ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

СТРАНИЦЫ     1  .....  2  .....  3  

Солнечная Анна

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

МУЧЕНИЕ

 

Пока у человека есть вино и сигареты,

он может многое вынести. 

Чарльз Буковски «Хлеб с ветчиной»

 

27

 

Бога нет. Это всего лишь человеческие домыслы, к которым нас приводит в заблуждение наш разум.

А если он существует, пусть хоть раз ударит меня башкой об потолок.

Дни, сливаясь в одно целое, текли подобно реке. Проносились недели за неделей. Моя жизнь шлёпала изо дня в день бессмысленной, нецеленаправленной поступью. Моё смурое лицо оплавлялось жиром, измождённостью и запорашивалось бумажной пылью. Лёгкие, задыхаясь от никотина, вынуждали меня часто кашлять. В глазах таилось удрученность, в мозгу упрёки и неуверенность в реализации своих возможностей. В носу насморк и хронический ринит. На рабочих руках набухали жилы.

Не обходилось моё существование и без рыгалова. После ночных смен я надувался пивом, затарившись в круглосуточном ларьке, и возвращался в подвыпившем состоянии на съёмную хату, холодную, тёмную, как склеп. Не раздеваясь, я заваливался спать на свою койку, не тревожа сон Глеба.

Спал я как убитый, без сновидений, и просыпался уже к вечеру, приготавливал на скорую руку ужин, выкуривал две сигареты, выпивал горячий крепкий кофе, за ним вдогонку посылал две баночки пива и ложился вновь на боковую.

 

28

 

Каждый день как каждый день. Чистка зубов, омовение, туалетные нужды, похождение в близлежащий магазин.

Завтрак, обед, ужин, снова туалетные спазмы.

А под вечер – пиво, светильник, кровать, книга.

Когда-то я старался не походить на всех, уклоняться от стереотипов окружающей среды, быть иным во взглядах, а теперь у меня всё, как у людей. Едва меня отвергли, моя стрессовая неустойчивость дала о себе знать в ряде многих конфликтах с братом, работниками, которые меня бесили, и даже с начальством, которому мы попросту были не нужны.

В тот момент я был совсем один, без всякой опоры и поддержки. Всем, очевидно, казалось, что я псих, и что по мне плачет психушка, хотя они не знали и не понимали, какая трагедия бесится в моей душе, а всё это напыщенное нервное расстройство – моя защита, моя мимикрия от того, что во мне таится. Для всех я стал злобным, жестоким, нервным, испорченным, с суицидальными наклонностями параноиком…

Собственно, я не хотел их убеждать в обратном.

Я пил – и меня тошнило. Взгляд потеряно уставился в стену.

Гудели ноги. Ломило правую руку в области локтя – признак остеохондроза. Болела башка.

Однажды за обедом Глеб ранимо посмотрел на меня и сказал:

– Устал ты, брат! Вижу, как устал!

– Отвали, а! – пробормотал я. 

Глеб мне с притворной надеждой в голосе говорит:

– Ничего, братка, и на твоей улице будет праздник, жопой чую!

– Да ну тебя! – естественно огрызаюсь я. – Праздник ему!.. Задроты вы все!

 

29

 

А на работе напряжённость и истеричный мат из-за поломки.

Лёха-напарник спрашивает меня:

– Братан, чё с тобой происходит?

Даже и он – недалёкий человек – заметил моё изменившееся настроение.

– А чё со мной происходит? Ничё! – тупо и коротко отмахнулся я.

Мы в тот миг, сидя без работы в Рольном Цеху, глушили чифирь и лакомились сушками, безразлично разрушая эмаль своих пропылённых зубов.

– Чё – с девчонкой поцапался? М? – полюбопытствовал он.

– Да нет, – неоднозначно пожав плечами, ответил я. – Наоборот. Влюбился в одну девушку, а у неё, как назло, есть парень. А тут я – хрен с горы!.. Эх! Бесит!

– А она те нравится, ды?

Я удручённо кивнул головой.

Лёха многозначительно почесался и промолвил:

– Эх, брат-брат! Молодой ты ещё, зелёный! Те надо перестать любить, а то сгинешь в этом чёрном омуте! Любовь не стоит того, чтобы от неё пропадали! Я тожь любил, было дело, а чё потом, чё потом? Разочаровался, как и всякий!

– Ну, я же не всякий!

– Братан,  любовь – это разочарование и мерзость, которая остаётся от двух людей! – Он пытается наставить меня на путь истинный. – Это правда голимой жизни! Тем более девушка как рассада, за ней нужно ухаживать!

Я посмотрел на него с присущим мне недоверием, но воздержался от эмоциональных высказываний по поводу его слов.

– Вот так-то, брат-брат! Лучше трахай, но не люби! Хочь-хочь-хочь! – философски произнёс Лёха и, задумавшись, уставился в одну точку – на зарядную машину, облитую техническим маслом и изгвазданную следами солидола, на которые обильно осела бумажная пыль.

Я разломил сушку грязной рукой, засунул её в рот и запил остывшим чаем.

Мы прихлёбывали с Лёхой чай и довольно долго молчали, пока наша мастерица Ирина Ивановна не позвонила мне как бригадиру и не сообщила, что якобы на эстакаду срочно нужно вывезти газету Иванычу.

Иваныч – это ещё тот кадр. Бывший старший печатник и мастер Газетного Цеха, который ушёл на заслуженный отдых, но так и не угомонился. Устроился экспедитором на Почту. Ему 80 лет, он алчный, нудный, постоянно стонет и жалуется. Его же из рабочих никто не воспринимает всерьёз, потешаются над ним. А он ворует у них газету и сбывает её налево – об этом все знают, вплоть до начальника Цеха, но не препятствуют этому, хотя стыдят старика. Часто, по поводу газет, он обращается ко мне. 

– Пойду! – говорю я Лёхе, поднимаясь со своего пригретого места.

– Чё – Нирвановна звонила?

– Ага. Вывезти надо Задранычу. – Это я так ласково называл старика.

– Ойда!

– Да сиди ты! Вон чай пей! – и я удаляюсь с привычным чувством потери.     

30

 

Я, мучаясь, нагружаю поддон расфасованными пачками и думаю, какой же я всё-таки неудачник и недоделок. Время летит – за ним не угонишься. Жизнь стремительно тянется к своему завершению. Кажется, вот только недавно у меня затекала жопа за студенческой партой, а рука записывала ненужные мне лекции, которые не пригодились и вылетели в трубу. А сейчас я простой рабочий-бюджетник, без собственного мнения подсобник.

Я маюсь, маюсь, маюсь, виню всех и каждого, а, собственно, во всех своих грехах и проблемах виноват я сам.

Ну и что это, блин, за испытания такие, когда у тебя в молодости ничего не получается, в зрелом возрасте ты это уже осознаёшь, а потом тебя ждёт старческая безразличность, приводящая к кончине.

Без пользы как-то всё крутится и вертится вокруг тебя.

Появляется Иваныч, шибко шаркая пол.

– Э-у! – агрессивно кричит он мне. – Давай вывози! 

– Не вишь – гружусь! – недовольно пробурчал я.

– Машина уже подошла! – навязчиво заявляет он мне и, толкая меня в бок, заговорщически шепчет: – Ты газету мне взял!..  

 

31

 

День прошёл, а я ещё жив. Но в этой радостной новости нет никакой радости.

Я сижу в четырёх стенах бетонной коробки и читаю книгу. Хоть что-то не заставляет меня себя убить.

В то время я полностью перебазировался на Чарльза Буковски. Несмотря на матерщину, беспорядочные сцены секса и вульгарность натуралистических событий, происходивших с главным героем, Буковски был умным человеком со своеобразным слогом и стилем. Пусть он циник и социопат, пусть мизантроп и женоненавистник, пусть он скандалист и алкоголик, но в его произведениях я обнаружил одну достаточно главную истину – в одиночестве человека виновато окружение, состоящее из близких людей. А именно!.. Семья, контролирующая каждое твоё действие. Друзья, которые постоянно тебя убеждают, что ты ублюдок и мудак. Девушки, которые играют твоими чувствами. Работодатель, который с каждым месяцем всё больше и больше отчисляет из твоей зарплаты подоходный налог, хотя работы всё не уменьшается при этом. И другие хамы и выблядки, сопутствующие нам.  

Из тебя самого делают мерзость, а потом, блин, заявляют тебе об этом.

