мимолётный, ничего незначащий взгляд в пасмурное окно и задерживаюсь какое-то время на тучах, на редких полётах птиц. Но вскоре я ухожу в туалет.

Я зажёг там свет.

Сидя на унитазе, я закурил сигарету. Прохладный линолеум студит мне ноги, даже через шерстяные носки. И, наслаждаясь никотиновым дымом, сквозь открытый дверной проём я слышу, как, свистя, закипает чайник, как скворчат сосиски в сковороде. И здесь я определённо понимаю, что я всё ещё реален, что я всё ещё продолжаю жить…

 

Мы – горемычные жители вонючих тел, мы – затяжной прыжок из утробы в могилу. И нам нравиться думать о том, что суждено с нами когда-нибудь сбыться. Я имею в виду смерть. Ведь только так мы можем постичь концепцию существующей в нас Вселенной…

Размышляю я об этом, стоя на балконе.

Я вижу, как вечерние небеса взрываются осенними алыми всполохами, выедая нутро дневных облаков. Лютый прохладный ветер бьёт мне в лицо напыщенно и непринуждённо. Я же в свою очередь курю сигарету с фильтром и цинично стряхиваю пепел на макушку двора.

Я живу в Городе. Я истаптываю его своими беспощадными ногами, я оскверняю его своими привычными плевками – и я не горю желанием слышать его мольбы о помиловании. Оттопыренный средний палец – это мой приговор Городу. Потому что Город – это грязный сопляк, который всё время хочет взять меня в оборот и расплющить моё мнение об мнение других людей – этих конкурентов на мою жизнь.

Я смотрю на движение Города, а Город таращится на меня своей свирепой люминесценцией одноглазых огней и разноцветными гламурными неоновыми вывесками.

Я ухожу с балкона, шлёпаю по комнате, рассуждая о своём, и всё-таки отваживаюсь на решение удержать себя за глыбой неуклюжего шатающегося письменного стола.

Я осушаю бутылку за бутылкой горячо любимого «Туборга Блэк», как последний сопляк хмелею, стискиваю пальцами тлеющую сигарету и пишу важные мне строки…

…Моя молодая реальность скучна и неприметна, я был крошечной одинокой частицей во всеобъемлющей перистальтике Жизни со своим ничего не стоящим мнением.

Мои родители наделили меня ушами, карими глазами эгоиста и мизантропа, тёмно-русыми волосами и чувством вечной стеснительности. Они определили во мне принципы маленького человека, обделённого уверенно делать шаг вперёд.

Я рос, я мужал, а уверенность всё дальше пятилась от меня, поджав хвост, словно струсившая собака. Я приобрёл неизбежный страх жить в этом порочном Городе, на его неоновых улицах и переполненных остановках, в чрезмерной потребительской толпе и в каждом отдельном человеке. Жестокая реальность опровергла мои сокровенные мечты. Будущее скрылось за завесой мрака. Предназначение кем-то быть кануло в Лету, да так скоро, что я аж запамятовал, кем предпочёл бы стать.

И будучи 25-летним неудачником, маясь от собственной глупости, выкуривая сигарету за сигаретой, опрокидывая одну рюмку за другой в четырёх стенах съёмной хаты, я желал лишь одного – покоя.

А заключалось это желание в том, чтобы меня никто не тревожил и не учил, как правильно мне нужно жить.

Но иногда подобное гипертрофированное желание вызывало у меня нервное истощение, да невыносимую головную боль, которую я запивал дешёвым пивом, а иногда таблеткой парацетамола.

Оказывается, самоуничтожение – есть верный шаг к обожествлению.

Причина навязчивых идей о самоубийстве банальна как пачка сливочного масла – я был никому не нужен, необходимость во мне была со временем утрачена, такое, к сожалению, бывает – тебя используют, а потом избавляются, точно с окурком. Кому нужен окурок, если в нём нет нужды и пользы? Следовательно, отсюда и мысли, и угрызение – обычные дела для одинокого человека, которого все позабыли в один миг.

Ведь самое поганое на этой маленькой голубой планете – это когда ты всё ещё дышишь воздухом, а тебя уже похоронили.

 

В окне – сером, с грязными разводами – простирается с великолепием гегемона Город, который изменил меня, в котором я испытал больше разочарования, чем радости.

Я уже давно догадался, что Город не жалует совестливых чудаков: или ты играешь по его диким правилам, либо быть тебе растоптанным мейнстримом. И я боюсь предположить, что я так и не смог принять городскую закономерность, отсюда и подавленность, отсюда и депрессия.

Но иногда, чтобы не быть до конца последним дерьмом, я вдруг преображался, сурово отметал подобные инфантильные изощрённые думы, резко менял лежачее состояние в сидячее положение, громко, с тяжким надрывом вздыхал в сгустившемся мраке невзрачной комнаты и ругался отборным матом. Затем открывал безвольной рукой балкон и, раскуривая сигарету, любовался вечерним Городом, наслаждаясь его умирающими звуками.

Иногда мне кажется, что во мне живут две личности: один – унылое испражнение жизни, а второй – оптимистический романтик.

 

Перо гелиевой ручки приятно шуршит по бумаге, что-то экспрессивно и за ненадобностью зачёркивается, да так жирно и основательно, что иной раз казалось, что я там замарал самое тайное, сакральное, которое могло бы поднять веки тем, кто слепо спит.

Заниматься писательством я начал довольно-таки давно, но дело в том, что я никак не мог найти себя в том, что написал, отчего я в порыве ярости, коверкая матерной бранью рот, рвал свои произведения на мелкие кусочки:

– Зачем я пишу? Для кого? И какого хера?!

Настоящий писатель, не какой-то там обычный графоман, находится в поиске себя в своём творчестве, открывает в творчестве не только свой талант, грамотность, стилистику, но и свою, в первую очередь, сущность.  Прежде, чем извергнуть слова на бумагу, писатель, не какой-то там бездарный графоман, разжёвывает мир и свою душу и выплёвывает их на страницы своих сочинений в той мере, каков он есть на самом деле, и кроме того задаётся вопросом: кто я есть на этой прогнившей Планете? Хотя многие гоношатся, видя твоё истолкование мира безобразным, неприличным, а психологию героев крайне безумной и неадекватной. Но как же тогда быть, когда это правда?

Что примечательно – извергать кривду не было в моём стиле.

Я действительно пытался при помощи своих эпистолярных иллюзий ответить на данные затрагивающие меня вопросы жизнедеятельности. Но гнёт со стороны банальностей и опосредованности вели меня к Пустоте, а злые языки судачили:

– Ты что – всё пишешь?! Вот те делать нехер!.. Хватит всякой хернёй страдать!.. Лучше бы на права выучился!.. Писатель, блин, задрипанный!..

Рука выводит шариковой ручкой мысли на белом листе бумаги.

А в чахлой убогой комнатушке витает жирный сигаретный дым, абстрактно изгибаясь, деформируясь из одного образа в другой.

Манящий ветер, гулявший в окне обычным сквозняком, увлекает сизое полотно никотина в ночное время суток. Лампочка светильника накаливается до предела, что на её стеклянной поверхности можно различить пушок осевшей пыли.

А в наушниках радует мой слух депрессивная психоделическая композиция Эдди Веддера «LongNights».

Иногда мои глаза носятся по шпалерным голым стенам, по заметным неровностям потолка, спрятавшимся в тени – это один из признаков пытки под названием «творчество». Ведь это такая мука – извергать из своей головы то, что, в общем, никому не нужно, кроме тебя.

Сегодня мир требует маркетинговую ересь типа «Сумерек. Саги некрофилии», «Гарри Пидора» да «50 оттенков дерьма», так как деньги нынче залог успеха.

Шумит перо гелиевой ручки по листку в клетку.

Рождаются слова.

Догорает сигарета в стиснутых пальцах.

В наушниках, сменив Эдди Веддера, до дрожи звучат жуткие композиции немецкого коллектива Ost+Front.

Жаром пылает лампа…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭКСПЕДИТОР

 

ГЛАВА 1

 

          …Когда-то очень давно я знал одну девушку по имени Анна, и вся эта история связана с ней.

Если честно, она была ещё та неординарная личность. А её незаурядные выходки приводили меня в некое замешательство, отчего я никак не мог понять, с какой планеты она прибыла на эту проклятую замусоренную Землю.

В то время, когда мы с ней познакомились, вся Вселенная жила в необъятных своих просторах. Наш голубой шарик вращался вокруг своей оси, не меняя орбиты.Практически из-за ничего происходили локальные войны, люди радовались выходам новых гаджетов.Мужчины не брили бороды, завязывали под бородой галстук-бабочку и отдавались другим мужчинам.Все вокруг славили толерантность, вседозволенность и истерично смеялись над аморальными шутками «резидентов-дегенератов»…

А я мучился тем, что был один.

Иногда даже курить было в тягость.

Вырабатывалось желание забиться в угол – тёмный и мрачный– и ждать свою безропотную кончину в замшелости, пыли и коросте.

Меня бесила моя жизнь.Меня возмущало, когда мне читали нотации, как правильно себя вести (особенно это были те неудачники, которые похерили всё на свете!). Меня нервировало, что я никак не мог предаться изменениям. Но часто я чувствовал в себе иное – как же мне всё ПО БАРАБАНУ!       

На людях я был искромётным и общительным, даже чересчур эмоциональным, но в темноте своей бетонной коробки я поедом съедал самого себя. Оказывается, я лицемер!

