ИГОРЬ АЛЬМЕЧИТОВ

Роман в рассказах

СТРАНИЦЫ    1 ..... 2

Кое-что о Билли, часть третья... или прелести режима управляемой демократии

 Говорят, время не щадит никого и ничто. Оспаривать это бессмысленно, как и любое очевидное утверждение. Все это верно в плане философском и физическом... на достаточно длительных этапах мировой истории, включая и долгие периоды в каждой отдельной человеческой жизни.

Но в редких случаях, даже на относительно растянутых по времени участках личной истории отдельного человека, время словно бы застывает, а подчас, кажется, даже поворачивает вспять...

Что-то подобное произошло и с Билли… с тем самым Билли, о котором мы уже писали, существом, в принципе, далеко не глупым, но бестолковым в житейском плане, чудовищно ленивым и совершенно безвредным для всего, что несъедобно.

У Билли, как в истории с Бенджамином Баттоном, процесс морального развития, казалось, изменил направление на диаметрально противоположное. Взрослея физически, морально Билли все больше погружался в инфантилизм, становясь в свои сорок с маленьким хвостиком лет, все более схожим со среднестатистическим пятнадцатилетним подростком. Даже положение иждивенца Билли все более воспринимал как данность, пока и сам не начал требовать к себе все большего внимания, а также гарантий социальной и ежедневной пищевой стабильности от своей дамы… желудка. Откровенно «садясь на шею», как делают часто подростки в своем переходном возрасте.

Но об этом чуть позже, а пока вернемся все к тому же Билли, которого каждый прошедший год все более закалял и убеждал в том, что счастливо можно прожить свою жизнь и не работая, более того, принципиально не беря на себя вообще никаких обязательств.

Как у птицы небесной... переведенной на положение домашнего перекормленного питомца... 

 

Увы, как и раньше, в жизни Билли так и не произошло никаких кардинальных изменений, которые могли бы поколебать его отсутствующую социальную позицию. Он не совершил ни одного подвига, которых, впрочем, от него никто уже и не ждал, он так и не смог заставить себя «сесть за производство» скульптурных композиций и даже не изменил ровным счетом ничего в своем ежедневном графике прожигания жизни: еженощный сон начинался далеко заполночь и продолжался до обеда. По пробуждении его ждал плотный завтрак, переходящий в обед. Второй — облегченный — обед съедался в антикварном магазине, где его также угощали во время ежедневных — без исключения — визитов. И, наконец, ежевечерний ужин у Большого Брата, который плавно переходил в дополнительный ужин перед сном у себя дома... ужин, заблаговременно приготовленный дамой желудка и доставляемый ей же к Билли, уже на ночь глядя. За чем следовало сидение в интернете на форумах по обсуждению невнятного вида «реликвий» времен обоих мировых войн иногда до самого утра. «Скульптура коня» все так же пылилась в углу объемного по площади стола уже второй год и так же бессистемно передвигалась с места на место, когда мешала рассматриванию и чистке ржавого антиквариата. 

 

Впрочем кое-что все же изменилось. С тех пор, как мы расстались с Билли в предыдущей части повествования о нем, прошло довольно много времени: как художник своего дела, а именно, как профессиональный иждивенец, Билли сумел прожить в положении субсидируемого безделья еще несколько месяцев, одновременно теряя даже те немногие иллюзорные «крохи» свободы, которые у него еще оставались от прежней пусть полуголодной, но все же беспечной и насыщенной разноплановыми эмоциями и встречами жизни. Кроме того, с того времени в его “антикварной” коллекции, добываемой и пополняемой все с большим трудом, появились штыковая лопата с немецким клеймом сорок какого-то года, крышка от металлической бочки из-под авиационного топлива с немецкими же клеймами, насквозь проеденные ржавчиной ножны от якобы кортика Люфтваффе и еще несколько безделиц, понятных и признаваемых разве что такими же безумными энтузиастами собирателями.

 

 

В личной жизни Билли также почти ничего не изменилось. Билли с дамой его желудка, она же – Большой Брат, контролирующая подавляющую часть его душевной территории и его же желудка, как-то незаметно стали притираться друг к другу. И хотя подозрений Билли в изменах стало не меньше, как и истерик, но качество их и острота заметно поубавились.

Для закрепления мягкой диктатуры на завоеванных в свое время территориях Большой Брат ввел режим управляемой демократии, что, впрочем, не отменяло режима «железного занавеса» на границах свежеобразованной административной единицы или «ячейки общества». Граница все так же была под неусыпным надзором Большого Брата, и любые попытки «контрабанды» извне, либо попытки вырваться за пределы «территории безбрежного семейного счастья», предпринимаемые самим Билли, жестко пресекались привычными обвинениями в неблагонадежности и истериками.

Классическим коллекционированием антиквариата то, как, где и что собирал Билли, назвать можно было лишь с большой натяжкой. Посему, увлечение собирательством в симбиозе с характером Билли не могло остаться просто неким банальным хобби. Помимо поиска невнятного вида вещей на развалах и в антикварных, Билли и самому захотелось играть «первую скрипку» в этом процессе. И Билли решил копать. В прямом смысле. Иными словами, стать «черным копателем».

Хотя эпитет «черный копатель» и здесь будет не совсем верным. «Черные копатели» беспринципно и, не гнушаясь ничем, раскапывали могилы в местах боев и массовых захоронений, в попытке отыскать хоть что-то, что представляет собой материальную ценность и просто перепродать найденные вещи. Вопрос здесь стоял не более чем в финансовой выгоде.