И вот Генри Чинаски – главный герой практически всех произведений Чарльза Буковски – основной представитель той возродившейся мерзости, которая проявилась в нём из-за нелюбви, непонимания и неуважения.

Буковски уловил это, потому что сам натерпелся отсутствие подобных достижений счастья. Он завёл себя в тупик и нашёл приют лишь в одиночестве, пьянстве, беспорядочном сексе и играх в тотализаторах. Но красоту он утратил не до конца, она выражалась в любви к классической музыке, чтению классической литературы и домашним животным.

 

32

 

Я лежал поперёк дивана, вжавшись лопатками в холодную стену, но спина затекла, и пришлось подложить измятую мягкую пуховую подушку. Я курил, ссыпая пепел осторожно в банку из-под тушёнки, и под тусклым светом ночника проглатывал страницу за страницей роман «Хлеб с ветчиной» Чарльза Буковски.

Простой текст, читается легко. Я смаковал сюжет.

Роман считался автобиографичным, он был пошлым, повествующем о нелёгком детстве, развратном отрочестве и равнодушной юности Генри Чинаски.

Сюжетная канва восхищала меня, а в определённых местах заставляла содрогаться в приглушённом хохоте, зажимая одеялом рот.

Я читал и курил.

Глеб, завернувшись с головой одеялом, видел уже, вероятно, девятый сон – он всегда ложился спать пораньше.

Время, судя по часам, близилось к одиннадцати ночи. За окном март-месяц. Серебром подмораживало стекло. Свет повесился на фонарных столбах, отчего ночное морозное небо принимало цвет кала. Из не заделанных на зиму пазов деревянных рам несло нехилым сквозняком. Но мне было на это, если честно, наплевать: я был накрыт одеялом, наслаждался сигаретой, которой пропахло всё моё тело, и читал занимательную книгу, что ещё может быть лучше?!

Вдруг на самом интересном месте донёсся телефонный звонок. Меня испугала композиция «Heart Full Of Soul» архаичной американской группы The Yardbirds. Номер был без определения имени, но по последним цифрам я догадался, кто звонил. Это Аня звонила мне.

Что же ей от меня надо?

Сначала я не брал трубку, ухищренно игнорируя её, поставив мобильник в беззвучный режим. Но тут от громкого вибросигнала завозился Глеб, поднял заспавшуюся гримасу и недовольно пробормотал:

– Ну, чё не берёшь-то? А?.. Заманал уже!..

Я, долго не думая, схватил мобильник, засел в холодном туалете и соединился с настойчивым абонентом.

Во мне что-то оборвалось, когда я услышал её голос. А правая нога на студёном липком линолеуме предательски задрожала.

– Молодой-Человек-с-острыми-локтями счёл меня недостойной его внимания, м? – услышал я её наигранное возмущение.

– Простите меня сердечно, мадемуазель, за это моё отвратительное невнимание к вам! – с шутливой любезностью ответил я ей. – Но мне кажется, что нам явно с вами, мон ами, не стоит общаться, чтобы не сконфузиться перед вашим бой-френдом.

– Да нет, ты, в принципе, прав, – печально вздохнула она. Ей, вероятно, тяжело давалось понимание того, что я прав. – Но, знаешь, мне иногда хочется с тобой поговорить. Не знаю, почему?.. Может, потому, что ты какой-то другой, не такой, как все… Да! Вот хотела выразить мнение по поводу прочитанной части твоей повести!..

– Будьте так любезны – выражайте!

– Ну – в двух словах! Легко читается, нравится сочетание простоты и интеллектуальности.

– Н-да?! А я даже и не подразумевал об этом… Ну, читай-читай! Дальше больше!

Внезапно в динамике раздался её заливистый смех.

– Абсолютно никакого тщеславия, – намекая, сквозь смех произнесла она.

– Абсолютно никакого, – подразнивая её, отозвался я.

– Ладно! Я пошла гулять, – сообщила она мне невзначай.

– Н-да, на улице жамечательно, – промолвил я, чувствуя в её голосе намёк на встречу. – Хорошей вам прогулки, мадемуазель!

– Может, как-нибудь и до Парка Победы доберусь, – ответила она, и мы отсоединились. 

Что примечательно – я как раз жил в километре от Парка Победы.

 

32

 

В тот момент, когда Аня гуляла по морозным ночным улицам северной части Города, я сидел с горячим лицом за раскрытой книгой, но текст был уже для меня нейтральным, как и вся обстановка комнаты, нависшей надо мной четырьмя стенами. Сюжетная линия романа «Хлеб с ветчиной» рассасывалась из-за нахлынувших мыслей. Не я читал книгу, а книга читала меня.

Иногда я отстранённо сидел от романа и пристально таращился в покрытую тенью стену. «А вдруг она одна? А вдруг она и, правда, доберётся до Парка?» – мучили меня панические вопросы. Если она мне позвонит, я, конечно, найду в себе силы не заупрямиться и выйти ей навстречу. Но что мы будем с ней делать в Парке, да ещё в ночное время суток, да ещё в конце зимы?

Я вставал с постели, слонялся по комнате, часто навещая глазами пейзажи в окне, и чересчур нервно смолил уже вторую сигарету. Я мельтешил у незашторенного окна, собирал кожей сквозняки, прислушивался к шуму мартовского Города и старался не думать об Ане.

Я зачем-то натянул спортивные трико, но задом-наперёд, затем стянул их и повесил на спинку расшатанного стула, до отказа набитого шобанами Глеба. Сердце учащённо билось в груди, так как я ждал звонка. Я сплющил нервными пальцами окурок об дно банки и прижался вспотевшим лбом к холодному оконному стеклу. Я всасывал кожей этот холод и ожидал звонка.

Не дождавшись его, я закурил по счёту третью сигарету, уже сидя в туалете. Во рту скопилась отвратительная горечь. Когда сигарету постигла участь первой и второй, я выключил ночник и лёг на койку.

Задрав руки за голову, я  лежал на спине и взирал в чёрный потолок. Я видел там Космос, видел улыбающихся мне инопланетных существ под гирляндой далёких мёртвых звёзд и снующих протуберанцев.

 

33

 

Я вроде бы заснул, когда до меня донёсся звонок от Ани. Я тут же, не мешкая, соединился с ней.

– Я таки добралась до Парка Победы… Представляешь, увидела танк, – делилась она мне свои впечатлениями морозным голосом. Судя по её сбивчивому дыханию, она раздевалась у себя на квартире. – Сколько в нём величия и гордости!.. А потом я пошла обратно. Представляешь, на каблуках! Хорошая прогулочка вышла, правда?!

– А ты почему мне не позвонила, мм?! – спросил я её, немного разочаровавшись в том, что её нынче не увидел. – Погуляли бы в Парке под сенью ночи!

– Постеснялась, – раздался её скромный голос.

– Эх, ты – стеснительная! Ну, ещё как-нибудь свидимся с тобой! Обещаю!

– Да живём-то недалеко. Что ты сейчас делаешь?

– Пытаюсь заснуть, слушая твой голос.

В мембране динамика послышался её ехидный смешок, который мигом оборвался.

– Почитаешь мне свою повесть? – ошеломила она меня следующим вопросом.

– Какую?

– Любую.

– Сейчас, что ли?

– Нет, хм, не сейчас. Как-нибудь за чашечкой шоколадного супа, – заявила она; я сообразил, что она зовёт меня к себе в гости.

– Замётано, – обрадовался я.

Неожиданно между нами возникла маленькая неловкая пауза. Я подбирал слова, чтобы с ней снова завести диалог, но в то же время я почему-то усиленно жаждал завершение нашего телефонного звонка. Она, между тем, что-то напевала на английском языке.

– Слушай, а ты можешь меня ночью взять с собой на свою работу? – вдруг у неё в голове возникла безумная идея.

– В Дом Печали, что ли? – уточнил я.

– Ну, да. Я хочу взять твою печаль на себя и подарить тебе радость. М?

– Хм. Невозможно. Там бдительные вахтёрши бдят. Старший Брат следит за тобой! – промолвил я последнее заговорщическим басом.

– Но ты же куда-то там ездишь книги сжигать! – рассмеялась она.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ

 

Хорошо, что я живой.

Хорошо, что ты живая.

Хорошо, что я такой.

Хорошо, что ты такая.

 

Неизвестный автор

 

34

 

Так оказалось, что она вдруг стала нуждаться в моём обществе. Дело в том, что Аня осталась одна в чужом Городе, в пустой квартире на целых полтора месяца, так как её прославленный пилот умотал на военные сборы. У неё обострилась депрессия от бетонного одиночества, её посещали не только кошмары, от которых она просыпалась в холодном липком поту, но и мысли о суициде, так как расставание с её молодым человеком далось ей нелегко.