Я мечтал о девушке, которая без всяких сомнений протянет мне руку и так ласково скажет: «Плюнь на всё – ведь я с тобой!» Я ждал такую девушку в сигаретном бреду и алкогольном опьянении.

Я до того научился ожиданию, что всё же встретил ЕЁ.

Я познакомился с Анной по воле случая, и до сих пор не понимаю, судьбоносное это тогда было знакомство или нет. Но, вероятно, здесь не обошлось без руки судьбы. 

Вообще я считаю, что не человек решает свою судьбу, а Судьба решает за человека, с кем ему придётся встретиться на разбитой дороге, окаймлённой густым бурьяном. 

ГЛАВА 2

 

Что касается меня, то я безо всякой цели и мотивации работал грузчиком в одной Городской Образцовой Типографии, не имея при этом ни относительно оптимального заработка, ни нормальных условий труда, ни повышения.

Ночь через ночь я выходил на производство и, облачаясь в грязную, пропыленную, пропотевшую мной униформу, деформировался в транспортника-экспедитора Газетного Цеха.

Отводилось 12 часов ночной смены для рабского труда.

Работа такая: на обшарпанном дребезжащем электрокаре, который ладом дышит, приходилось вывозить на эстакаду во двор предприятия поддоны с расформированными газетами, где её должны были своевременно забирать курьеры заказчиков.

Всё начинается с рулона бумаги. Зарядчики-каташники освобождают его от анбалаша, заряжают в зарядное устройство, протягивают бумагу печатникам. Печатники тем временем проводят бумагу через валы, заправляют в фальц, нажимают пуск. Идёт печать, плывёт по конвейеру. Приёмщицы подхватывают определённое количество готовых газет, складывают и пакуют на машине по обёртыванию. Старший экспедитор, то есть я, распределяет пачки по заказам, формирует поддон. Простой экспедитор, мой напарник Лёха Статенин, подгоняет электрокар, поднимает подъёмником поддон с грузом и вывозит его на эстакаду. Вот и весь принцип работы.

Честно говоря, в те мгновения ничего так особо не хочется, как лечь да поспать.

Какое-то время я всё пытался уволиться, но так и не осмелился это сделать.

Одним словом, я выработал в себе привычку – привычку к ночным сменам, к личностям, вкалывающим здесь, к этим обшарпанным стенам, к невыносимому гулу дребезжащих и часто выходящих из строя станков, к бумажной пыли, клубившейся в воздухе.

Но что меня больше пугало – это то, как я начал понимать свои бесцельность и бессмысленность в том практическом занятии. После чего у меня в голове стало закладываться признание: я атрофируюсь в одно из этих заводских зомби, которые так беспричинно угробили свою молодость – и всю свою жизнь посвятили этой чёртовой Типографии.

Я всё больше и больше начал испытывать в себе влечение уподобиться данному конгломерату. Я мало-помалу становился равнодушным.И всё это зависело не от меня самого.А от обстановки, окружающей меня.От этих людей, которые существовали в ней, которые жадно глотали эту бумажную пыль. От этих людей, которые, к моему огромному сожалению, преобразовывали меня по подобию себя.

Я же видел этих опущенных на дно заблуждения людишек. Я наблюдал за их бестолковым владением судьбы простого вышколенного рабочего. Их лица скукожились в маргинальный изюм, от них воняло потом, прелыми ногами и алкогольным амбре изо рта. Их некогда живые глаза потускнели и обесцветились. От них можно услышать исковерканную отборную матерщину и специфический рабочий юмор. Их имена обезличились – они лишь стали формальным набором букв в бумажных клочках расчётных листов.

А ведь они тоже были когда-то детьми. Они мечтали, плакали, капризничали, влюблялись, говорили красивые слова. Но из романтических Юношей и Девушек они превратились в окостеневших марионеток.

Они сплёвывают, курят через каждые 20 минут, злятся, втихую ругают начальство, но его же и боятся, обзываются, конфликтуют друг с другом, соблюдают график и рабочее время, а многие и совокупляются, когда есть на то возможность и укромное вдобавок местечко.

Но нельзя так просто скрыть этих личностей под завесой никудышных стереотипов. Это совсем не так. И они радовались – хоть и два раза в месяц: в День Аванса и в День Получки.

И в тот миг их изношенные поломанные тела оживлялись.Будто небесная сила заставляла их бежать в супермаркеты за горячительными напитками и куревом. Это было незабываемо, когда их мрачные лица на мгновение обожествлялись, наполняясь смыслом, как бы сообразить на троих.

 

Иногда тебе кажется, что ты видишь себя со стороны. Но мне это не казалось – я отчётливо наблюдал себя словно в зеркале. Передо мной жил двойник, и он был двойником-ублюдком, неуравновешенным и разгневанным выродком.

Вот оно: измученное ночными сменами пропотевшее лицо, оно выражало раздражительность, оно отщеплялось от черепа с кусками мышц и лимфы, обволакивая всё вокруг ненавистью и гневом. А рот этого лица высказывался вульгарной бестактностью в адрес какого-либо человека.

Я пропал. Я заблудился.

Ну почему я всегда блуждаю в зарослях и терниях той или иной ситуации? Ну почему в душе никогда нет места празднику?    

Вот такие глупые вопросы я задавал в потолок, будучи пьяным валяясь поперёк на диване. И потолок, вращаясь в глазах вертолётом, почему-то не давал мне ответа.

Я боюсь сгинуть в этой противной гуще быта и правил, как сгинули те самые людишки, которые, что удивительно, с преобладающей гордостью хвалились количеством лет, что они провели в Типографии…

 

«Звездец! Я снова загнал себя в тупик!» – думал я, взирая на потухший закат, и смолил на эстакаде сигарету в толпе курящих и ржущих транспортников.

   ГЛАВА 3

 

Действие разворачивается со скоростью пули. Всё стремительней, всё упорней…

Глеб, мой младший брат, откуда-то для себя приволок дряхлую раскладушку – он валялся на ней сколь его душе угодно.

Он редко чем занимался, в последнее время он был пассивным малым: то ли поскандалил с кем-то, то ли от неразделённой любви страдает.

Он перебрался ко мне, когда его со скандалом выперли из студенческого Общежития.

Впоследствии, как оказалось, именно со слов Глеба, это была обычная история в стиле молодёжного равнодушия к субординации и дисциплине Общежития. Одним словом, Глеб шёл против предписаний, которые в данном заведении устанавливались испокон веков. Он пил (по-общаговски «бухал»), курил (по-общаговски «чебарил»), совокуплялся с девчонками (по-общаговски «шпёхался») и не убирался в своей комнате (по-общаговски «забивал»).

Вот так, собственно, и бывает. Человек упорно достигает свободы, а в действительности ограничен от неё по всем статьям.

Как оказалось, это ограничение довело Глеба до крайности, а именно – всё это вылилось в конфронтацию с комендантшей.

Она тут же обеспечила ему пинок под зад, чего он никак не добивался. Но он вспомнил, что где-то в этом Городе живёт его брат, то бишь я.

Одним словом, я обязан был смилостивиться и впустить этого бедолагу перекантоваться у себя.

– Хотя бы на полгодика, – как выразился он.

– Да живи, сколько хошь, – ответил я ему. – Только плати за себя!

 

Глеб учился в медицинском колледже на фельдшера. Он умело и уверенно владел знаниями, которые получал в том учебном заведении. Тем более он приобрёл профессиональные навыки в практике, будучи работая санитаром в хирургическом отделении Больницы Скорой Медицинской Помощи.

С учёбы, как и с работы, он заявлялся донельзя усталым и угрюмым, сообщая с порога, что хочет жрать. Не раздеваясь, он садился за стол и жрал, так как жрать он любил больше всего.

(По-общаговски, «жрать» – означает, есть, кушать.)

А после чего, сходив на целый час в туалет и вернувшись оттоле облегчённым, он ложился на раскладушку и безрезультатно валялся, размышляя о чём-то своём, но часто засыпал.

Уставившись измученными глазами в тенётный квадрат потолка, он, закинув ногу на ногу и смоля сигарету, жаловался на жизнь, на людей, рассуждал о высших ценностях бытия, о сущности мироздания. Он убеждал меня, что жизнь проходит, а ничего хорошего на душе не остаётся, ничто не придаётся изменению.

– Я задолбался – вот такая херня, – сказал он, – учиться, работать, получать звездюлей, жить там, где не хочу, голодать, считать копейки, завидовать от того, что сам ничего не имею, бесполезно рвать жопу, мечтать о несбывшемся, никого не любить и болеть… Вот так и живём: красивые статусы, красивые слоганы… А потом лишь кресты да венки!.. 

Я лишь отшутился и перешёл на упрёки, дескать, что он лентяй, который не может убраться в квартире и даже выполнить простейшее задание – вымыть за собой грязную посуду. 

– Знаешь, братка, это не моё, – отвечал он, подложив руки под голову, и моментально переносился на другую тему. – Понимаешь, нам выпало на долю самое трудное и самое скучное время из всех эпох. Так давай же обступающим нас извне врагам – жестокости, корысти, зависти, страху, беспределу и прочему говну – противопоставим свой безграничный внутренний мир…

Здесь я едва не поперхнулся горячим чаем.

– …свой духовный Космос, – продолжал Глеб, – где только и можно найти сегодня твёрдую почву, чтобы непринуждённо двигаться вперёд, не теряя из вида вечные ориентиры справедливости, добра, красоты, свободы…

– Ну, ты и загнул! Аж не выкарабкаться! – усмехнулся я.

– А фиг ли! – ответил Глеб.