Билли же... просто копал. Быть беспринципным мешали не только и не столько жизненные установки и воспитание, но и лень, а также полное отсутствие профильных результатов раскопок, более того, отсутствие выводов, до которых он никогда не снисходил, чтобы сделать их по факту отсутствия все тех же результатов и подкорректировать свежевыбранный жизненный курс.

Билли копал, не сверяясь с историческими источниками, картами боевых действий и мемуарами. Выезжал за город и копал по наитию там, где, как ему казалось, в рамках Второй Мировой войны проходили ожесточенные бои. Его вдохновлял сам процесс и безбрежные возможности пополнить свою коллекцию чем угодно... без какой-либо платы за пополнение.

Как и прочее в его жизни, процесс копания был бессистемным и нелогичным. Важны были причастность и процесс самоудовлетворения. Вполне естественно, что и данный подход был обречен на почти полное отсутствие результатов. Под «почти» в его деятельности понималось все же наличие ржавого металлолома, ни коим образом не связанного со Второй Мировой войной, который просто сдавался в лом, часто даже не окупая затрат на горючее для автомобиля. Но Билли не особенно и переживал по этому поводу, поскольку бензин ему, хоть и изредка, но все же заливался силами и средствами Большого Брата, да и ездил он на раскопки часто не на своей машине, а удовлетворение, которое он получал от причастности, нельзя было купить вообще ни за какие деньги.

Вполне естественно, что каждый ищет братьев по разуму. Братья по глупости находятся сами... точнее, в случае с Билли, такого «брата», естественно, с иронией, можно было обозначить более мягким и более звучным термином — «братом по оружию».

В гаражном кооперативе, где у Билли была скульптурная мастерская, она же гараж и она же склад невнятного вида проржавевших предметов, у него нашелся сообщник. Он же помощник, он же духовный лидер, когда дело касалось того, когда и куда ехать и, соответственно, куда и за сколько сдавать ржавый металлический лом.

Опять же, у подобного персонажа не могло не быть и уникального имени, которое дал ему сам Билли. Звали его «Камрад». На некий условно немецко-фашистский лад. Раз дело касалось раскопок, связанных со временем Второй Мировой войны и особенно возможностью найти что-то из «реликвий» Третьего Рейха, то у подобного персонажа и не могло быть иного имени. А если и могло, то, думается, оно бы не сильно отличалось от того, каким его окрестил Билли.

Условное «духовное лидерство» Камрада объяснялось такими же банальными причинами, как и прочее в жизни Билли. Ехать куда-либо одному Билли было... лень. В отсутствии компании для раскопок Билли предавался только мечтательному планированию поездок. Мечты были связаны с поездками в Севастополь, под Волгоград и прочие места боевой славы, где частотность боевых действий была настолько плотной, что возможности найти что-либо интересное увеличивались с геометрической прогрессией. По крайней мере, по мнению Билли. Вторая причина состояла в наличии у Камрада металлоискателя, что автоматически ставило Билли в зависимое положение.

Планирование поездок к местам воинской славы так и не перешло в активную фазу. Как и планирование поездок за границу со мной несколько лет назад — в Бразилию, Испанию и Португалию, с Камрадом у Билли история повторялась с точностью...ну, скажем, процентов до восьмидесяти. Разница была в том, что сам Камрад, судя по всему, и не горел никакими отдаленными поездками. И в рамках городской черты дел у него было более чем достаточно — металлолома и здесь было возить-не перевозить в пункты приемки, потому планы Билли по поездкам в дальние края оставались чем-то вроде мечтаний о дальних странствиях романтичного подростка.

И, тем не менее, все же не стоит сводить Билли до роли полного социального овоща. Не смог бы стопроцентный овощ самостоятельно найти кормовую базу и осесть в ней на долгие месяцы, как Билли был бы не Билли, если бы не смог привить Камраду пусть и минимальный, но интерес не просто к металлолому, которым до того безразборно интересовался Камрад, но к «металлолому историческому».

Таким образом, искать ржавые реликвии они стали вместе, не забывая, по требованию Камрада, собирать весь металлолом, попадающийся при раскопках и сдавать его в пункты приемки цветных и не очень металлов.

Билли не тяготили ни погодные условия, ни тяжести, которые они перетаскивали вместе, ни то, что Камраду доставались почти все деньги за сданный металлолом. Билли и здесь был верен себе, оставаясь художником своего дела — просто горя платонической страстью «к искусству ради искусства» и надеясь когда-нибудь лично выкопать немецкий рыцарский крест второй степени.

Тяготило его только отсутствие металлоискателя. О чем он неоднократно прямо и косвенно намекал Большому Брату. Намеки, надо отдать должное Билли, были системными, ежедневными и целенаправленными. И Большой Брат сдался в очередной раз.

 

 

Откуда у Большого Брата появлялись деньги, было неясно никому, но только Билли предпочитал вообще не задумываться об этом. То ли «сусеки» оказались намного бездоннее, чем казалось на первый взгляд, то ли на страсти Билли тратились уже и остатки денег за ее проданную квартиру, а также включительно и алименты, предназначавшиеся для детей Большого Брата, но средства на прихоти Билли, в конце концов, все же находились. И находились почти всегда.