И вот тут-то она вспомнила обо мне.

Я же в то время пытался забыть её образ, её изящную фигуру, мелодию голоса, каштановые волны волос, небесного цвета глаза. Пытался – не получилось. По воле судьбы мы были обязаны встретиться с ней ещё раз.

Эта встреча казалась мне фатальной. Сперва я находился в отчаянном положении, чтобы послать её, но не отважился на это. Я решил пожертвовать собой ради неё и сказал себе: «Хер с ним! Пусть всё тащится своей стезёй!».

Она так долго и требовательно просила меня о встрече, что у нас состоялось ещё одно свидание.

 

35

 

Аня приехала ко мне на трамвае. Когда я увидел её вновь, во мне ни с того, ни с сего разыгрались чувства тревоги и ощущение наслаждения любоваться её статью, её ликом.  

Я же был скованным в приветствии от того, что я давно не находился в её обществе. Аня же, напротив, не погнушалась побывать в моих объятиях. Мне было весьма приятно ощущать её нежную мёрзлую щёку, прижатой к моей щетине.

В то время, когда мы решили прогуляться по аллеям Парка Победы, мартовский день клонился к закату. Воздух наполнился сыростью, похолодел, вызывая пар из дыхательных путей.

Преодолев военную тематику аллей Парка, мы с Аней по поздней мартовской кисельной грязи подались в сторону Ипподрома. Мы миновали фешенебельный частный сектор с шикарными особняками, добрались до какой-то стройки, располосованной вдоль и поперёк жирными грязевыми колеями, протекторами тракторов, и, недолго думая, повернули обратно.

Всё это романтическое время мы были как лучшие друзья. Мы болтали без умолку, шутили, смеялись. Аня держала меня под руку и прижималась ко мне своими хрупким плечом.

Я ощущал безумное удовольствие от её манеры быть со мною рядом, но я скрывал это удовольствие, когда она заглядывала в моё лицо, словно специально ища во мне то чувство, что хочет вырваться наружу навстречу к ней. Сердце стучало – я был счастлив и инфантильно был рад этому счастью, которое внезапно рухнуло мне на голову.

Во время наших оживлённо сменяющихся тем разговоров Аня всё твердила мне о Парке Юности, об этом загадочном месте, куда она так мечтала всё попасть.

– Я как-то приехала туда на трамвае, а парка-то и нет! – говорила она. – Может его отродясь не существует? М, как ты думаешь?

– А пойдём проверим, – предложил я ей. – Он тут недалеко!

– А пойдём! – согласилась она и улыбнулась.

Наши ноги, дружно скользя по наледи и вязнув в ранней весенней грязи, довели нас до того места, который именовался Парком Юности.

Мы гуляли по вымощенной бетонными плитами аллее, по двум сторонам которой высились в вечерние небеса, чередуясь, берёзы да тополя. Из-под талого снега прокрадывались наружу разнообразный мусор, да помёт. Но мы игнорировали это. Мы сегодня жили друг для друга – и ничего другого нам было не нужно.

Аня же восхищалась тем, что всё-таки достигла цели, что она всё-таки обнаружила этот пресловутый Парк Юности. Её восторг, что интересно, передавался и мне.

Мокрая от растаявшего снега дорожка вывела нас на эстакаду, под которой пролегала автотрасса с ветвившимися полосами, ведущая к Президентскому мосту. На западном горизонте зачинался румяный студёный закат. Солнце смеялось ярким багрянцем, путаясь в кронах колоссальных деревьев, которые росли на той стороне дороги. Сумерки охлаждены порывами холодного ветра, который дул со стороны Волги. А мы, обнявшись, стояли на эстакаде и любовались подобным зрелищем. Аня, чтобы поднявшимся ветром не драло волосы, набросила на голову башлык своей куртки и плотнее прижалась ко мне. Ей было зябко – и мне тоже.

– Какой эзотерический пейзаж! – романтично промолвила она.

– В смысле эзотерический? – полюбопытствовал я, любуясь тем, как небо всё больше и больше взрывается пурпуром и золотом.

– Я ощущаю в этом закате поэзию, – ответила она. – Мне бы чистый лист да перо! Вдохновение льётся через край! Написала бы пару строк, а то и больше! Красиво всё же, не правда ли? Эфемерная красота!

Я в знак согласия кивнул головой.

– Дуновение ветра, багрянец заката и угасающая лучистость солнца… Тебе не кажется, что день похож на человека? – произнесла она.

Я вопросительно глянул на неё.

Она ответила:

– День умирает, но возрождается вновь. Такой, какой не был вчера! Так и человек! Умирает одним, возрождается иным. Это кругооборот души человека! Тебе не кажется, что так, в основном, и есть?

– А так, Ань, в основном, и есть, – ответил я, не зная, что ответить.

Её взгляд наполнился доверием и дружелюбием.

А возомнивший себя гегемоном закат, распластавшийся по всему небу своим багровым величием, минута за минутой таял, таял, растекаясь по горизонту.

Аня озябла, да и я продрог, о чём мы друг другу и поведали.

Мы потопали обратно под сенью раздурачившихся сумерек. Из наших уст вился пар.

Наше общение и наши ноги принесли наши молодые тела к трамвайной остановке, на которой мы дождались трамвай с голыми холодными местами.

Вагон был исключительно пуст – у кабины водителя тосковала кондукторша. Судя по её вздохам и зевоте, этой грузной морщинистой женщине очень хотелось домой, в свою маленькую бюджетную квартирку.

Я повернулся на сиденье задом-наперёд, положил руки на поручень спинки, а подбородок на руки, и разглядывал образ Ани, которая сидела за мной. Я любовался чертами её лица, водопадом её волос, линиями её хрупкого тела. Она же сидела у грязного окна, ссутулившись оттого, что замёрзла, и пристально изучала сумрачную оконную действительность, проносящуюся мимо неё.

И вдруг на повороте, в который вписался трамвай, её плотно стиснутые уста раскрылись и произнесли:

– Тебе никогда не казалось, что ты герой кино?

Я почесал затылок и ответил:

– Иногда приходило в голову что-то подобное…

Она перевела на меня усталый взгляд и сказала:

– Мне кажется, что вот сейчас, например, тоже идёт кино. Кадр в цвете сепии. Парень и девушка находятся в пустом салоне трамвая. Девушка смотрит в окно. А парень смотрит на девушку. Какой сюжет! Какая воплощённая игра!

– Н-да, – в этот раз я взглянул в окно, а не на Аню, – и за кадром играет какая-нибудь заунывная рок-н-ролльная песня… Со мной часто такое бывает, когда я слушаю музыку через наушники… Когда еду куда-нибудь, или, наоборот, иду…

И вновь между нами возникла тишина, нарушаемая лязгом стальных колёс о стальные рельсы.

 

36

 

Покинув вагон трамвая у Северного Депо, мы доехали на какой-то маршрутке до Центра Города, а потом пешком решили добраться до её съёмной квартиры, минуя жуткие вечерние кварталы и бандитские дворы, освещённые тусклым светом люминесценции.  

Когда я проводил её до подъезда и уже помыслил, чтобы ретироваться, Аня задала мне компрометирующий вопрос:

– Зайдёшь ко мне?

Моё сердце чаще забилось, а в лёгких спёрло дыхание.

– Хм, а как же муж? – усмехнувшись, полюбопытствовал я.

– Я ж тебе говорила… Объелся груш и уехал на военные сборы, – зардевшись улыбкой, она чётко дала понять, что сегодня ей придётся провести вечер в одиночестве. – Пойдём, – тянула она меня за руку и умоляла хитрыми глазами, неоднократно хлопая длинными ресницами. – Ты почитаешь мне свою повесть. А я тебе, как и обещала, приготовлю шоколадный суп!

– Так и быть – айда! Уговорила! Хотелось бы узнать, чё такой за зверь энтот чоколадный супчик, – пошутил я, отчего мне удалось её рассмешить. – Пойдём-с!

Увлечение ею дорого мне обойдётся. Если её молодой человек, прибыв из побывки, не размолотит в щепки мой нос, то будет ещё хуже: я влюблюсь в неё по уши, а она возьмёт и изувечит мне и так разбитое сердце, которое гноится в груди от былой любви.

Но отступать позиции уже не было смысла, да и некорректно получилось бы с моей стороны.