– Хм! Вот ты говорил там… тырым-пырым!.. Космос там всякий, твёрдая почва… лясим-трясим!.. У каждого поколения свои трудности и свои проблемы, но надо уметь с честью и достоинством преодолевать их, – переча, сказал я ему.

– И к чему ты это всё ведёшь?

– А ты догадайся с трёх раз!

– А-а, ясно! Ты хочешь, чтобы я помыл посуду?!

– Блин, до чего же ты догадливый малый! С первой попытки!

– И чтобы я убрался по квартире?

– Заметь, это ты сказал! Не я!

– Ну-ну, флаг те на шею, – произнёс Глеб и отвернулся лицом к голой стене.

Водя пальцем по унылым пожелтевшим от времени и пыли обоям, он тяжело вздохнул:

– Никто меня не понимает в этом блевотном мире!

ГЛАВА 4

 

Глеб писал малую прозу и стихи в своём придуманном стиле, которые действительно цепляли за душу. В них были альтруистическая любовь к человеку и антагонистическое презрение к нему. Они выражали глубокое одиночество и духовную депрессию из-за отсутствия любви. Четверостишья наполнялись символами, прекрасными метафорами и космическим пространством, где человек, бороздящий его просторы, несомненная частица оного. Но, помимо всего прочего, наряду с той меланхолией в его поэзии ощущалась бодрая надежда к лучшим временам.

Конечно, были сочинения, где имели место разгильдяйство и кромешный бунт против всего и всех, с примесью нецензурной брани.

 

Однажды, когда я приехал от Антохи с очередной попойки, Глеб встретил меня с восторженно сияющими глазами:

– Чувак, я написал новый стих!..

– Ну-кась, ну-кась!.. – нетрезво пробурчал я, разуваясь.

– Прочесть?..

– Ну дый раздеться…

Я разделся, натянул трико, футболку. А потом открыл дверь балкона, залез на подоконник, свесив ноги, зажёг сигарету и, затянувшись, промолвил:

– Ну – давай, пиит, рубай!

Глеб, встревоженный ожиданием, взял в руки измятый листок в клетку, с которым можно сходить только в туалет, и зачитал в своей брутальной манере:      

 

Ветер спину грызёт.

Солнце будто фонарь.

Он дорогой идёт,

Как голодный звонарь,

По простуженным снам,

По обломкам из слёз,

Да по рваным ногам

Заплутавшихся звёзд,

По кивкам головы,

Да по крыльям столбов,

По желаньям мечты

Открытых крышек гробов,

По петушиным делам

Злых чужих голосов,

По уставшим глазам

Уже скончавшихся слов.

Он обходит задами,

Что уже задолбало,

Что выпирает грибами,

Как пустое ебало…

По пропитым делам,

По скошенным травам,

Да по мёртвым телам

И живым переправам,

По провонявшим носкам,

По недочитанным книгам,

По опухшим соскам,

По усопшим могилам,

По бурьянной тропе,

По непонятной иконе,

По глухой голове

В полинявшей короне,

По сырым проводам,

По ножам да по бритвам,

По дырявым богам,

По собакам зарытым.

Он идёт – и не знать,

Где его уже встретить,

Как его-то догнать,

Где его-то приветить.

Он прошёл, он устал.

Он идёт и устанет.

Он ночами не спал.

Он молитву читает.[1]

 

Он задержал театральную паузу, покосился на меня, очень убедительно задавая этим взглядом вопрос: «Ну, как?»

– Ништя-ак! – восхищаясь, ответил я, так как стихотворение мне весьма понравилось, я даже про сигарету забыл.

– И всё? – Искусственное солнце в примитивной люстре отчетливо выражала на его физиономии грусть.

– А что я тебе могу ещё сказать?! М?! Я настолько был упоён твоим стихом, что аж запамятовал о чинарике – вишь, нет?! – Я досмолил сигарету и потушил окурок о жестяное дно банки из-под тушёнки. – Ну, чё я те скажу! Башлачёвщиной попахивает. Здесь ещё Летов каким-то боком затесался. Одним словом, рок-стих. Продай его какой-нить местной рок-группе…

– Да ты чё – охренел?!

– А чё?

– Ничё! Пошли они на хер! Этим пидарам ни за что и никогда! Тем более не поймут! Сегодня этим хипстерским мудакам подавай одно лишь слащавое говнецо! – ответил Глеб и, подражая блеянию сегодняшних «рокеров», пропел: – Ты-как-небо-у-тебя-шёлковая-кожа-с-завитками-волос… Тьфу, срань говнорыльное! 

 

[1] Стихотворение «Путник» Кирилла Никишина.

ГЛАВА  5

 

Глеб, этот поэт, прозаик, философ-недомерок, анархист и панк в душе состоял в некотором литературном сообществе «ГородЛит» и, что известно, даже пару раз издавался в ежегодном альманахе этого сообщества.И вот однажды он уговорил меня пойти с ним в тот литературный салон.

– Хочешь увидеть кунсткамеру? А? – с весёлым задором полюбопытствовал у меня Глеб.

– Мне и своей вот так хватает! В Доме Печали грёбаном! – ответил я, довольствуясь «Туборгом». – Чего я там не видел?! М?!

– Кунсткамеру!.. Да айда! Потрещим, – убеждал меня он. – А какой смысл сидеть в этой голимой бетонной коробке?! Так можно всё царство Божье просидеть!

– Смысл есть во всём, – сказал я. – Вот я, например, смакую пиво и слушаю Kruger. Просто ништяк! – и я снова присосался к бутылке.

– Ёпсель-мопсель! До чего же ты упрямый! – вспылил он и бросил в меня подушку.

– Ты банален как арбуз! – подколол я его, не успев поймать подушку – она вмялась своей мягкостью мне в лицо.

– Да ну тебя! У тя такая цивильная повесть, а ты страдаешь всякой фигнёй!

– «Конвульсии» – это худшее, что я написал за всю свою жизнь…

Я замолчал, отпил пива, а потом, поразмыслив, минут через шесть сказал:

– Дело в том, Глебка, я мечтаю сочинить вещь всех времен и народов, которое приведёт их разум к не раздражению и не к разрушениям, а к пониманию, к просветлению даже… Представляешь, Библии несколько тысяч лет, а человечество, читая её заповеди, её притчи, всё по-прежнему лажает и лажает… И вот когда, дай Бог, я, затратив так много сил и времени, сочиню эту вещь, я отрекусь от всех премий, даденных мне, просто из-за одной цели… Знаешь, какой? М?

– Ну?..

– Блин, ну и нудный же ты! «Ну»!.. Моя цель – увидеть мир и его освобождение от всякой скверны!

– Хы! Ну, ты дал! От всякой скверны! Ничего у тебя не выйдет. В мире полно излишек и людей, которое погрязли в своей отвратительности. И когда они вот прочтут твою вещь, ещё один никому ненужный бестселлер, у них как-то не появится нужды уничтожить то, что они породили годами. Мир жесток, и во всём виноваты людишки, которые привыкли ко всему. Всем на всё насрать!

– Не спорю. Но все люди прекрасны, хотя они об этом и не догадываются.

– Н-да, мудрости в тебе – хоть лопатой жри! Замоздрячил так, что хрен вырвешь!

Мы посмеялись с ним.

Выдув всё пиво, я, находясь в хмельном состоянии, дал ему согласие пойти с ним в «ГородЛит».

 

Что интересно, если бы я не купил себе и Глебке пиво, если бы у нас не состоялся разговор о творчестве, если бы он не позвал на нетрезвую голову меня в «ГородЛит», и если бы я настоял на своём и не согласился пойти туда, что бы тогда было?

Существовала для меня на свете Аня? И существовал бы для неё я?

Предрешено ли всё, или мы просто уповаем на случайность? 

ГЛАВА 6

 

– ...Вот увидишь, тебя ещё там напечатают, – твердил Глеб, когда мы вместе с ним взбирались по оледенелой лестнице к своеобразному зданию Мемориального Центра.

Я же не очень хотел идти – мною вдруг овладели обоюдная лень и некое волнение, которое у меня всегда развивается перед знакомством с новыми людьми.

– Ты лучше за ногами следи, – ухмыльнулся я, стискивая зубами фильтр дымящейся сигареты. – А то сейчас кэ-эк звезданёшься!.. Шлангуешь тут!..

Мы внесли свои тела…

Мы разделись в гардеробе…

И меня познакомили…

 

Впоследствии я узнал, что этот литкружок каждое воскресенье по полудню открывает свои двери для творческих людей в доме-музее одной именитой семьи, которая жила в данном Городе один-два столетия назад.И для этих сборищ специально на чердаке было отведено место.

На чердаке музейная обстановка, архаичная утварь и специфический спёртый запах, срубные стены украшали грамоты, стенгазеты, фотографии в рамках и примитивные рисунки, символизирующие добро и красоту, свободу и справедливость – такие утопические понятия, которыми нас пичкают ещё со школьной скамьи.

Лично меня приняли как гостя, посадили за стол и напоили чаем с конфетами. Особенно возле меня хлопотала Мария Степановна – низкая, жизнерадостная, но с грустными и усталыми глазами женщина, поэтесса, экскурсовод в данном музее, обществовед, куратор этого литературного салона и по совместительству главный редактор ежегодного молодёжного литературного альманаха «ГородЛит».

Она хлопотала возле меня, а я сидел и как дурачок смущённо улыбался, обескураженный таким человеческим вниманием.

Народу, откровенно говоря, здесь было не густо. Несколько молодых неоперившихся лиц и зрелых физиономий.

«Недооценённые таланты», – как их назвал Глеб.