К некой очередной формальной дате — чтобы не затягивать с подарком и не видеть долго кислое лицо Билли — был приобретен металлоискатель. Естественно, за сумму, которая зашкаливала за разумную цифру. Но Билли был неумолим и настоял именно на этой модели. А получив подарок, он вздохнул, наконец, с облегчением и пару раз опробовал его работу «в полях» — один раз с Камрадом, второй раз с дамой желудка. После чего протер металлоискатель, сложил его в заводскую упаковку... и больше им не пользовался, чтобы «не портить хорошую вещь».

Дама желудка не то, чтобы поддерживала Билли в его начинаниях и одобряла подобный подход к ежедневному расписанию жизни, включая и поездки на раскопки по три-четыре раза в неделю, но и не мешала Билли, плавно и незаметно переводя их в разряд относительных побед, которыми она все больше завоевывала желудок и душевное расположение Билли. Все же ковыряние в земле было лучше, чем затраты моральных и физических сил, которые она тратила на «отстрел» всех соперниц из предыдущих и потенциально новых «призывов», которые так ли иначе не могли угомониться и постоянно то и дело появлялись в жизни Билли. Появлялись, естественно, в ее воспаленном собственническим инстинктом воображении.

Изредка просто знакомые женского пола звонили или писали Билли по нейтральным вопросам. Большому же Брату казалось, что все они имели виды на Билли, и все они без разбора прощупывали почву и подкапывались под прочный фундамент «территории их безбрежного семейного счастья».

Как и следовало ожидать, все это отражалось на Билли — после каждого такого звонка следовали серии истерик и бессонные ночи, которые Билли в его уже умиротворенном состоянии выносить было сложно. За серией истерик следовали уверения в любви и преданности «до гроба». Далее Большой Брат требовал таких же уверений от Билли. Билли, пытаясь быстрее лечь спать, давал их в любом виде и любом количестве, как того и требовал Большой Брат. Но ей этого было мало — одно и то же повторялось по второму, третьему кругу, пока Билли не сдавался окончательно и не просил пощады.

Под утро все успокаивалось, слезы просыхали, сил на дальнейшие истерики у дамы желудка без дополнительной подзарядки уже не оставалось, и они мирно встречали утро в постели. Постель подразумевалась именно в первичном и основном смысле, а не переносном: речи о сексе в большинстве случаев даже не шло — Большой Брат метался из кухни в комнату, принося Билли то кашу, то сырники, то кофе, то суп, то салаты, то что-либо недоеденное с предыдущего дня, причем последовательности в приносе блюд не было — Билли нравилось просто кушать, лежа в кровати и смотря телевизор. Что именно и в каком порядке, было неважно. После чего он ложился спать и мирно спал до обеда, пока дама желудка готовила пищу насущную на весь день, а потом, не будя Билли, бежала в хорошем расположении духа кормить детей и кошек.

Во время совместных прогулок или посещений торговых центров, Билли, как весенний цветок подпитывается солнечными лучами, подпитывался случайными взглядами незнакомых девушек, надувая грудь и незаметно улыбаясь случайным взглядам и улыбкам. Естественно, Большой Брат все это замечал и чувствовал. На время Большой Брат замыкался и умолкал, готовясь к новой серии атак на «неблагодарного импотента». Но замыкался Большой Брат, вполне естественно, ненадолго. Достаточно было добраться до дома, и Билли получал очередную порцию истерик...

Чтобы распугать остатки вражеской армии соперниц или, что будет более точно — собственных демонов, одолевавших ее в этом вечно насущном вопросе, под фотографией обобщенного семейного счастья с обнимающимися людьми на картинке, в ее анкетах в социальных сетях, появились стихи.

Стихи, а лучше сказать — попытки рифмы, были сочинены самостоятельно. «Совет мой тем, кто любит лезть в чужие семьи и ворошит семейное гнездо: не суйся в то, что не тобой создали, а лучше создавай и береги СВОЁ!» 

 

Как часто случается с людьми, плохо владеющими языком и неожиданно, под влиянием стресса выведенными из привычной зоны комфорта, что с дамой желудка случалось с завидной периодичностью, ее потянуло на стихи. Судя по написанному, ей, очевидно, казалось, что поэтические средства наиболее действенно и болезненно утрут нос соперницам, более того, ирония и сарказм, выраженные рифмой, убьют оппоненток наповал. Дама желудка не учла самого важного — отсутствия собственных талантов в стихотворчестве. Опыт стихосложения оказался, мягко говоря, куцым. Не говоря о банальности рифм, даже при поверхностном взгляде фраза «не суйся в то, что не тобой создали» пугала отсутствием логики. Очередная фраза в ее исполнении «упавшая стремительным домкратом» полностью растеряла смысл в процессе «падения». Не вдумываясь в написанное, Большой Брат перепутал грамматически субъект с объектом, как и грамматические залоги в родном... но не близком языке.

Некая условная “тобой”, к которой обращалась дама желудка, была одной из последних и самых упорных поклонниц Билли с аналогичными даме желудка клиническими инстинктами завоевательства и собственничества, которая никак не могла угомониться и выступала здесь, судя по всему, в роли строительного инструмента вроде лопаты или мастерка, от использования которых вовремя отказались при строительстве небоскреба семейного счастья “СВОЁ”. По крайне мере, именно так это и читалось в сомнительном подобии четырехстопного ямба дамы желудка, нежданно-негаданно обнаружившей в себе зачатки поэтического дарования…

 

Вообще, в политике захвата жизненного пространства Билли дама желудка руководствовалась простым народным средством: стерпится — слюбится. Билли повсеместно лишался любых эмоций и ситуаций, которые могли бы помешать строительству идеального семейного очага. Но, как и в любом тоталитарном режиме, закамуфлированном под идеальное человеческое общежитие, гегемону где-то надо было спускать пар. И Большой Брат оставил для Билли несколько узких и зафиксированных четкими границами коридоров для выпуска лишних страстей и эмоций. Что называется, было выбрано меньшее... но контролируемое зло.