 

37

 

Я разувался в прихожей её съёмной квартиры.

Нас встречал жалобным и недоброжелательным писком серый котёнок.

– Ой, нас какие люди встретяют! Ой, какие хоёсенькие! – засюсюкала Аня, подхватывая сопротивляющегося котёнка на руки, прижимая его к лицу и целуя в мордочку. – Какой хоёсенький киксюшник!.. Это моя Кикса! Я её спасла от неминуемой гибели! Поздоровайся с моей Киксой!

– Здорово, Кикса, – недружелюбно промолвил я и погладил дымчатую холку взбесившегося котёнка.

– Посмотри, какой у моей Киксы пиксюшник! – переворачивая животину брюхом кверху, сказала она.

– Ань, давай только без кошачьих писек, – усмехнулся я и по-хозяйски продефилировал на кухню.

Аня зажгла свет.

Я внимательно и с интересом осмотрел все углы – это была завидная меблированная двушка. Честно сказать, из туалета воняло кошачьим помётом. Везде бедлам. В раковине немытая посуда. Но я нисколько этому не удивился. У неординарных личностей всегда так, ведь в хаосе вещей они обнаруживают смысл своего бытия.

Я сел на стул, и он, развалившись, рухнул подо мной на отдельные детали. Хорошо, что я успел зацепиться рукой за столешницу стола и зависнуть в сидячем положении.

– Да, совсем забыла сказать тебе, у нас стулья все переломаны, – проворковала она, прижавшись к дверному косяку.

– Вовремя ты!.. Вы чё им делали? – поинтересовался я.

– Мы бросались их друг в друга, чтобы выяснить свои отношения, – ответила она и, отлипнув от косяка, ушла, по всей видимости, в свою комнату, соблазнительно качая бёдрами, обтянутыми джинсами.

– Хм, специфические у вас отношения, – бросил я ей вслед.

Аня не выходила, значит, она переодевалась.

– Будь как дома, – вдруг послышался её голос.

– Ага. Несомненно, – отозвался я и про себя осуждающе произнёс: – Дебил, нах!..

Я шарил по потолку глазами, по мебельной кухонной утвари, заглядывая в не зашторенные ночные окна, потому что их было нечем зашторить.

– И сколько вы отчехляете за эту хибару, а?! – крикнул я.

– Что? – отозвалась она.

Я встал и вышел в прихожую для того, чтобы ей было слышно, что я говорю.

– Я интересуюсь, сколько вы платите за квартиру?

– Двенадцать!

– Н-да, ничёшно так! – присвистнул я, смотрясь в зеркало, видя там своё бородатое мрачное отражение. – Ты с зарплаты, а он с чего?! Нахлебник, что ль, м?!

– Не, ему родители высылают!

– А-а, иждивенец папенькин, мажор хренов!

– Ну, что-то типа того!..

Бытовой разговор через стенку оборвался, потому что мне больше ничего не хотелось выяснять о её парне. Слишком много его среди нас с Аней, когда его рядом нет. Тем более мне стало как-то печально, что я не могу встать с ним в один ряд – он папенькин сынок, а я бюджетник, грузчик, который ходит в одних и тех же джинсах вот уже второй год. Я вкалываю – а за душой ничего.

Я запил свою неудачу водой из-под крана, наспех собрал разломавшийся стул, взял тарелку с печеньями и, поедая печенье, уселся на широкий подоконник. Оконные стёкла покрылись влагой, в которой мутнел Город, его фонарные огни и зажжённые окна жилых домов разливались и иногда заставляли меня отворачиваться к кухонным стенам, ожидая приход Ани.

Прошло какое-то время – и Аня вернулась ко мне с забранным в хвост волосами и в домашней одёже: в обтягивающих лосинах с изображением улыбающегося Будды и футболке с Куртом Кобейном. Расширенный ворот футболки постоянно сползал и обнажал её грудную клетку и левое плечо.

– А ты изменилась, – ёрничая, произнёс я, болтая на весу ногами и уплетая третье печенье.

– Ты так думаешь?

– Нет, я так считаю.

38

 

Она гремела немытой посудой и журила разбаловавшуюся кошку.

Я попросил у неё инструментов, чтобы починить стулья. Она нашла кое-что на антресолях и вручила в мои руки.

Тусклый свет лампочки наводил на мысль, что мы совсем одни в этой квартире. Девушка, которая мне нравится, моет посуду и напевает приятным голосом знаменитую песню Дженис Джоплин «Somebody to Love». Её плечо обнажено, оно, слегка угловатое, влечёт меня к ней.

Я сижу на полу и с помощью молотка и гвоздя пробиваю отверстие, потом крестовидной отвёрткой вворачиваю туда длинные шурупы, стискивая смежные стороны стульев.

Она иногда, оборачиваясь, поглядывает на меня и улыбается в мою черноту глаз.

Её котёнок царапает мои носки.

Избавившись от грязной посуды, Аня занялась приготовлением – как и обещала! – шоколадного супа. Она просто растопила в таре на конфорке плитку шоколада и для оригинальности нашинковала в шоколадную массу банан.

Сколотив последний стул, я громко сказал:

– Ну, что, хозяйка, принимай работу!

И мы оба закатились громким смехом.

Я снова сел на подоконник, произнеся при этом:

– Люблю сидеть на подоконниках!

– Почему ты это любишь? – спросила она.

– Потому что только на подоконниках тобой овладевают достойные мечты! – ответил я. – И вдохновение!.. Вот послушай…

И я зачитал стихотворение:

 

                    Всё в этом мире продажно –

                    Совесть, надежда. И вновь

                    Я повторяю – продажно

                    Сладкое слово «любовь».

                    Как бы вначале всё гладко,

                    Не было шёлк и велюр.

                    В жизни любви не отыщешь,

                    Если карман без купюр.

                    Будут испытывать жалость,

                    Ногтем презрения давить.

                    Снова твоей неудачей

                    Душу бальзамом омыть.

                    Будут испытывать люди

                    Чувство сие вновь и вновь.

                    Жизнь – это просто купюра,

                    Имя которой любовь[1]…

 

– Ты написал? – спросила она.

– Ага, – кивнув головой, солгал я и молча уставился в окно.

– Печально всё это, – сказала она.

– Может быть!.. – не отвлекаясь от растёкшегося пейзажа в окне, произнёс я.       

Пока готовилось обещанное блюдо, Аня бегала из кухни в спальню, из спальни на кухню, хвалясь, демонстрировала мне свои рисунки в стиле авангардизма, якобы навеянные её сновидениями.

Она покормила рыбок, хиревших в хозяйском аквариуме, накормила половиной докторской колбасы изголодавшуюся за день Киксу, в зале включила ноутбук, а затем, погасив синий лепесток газовой конфорки, залезла с ногами ко мне на подоконник.

Она смотрела в мои глаза и говорила, как она любит всех: меня, своего молодого человека, своих родителей, которые произвели её на свет, своих друзей, весь мир, в котором она существует, мучается, радуется, мечтает, который настроен против неё и её любви, тотальной любви ко всему и вся. Она говорила, как боится одиночества, как она хандрит весной, что у неё никак не найдётся свободного времени, чтобы почитать хорошую интеллектуальную книгу.

Она поведал мне о своих кошмарах, которые сдавливают ей грудь, ограничивают её дыхание, как они всё больше и больше тяготят её функцию жить.

– …И снова просто кошмар! Представляешь! Я еле-еле проснулась от этого сумасшествия, – говорила она, лакомясь шербетом. Она сидела, прислонившись головой к холодному стеклу. – Знаешь, как это страшно! Это расслоение сна! Сон во сне!

Я покорно внимал её, впитывая всё, что она сказала. Иногда я бегал своим похотливым взглядом по её телу: посетил губы, сладкие от шербета, её шею, переливающуюся в голое плечо, её босые ноги с маникюрными ногтями. Я вожделел её; но благородство – это моя жертва.

Часто вспыхивало желание ретироваться домой, где опять меня ожидали рутина, скука, тоска по чему-то неясному, меланхоличные тирады Глеба, врущий телевизор, засаленные тапочки, холодная картошка-пюре на воде, кровать в крошках и сигаретном пепле и роман Чарльза Буковски «Почтамт» с закладкой между 24-ой и 25-ой страницами.

Я так заиндевел в своём футляре, я так запутался в своих ролях, я так заблудился в буреломе, что я с радостью и одновременно с сожалением тянулся к своей стране Одиночества. Я проживал день и оставался в живых, кляня следующий день. Иногда я был сломлен и побеждён. Часто я выбрасывал флаг и пятился назад.