– Хотя талант тут во многих попросту отсутствует, – прошептал он мне на ухо. – Так, одно лишь название!

По сути, Глебу не стоило бы комментировать о сути творчества сидящих здесь людей, так как я это уже понял за второй чашкой чая.

Заливая трахею подслащённым кипятком, раскрашенным чайным пакетиком, я был свидетелем стольких выраженных амбиций, пафоса и гонора, сколько не слыхивал за всё своё 25-летнее проживание на этой голубой крохотной бедной планете. Только «я», «я» и кроме «я» больше ничего вокруг не было. У кого-то это получалось хуже и нелепо, у кого-то удачно, но по возможности это можно было упустить.

Тени на стенах чердака от зажжённого света, как и мои уши, вяли от красиво выраженных слов, что говорило об довольно переполненном тщеславии собравшихся тут лиц.

Присутствующие здесь «недооценённые таланты» зачитывали свои сочинения, бездарно, нелепо спотыкались, проглатывали слова. Кто-то даже умудрился нас утомить. Я лично засыпал, клевал носом, а иногда, слушая чушь, намеренно бился лбом о столешницу письменного чахлого стола.

После наступало время рецензий по прочитанным произведениям. Меня удивляло их рьяное обсуждение и коллективное недопонимание того, что хотел своим творением сказать тот или иной писатель и поэт.

Я смотрел на Глеба, – судя по морде, его это забавляло.

Очевидно, каждый из этих творцов друг в дружке искал уязвимую ахиллесову пяту, чтобы ущипнуть её как следует. Это соперничество выглядело лицемерно –я чувствовал резкую боль в висках. Столько язвы в глазах, столько тупости и желчи в комментариях, которыми наглядно стремились опорочить то или иное произведение, прочитанное вслух. Столько зависти в их душах, отчего мне неукоснительно хотелось выброситься в зиму, под серую хлябь небес, из которой сыпались бодрящие, такие простые хлопья снега, чтобы вдоволь накуриться.

Но я по-прежнему пил чай, хрустел приторным печеньем и слушал Глеба, который злорадно шептал мне в ухо:

– Ну, всё – пошла моча по трубам!

Глеб никогда не лез за словом в карман.

Потом Мария Степановна обратилась ко мне, чтобы я прочёл им своё какое-нибудь произведение. На что я ответил:

– Невозможно…

– Почему? – огорчилась она – эта милая женщина.

И вот что я ответил:

– Потому что все свои рукописи я держу у себя в столе! Там им самое место! Чтобы мир не знал моего великого невежества к нему!..  

 

Позже, когда мы с Глебом шли по зимней улице, я сказал ему:

– Знаешь, Глебк, им всем там поменьше надо якать!

– В этом ты категорически прав, – согласно кивнул он головой. – А ты заметил, да?!

– И дурак бы это заметил! А то «я, я, я»!.. «Я» бывают разные! Шикльгрубер тоже якал – и к чему это привело?.. Знаешь, чем опасны непризнанные таланты?

– Ну?..

– Тем, что они не признают, что они бездарны, и тем, что по-прежнему якают!

ГЛАВА7

 

Я всё-таки сдался…

Через воскресенье я Марии Степановне принёс свою повесть «Конвульсии».

Это сюрреалистическая история о подвергнутом к абсурду сознании героя. Он обитает в абсурдном мире, где происходят абсурдные события.

По сути, в бреде есть частица разума, просто это никто не хочет понимать. Если осмыслить абсурд, то в нём можно обнаружить глубокое познание и неадекватную пародию на так надоевшую нам реальность.

Вот об этом я и поведал в своём произведении.

Потом его должна была утвердить редколлегия, состоявшая из Марии Степановны, всезнающего краеведа Семёна Скрябина, поэта и сказочника Аристарха Феникса (в быту коего звали Сергеем Тефлушкиным) и маленькой девочки-слэшера Лизы Гладковой.

 

Однажды мне позвонила Мария Степановна и сообщила, что «Конвульсии» опубликуют в будущем номере альманаха, который выйдет в мае следующего года.

Я, конечно, был рад этому известию, ведь не часто твоё детище печатают. Но больше всего меня радовало то, что это только начало в моём творчестве. 

ГЛАВА 8

 

Однажды Лиза Гладкова, эта девочка-слэшер,позвонила мне и ни с того, ни сего наехала на меня:

– Я тут заметила, что у тебя о-очень много стилистических ошибок, связанных с использованием времён…

 – А это очень важно, чтобы достучаться до читателя? – язвительно поинтересовался я.

Её голос сделался дотошным и чуточку визгливым:

– Конечно, важно, чтобы достучаться до читателя! А ты думал!.. Тебе в твоей повести нужно исправить элементарные стилистические ошибки, которые делают литературу литературой… Я имею в виду не сам стиль и прочее, а технические штуки, которые имеют даже название… И уходи от канцеляритов…Слова – типа «данное» можно упустить…

– Ммм! – промычал я, ёрничая. – Звездец, как всё запущенно!..   

– А так повесть мне понравилась… Идея её сама…

– Ммм! Хоть на этом спасибо!.. Да, кстати, что за зверь такой – слэшер, а?..

ГЛАВА 9

 

Оказывается, слэш (от англ. косая черта) – это такой жанр произведений, написанных любителями, в котором раскрываются любовные отношения между героями одного пола, обычно между мужчинами. Героев, как правило, берут из уже написанных знаменитых произведений, которые в оригинале не имеют гомосексуальных наклонностей.

Люди, которые пишут слэш (или фанфики), называются слэшерами. 

А фанфик – это якобы жанр массовой литературы, который создается фанатом оригинального произведения для чтения такими же фанатами. Иногда слэшерами называются люди, читающие эти самые голимые фанфики. Слэшеры, как и всякие клинические идиоты, объединяются в группы, нередко собираются в сообщества – как на просторах интернета, так и в реальной жизни, даже проводят конференции, на которых зачитывают свои говённые произведения.

Обычно слэшером является девушка. Будучи фанатом вымышленного героя художественного произведения, она не желает с ним расставаться и создает фанфик.

Это не просто рассказ, а продолжение, дополнение или новая сюжетная линия уже известного произведения. При этом слэшеры обычно стараются сохранить индивидуальный стиль автора. Чаще всего героями фанфиков становятся мужчины, между которыми происходят отношения гомосексуального плана, которых в реальном произведении нет (представьте себе, как Чичиков совокупляется с Раскольниковым! как вам это бред?). Если описываются отношения двух героинь, то такое произведение называют фэм-слэш (здесь Анна Каренина доводит до оргазма Наталью Ростову!). 

Таким образом, творческий мир, занимаясь всякой ненужной дегенеративной незаурядностью, эдаким скопированным аутизмом, не задумываясь о будущих поколениях читателей, предпочитает лететь в тартарары со скоростью кала, выброшенного в унитаз.

Бумага всё стерпит, а вордовский электроноситель тем более.

Сколько больных людей, сколько у них больных иллюзий, сколько больных тем, чтобы испоганить всё на свете.

Да по ним костёр плачет! 

ГЛАВА 10

 

В конце декабря я ушёл в двухнедельный отпуск, который перешёл в новогодние каникулы, поэтому мне не было никакого дела до литкружка.

Я постоянно был вусмерть пьяным, но достойно держался на ногах. Более того, меня подташнивало, меня рвало на этот отпечатывающийся в моих глазах мир, который я всё больше и больше переставал уважать и ценить.

К сожалению, отпуск пролетел мгновенно, как и новогодние каникулы. Я вообще начал замечать, как быстро стала бежать моя жизнь. Казалось бы, совершенно недавно я учился в университете.

Но с окончания учёбы прошло уже три года. Три года коту под хвост. Время – наша быстрая путёвка к смерти.

Мне уже скоро будет 26. Четверть века – бесполезная трата времени: ничего не нажил, любовь меня миновала, друзья остались в прошлом, превратившись в обычных людей, лишь уныние да разочарование.

Скоро уже старик, а молодости не видел – сам себя ею обделил.

И вот ещё один год ушёл в прошлое, только я остался с пропитой физиономией и одинокой душой.

Что примечательно – меня никто из приятелей-однокурсников и девушек, с которыми я раньше мутил влюблённость, не поздравил с Новым годом, никому не интересно моё здоровье, как у меня проходят дела. Может, забыли, или, что очевидно, не хотят.

Чего ради знать о тебе, когда ты никто! – смелая эпитафия для моей надгробной плиты.

 

Собрав манатки, я снова уехал в Город, на бесцельную работу, которая мне уже приелась, но к которой я в то же самое время прикипел всем сердцем. Да и отдыхать и праздновать уже претило.

В тот момент, собирая вещи и уезжая в Город, я и предположить не мог, что через месяц встречу девушку, которая, сама не догадываясь о том, будет моим лучшим другом в этот наихудший период моей борьбы с городским миром. 

ГЛАВА 11

 

Январь промчался быстро. Когда работаешь, время летит стремительно и незаметно.

Всё это время я что-то сочинял и писал, сидел дома, ходил на работу и кирял с Антохой.

Антоха был нормальным парнем и мизантропом, стебающий всех и вся.

Вот что он говорил по этому поводу:

– Все люди как люди! Кому-то достаётся от родителей ум, кому-то красота! А мне от матери моей досталась мигрень, да скверный характер! 

Он был весьма талантливым художником, написал на спор пару фантастических вещей в стиле дизель-панк, конструировал танки, самолёты, подводные лодки и был кладезем в военной техники и истории. Я ему по пьяни всегда говорил:

– Антох, в тебе погибают два человека: военный инженер иль министр обороны!