В активе Билли оставили автотему, поскольку появившиеся у него недавно водительские навыки иногда требовались и Большому Брату, когда приходилось отвозить куда-либо ее детей, либо привозить их обратно, либо планировать поездки «всей семьей». Тема антиквариата также подпитывалась и культивировалась и хотя была очень зыбкой, так как давала Билли возможность маневра и встреч с людьми, которые Большим Братом не контролировались. Но и эта тема также была оставлена как основной канал спуска пара и набора вдохновения. Оставлена была и возможность заниматься физкультурой — играть по три-четыре раза в неделю в волейбол и футбол, главным образом, потому, что кроме особей мужского пола, женщины там почти не появлялись. А также были приобретены два абонемента в фитнес клуб, чтобы ходить туда вместе. И хотя походы туда Большому Брату лично не требовались, но обоюдное посещение заведений рождало иллюзию совместного физического совершенствования, где формулировка «совместное» была превалирующей. По факту, совместное физическое совершенствование заключалось только в посещении сауны и джакузи, ибо на посещении джакузи в фитнес клубе вся спортивность Большого Брата и заканчивалась.

Кроме того, железная хватка Большого Брата пока еще не добралась до общения с его друзьями. Либо дама желудка оставила эту тему напоследок, решив пока не вторгаться в святая святых и опасаясь открытого бунта Билли из-за очередного аншлюса его исторически исконных территорий.

Естественно, перед тем как отпустить Билли на все четыре контролируемые стороны, дама желудка не однажды посетила и “родной” антикварный Билли и секции футбола и волейбола, чтобы убедиться, что ее не ожидает там мина замедленного действия в лице потенциальных соперниц. В фитнес клуб она отпустила его сразу без проверок… и каждый раз сопровождала навязчивой тенью.

Первое время Билли, естественно, маялся постоянным наличием дамы желудка рядом с собой, особенно в сауне фитнес клуба, где приходилось раздеваться до пляжно-исподнего, и где дама желудка проигрывала абсолютно всем своими некондиционными формами. Лишь только “на горизонте” появлялась очередная спортивная женская фигурка, как Билли расправлял плечи, незаметно отодвигался от дамы желудка и… делал вид, что в клуб он пришел один. Познакомиться с девушкой у него все равно бы не получилось из-за постоянного тотального контроля, так что в случае Билли срабатывал некий рефлекторный механизм альфа-самца, заложенный в подкорку его подсознания нашими далекими предками. Естественно, дама желудка все это видела и чувствовала. Дома Билли получал очередную порцию истерик и обвинений в предполагаемой неверности.

Как натура нервическая и часто непоследовательная, дама желудка также пыталась подстроить реальность под свои персональные требования. Ее психологические комплексы постоянно подпитывались потенциальной неблагонадежностью Билли, как самца еще не до конца прирученного. Сравнения проводились постоянно и повсеместно. Там, где она проигрывала потенциальным соперницам физически, она упирала на глубину и открытость собственной души и то, что уже положила многие месяцы своей нелегкой жизни на алтарь любви Билли. Между строк о любви читалось, что теперь с живого Билли она не слезет, но Билли между строк читать не любил, как не любил вообще задумываться о любых надвигающихся проблемах. Там, где она условно-сравнительно проигрывала в интеллектуальной сфере, она также упирала на глубину и открытость собственной души. Там, где она гипотетически проигрывала в социально-материальной сфере, дама желудка… также упирала на глубину и открытость души, которая разрывалась от любви к Билли.

Судя по всему, во всем этом была характерная история для людей дряблых физически и неуверенных в себе – к месту и не к месту приводить в пример собственную мятущуюся душу и оправдывать наличием “любящей души”, которая всегда и везде может заменить неказистое тело, лень и нежелание “оторваться от дивана”.

Естественно, сравнения эти рождались только в ее воспаленном ревностью к Билли мозгу, но систематически выплескивались всем на обозрение в виде навязчивых звонков знакомым Билли и бесконечному ряду пафосно-елейных фотографий в социальных сетях с такими же пафосно-елейными подписями под фотографиями.

После особенно ожесточенных битв с Билли за оккупацию остатков территории его свободы, с истериками, слезами и обвинениями “неблагодарного немытого импотента” в отсутствии такой же объемной и громоздкой любви к ней, в ее анкетах в социальных сетях, как грибы после дождя, появлялись новые цитаты из прочитанных когда-то любовных романов, надерганные из глубин памяти своего же распаленного псевдостраданиями мозга. “ – Ты всегда такая влюбленная, как тебе это удается? Неужели в семье все так гладко? – Не всегда, но я предпочитаю терять голову от любви, чем искать предлоги для ненависти”.

Как ни странно, но чем спокойнее все становилось в жизни Билли, все более равнодушно взирающему на захват исконных территорий, тем подозрительнее становилась дама желудка и тем сильнее “теряла голову от любви”. Логика ее была проста – если Билли сдался на милость ей, не найдется ли соперница не менее упорная, которой, уже почти усмиренный Билли, сдастся совсем безропотно.