И вот я сидел перед Аней и пребывал в собственной подленькой нерешительности.

– Вероятно, наш суп остыл, – промолвила она, слезая с подоконника.

 

39

 

Мы с Аней хлебали шоколадный суп с плавающими в его массе дольками банана. Мы хрюкали от наслаждения, поедая это нечто невообразимое. Я же лично нахваливал Аню за её оригинальность в кулинарии и уникальный способ удивить меня.

Кроме того я читал ей свою повесть «Конвульсии», где кафкианский сюрреализм тесно сплетается с реальностью, где герой, не понимая смысла происходящего вокруг него хаоса, упорно марширует по своей стезе к финальному и фатальному эпизоду.

– Я посидел какое-то время в одиночестве и вошёл в бар с забавным названием «Клюй-клюй, мозгоклюй», – читал я и услышал, как засмеялась Аня. – Ты чё?

– Оригинальное название для бара! – заметила она.

– Хм, на то он и абсурд! – сказал я и начал читать дальше.

Аня же, прикончив свою пиалу с шоколадным супом, распушила свои волосы, накрылась до носа моей олимпийкой, положила мне на плечо свою голову и внимательно слушала. Лишь иногда она бралась комментировать неправильно построенные предложения, некомпетентное употребление слов, или интересовалась значимостью какого-нибудь эпизода; я отвечал, но неохотно.

Ползучая Кикса лазила везде, где желала её душа.

Прикосновение Аньки и ароматный запах её локонов, разбившихся по моему плечу каштановой шалью и щекотавших мой подбородок и шею, испытывали меня на прочность.

Я сидел, ощущал Аню и читал вслух свою повестушку, доедая остывшую шоколадную похлёбку.

Мне невыносимо хотелось курить…

– …Блин! Как же всё это надоело! – воскликнул я в раздражительном тоне и кликом «мышки» закрыл электронный файл своего произведения.

– Устал? – поинтересовалась она, смотря на меня снизу вверх.

– Да какое там «устал»! Тупо, наивно и как-то по-детски написано, – отозвался я. – Блин, какой же я всё-таки бездарь!

– Почему ты так считаешь?

– Потому что я это знаю! – ответил я и тут же замолк.

Зал померк в тишине, лишь кошка носилась взад-вперёд и играла с моими ногами, да булькал аквариум. Я уставился в одну точку. Сложившаяся ситуация напрягала меня.

Я делаю в этой чужой квартире с этой девушкой, которая никем мне не является?! Возникла дерзкая идея послать всё к чёрту!

Но моя стойкость разлепила стиснутые уста и произнесла:

– Аньк, почитай мне свои стихи!

Услышав просьбу, она внезапно содрогнулась, я ощутил это.

– Ты точно хочешь это услышать? – поинтересовалась она, моргая мне выпученными глазами.

– Несомненно, – ответил я, подбадривая её.

– Обещаешь, что не будешь смеяться, – взмолилась она. – А то ведь многие смеются! Кричат, что они слишком девчачьи!

– Кто это тебе сказал, а?

– Аристарх Феникс, – ответила она.

– Знаешь, что – он никакой не Аристарх Феникс! – сказал я. – Он всего лишь сантехник Сергей Тефлушкин, который возомнил себя вершителем судеб и пупком Земли!

И мы, не сговариваясь, дружно заржали. 

– Обещаю не смеяться! – ответил я и прибавил: – А на тот вздор, что кричат тебе, наплюй! У каждого своё мнение. Если каждого придурка слушать, терпения не хватит!

– Ты, действительно, прав! – воскликнула она, обрадовавшись этим словам.

Она потянулась к ноутбуку, распаковала файл своих сочинений.

Она зачитала – проникновенным, мелодичным голосом:

 

Девять раз меня убивали.

Девять раз я воскресал.

Девять раз в моё сердце вонзали

Острый кинжал.

Девять раз побывал за гранью,

Девять раз испытал судьбу.

Окровавленной шёлковой тканью –

Дно в гробу.

Уходил от себя на запад,

От людей убегал на восток,

Забредал в Куршавель, Неаполь,

Обжигал мне Сахары песок

Раскалённые, грубые ноги,

Что несли меня долго вдаль.

Мы изведали все дороги:

Красоту, нелюбовь, печаль.

Я искал берегов и смысла,

Тишины и покоя скал,

И воды, как источник, чистой,

И надежды своей причал.

Сбился с курса, пропал, скатился,

Растворился в туманах дня,

И, наверное, возродился,

Если б мне поднесли огня...[2]

 

После стихов мы, забавляясь ничегонеделанием, лицезрели с ней фотографии, где я видел её такую свободную, весёлую, счастливую, хорошенькую в объятиях накаченного подтянутого молодого человека с зализанными тёмными волосами, с шикарной щетиной, смазливой физиономией и в модных нарядах.  

Мне стало так погано в душе за себя, что я простой грузчик – бюджетник с дурацким высшим образованием, с которым не могу реализоваться в этом маленьком клятом Городе. У меня нет богатеньких родителей, которые смогли бы подсобить мне с деньгами. Я простой работящий недоносок с отчаянием и завистью в глазах.

Я вдруг принял поспешное решение уйти домой.  

– Не уходи, пожалуйста, – попросила она меня.

– Но мне надо срочно быть дома, – пробурчал я, с чего-то обидевшись на неё. Я бросился в прихожую, сел на пол, обуваясь.

– Ну, пожалуйста, останься! Побудь со мной! – умоляла она. – Они… они ведь идут!..

– Кто идёт? – не понял я, изумившись, и озадаченно посмотрел на неё снизу вверх.

Она села передо мной на корточки и схватилась за голову. Мне почему-то вдруг стало за неё страшно.

– Они! Они идут! Совсем рядом! – пролепетала она, глядя в пол. – Я не хочу ночевать одна! Мне страшно быть одной! И видеть эти кошмары!

– Ань, ну, я не могу так… Мне завтра в ночь! Мне надо выспаться!

– Останься, прошу тебя!..

Она вдруг подняла на меня свои роскошные глаза – страх испарился, в них сквозила лишь догадка.

– Или подожди!.. Я поняла всё! Ты сейчас к своей девушке поедешь, так?! – Её губы дрогнули печалью.

– К какой девушке? Я не понимаю тебя, Ань!

Я вообще запутался в её мгновенно меняющихся мыслях.

– Ну, к своей!.. – ответила она, встала и с панической гримасой прижалась спиной к стене.

– Да нет у меня никакой девушки, – ответил я и, не завязывая кроссовки, с удручённым настроением сел на половик. – Полгода как расстались… Дура она тупая! Феминистка, блин, фригидная! Вам же всегда подавай богатых качков-мажоров!

Она дерзко окинула меня взглядом и промолвила:

– Нет, ты можешь идти к ней! Я тебя нисколько не держу!

– Нет уж, Анька, перегорело всё! Я, пожалуй, останусь с тобой! – сказал я это и увидел в её изменившихся глазах радость, так как она была спасена от кошмаров. Я был для неё Героем, я был её Спасителем.

Иногда людям просто не хватает хороших снов.

 

[1]Фрагмент из песни «Осень» панк-группы Страна Идиотов.

[2] Стихотворение Анны Лавыш «Девять раз меня убивали».

40

         

Мы снова были вдвоём в этой двухкомнатной квартире. Мы коротали ночь под светом стоваттной лампочки. Мы нюхали бытовую пыль. Мы были мужчиной и женщиной. Мы оставались человеческими детьми. Два одиночества, встретившиеся в этом прекрасном до омерзения Городе.

Мы слушали Kasabian, потом Pink Floyd. Болтали о том, о сём.  

Позже она мне зачитала свой Дневник, а я головой устроился на её коленях. Я таращился в потолок, иногда снизу вверх любовался её лицом на фоне потолочных плиток и внимательно слушал, как она раскрывала мне свои сокровенные тайны и мысли, заложенные на простом листе офсетной бумаге.

– Почему ты мне читаешь свой Дневник? – поинтересовался я, прервав её чтение.

– Знаешь, я никому не могла довериться прочесть его, даже Саше, – сообщила мне Аня, завивая указательным пальцем мою чёлку. – Но ты… я доверяю тебе всё то, что здесь написано!

Ближе к четырём часам утра мы заснули. Я кемарил сидя, запрокинув голову на спинку дивана. Аня сопела на моём плече, накрывшись моей олимпийкой. У её ног мурчала угомонившаяся Кикса.