– Насрать! – безразлично отвечал он. – Там одни недочеловеки и пидоры сидят! А с пидором нормальный человек не уживётся, он лучше его убьёт!

Антоха обожал смотреть эпичные военные фильмы и любил играть в компьютерные игры-стратегии. К тому же у него интересно получилось курить с хладнокровным лицом. И вообще он был весёлым, повидавшим жизнь человеком и харизматичным алкашом.

Мы с ним всегда находили темы для разговора под пузырь водки али пива; радикальные, банальные, ироничные и остроумные выходили у нас беседы.

И часто мы запивали слова алкоголем, изредка в унисон напевая:

–Feuerwasser, gibmirKraft![1] – что с немецкого означало: «Водка, дай мне силы!»

 

[1] Из песни «Feuerwasser» группы Ost+Front.

ГЛАВА 12

 

Помимо всего прочего, я читал книги.

Иногда бывают самые жестокие дни, когда тишина пугает своим криком: истошным, душераздирающим, неприятным до жути. И прилив крови в голове говорит лишь об одном – зачем ты здесь есть?..

Лишь хорошая книга увлекает тебя от этих садистских дней.

 

Как уже известно, я работал в книжной типографии, которое имело следующее вычурное производственное название – АО «Первая Образцовая типография «Дом печати», где я являлся злостным «несуном».

Я ловко проносил мимо вахты и турникета 2-3 бракованные книги, что в порядке вещей, сложившихся на данном предприятии, не одобрялось, а даже весьма каралось. Если ловили непутёвого несуна, то на него ложилась материальная ответственность, а именно – лишение 100% месячной премии.

Но мне чересчур удачно удавалось незаметно выносить продукцию за территорию предприятия с окончанием смены.

Во время выноса учащалось сердцебиение, вырабатывался адреналин, распространялась паника одновременно с весьма высоким потенциалом храбрости. А лицо горело отпетой наглостью. Чтобы тебя не уличили в выносе продукции, надо просто нагло переть к выходу и при этом попрощаться с вахтёром.

В основном я вытаскивал художественную литературу отечественных и зарубежных классиков, чьи имена когда-то высветились на фоне литературы и не осмелились погаснуть.

Так я пристрастился к творчеству Василия Шукшина, Василия Аксёнова, Френсиса С. Фицджеральда, Курта Воннегута, Германа Гессе, Фёдора Михайловича Достоевского, Франца Кафки, Джорджа Оруэлла, Эриха Марии Ремарк, братьев Стругацких, Чарльза Буковски, Алексея Иванова… Этот список можно продолжать до бесконечности. Моя букинистическая коллекция, как и книжный шкаф, зарастала красочными и уникальными шедеврами.

Бездарей и графоманов я не жалел, им место в шредере.

К слову, шредер – это станок по утилизации бумаги.

Конечно, законопослушный гражданин осудит меня, якобы я занимаюсь воровством; но как говорила моя покойная бабушка: «Лучше в нас, чем в таз!»

Всё равно эти замечательные книги шинковались в шредере– лишь по одной причине, что они являлись излишками (их таким неэтичным способом списывали).

Поэтому меня плевать на мнение сугубо законопослушного гражданина, потому что всё его мнение подчёркнуто правилами, законами и предписаниями, но собственного слова он не имеет.

Так я продолжал выносить хорошие книги, при этом ни разу не попавшись в поле зрение назойливых вахтёров.

По сути, их назойливость была определённой ширмой, они были безразличны по отношению к несунам. Лишь изредка для проформы они шмонали того или иного рабочего на наличие выноса продукции, в основном тех, кто попадался в их поле зрения в алкогольном подпитии.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОЯВЛЕНИЕ АННЫ

 

ГЛАВА 1

 

В этот раз я опоздал на заседание «ГородЛита».

Я оставил куртку в гардеробе, по велению вахтёрши нацепил на грязные берцы синие бахилы. Как же меня бесят эти куски синего целлофана, как будто они спасут нашу жизнь и полы от грязи. Какого чёрта люди заморачиваются на чистоте? Ведь в ней всё равно нет смысла. Мы вылезаем грязными из материнских утроб, живём с грязью и в грязь, покончив жизнь, вернёмся. Чего нам стоит так бредить чистотой? Не понимаю я это цивилизованное население.

Я поднялся по лестнице и засучил рукава, демонстрируя свою жилистость.

– Вы к Марии Степановне? – поинтересовалась сухая интеллигентная старушка, смотрительница. На столе у неё обычный сканвордник.

– Да. К ней, – неприветливо ответил я.

– Они наверху, – произнесла она и потеряла ко мне всякий интерес.

Иногда мне кажется, что эти самые смотрительницы в душе своей насмехаются надо мной – так злорадно: что ты, пришёл, таланта полные штаны.

Я поднялся на чердак. Сегодня много народу собралось.

Меня с приветливой улыбкой на усталом лице встретила Мария Степановна. Она, как обычный человек, поинтересовалась как у меня дела.

– Пойдёт, – вежливо ответил я ей.

Здесь присутствовали две поэтессы. Одну звали Юля, рыжеволосая, губастая красавица, и Таня, невзрачная, полненькая девочка. Они обе учились в школе. Что примечательно, они с присущим школьным кокетством строили мне глазки. Я смущал их своим задорным взглядом.

 

Приходят какие-то неясные люди, серые, унылые, нервные, у них дрожат голоса, внутри них, в подвздошной области таится страх, неуверенность, застенчивость и кислый цинизм.

Известно, когда люди боятся, главным механизмом защиты является нападение. И вот они нападают, жрут, хавают, бестактно обсирают друг друга. От этого мне почему-то становится жалко Марию Степановну за её рьяную подачу навязать «ГородЛиту» клише «мир-добро-великая литература». Всё, конечно, не так.

Меня бесит в этих недооценённых талантах, как они топчут грязными ногами то, что выражают их уста: эти красиво завуалированные фразы, философский метафизический контекст. Многие, отчего мне больно признавать, не соответствуют своим словам. Их правда – это лицемерная ложь, подленькая, сухенькая.

Потому что они прекрасно знают, что их никто не выслушает, кроме как в «ГородЛите».

Но, господа, извольте перестать увечить других своим наигранным высокомерием, будьте просты, дружелюбны, охотливы, неравнодушны, дайте, дайте шанс другим, ведь этого барахла и так до хера за окнами, за чертой этих стен. Будьте благосклонны, мы же не из картона ведь…

Но нет, человек – скотина, а творческий человек – бешеная скотина с пеной на губах.

 

В этом гаме и шуме незаметно появляется девушка, которая сразу попадает в поле моего зрения. От неё веет каким-то сверхъестественным магнетизмом. Она с милой застенчивой улыбкой, затаившейся на симпатичном лице, энергично поприветствовала всех тут собравшихся «писак». Затем она с некими нелепыми движениями и девичьим ойканьем миновала несколько поджавшихся ног, нашла стул, подвинула его к столу, уселась напротив меня и воззрилась на мою бородатую физиономию своими индиго-зелёными пристальными глазами.

Её лицо тонет в выражениях. Её локоны каштановыми пышными волнами касаются её хрупких плеч. Её остренький удлинённый носик придаёт ей характерную привлекательность. Её фигура теряется в достойности талии, подтянутости груди, плавности бёдер, отчего ею можно беспрекословно любоваться.

У меня вдруг появилось огромное желание с ней познакомиться.

Мария Степановна представляет нам эту девушку. Я узнаю, что её зовут Анной, и она – начинающая поэтесса. Но Марию Степановну, что нелепо, кроме меня никто не слышит.

Потому что в это время некий эссеист Ильнуз, по прозвищу Лунный Кот, этот доходяга с дистрофично-выпяченными вперёд узкими плечами, этот пафосный умник с замашками фундаменталиста, и некрасивая женщина Александра с явными признаками ДЦП громогласно выясняют отношения по поводу своих прочитанных сочинений.

Дело в том, что Александра, которая писала жалобные и якобы реальные истории из жизни, журила циничную фантасмагорию Ильнуза, которой он писал под влиянием компьютерных игр и графоманских романов, написанных в стиле фэнтези.

– У меня самые лучшие рассказы! – свирепо бухтела Александра, стуча ладонью по столешнице. – Потому что в них жизнь!.. А у тя чё? Какие-то пиф-паф!.. Сраньё!

– Уважаемая, может, уйдём от оскорблений! – сказал ей Ильнуз, судорожно и утончённо зачёсывая свою шевелюру женским гребешком. – В ваших «жизненных рассказах» (он показал кавычки пальцами) нет никакой жизни! Вы также сочиняете, как и я! Такого, что у вас в тексте, по ряду причин, не может происходить!

– Да что ты говоришь, тож нашёлся, ёпт! – взорвалась Александра, плюясь слюной в сторону рахитика. – Развращаешь души людям своими пиф-пафами, монстрями всякими!.. И… и… и… У меня самые лучшие рассказы! И я сказала! Потому что в них реальная жизнь!.. А у тя что?

Голодные до падали шакалы! Им бы только раздирать друг друга на куски.

Мария Степановна, это слабая, но стремившаяся быть сильной, женщина, не найдя уговорами в конфликте компромисса, удалилась за чайником и конфетами. Ей на помощь отправились те две поэтессы – Юля и Таня.

Обстановка накаляется. Творческий скандал из-за ничего начинает меня нервировать: эти перебивки, эти неуравновешенные удары ладонью Александры по столешнице. Отчего я пришёл к выводу вмешаться в их ссору.