 

 

При разговорах о Билли, мы не могли сдержать улыбок. Виртуальные ставки росли и были, как ни странно, диаметрально противоположными. Кузен Ави считал, что Билли потерян окончательно и бесповоротно, покоренный бурной стихией своего вечно голодного желудка. И даже в случае прекращения кормежки, он уже не уйдет от этой дамы желудка ни к какой другой, так как никто больше не сможет до такой степени поощрять и культивировать его праздное существование. Сэр Персиваль, наоборот, говорил, что все закончится тогда, когда у Большого Брата закончатся деньги и кормовая база оскудеет. После чего Билли опять уйдет в свободное плавание к новым изобилующим пищей берегам.

Но пока рука дающего не оскудевала, и желудок принимающего работал исправно, все продолжалось в привычном вялотекущем режиме ежедневного графика Билли.

Очередным достижением Большого Брата было то, что весь информационный поток или информационная подпитка Билли, не считая совместного просмотра телевизионных кабельных каналов, шли исключительно от Большого Брата. Подруги якобы завидовали тому, какой у нее “красивый и стройный мужчина” и “как ей повезло, что она встретила его”, родственники Большого Брата единодушно соглашались, что они “идеальная пара” и тому подобное. Скрытые и навязчиво открытые комплименты сыпались на Билли ежедневно, создавая иллюзию новой и счастливой реальности, где все земные и небесные тела вращаются исключительно вокруг одного основного светила.

На наши упорные вопросы – слышал ли что-либо Билли своими ушами из бурного потока панегириков в свой адрес, он, нехотя, отвечал, что своими ушами ничего подобного не слышал, так как говорилось все это лично и приватно даме желудка, чтобы не смущать “почти идеального мужчину” и чтобы “он не испортился от похвал”.

Ленивый и уже давно испорченный ленью и бездельем Билли легко и непринужденно покупался на поток лести из одного ненадежного источника и принимал сказочно-виртуальную реальность Большого Брата за чистую монету.

Любовные романы и брошюры по завоеванию мужчин, которых дама желудка перечитала немало, требовали создать для покорения мужчины сказку, и сказка была создана. Билли же в силу отсутствия аналитического мышления, сомнению ничего не подвергал и “купался в лучах персонального вечно греющего солнца”.

 

 

Судя по всему, Большому Брату были неважны творческие устремления Билли, как неважны были перспективы и высоты, которых он мог бы достичь, будучи ежедневно пинаемым женщиной более требовательной. Даме желудка требовалось всего лишь ощущение общественного признания, что она не одна, а с любимым питомцем, обладание всеми частями тела и всеми душевными стремлениями Билли, причем неважно на стадии уже одноклеточного или все еще многоклеточного организма на тот момент будет находиться ее избранник… он же жертва ее комплексов. А чтобы контролировать стремления, количество их было сведено до абсолютного минимума. Билли получал то, что хотел, слышал то, что хотел слышать о себе, спал, сколько хотел и с каждым уходящим месяцем все меньше хотел что-либо делать в жизни… но при этом страдал от отсутствия денег вполне искренне и бурно выражал свое негодование по причине их отсутствия…

Соответственно, у всех сторонних наблюдателей возникал вопрос – когда же к Большому Брату вернется обратно этот давно запущенный бумеранг, и насколько сильно зацепит ее саму при возвращении.

 

 

Хотя ритм и расписание “семейной жизни” Билли почти полностью устоялись под неусыпным надзором Большого Брата, тем не менее, отдельными, часто спорадическими поступками уже сам Билли неосознанно ломал долгие месяцы построения витиеватых комбинаций Большого Брата.

Вполне естественно, что первичные посылы для будущих поступков Билли шли не непосредственно от него, а из сторонних источников, но, тем не менее, они напрямую – свежим ветром перемен – врывались на несколько часов, а иногда и дней в территорию безбрежного семейного счастья и дама желудка, подхваченная ветром перемен, когтями и зубами вгрызалась в железобетонные когда-то основы их совместного “счастливого существования” и… держалась изо всех сил, чтобы не быть выброшенной за границы “идеальной ячейки общества”.

Иными словами, Билли вспоминал иногда, что он – цитата: “все же мужик”, а не домашний питомец и обнажал свою “звериную” натуру… на приличном расстоянии от Большого Брата, чтобы сразу не попасть под каток ее обаяния и не быть раздавленным...

 

 

Каждый год Камрад получал долго ожидаемый отпуск и ездил к морю. Не стоит думать, что у непонятных и часто комичных персонажей, которые окружали Билли, или – точнее – к которым в силу своего характера притягивался он сам, не было постоянной занятости. Камрад, несмотря на системную привычку собирать металлолом на окраинах города, имел все же постоянную работу, а, значит, вполне попадал под официальное трудовое законодательство, которое гласило, что каждый имеет право на отдых.

Каждый год Камрад заблаговременно планировал отдых. В силу странности и замкнутости характера отпуск планировался без семьи и детей, которые у него непостижимым образом все же имелись в наличии. Естественно, отпуск планировался за несколько месяцев. Как у и большинства людей, само планирование и мечтательные ожидания того, как насыщенно будет проведен отпуск, уже доставляли удовольствие Камраду. Вполне естественно, что первый, кто узнавал обо всех планах Камрада, в силу постоянного общения на почве любимого хобби, был Билли. Билли включался в обсуждение, и через несколько минут они уже планировали отпуск вместе. Отдых Камрада традиционно состоял из поездки на неделю-полторы на машине к Черноморскому побережью, лежания тюленем на пляже и периодического купания в море. На большее моральных ресурсов и воображения Камрада не хватало. Отдых без малейшего напряжения каких-либо сил и нервов, как и безо всяких обязательств полностью вписывался в интересы и душевные склонности Билли.