 

41

         

А поутру мы проснулись.

За чашечкой кофе Аня извинялась за вчерашнее неадекватное поведение.

– Да не стоит, Ань. Главное, что мне было хорошо в твоём обществе, – перебил я её старания извиниться.

– Да, мне тоже. Я тебе так благодарна, – произнесла она.

 

42

 

Когда я был один, много времени было уделено пессимизму и меланхолии. Но как только я входил в толпу, я ощущал в себе прилив бодрости и оптимизма. 

Хм, не очень здорово иметь два настроения в своей душе! Так можно свихнуться и повторить успешный полёт в небытие Александра Башлачёва, или перенять опыт владения огнестрельным оружием у Курта Кобейна.

Но я пока ещё не полностью свихнулся, хотя многие люди, особенно на месте моей работы, стали заподазривать, что со мной творится что-то неладное. Они так и говорили:

– Дружище, чё-то я тя не понимаю!

На что я дерзко отвечал:

– А зачем вам меня понимать?! 

 

43

 

Однажды, в начале апреля, мне позвонил Андрей Шакуров, мой бывший однокурсник, и предложил встретиться, попить пива. Он так и заявил:

– Пойдём – по пивку раздавим! Я Олега позвал и Чуркина!

– Айда. У меня как раз дел никаких нет! Можем посидеть где-нить, потрещать, – ответил я.

– Значит, забили?!

– Безусловно!

Мы с ним договорились встретиться около 5 часов вечера у вахты Лётного Училища, где он работал за жалкие гроши лаборантом.

На улице тот день был довольно-таки паскудным. Серые небеса разрывались снарядами крупного снега, который подхватывался пургой и с остервенением бил в лицо. По асфальту и тротуару носилась позёмка, навевая сугробы в причудливые формы, напоминающие волны песчаных дюн.

В тот момент я, укрыв голову капюшоном олимпийки и дрожа телом от пронизывающего ветра, гоняющего снежную порошу, вышагивал по тротуару к Лётке. Курил я быстро, так как пальцы, стискивающие сигарету, начали помаленьку замерзать.

Дойдя до занесённого снегом крыльца, выбросив потухший окурок, я вошёл в вахтенное помещение с турникетом и сообщил SMS-кой Андрею, что я на месте. Он ответил, что скоро выйдет.

Я стоял, смотрел в тонированное стекло на зимнюю апрельскую улицу, на зимних людей, на автомобили, с трудом пробирающиеся по зимней дороге. Сто пудов многие из недальновидных водил поменяли зимние колёса на летние.

Я таращился в окно и чувствовал напряжение между мной и вахтёршей – престарелой бабкой с сиреневым каракулем на голове. Это было невыносимо. Мне бы следовало выйти на улицу, но на улице светопреставление. Ей бы следовало выдворить меня наружу, что входило в её обязанности, но по доброте душевной к ни чему подобному она не прибегала.

Я уже начал злиться на Андрюху, который так и не шёл. В жизни не люблю две вещи: ждать и догонять.

Мимо меня носились студенты: нарядно одетые, красивые, в трендовых позициях жизни, мажорные, принципиальные, решительные, самоуверенные, целеустремлённые. А на них пялилось мутное, злое, не выспавшееся, промёрзшее до костей пятно, то есть я.

В наушниках группа «Пикник» поёт мне о развороченном рае. Правая рука, не переставая, вращает зажигалку. А злость продолжает накипать в моей голове.

Я всё-таки дождался его.

Его выбритая рябая физиономия, подчёркнутая очками, замельтешила возле турникета.

Мы поздоровались и пожали друг другу руки. Он как обычно издевательски пошутил надо мной, спросив следующее:

– Бабу себе не нашёл ещё? М?

– Нет, не нашёл, – хмуро ответил я. – Хотя появилась тут одна…

– Ну и как, даёт?

– А тебе это надо знать? – пренебрежительно ответил я.

Он тяжело вздохнул и произнёс:

– Ясно всё с тобой, мальчишка. Враньё и онанизм – вещи совместимые, – и заржал словно конь, демонстрируя свои сильно выпяченные верхние передние прокуренные зубы.

 

44

 

Мы шли сквозь завесу пурги, курили и болтали. Больше болтал, конечно, Андрей. Сначала он выплёскивал в мои уши свои ничтожные житейские проблемы, что дома его все «заманали», на работе «задолбали», научная-мать-её-диссертация о русских крестьянах XIX века никак не пишется, даже не начиналась, а сроки защиты поджимают, зарплата, якобы, у него не достойная, чтобы жить на неё припеваючи.

Нытьё, нытьё, нытьё!..

Когда мы с ним оказались в центре Города, он, осуждая, начал мне рассказывать в язвительном тоне, какая у него дура его девушка Юлька, какие дебилы Олег и Чуркин. Кроме того заочно стебался над ними, чего бы никогда им не сказал в глаза.

И всё он знает, и всё он понимает!

Слабый человече, который хочет казаться передо мной сильным. Потому что я вижу это.

 

45

 

Олега и Чуркина мы встретили на улице – где холод собачий, ветрище, назойливые клаксоны автомобилей и людно. Центр Города всегда густо перенаселён, хоть дождь, хоть метель. Я даже не удивлюсь, что во время случившегося ядерного удара местный пейзаж не изменится.

Олег – крупногабаритный флегматик и маменькин сынок, у него модные шмотки и здоровый румянец на бородатых пухлых щеках. Он не нуждается ни в чём: есть хорошо оплачиваемая работа, он женат, скоро ребёнок родится у него, квартира (мама постаралась) собственная имеется, судя по хвальбе, у него скоро появится автомобиль – и сто процентов не отечественная колымага. Одним словом – жизнь удалась, обеспечив его финансами, тапочками, телевизором, плотской любовью, пищей и кроватью.

Чуркин – зубрила и спортсмен в одном флаконе с тупой тюркской физиономией. Особенность его – у него как-то здорово получается разговаривать междометиями и словами-паразитами.

Мы обменялись унылым рукопожатиями и отправились в пиццерию. Мы заказали пиццу и разливного пива: я – алкогольное, эти трое – безалкогольное, извращение какое-то. Мы вспоминали студенческие годы, ели и пили. Напряжённое времяпрепровождение, блин. В основном опять калякал Андрюха – не может он не калякать.

Всё бы хорошо складывалось, плохой апрельский день бы пришёл к своему завершению, если не один нюанс – меня они обидели. Вернее, начал всё Андрей, а Олег и Чуркин его поддержали одобрительным смехом.

Андрей с чего-то взял, что я девственник, стал высмеивать мои пассивные физиологические потребности сексуального характера. Зачем ему это было надо, я так и не понял. Но, по всей видимости, он хотел развеять скуку, которая нашла на нашу компанию. А я должен был стать эдаким козлом отпущения.

Рутина заключалась в том, что нам нечего было друг другу сказать. Мир изменился, мы изменились. Теперь мы не студенты, а рабочий класс со своими бытовыми трудностями.

Андрей – эгоцентрист, любил он быть в центре внимания. А особым поприщем было – это эксплуатировать для высмеивания какого-нибудь человека, который вряд ли заткнёт ему рот. Я, а он это хорошо знал, был таким.

Андрюха сказал мне:

– Эх, ты, онанюга, если бы не я, ты б не выжил в этом мире!

– Да ты чё?! Чё, правда?! А я сколько лет живу, и не знал об этом! – сказал я.  

Обида распространилась по всему подвыпившему организму. Появился дискомфорт в этой компании. Поднялось давление в воздухе. Возникло желание уйти.

Продолжая слушать похабщину, струившуюся в мой адрес, и хохот бывших однокурсников, я мрачно допил кружку с пивом и вылез из-за стола.

– Ты куда навострился? – поинтересовался Андрей, пунцовый от смеха.

– На клапан давит! Пойду поссу! – ответил я, подошёл к вешалке и накинул на себя кожанку.

– Ты чё? Ссать на улице бушь, што ли? – усмехнулся Олег.

– Почебарю мож, – ответил я и двинулся вон от них.

– В женский заходи, – крикнул мне в спину Андрюха. – Может, себе там бабу подцепишь какую-нить!

– Учту! – с улыбкой сказал я и покинул забегаловку.

 

46

 

Я был в гневе. Я был обижен. Снег лупил в лицо, словно всё было против меня.