– Кончайте заниматься всякой фигнёй! Раздуплились тут! У каждого своё видение в творчестве! – гаркнул я. – А то пошли, мля, вразнос, как маленькие детки!

Александра заткнулась. Ильнуз, этот хиляк, решил было вякать. Не люблю таких людей. Их упрямство быть правым до конца не делает их краше.

– Сиди на жопе ровно и жуй свою вафлю-у! – грозно ответил я ему.

До возвращения Марии Степановны и девчонок с чайником и конфетами конфликт уладился. Одним словом, все заткнулись.

Я глянул на Аню – она мне поощрительно улыбалась.

ГЛАВА 2

 

Кто-то уходит, оставляя после себя запах своих творений, кто-то пафосно жуёт тишину, кто-то мрачно любуется потолком. Дико как-то, глуповато. А я исподлобья наблюдаю за девушкой по имени Анна.

Все присутствующие пили чай, а я читал отрывок из своей ранней повести «Когда не будет завтра», которую я написал в далёком студенчестве.

Они пьют чай, чавкают, давятся печеньем.

Гляжу, как у невзрачного краеведа с затравленным взглядом – Семёна Скрябина – печенье раскрошилось у губ.Он сноровисто собирает крошки с грязных штанин затёртых брюк. 

Мне кажется, что многие из них донельзя голодные. Им бы поменьше думать о своём творчестве, а лучше заниматься каким-никаким заработком. Ан нет – им так нравиться возвеличивать себя, сочиняя какую-нибудь ересь. Мне как-то неловко находится в этой ситуации, но я абстрагируюсь и читаю.       

История казалось банальной, как и во все минувшие депрессивные времена.

Ну что в ней такого?..

…Осенний синдром. Декаданс. Парень-студент влюбляется в Девушку-студентку, но та не отвечает ему взаимностью. Друзья его предают, после чего он остаётся наедине со своим одиночеством. А в конце Парень-студент неожиданно и нелепо погибает. Одним словом, печальная история о загубленной душе. Ничто не меняется в мире, история о любви всегда тёмная и полная закавык и загвоздок.

Мы любим тех, кто нас не любит, и губим тех, кто любит нас – всё строится по этой теории: жизни, судьбы. Милая, дерзкая правда, шурующая по лезвию ножа. Как от неё тошно, как от неё страшно. И ведь эту правду не искоренишь, она въелась в нас, как глубоко засаженная заноза.

Многим понравилась сюжетная канва, игра метафорами, пришлись по вкусу живые диалоги. Лишь Ильнуз и Александра взяли и дружненько раскритиковали то, что я прочитал. Один сказал, что эта история слишком банальна и наивна для сегодняшнего века. Другая сказала, что это всё глупости и ложь, а вот её рассказы хороши и близки к правде. Но я не отчаялся – что с дураками связываться.

И лишь Аня произнесла:

– Знаете, сюжет вашего рассказа чем-то схож с событиями, которые когда-то произошли со мной. Я также не ответила взаимностью на любовь одного мальчика.

– Какая же вы всё-таки чёрствая жестокая девушка! – миролюбиво сказал я ей.

– А вы думали, что у меня носик в пушку? – поинтересовалась она. 

Её уста поддёрнула улыбка, обнажившая ровные белоснежные зубки.

– Это ваше произведение, судя по тону, автобиографично? – полюбопытствовала Аня.

– Да нет, – соврал я. – Как-то по пьяни я валялся на кровати, и мне вдруг в голову пришла идея: а напишу-ка я сюжетец один, банальный и шекспировский до слёз!

И опять я вижу эту лукавую её улыбку. Не поверила она мне.

ГЛАВА 3

 

Когда время кружка подошло к своему логическому завершению, мы все начали собираться по домам. Мы спустились в гардероб. Нас всех провожала Мария Степановна.

Я оделся и галантно помог надеть пальто Анне, которая как-то странно посмотрела на меня. Она кокетливо произнесла:

– А мне понравилось, как вы читали. Не знаю, как другие, но вы читали просто великолепно. С выражением. Членораздельно. И рассказ у вас трогательный и замечательный. В нём есть, знаете, искра жизни.

Я поблагодарил её за эти лестные слова и предложил ей перейти на «ты».

– А давайте! – задорно воскликнула она.

И тут я вообще набрался храбрости и произнёс:

– Ань, ты сейчас ничем не занята?

– По крайней мере, нет! У меня сегодня выходной… – И тут она догадалась: – А-а, я поняла, ты хочешь пригласить меня погулять!

– Есть такое, – сказал я ей.

– Я только «за»! – ответила она мне одобряющей улыбкой.

 

На улице морозно – ветки деревьев покрыты инеем, здания преют отоплением, их оконные стёкла расписаны абстрактными узорами. Наши щёки покрылись румянцем, а изо рта вился пар. Мы гуляли по центру Города, мимо толпы, торопливо снующей и скользящей по обледенелому тротуару, сквозь звуки моторов автомобилей, рёва зимних покрышек и душераздирающего звона клаксонов.

Аня уверенно взяла меня под руку и стала рассказывать, как она сегодня утром гуляла по льду Волги.

– Я была на грани провалиться под лёд. Но так и не провалилась, – говорила она. – Подводные жители не захотели пригласить меня в гости.

– Как с их стороны это бестактно, – усмехнулся я.

– Вот-вот. Вредины какие-то!

Аня всё также держала меня под руку, и мне было очень приятно испытывать это. С ней мне интересно – с ней идёшь и беседуешь о чём угодно, а она прижимается к тебе, дрожит хрупким телом от мороза, но не даёт об этом знать и внимает то, что ты ей говоришь. Она смотрит в твоё лицо и подхватывает беседу. Не видел я в ней ни высокомерия, ни тщеславия, ни лицемерия. Что поразительно, знаком я с ней всего лишь три часа, а чувство такое, что я знал её всю жизнь.

– А знаешь, я сначала заметила часы, – произнесла она, поёживаясь от мороза.

– Какие часы? – осёкся я.

– Ну, те часы – с PinkFloyd! Что у тебя на руке!

У меня действительно были кварцевые часы с вычурной надписью PinkFloyd «TheWall» на фоне белой кирпичной кладки.

– Ах, вон оно что! А я тебе, значит, не понравился? – усмехнувшись, обратился я к ней.

– Этого пока я тебе не могу сказать! – ответила она. – Я тебя ещё мало знаю!

– А мне кажется, что я тебя знаю давно! – произнёс я, немного смутившись. 

ГЛАВА 4

 

В пиццерии я помог ей снять болоньевое пальто, и мы сели за свободный столик.

– Только я тебя хочу предупредить – я вегетарианка! – сообщила она.

Я любопытно посмотрел на неё. Она, взирая на меня балагурно выпученными глазами, смешно сжала губы в куриную гузку, отчего я не сдержался и рассмеялся.

– И что тут такого? – сказал я.

– Да нет, ничего такого. Но есть люди, которые начинают язвить: а-а, ты не жрёшь мясо, ты дура, что ли, о чём тогда с тобой жрать?!

– Ну, знаешь, я не из их числа!

– Это так мило с твоей стороны! Так что я закажу «Маргариту» – самую веганскую пиццу в этом заведении.

– Тебе решать!

– Нет, это тебе решать!

К нам подошла унылая полненькая официантка, и я заказал большую пиццу «Маргариту» на двоих и малиновый чай в заварном чайнике.

Как только унылая полненькая официантка тоскливо ретировалась исполнять наш заказ, Аня шокировано уставилась на меня.

– Ты ради меня пошёл на такие жертвы?! – восхищённо воскликнула она.

– В смысле?.. На какие ещё такие жертвы? – не понял я, а потом сообразил о чём она: – А-а, ты по поводу пиццы, что ль?!

– Што ль! – ответила она и кивнула головой.

– Я за компанию!

– Ты просто мой герой!

– Да ладно тебе, Ань! Надо же в жизни всё попробовать! И самую настоящую веганскую пиццу! А то проживу до старости лет – а веганской пиццы и не пробовал! Тогда для чего же я жил?! В чём смысл моего никчёмного бытия?!

– В пицце «Маргарита»!

– Во-во!

– Спасибо тебе! Вот тебе от меня подарочек! – Она сняла со своей кофточки завивающийся каштановый волос и расположила его вдоль засученного рукава моей толстовки.

– Это тебе спасибо! За такой ценный подарок! Я его стопудово сохраню!

Мы дружно рассмеялись – лихо, по-молодому так, будучи на одной волне.

 

За пиццей мы разговорились.

Я поведал о себе мало. В основном мне было интересно слушать её.

Оказалось, что она из другого Города Большого-Пребольшого, так как там живут её родители. Она закончила там экономический университет с ярко-красным дипломом. Но, судя по тону голоса, она ни сколько этим не хвалилась. Для неё это было обыденностью, традицией, которые придумали ещё до нашего рождения, когда Мир только-только начал осваиваться, когда лучшие умы сжигались на кострах, когда придавались забвению их учения.

– Ба! А как же тебя занесло в эту чахлую гопницу страны? – удивился я.

– Ветром! – пошутила она. – Я очень люблю путешествовать!

Она поведала мне, что исколесила половину мирового шара. Побывала в Германии, особенно ей понравилось на родине Германа Гессе в Кальве. Как стажёр она летала в Штаты, где она якобы, питаясь пищей фаст-фудов, поправилась на несколько килограммов. Моментально перешла к своему отрочеству, к школьным годам, когда она подвязалась к готам, увлекаясь сплошь их субкультурой. Позже, ближе к 17 годам, она изменила свой образ жизни. Сегодня она занималась йогой – и пришла к серьёзному решению: перейти на сыроедение.