Зная о планах Камрада, Билли также заранее и издалека “забрасывал удочку” и намекал даме желудка, что ему требуется отдых и разрядка от напряженного городского ритма жизни, который выматывал Билли тем больше, чем ближе становилась перспектива отпуска Камрада. Дама желудка, чуя неладное, сразу становилась на дыбы. Билли “уходил в тину” на несколько дней и затаивался. Лишь только Большой Брат расслаблялся, Билли в очередной раз намекал о разрядке и его желательном совместном отдыхе… наедине с Камрадом. Дама желудка, чувствуя, что выпадает “из колоды”, так как Камрад, зная ее характер, напрочь отказывался брать ее с собой, в очередной раз устраивала Билли истерику и промывку мозгов. Билли опять затаивался на несколько дней.

Так продолжалось в течение полутора-двух месяцев, пока, наконец, дама желудка не понимала, что Билли не отступится. А поняв, начинала искать способы либо сразу сломать планы Билли, либо сломать их постепенно – одновременно, получая максимальные дивиденды для себя и выбивая Билли из привычной для него зоны комфортного существования и комфортной же среды ежедневного обитания.

Неожиданно мама Большого Брата, живущая в другом городе, чувствовала недомогание, и им вместе требовалось ехать к ней, чтобы поддержать ее всеми возможными средствами. Мама обычно оказывалась живой и здоровой, но Билли, в силу отсутствия аналитического мышления и возможности связать все причинно-следственные связи воедино, опять принимал все за чистую монету. Поездки к маме учащались и занимали по несколько выходных кряду.

Также неожиданно возникал бывший муж Большого Брата, которого она опасалась, выставляя диковинным и безжалостным монстром, от которого она могла ожидать чего угодно и от которого ей была нужна систематическая защита в лице Билли. Муж, вполне естественно, появлялся только в испуганных рассказах Большого Брата. Билли с ним не сталкивался ни разу ни до его развода с Большим Братом, ни после. Как не видел и не слышал лично ни одного пугающего звонка или контакта с Большим Братом, за исключением историй от ее детей, что “недавно заезжал папа и привез подарки”. И тому подобные хитрые и долгоиграющие интриги Большого Брата.

Но отсутствие аналитического мышления и неумение увидеть все причинно-следственные связи и здесь шли на пользу Билли. Понимая и видя “опасности”, подстерегающие Большого Брата на каждом шагу… он никак не связывал их с невозможностью совместного отдыха с Камрадом. “Мухи” существовали отдельно, а ”котлеты”… тоже существовали отдельно. Радости Билли любил делить вместе, а мнимые и не очень проблемы не мешал решать Большому Брату самостоятельно…

В преддверии отпуска Камрада позиция Билли становилась все более жесткой и несгибаемой. И Большой Брат сдавался, понимая, что лучше потерять немногое и приобрести лояльное отношение со стороны Билли до поездки и доверие по приезду, чем потерять все…

Но понимание было делом одним, а реальность – диаметрально противоположным. Большой Брат сдавался, но делал жизнь Билли невыносимой до отъезда, обвиняя его во всех смертных грехах, которым тот будет предаваться на юге, устраивая ежевечерние истерики различной степени тяжести, включая многочасовые крокодильи слезы, словно провожая Билли на фронт и умоляя остаться с ней и вычеркнуть себя из списка добровольцев-самоубийц.

Билли, как человека, хотя ленивого и не гнушающегося никакими средствами, когда дело шло о пополнении коллекции антиквариата, но, одновременно, воспитанного и в меру сентиментального, грызла совесть. После еженощных слез и просьб дамы желудка не оставлять ее ни на день, Билли весь на нервах и в сомнениях шел в мастерскую, чтобы “побыть одному и принять, наконец, правильное решение”. Но при виде Камрада, который также ежедневно проводил дни и часть ночей у себя в гараже, все сомнения моментально рассеивались… до следующей ночи и следующей порции крокодильих слез.

Камрад не упрашивал в слезах поехать с собой, не требовал заверений в любви и нежности. Камрад просто обозначал дату, когда он уедет и место, куда он собирается. И Билли, уставший от бесконечных истерик, требований и обязательств, ломался и каждый раз обещал Камраду, что поедет с ним. Безо всяких промежуточных вариантов. А свои проблемы с Большим Братом решит до отъезда сам.

Понятно, что проблемы решались… вместе с отъездом Билли. Последняя ночь с Большим Братом уже не была для Билли такой напряженной, но все же была бессонной. Билли, окрыленный утренним отъездом, и сам не мог заснуть из-за бушующего в жилах адреналина и романтических образов пляжей и солнца в своем распаленном воображении.

Большим Братом всеми силами сдерживались крокодильи слезы ярости из-за того, что Билли вырывался, хоть и ненадолго, из-под ее опекунского крыла. Дама желудка стращала сорокалетнего Билли опасными южными женщинами, которые все без исключения, готовы были польститься на идеального северного мужчину, упрашивала не пить много с принципиально мало пьющим Камрадом и не брать с собой металлоискатель Камрада, чтобы их не забрали соответствующие гос.органы за незаконные раскопки в незаконных же местах. Билли соглашался автоматически со всеми доводами, давал стандартные обещания любви и верности в ожидании утра и утренней же музы дальних странствий в виде вечно хмурого и заспанного Камрада.