Что я не так делаю в этой жизни? Я вроде отношусь к людям хорошо, даже с доверием, а они плюют мне в лицо, высмеивают как шута, издеваются надо мной, им даже удаётся опустить меня ниже плинтуса!..

Радовало лишь одно – я не заплатил за пиццу и две пинты пива. Настолько развеселила меня эта ситуация, что я едва не заржал.

Я вышагивал напролом стихии, гудевшей вокруг меня, пытавшейся разорвать меня в пух и прах. Но я был крепче её порывов.

Звонил Андрей, но я не брал трубку, чтобы соединиться с ним, я принял решение больше с ними не встречаться.

Потом стали одно за другим приходить сообщения, где Андрей раскаивался и извинялся. Но моё принятое решение было твёрже, как кремень. Злость и расстройство по поводу того, что я посмешище позорное, не угасали.

Я обитаю среди людей, которые когда-то называли себя «моими друзьями». Но этих так называемых «друзей» стоит избегать. Слишком они непрочные, бесхребетные, так как страх к жизни заставляет их слабой поступью идти к своей цели и добиваться её.

Все они – алчные потребители, которым начхать на твои мнение и твои размышления. Они никогда не дослушивают тебя, на середине прервав разговор. Да и выслушивать тебя они не умеют. Они зовут тебя на пьянку, но пьянка превращается в фарс. Они заказывают себе безалкогольное пиво, от которого только бесполезно разбухает мочевой пузырь. С таким же успехом можно попить «кока-колы». Тем более, чего стоит пить мужику эту дрянь, когда можно набухаться и довести себя до весёлых и абсурдных событий, где нет месту так опостылевшей метафизики, а лишь тёплая беседа да дружеское отношение друг к другу.

Когда ты встречаешься со студенческими приятелями, то у тебя каждый раз возникает страшное чувство дежавю. Одно и то же каждый раз при встрече. Одни и те же истории, одни и те же воспоминания… А почему? А потому, что эти люди живут не будущим или настоящим, а прошлым. Потому что в прошлом они были активными и ловкими, их любили девушки, и вообще у них всё получалось… А что сейчас? Разговоры о своём ущербном  существовании! И всё то же безалкогольное-нафиг-пиво – такое дрянное и дешёвое!

Печально всё это, плохо, когда люди не хотят меняться, менять стиль общения. Но прискорбно то, когда они не хотят менять тебя, им так нравиться застолбить тебя под свой формат. Это безвыходная ситуация, и никто не знает, кто выйдет из неё победителем…Вот такие пироги с компотом!

 

47

         

Так вышло, что я позвонил Ане. Сперва мы поприветствовали друг друга, банально поинтересовались, как дела проходят друг у друга. А потом я спросил, будучи в невменяемом состоянии:

– Ань, ты сейчас дома?

– По крайней мере, да, – оживлённо ответила она. – А что – ты решил ко мне зайти в гости?

– Именно – в гости, – подтвердил я своё намерение увидеть её.

– Заходи, заходи. Я жду тебя…

От этих слов я даже немного взбодрился, хотя на душе было противно. В голове хмель, а во рту горькая сушь от постоянных отрыжек.

Я пешкодрапом добрался до её квартиры. Позвонил в дверь, она открыла мне со странной улыбкой и прильнула, не чураясь, ко мне холодному, запорошенному снегом. Я обнял её с таким чувством, как будто её потерял, а потом через некоторое время нашёл.

– Ты такой холодный, – сказала она. – Заходи.

– А на улице Армагеддон, – произнёс я, тяжело дыша.

– Даже так, – услышал я в её голосе весёлый задор.

Мы вошли. Меня встречала Кикса. Аня ушла на кухню.

– Ты пил никак? – заметила она, откликнувшись из кухни, где она гремела посудой.

– Угу. Было дело. Пиво глушили. С так называемыми бывшими однокурсниками.

– Я так и поняла. Чаю будешь?

– Не откажусь, а то озяб как собака.

Не раздеваясь и не разуваясь, я опустился и сел на пол, прижавшись спиной к стене, с чувством свободы вытянув ноги.

– Ну, как посидели? – поинтересовалась Аня, подойдя ко мне с двумя бокалами чая. Один для меня, другой для себя.

– Да пошли они все на хер! Суки они, понимаешь, Ань?! – выругался я, дав ей убедительный ответ, что всё прошло, не так хорошо, как хотелось, и принял из её тёплой руки бокал.

Она опустилась на пол рядом со мной – плечо к плечу. Я дул на кипяток с доносившимся приятным ароматом лимона, отпивал и нехотя рассказывал в мелких подробностях, что произошло между мной и однокурсниками. Она сидела, внимательно слушала, отхлёбывая свой чай, и согласно кивала головой, а иногда укоризненно цокала языком о нёбо.

Опорожнив свои бокалы, мы сидели молча в сумрачной прихожей на полу и вслушивались в тишину бетонной коробки. На подошвах моих зимних кроссовок полностью растаял снег, и возле них образовалась грязная лужа. Мне стало жарко – и я снял куртку.

Тишина сгущалась над нами, как и мрак. Однозначно, день клонился к закату.

И вдруг – до меня долетело её пение. От её красивого голоса моё тело покрывалось мурашками. Она специально пела для меня:

 

Я пела о богах и пела о героях,

О звоне клинков и кровавых битвах.

Покуда сокол мой был со мною,

Мне клёкот его заменял молитвы.

Но вот уже год, как он улетел –

Его унесла колдовская метель.

Милого друга

Похитила вьюга,

Пришедшая из далёких земель…[1]

 

Я повернул к ней лицо. Она также удостоила меня своим вниманием. И мы вдруг не сдержались и громко надрывно рассмеялись.

Позже Аня призналась мне:

– Знаешь, классно всё-таки с тобой вот так сидеть на полу, пить горячий чай и слушать тишину!

Это её признание было самым лучшим моментом в этот злополучный день.

 

[1] Песня «Королевна» из репертуара фолк-группы Мельница.

48

 

Никто не знает, кто кого обольстил: я её, или она меня. А может, и не было никакого обольщения? Дело всё в простой человеческой симпатии.

Но честно скажу – с ней мне было сложно и одновременно легко, а её непредсказуемость делала непредсказуемым и меня, чего я никогда не находил в себе. Она говорила, что-нибудь рассказывала, а я учился её слушать и слышать, чего у меня не всегда выходило с другими обычными девушками.

Она была какая-то иная, и мне очень нравилась эта её непохожесть. Она витала в облаках своих безграничных миров и увлекала туда за собой и меня.

 

49

 

Мы прогуливались по центру Города, смеялись, шутили. 

Вдруг Аня невзначай предложила мне сходить с ней в анти-кафе «Кошкина пижама», чтобы развеяться. Я, конечно, отреагировал согласием, отринув свою неохоту.

Наша поступь неслась по апрельской брусчатке. В наши весёлые румяные лица дул порывистый холодный ветер. Грязный снег на земле таял в мгновение ока. Небо сгущалось серыми хмурыми красками. Но мы, любуясь друг другом, были равнодушны к эдакой мрачности погоды. Мы были молоды, дерзки и веселы.

Я был доволен тем, как, прижимаясь ко мне, возле меня цокала каблуками сапогов Аня. Аромат её волос, вьющихся на ветру, опьянял меня, перекрывал мне кислород и старался заставить меня совершать ради неё глупые поступки. Но моя неуверенность сдерживала позиции для совершения глупых ошибок. Поэтому я шёл и наслаждался её присутствием.

 

50

 

В анти-кафе «Кошкина пижама», которая в неформальной молодёжной среде славилась самым креативным местом, я не встретил ничего необычного. Почему оно было настолько модным и популярным заведением среди голимых хипстеров и других субкультурных выродков?

Я узнал, что название «Кошкина пижама» было заимствовано из примитивного одноимённого рассказа Рэя Брэдбери.

Если честно, Брэдбери мне нравился как автор, по-моему, сильного фантастического сюрреалистического романа в рассказах «Марсианские хроники», а всё остальное у него я считаю пресловутой графоманией. Особенно я разочаровался в этом добром фантасте-очкарике, когда прочёл его сентиментальное произведение «Вино из одуванчиков» и скучную антиутопию «451о по Фаренгейту».

В дверях нас встретила рябая маленького роста девушка с «тоннелями» в ушах, которая со знанием дела поинтересовалась:

– На кого будем оформлять время?

– На Аглаю Епанчину, – быстро ответила Аня (это была её любимая героиня в романе «Идиот» Фёдора Михайловича Достоевского) и заказала два кофе-эспрессо.