– Зачем тебе это надо? – хмуро поинтересовался я.

– Я хочу воспринимать мир не в потреблении, а в созерцании, – ответила она. – Я никому не хочу ставить ногу на грудь. Я хочу любить всех и каждого… Чтобы мир стал прекрасен, нам самим нужно стать прекрасными...

– Не соглашусь с тобой, – перебил я её. – Мир мерзок и суров. Потому что он любит переделывать нам мозги. Откуда, по-твоему, берутся противоречия? Всё от голимого мировоззрения.

– А я мечтаю его переделать, но не по своему уму и не по своему подобию.

– Ладно, Ань, хорош! – остановил я её. – Плевать на мир! Эта тема безгранична и скучна. Давай поговорим о совсем другом.

– О совсем другом, о чём?

– Ну, например…

– Например? – Она снова стала мне гримасничать.

– Например, о твоём… твоём творчестве.

– А что о нём говорить?

– Ну-у, давно ты начала писать стихи?

Она посмотрела на меня с каким-то жеманством, тут же полазила с отстранённым взглядом в своём навороченном смартфоне и на вытянутой руке продемонстрировала мне одно из своих сочинений, расположенной на странице какой-то там социальной сети.

Вот оно:

 

Я лежу на песке,

Отражая волны.

Я Тобой наполнен

До краев и выше.

Мир все тише, тише –

Пелена, затишье…

И я вижу четче

Как сияют звезды,

И я слышу песни

Из глубин вселенной.

Ощущаю кожей

Краски непохожих

Милых и хороших

Неземных существ.[1]

 

– Ну, как? Убедился?..

– Что-то фантастическое в этом есть стихотворении! Сразу представляется песчаный  морской берег, прилив, закат… И из недр моря и из облаков выглядывают весёлые морды монстряков! – ответил я ей. – Какая-то психоделика и…И отношение себя к чему-то выше…

– Ты, правда, так считаешь? – изумлённо поинтересовалась она.

– Не считал бы, не говорил! Сильное стихотворение для такой молодой девушки. Давно овладела поэзией?  

– Ну, знаешь, пробовать свои силы начала с 14 лет. Очень хотела радовать близких поздравлениями-стихами. А затем – представляешь! – внезапно открылся «кран вдохновения», и с неба через меня на бумагу потекли строки и рифмы. По существу, я не считаю себя этаким эталоном в поэзии, как Марина-там-Цветаева, или Анна-блин-Ахматова. Я просто дышу и пишу…

 

После она мне стала рассказывать о своих снах. В основном ей снились кошмары, жаловалась она, в которых ей мерещились паршивые предзнаменования. Вот тогда я понял, что девушка, которая сидела напротив меня и гримасничала мне, абсолютно находится за гранью реальности.

– …Ну что я всё о себе, да о себе! Расскажи о своей жизни, – попросила она меня.

Я помялся, но всё же поведал ей, кто я и чем занимаюсь. Она была честно удивлена, что я был выходцем из сельской периферии.

– Извини, я так ошибалась. Я думала, ты городской, – произнесла она.

– Значит, всё – со мной нельзя общаться? – улыбнулся я ей.

– Почему это?.. Ещё как можно!..

К тому же она была изумлена тем, что я бывший историк с высшим педагогическим образованием, который работает обычным грузчиком.

– Всякое выпадает на нашу долю, – сказал я ей. – По глупости нашей!

– А где ты работаешь? – спросила она меня с явным любопытством.

–В Доме Печали, – тяжело вздохнул я.

– И что ты делаешь в этом, гм, Доме Печали, если не секрет?

– Развожу на электрокаре печаль…

– А тоску?

– Тоску пока ещё не довелось. Дошёл до разочарования.

– И большую зарплату получаешь за печаль?

– Та-а, копейки!..

– Печально…

          Мы вдоволь посмеялись.

         

– Пойду я носик попудрю, – сообщила она мне позже и удалилась в туалет, когда всё было съедено, и унылая полненькая официантка по моей просьбе принесла нам счёт.

Аня изящно, с присущей ей грацией двигалась по залу пиццерии, отчего некоторые парни обращали на её утончённость свои плотоядные взгляды. Они смешно ворочали головами, находясь при этом в компании своих «мёртвых» девушек, которые нелепо тыкали вычурно наращёнными ногтями по сенсорной панели гаджетов. Но во мне не было ни какой ревности. Наоборот, я был в восторге от того, что эта Аня пришла со мной.

Я был очарован её возвращением: она смотрела не на кого-то, а именно на меня, она улыбалась не кому-то, а именно мне.

 

Полседьмого вечера мне с ней пришлось расстаться на остановке, так как мне необходимо было идти на смену в Типографию.

Мы с ней тепло попрощались.

Она села в набирающую пассажиров маршрутку, но потом выглянула и произнесла:

– Когда мы с тобой ещё увидимся?

– Наверняка в следующее воскресенье, – ответил я.

– Хорошо бы. Ну, пока. – И она уехала.

И тут, на этой замороженной остановке, среди толпы уезжающих людей, я понял одну простую вещь, какой же я идиот, ведь я у неё не попросил номер её телефона.

Я от такой досады смачно плюнул, закурил и пешком поплёлся на работу, возмущённо ругая себя. 

Под ногами скрипел осуждающий меня замороженный снег.

 

[1] Стихотворение Анны Лавыш «Я лежу на песке».

ГЛАВА 5

 

Мы не виделись с ней две или три недели.

Я каждое воскресенье стремился в «ГородЛит», и только посещал его ради неё, чтобы ещё раз встретиться с ней, чтобы на сей раз не опростоволоситься и попросить у неё номер телефона.

Но она не приходила. И я не знал, почему.

Я маялся и усугублял эту маяту лишь выпивкой, сигаретами и книгами.

При этом я всё больше и больше ненавидел свою работу, и к тому же деформировался в мизантропа.

Я ненавидел людей.

А за что их можно любить? За что? За вонь гидропоники в раздевалке, от которой дерёт горло? За не смытое дерьмо в сортире? За их расслабленные и сомнамбулические рожи, подавленные всеми возможными бытовыми проблемами? За то, что они пьяные вусмерть, философствуя, учат тебя жизни, а иной раз готовы тебя избить? За постоянное унижение тебя? За постоянное выражение гадости в твой адрес?

Стоит заметить, я по нелепой случайности рассказал об Анне своему напарнику Лёхе Статенину, 40-летнему мужику, который был в разводе три раза. Мы однажды с ним пили чай с сушками в перерыв, когда у печатников-газетчиков вышла из строя одна из башен газетного станка. И вот что он мне поведал, как бы подытоживая:

– Никогда не влюбляйся в девушку, пусть девушка влюбится в тебя!

Но я не мог согласиться с его данным утверждением. Потому что три его развода привели меня к сомнению быть уверенным в его правоте.

ГЛАВА 6

 

Каково же было моё удивление, когда она мне позвонила сама.

– Ну, ты совсем пропал, – возмущённо проворковал её лукавый голос на другом конце линии. – Ищу, значит, тебя! Из сил выбилась! А от него ни слуху, ни духу!

Честно сказать, я обрадовался ей и её стараниям меня найти. Я был счастлив слушать её голос – такой насмешливый и увлечённый мной.

– Нигде не зарегистрирован! Все соцсети облазила, – продолжал предъявлять мне её голос, мелодией которого я наслаждался. – Нигде его нет… Шифруешься, што ль?.. И знаешь, я это одобряю! Не каждый может похвалиться этим!

– А как же ты всё-таки нашла мой номер? – поинтересовался я.

– Через Марию Степановну! – ответила Аня. – Сперва она и слышать об этом не хотела! Даже игнорировала – с чего бы, а?! Ну, после нескольких попыток она всё же сжалилась надо мной и дала мне твой номер! Теперь-то я могу тебя отблагодарить за пиццу!

– Да ладно – чего уж там!

Вдруг мы оба зависли в молчании, глубоком, нервном и до жути гадком. Терпеть не могу молчания, лучше сгинуть с этой земли, раствориться в воздухе.

И вот тут, сообразив, я говорю ей:

– Аньк, давай как-нибудь встретимся, м!

ГЛАВА 7

 

Мы с ней увиделись лишь на следующей неделе. В её графике выбился свободный день. Чего нельзя было сказать обо мне: у меня намечалась ночная смена – пыльная и потная. Но лучше я опоздаю на ненавистную мне работу, чем я не увижусь с ней.

Свидание – если это можно так назвать! – прошло так себе: без цветов и романтики, не так обывательски, как у всех здесь мающихся горожан. Да и встреча наша отвечала выразительной скромностью.

Мы с ней по её предложению отправились на какую-то там фантастическую мелодраму с голливудским контекстом.

Мы, задрав ноги на спинки передних пустых кресел, следили за сюжетом и перешёптывались, критикуя тот или иной эпизод.

Когда закончилась эта надоевшая мне «мыльная» борьба Добра со Злом, мы с ней остались вдвоём в кинозале, обсуждая прошедший «шедевр», пока оттуда нас деликатно не попросили удалиться.

Я злостно отзывался о сюжете фильма, она же критиковала меня. В тот момент мы сидели бок о бок в зале ожидания кинотеатра и потягивали персиковый сок из литровой коробки. Иногда мы замолкали и таращились на людей. Я в основном любовался девчонками, не скрывая это от Ани, но и сильно не увлекаясь этим.