Камрад по привычке просыпал запланированное время встречи на пару часов, чем давал слабую надежду Большому Брату на то, что поездка все же не состоится. Автоматически ее изворотливым умом «за уши» притягивались аргументы, что, если человек опаздывает с выездом, который планировал полгода, значит, от него можно ждать каких угодно курьезов и в дальнейшем, вплоть до аварий на трассе и преступлений во время отдыха.

Билли замолкал, пытаясь найти причины опоздания Камрада. Дама желудка наоборот, окрыленная молчанием Билли, еще больше наседала на него, требуя отказаться от поездки. Но долгое молчание Билли связано было не с сомнениями в Камраде, а опасениями, что поездка вообще может не состояться. Мозг его от бессонья работал плохо, но инстинкты были все также обострены, а нервы напряжены.

Не выдерживая словесного потока дамы желудка, которая к тому моменту уже работала на публику, словно в театре одного актера и одного зрителя, и чувствовала приближающийся триумф ее персональной победы, Билли озлобленно и матом рявкал на нее, требуя, чтобы та заткнулась. Дама желудка в когнитивном диссонансе — слыша рев разъяренного Билли, но, все еще не веря тому, что его ярость обращена к ней — продолжала несколько мгновений свой незаконченный монолог, пока Билли еще более яростно не требовал, чтобы она заткнулась.

Дама желудка, как армия, захлебнувшаяся в яростной штыковой атаке, откатывалась на прежние, знакомые и хорошо укрепленные позиции — к крокодильим слезам и стенаниям по поводу лучших лет жизни, потраченных на неблагодарного негодяя.

Нервно и обреченно Билли уходил на кухню и ставил кипятиться воду в чайнике, чтобы хоть чем-то заглушить неутолимое горе дамы желудка. Но дама желудка и здесь была неумолима — не выходя из комнаты, она прибавляла звук стенаний до нужной громкости, заглушающей и гудение чайника, и звук кипящей воды, и даже музыку, которую Билли включал вслед за чайником.

По причине отсутствия все той же логики, сразу позвонить Камраду, чтобы узнать о причине задержки, Билли не приходило на ум. Когда же Били вспоминал, что можно просто набрать его номер, сделать это в шесть часов утра он не решался... боясь разбудить спящего Камрада. Очередная характерная для его манеры мышления и характера «дилемма»...

 

В конце концов, Камрад все же появлялся. Невыспавшийся и недовольный ранним выездом... который сам же и запланировал на четыре утра. Дама желудка, с уже высохшими глазами, приветствовала Камрада как радушная хозяйка и любяще целовала Билли, крепко держа его в объятьях... и предлагала выпить чая на дорогу. Но Билли, для которого каждая новая секунда в присутствии Большого Брата была пыткой, гневно взмахивал руками и требовал выезжать немедленно, аргументируя недовольство и без того долгой задержкой. Дама желудка, все еще не веря в расставание, мертвой хваткой вцеплялась в Билли, требуя обнять и поцеловать ее на прощание. Билли обнимал ее, формально целовал в щеку и поворачивался к выходу, но дама желудка разворачивала его обратно, требуя более страстно-театрального прощания. Камрад смущенно подвигался в сторону входной двери, со словами «буду ждать в машине», но Билли, боясь опять остаться наедине с дамой желудка, требовал, чтобы тот не уходил без него. Дама желудка еще крепче хваталась за одежду Билли, пока он насильно не отрывал ее от себя и на повышенных тонах со злостью в голосе говорил, что будет скучать по ней, и желал ей хорошо выспаться. В дверь Билли, вслед за Камрадом, протискивался уже полубоком, опасаясь нового нападения Большого Брата.

Последнее, что Билли слышал перед отъездом, было начало незапланированных и оттого чересчур отдающих фальшью рыданий…

 

Свобода с непривычки оказалась настолько притягательной, что Билли отдался ей всей душой... и всем телом.

До «юга», как Билли одним словом обозначал все Черноморское побережье, они ехали почти без приключений и не спеша. Камрад не нарушал правил принципиально и буквально соблюдал все дорожные предписания. Билли порывался, как асс с полугодовым стажем вождения, сместить гегемонию Камрада за рулем или хотя бы изредка заменять его, но Камрад, зная, что Билли мог начать лихачить и, опасаясь за свой простенький автомобиль в руках асса, оставался непреклонен и всю дорогу сам сидел за рулем.

 

Дама желудка, судя по всему, спать не ложилась вообще и в одиночестве переживала свое горе... безостановочно присылая Билли сообщения с признаниями в любви и угрозами расправиться с Билли, если на юге он не будет следовать ее заветам. Сообщения сыпались с момента как они сели в машину. Первое пришло буквально через пару минут после трепетного прощания. На первые полдюжины сообщений Билли старался добросовестно отвечать, но понял, что Большой Брат не угомонится и будет слать однотипную чушь безостановочно, и он... впервые за долгие дни спокойно и радостно заснул на пассажирском сиденье, отключив у телефона и звук, и вибрацию.