На мой вопрос «зачем оформлять время» Аня мне объяснила, что здесь всё, что заказываешь, не оплачивается, только твоё время пребывания, каждая минута – деньги. Вот такой креативный подход.

Как я уже сказал выше и позволю себе повториться – здесь не было ничего необычного. Обыкновенные рисунки, изображающие кошек в духе непризнанного символизма. Столы здесь заменяли обычные катушки для кабелей, в старых алюминиевых чайниках росли неизвестные мне растения, обычные книги старых образцов пылились в обычных книжных полках. Даже обычные неформалы и хипстеры присутствовали здесь. А банальные их реплики и философские высказывания по поводу мира и политики приводили меня к злостным насмешкам. Для меня они были самыми простыми мудаками.

Одним словом, вся необычность «Кошкиной пижамы» была грубо и подло сфальсифицирована. Это был не квартирник и даже не андеграунд, а простые издержки понтов и амбиций неформатной молодёжи и офисного задрипанного планктона.

Я же считаю, что неформальным может быть только твои собственное мнение на ситуацию «как изменить данный мир в себе» и убеждения как-не-обосраться-в-самый-ответственный-момент, а не тряпки, пирсинг, татуировки и какие-то там шикарные фенечки.

Вот они – молодые зализанные педики, выпендриваясь перед выпендрёжными девчатами, бряцают на гитарах и соревнуются в песнопениях, в основном поют на английском языке. Это называется сегодня – «тренд рулит». Один играет Radiohead, другой Red Hod Chili Peppers, третий Nirvana. Исполняют они эти песни тех вышеупомянутых групп вычурными слащавыми попсовыми голосками, будто им всем хирургическим путём ампутировали мошонки.

Почему сегодня смазливость так ценится в молодёжных кругах?

Вон трое выродков сидят на одном диване, у них серьёзные физиономии, на ушах дорогие гигантские наушники, в руках у каждого по планшету, водят пальцами по сенсорному покрытию, будто выполняют план. Что поразительно – они ни разу не заговорили друг с другом, губы плотно стиснуты, только глаза бегают из одной стороны монитора в другой. 

Смотрю на них и понимаю: я вот только недавно был молодым и вдруг стал старым!

Внезапно возникло сильное желание данное заведение покинуть, сломя голову, искря пятками. Мне захотелось забиться от этих механоидов в тёмный угол, похоронить себя в сигаретном отчаянном дыму, залить глаза и уши отравляющим душу алкоголем, но только чтобы не видеть их серьёзные физии, но только чтобы не слышать, как они глотают собравшиеся во рту слюни.

Я наверняка был столь загружен и мрачен, что это само собой заметила Аня. Её рука коснулась моего колена.

– Ну ты чего, а? – спросила она меня перепуганным голосом.

– А чё я? – переспросил я её, отринув раздосадованные думы.

– Я вижу, тебе здесь не очень нравится. Ведь так?

– Мне здесь неуютно, – ответил я ей. – Здесь не вижу я никакого, нах, андеграунда! Это какая-то смешная, блин, имитация свободы! Тебе не кажется, Ань? М?

– Есть такое. – Она посмотрела на меня и неожиданно предложила: – Давай отсюда сбежим! Прочь от этой фальшивой свободы!

– А давай!..

И мы, расплатившись за столь короткое время, сбежали от этой вакханалии. Таким образом мы продемонстрировали тем физиономиям свою независимость, свою волю и свободу мысли.

Наш уход – это оттопыренный средний палец нынешнему поколению.

 

51

 

На городских улицах прокладывал себе путь неизбежный вечер. Из-за сумерек фонарные столбы вынуждены были обвешиваться нимбами иллюминации. Пронизывающий ветер не успокоился ни на йоту, а вроде бы даже усилился.

Рука Анны юркой змеёй обвила мою руку – она держалась за меня как за спасательный круг в этом бетонно-кирпичном море. Её уста не замолкали, даже когда ветреный порыв ожесточённо бил ей в лицо.

Она, кутаясь в воротник своего чёрного драпового пальто, продолжала рассказывать о своём студенчестве, где она вдруг остановилась на одном эпизоде, который был, судя по её печальной интонации, очень важным в её жизни.

– …В моей группе был мальчик. Звали его Юрой. И ты представляешь, я в него влюбилась. По-настоящему! – говорила она, дрожа телом от порывов ветра и откровений. – 17 лет, возраст любви… Он же в свою очередь тоже мне отвечал взаимностью… Правда – поверхностно!

– Тоись? – не понял я и вопросительно глянул на неё.

– То есть у него уже на тот момент была девушка, – горько ответила она и тяжело вздохнула.

– Н-да-а, непруха! – сухо протянул я.

Мои озлобленные дикие глаза таращились вперёд: на полосы трамвайных рельсов, на мрачные исторические дома, на голые тополя, на фонарные столбы и указатели, на коричневое вечернее небо. Мне почему-то было невыносимо слушать её воспоминание, я ревновал её. Моя ублюдочная половина подстрекала меня крикнуть ей, чтобы она замолчала. Но другая половина сдерживала эту агрессию.

Аня говорила:

– Но мы всё равно с ним встречались. Ты представляешь?! Это было самые замечательные мгновения в моей жизни! Я его любила!.. Я не замечала ничего вокруг себя, так как в центре всего был он – мой Юра! Я даже, глупая, ездила к нему домой, когда ему было чрезвычайно плохо, или когда он умирал от тоски или депрессии. Я вызывала ночное такси и ехала к нему, чтобы быть вместе с ним в этот трудный миг. Возвращалась я лишь под утро, крадучись, не издавая ни звука. А на переменах я видела, как он ссорился с ней, со своей девушкой. Да, не спорю – во всём была моя вина, но я же любила его. Когда искренне любишь человека, всё остальное для тебя не имеет значения…

– Угу… Это мне знакомо… – пробурчал я. – Ну, а чё потом?..

– А потом они мирились, обнимались… и даже целовались. А я видела их, и мне было так больно. Я являлась домой, закрывалась в своей комнате и ревела в подушку…

– Да он просто гнида! Он тобою пользовался – вот и всё! – сухо высказался я.

– Скорей всего так и было, – произнесла она и замолчала.

Мы дошли до остановки, когда она прервала молчание:

– И знаешь, что он сделал?

– Ну?..

– Он мне подарил жёлтые тюльпаны! Хм, эти вестники, блин, разлуки!..

– Хм, ну и сука же он! – усмехнулся я.

– Кстати, он женился!.. А я… А я нашла Сашу… Вот так!

– Н-да-с, кино и немцы!

 

52

 

Мы ехали в полупустой маршрутке и молчали. В окнах отсвечивала сепией шарообразные потоки фонарей. На этот раз наше совместное молчание было долгим и неловким.

Аня полностью слилась с мутностью тонированного окна и часто гладила рукой моё колено. Я же намеривался подавить в себе вспышку неизвестной ярости, играя желваками.

У подъезда она заковала меня в свои объятия и, взирая мне прямо в глаза, очаровывая этим томным взглядом, произнесла, будто мы прощались с ней навеки:

– Конечно, дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, но, знай, мне с тобой как-то спокойно становится, легко на душе…

И, услышав эти слова, я уловил, как у меня в душе закралось некое двоякое чувство: ликование и удрученность одновременно. Что поразительно, последнее доминировало над первым. Потому что в голову забилась мысль, что я никогда не буду с ней рядом, никогда не буду видеть этой её симпатичной улыбки, никогда не буду смотреть в бирюзу её глубоких проницательных глаз, никогда не услышу её мелодичный игривый голос, не почувствую на лице мягкость её волнистых каштановых волос, так как она предназначена для другого.

Она внезапно прижалась нежной щекой к моей небрежной щетине и ласково, может даже с любовью, прошептала мне на ухо:

– Никогда, слышишь, никогда не дари девушкам цветы! Порой девушки не достойны их!.. Пусть цветы цветут – ведь они тоже живые существа!..

Мы попрощались.

Когда за ней закрылась железная дверь подъезда, я тяжко вздохнул, выпростал из кармана куртки пачку сигарет и мрачно закурил. Я пошёл пешком домой по ночным улицам с понурой головой, под мириадами зажжённых фонарей, в порывах дикого сумасшедшего ветра, который яростно рвал на куски дым сигареты.

Что обидно, я был совсем один в этом пустом и проклятом Городе.

Только я и вонючая сигарета.  

СТРАНИЦЫ     1  .....  2  .....  3