– Посмотри на пол, – вдруг сказала она мне.

Я уставился взором в пол. Он был вымощен хорошо отполированным кафелем, в котором верх ногами отражалась жизнь.

– Пол как пол. И что? – произнёс я.

– Видишь, там тоже живут люди, – ответила она.

– Что – параллельный мир? – недоверчиво хмыкнув, догадался я.

– А ты что – не веришь?

Не найдя, что ответить, я безрезультатно пожал плечами.

Позже она мне рассказывала о каком-то там Саше, которому ей сегодня якобы надо приготовить мясной борщ. Судя по её рассказу, этот самый Саша числился каким-то проходимцем, который не уделял ей должного внимания. Догадываясь, кем он ей является, я полюбопытствовал:

– А кем он тебе приходится – этот Саша, который так любит борщец? М?

Я содрогнулся оттого, когда невольно услышал в своём тоне язвительный сарказм. Меня в тот момент одолевала ревность.

Аня ласково озарила улыбкой мои глаза и озадачила меня следующей новостью, что, оказывается, этот самый Саша являлся её молодым человеком.

Хм, любопытный факт!

Замечательно отполированная кафельная плитка разваливается у меня под ногами, я плавлюсь как желе, стекая в свои измордованные поступью берцы. Отчаяние вгрызается в мозг – у Ани тоже есть парень.

Разумеется, моему изумлению не было предела, но вида подавать я не стал. Я одел на своё взволнованное лицо маску бессердечного спокойствия, как будто ничего не произошло. Но внутри меня била сильная дрожь разочарования, а голова выражалась отчаянной мыслью, что я снова запутался в коварных сетях заблуждения.

Моё горло сковала ядовитая хрипота. А уста подверглись предательской улыбке, хотя унылости в ней не занимать. Что интересно – такая улыбка уныния проявляется лишь в те минуты, когда тебе действительно плохо, но ты отважно держишься изо всех сил, чтобы об твоих бедах никто не разузнал.

 

Позже мы засобирались, вернее, засобирался я, потому что меня одолевала чувство – поскорее-покинуть-ту-которой-я-не-нужен.

Аня грациозно поднялась первой, одарила меня маленького и тщедушного неудачника белоснежными зубками, обнажёнными в очаровательной радуге улыбки, и протянула мне свою нежную хрупкую руку. Этот жест с её стороны меня навёл на мысль, что она не хочет меня оставить здесь, её рука спасает меня от этой толпы современных приспособленцев.

 Я ухватился за её руку, я осязал жёлтыми мозолями бархат её кожи, её напряжение мышц – и встал со своего места.

В тот момент, когда мы стояли в очереди у гардероба, я заметил на её левой руке часы, которые не показывали время – они стояли.

– Слушай, Ань, а зачем ты носишь часы, которые не ходят? – выдал я ей сугубое любопытство.

– Хм, почему вы все так банальны в этом вопросе? – хмыкнула она.

– Ну, мне интересно! Потому что странно как-то!

– Я кажусь тебе странной?

– В какой-то мере… ммм… да! – заколебавшись, ответил я.

– Иногда лучше быть странной, чем очевидной, – промолвила она. – Зачем нам время? Мне не нужно оно! Я хочу ходить вне времени…

ГЛАВА 8

 

Наши молодые, тепло укутанные тела, подначиваемые жизнью, двигались по зимним грязным улицам серого Города. Пар вырывался из дыхательных путей и струился у наших лиц, словно сигаретный дым.

Я был зол, но безмятежен, и слушал её, погрязнув в своих мыслях. А мысли были ничтожные, негативные, пожирающие. Какая-то инфантильная обида впилась мне в душу.

Инфантильность инфантильностью, но мне претило быть одному до Ани – и при знакомстве с ней ничего не изменилось.

Итог такой: во всём виновата моя проклятая влюблённость.

Как только девушка обращает на меня внимание, я влюбляюсь в неё. Сколько раз я вставал слепыми ногами на эти роковые грабли, но так ничему, к сожаленью, эти удары промеж глаз меня не научили.

Я грузно топтал шипованной подошвой утоптанный серо-жёлтый снег. Аня, заключив мою руку в замок своей руки, говорила, что её молодой человек по имени Саша учится в местном Лётном Училище, он готовился стать квалифицированным пилотом. А она – как настоящая декабристка – отправилась за ним в эти далёкие дебри, покинув родные пенаты. Конечно, я считаю, что её поступок заслуживает уважения и похвалы. Не всякая девушка согласится поехать за любимым человеком на край света, особенно в наш деморализованный современный век в наш серый злобный Город.

Но в тот раз, честно говоря, мне было не до того, чтобы кому-то заслуживать похвалу. Во мне буйствовала зависть к тому молодому человеку по имени Саша, во мне бурлила ненависть к его успешной личности, я ненавидел его за то, что он существовал на этом свете и был любим Аней.

В кои-то веки мне встретилась девушка, именно такая, о какой я грезил в мечтах своих, а она занята каким-то гадом, который недооценивает её старания быть ему угодной и не обращает на неё никакого внимания.

Она говорила и говорила, её уста неугомонно трепетали философией на морозе, рождая слова, сплетая их в предложения, подбирая к предложениям специфическую интонацию.

Я делал вид, что внимательно слушал её. После того, как она назвала имя своего молодого человека, у меня постепенно начал пропадать к ней всяческий интерес. К тому же я сдерживался, чтобы не закурить от причинённой мне душевной травмы. Мои прокуренные лёгкие жаждали никотина, как и мои расшатанные от стресса нервы. Мне казалось, что я взорвусь.

Я, думая о сигарете как о нечто высшем, продолжал гулять с Аней и опаздывал на смену, была уже половина восьмого вечера. При фонарном свете искрил синий нетронутый снег. Тем более в этом люминесцентном сиянии отчётливо вихрилась низвергающаяся с мрачных раздутых небес пушистая пороша.

– Знаешь, Ань, прекрасная погода, но мне пора на работу! Спасибо тебе за хорошо проведённое время! – сказал я ей, пытаясь поскорее от неё избавиться, чтобы её присутствие не рвало мне душу.

– Ну-у, – огорчённо заканючила она, исказив гримасу. – Я не хочу так рано домой! У меня этого не было в планах!

Но мне было горячо плевать на её планы – пускай идёт готовить борщ своему Сашке.

Я поступил с ней, конечно, не очень корректно, так как я добился своего, покинув её.

Мы договорились с ней, что оба не будем печалиться, и я её проводил до остановки. Мы с ней обнялись как старые друзья.

– Не печалься, Анька, даст Бог – ещё свидимся с тобой! – предупредил я её напоследок.

Она окинула меня своим грустным и жалобным взглядом, остановила маршрутку и укатила восвояси.

«Надеюсь, она на меня не обиделась?» – подумал я.

И я – разбитый и рассыпанный по жизни – потопал на свою мерзкую грязную работу, на которую у меня не было никакого желания идти. В устах, сухих от мороза, дымила сигарета. Голова, покрытая глубоким капюшоном олимпийки, понуро повисла на шее. Удручённые глаза уставились в натоптанную гололедицу, в которую вмёрзли бычки, собачьи экскременты, птичий помёт, чей-то одинокий ботинок. Руки мои опущены. Я смертельно ранен, но до конца не добит.

Люди идут по жизни и месят снег. Отвратительно вращается Планета вокруг моего больного Солнца. Конец Света близок, но по нашим меркам так далёк от нас. Небо рожает тьму. Небо выблёвывает снег. А из моего рта, когда я вынимаю сигарету, вырывается только один тяжкий звук:

– Эх, мля!..

Позже  я пришёл к твёрдому решению оставить Аню в покое, а если она не оставит в покое меня, то буду игнорировать её, что у меня получается больше всего. 

ГЛАВА 9

 

Она же, как и предполагалось, неугомонно мучила меня своим присутствием. Какое-то время она мне присылала сообщения, на которые я попросту не осмеливался ответить из-за веских соображений. Я отмалчивался, не хотел срываться, отвечать ей и загонять себя в замкнутый круг.

Я решил отринуть её из своей головы.

Я даже убедил себя в том, что ноги моей не будет больше в «ГородЛите», так как туда могла прийти она. Я не желал её видеть. Я не хотел слышать её голос.

Я удалил номер её телефона.

Я поставил точку в наших не развившихся отношениях.

 

Над моей головой звёздная пыль увечит небо.

Я – эфемерное создание, которое скоро лопнет от сигаретной вони и алкогольного возмущения.

Я – контекст, олицетворяющий свободу, пропащую в чащобе своего сплющенного мировоззрения. Я – идея, собранная в кулак.

Я – маленький принц, всё чаще и чаще двигающий свой стул по направлению к закату.

Звёздная пыль взрывает небо, клочья мои орут в Небесах.

Очень много нас на этой вшивой Планете. Мы ходим, любим, убиваем, хороним мечты, эксгумируем ошибки и кровавые поступки. А небо видит всё – и мне кажется, когда я курю на балконе, когда окно распахнуто в мир, что небо хохочет над нами, раздирая свою глотку золотисто-багровым закатом.

А я стою без мыслей и гляжу, как зажигаются окна в панельных домах напротив. Мне нравится смотреть в зажжённые окна, где живут-бытуют люди. Отчего я себя представляю не таким уж одиноким…

Но всё же как-то невесело БЫТЬ в этой субстанции мазохистского притяжения, ведь всё равно сколько не строй карточный домик, а одним дуновением мы развалим его… 

СТРАНИЦЫ     1  .....  2  .....  3  ◄