 

Со скоростью ниже средней, до “юга” они ехали больше суток, учитывая постоянные остановки для закупки сомнительных продуктов питания и не менее сомнительных жидкостей. За неимением возможности ехать быстро, Билли компенсировал свое нетерпение относительно отсутствия скорости… питанием. “В топку”, привыкшую за время общения с дамой желудка к безостановочному перевариванию пищи, закидывались чипсы, сухарики, сушеная рыба из пакетиков, шоколад, шашлыки из мяса непонятного происхождения, купленные на трассе, фрукты и прочие деликатесы, которые запивались также, чем ни попадя. Желудок по привычке требовал количества, и Билли безропотно и с удовольствием шел у него на поводу, поглощая все подряд без разбора и без какой-либо последовательности.

 

Первый конфуз случился через несколько часов после отправления, ближе к вечеру. Билли подвел желудок, отвыкший от бессистемности поглощения количеств за долгие месяцы домашней или почти домашней пищи. У Билли начался понос. Все, на что его хватило – спрыгнуть в ближайшую совсем неглубокую обочину и более получаса быть объектом наблюдения всех проезжавших мимо машин. Камрад тактично сидел в машине, прикрыв лицо рукой.

Как всегда в подобных случаях с Билли, вылезши из канавы, он начал честить последнюю, купленную с рук партию груш, обвиняя оставшегося далеко в прошлом продавца, что тот продал им немытый товар. Целый день бессистемного питания в расчет, как обычно, не принимался и не учитывался.

Заночевали они фактически в поле. За руль Билли Камрад так и не решился посадить, а сам он основательно устал за целый день вождения. Билли был не против “полевой” романтики. В основном из-за будущих воспоминаний, как мужественно он мог перенести сложные условия жизни. Но сложные условия в мечтах и сложные условия в реальности опять оказались не такими, как мысленно рисовал себе Билли: лежать на голой земле в спальном мешке с непривычки было неудобно, мешали комары и постоянно будили посторонние пугающие шумы с трассы и с полей. В результате Билли не выспался, а поднявшись с первыми лучами солнца, обнаружил, что спали они прямо посреди поляны, заросшей коноплей.

Раз героизм и сложности полевого выхода оказались не такими романтичными, как изначально казалось, Билли с Камрадом пошли самым простым путем, а именно: решили создать иллюзию героизма. Были сделаны панорамные фотографии места ночевки, фотографии поляны конопли…и себя на фоне героических окрестностей с мужественными и харизматичными улыбками опытных путешественников.

 

Постоянные сообщения и периодические звонки от Большого Брата сопровождали Билли всю дорогу. Не стоит думать, что дама желудка взяла паузу на переосмысление отношений и чуть отпустила мертвую хватку. По факту проверки телефона еще днем Билли обнаружил около десятка непрочитанных сообщений и более двадцати не дошедших до него звонков, причем только один был с незнакомого номера. Все остальные, вполне естественно, были от Большого Брата. Последние три сообщения отдавали истерикой: Большой Брат, не видя обратной реакции, самостоятельно додумал все варианты – от аварии на трассе и Билли в гипсе на больничной койке, вплоть до того, что он бросил ее и уже нашел на “юге” новую “любовь”. Причем, как бы он успел все сделать так быстро, даму желудка не волновало – важен был сам факт, уже подтвержденный ее сомнениями и воображением.

Билли поспешил разочаровать Большого Брата, что с ним все в порядке и что до “юга” они еще не доехали, а любовь на трассе он мог найти только продажную. Но, поскольку денег у Билли на такой вид любви все равно не было, он был обречен пока оставаться однолюбом. Впрочем, про продажную любовь Большому Брату он, естественно, не писал, а только обсудил с юмором данное развитие событий с Камрадом.

К середине следующего дня они, наконец, добрались до “юга”. “Юг” встретил их теплым морем, солнцем и огромным количеством стройных и уже загоревших девушек. И Билли, давно отвыкший от такого великолепия под постоянным давлением и контролем… растерялся. А, растерявшись, сразу полез в море, как стихию, не требующую осмысления и выбора манеры поведения по отношению к ней.

Жить, в силу стесненности в финансах, они собрались в палатке, которую заблаговременно привезли с собой, а спать в спальных мешках, чтобы меньше везти с собой постельного белья. Питаться также собирались только свежими южными фруктами, наполненными витаминами и здоровьем, но уже к вечеру оказались в шашлычной, резонно решив не изменять изначальным планам… с понедельника, который должен был наступить только через день.

 

Дама желудка все так же бомбардировала Билли звонками и сообщениями, предварительно пополняя счет Билли, чтобы не давать ему окончательно расслабиться и не давать повода говорить, что телефон отключен из-за отсутствия средств на нем. На эти звонки и сообщения, Билли отвечал уже через раз, а то и вовсе игнорировал, поглощенный новыми эмоциями и беспредельным ощущением свободы.

В зависимости от погоды и ощущений, они планировали оставаться на побережье восемь-десять дней, но безбрежный океан свободы и возможностей поглотил их обоих, и они тонули в нем осознанно, лишь изредка вырываемые из объятий романтики недовольными звонками и сообщениями Большого Брата, которая и на расстоянии не гнушалась любыми средствами, чтобы контролировать Билли и не дать ему полной грудью надышаться пьянящим воздухом свободы.

Новости от Большого Брата шли безостановочным беспроводным телетайпом: несущественные подробности, чем она занималась целый день, чем питалась, чем занимались ее дети, какая погода в родных краях и даже пустые подробности ее общения с подругами или теми особями женского пола, которых она, в силу своего характера, могла назвать подругами. Каждое сообщение начиналось с обвинений в том, что он не взял ее с собой и заканчивалось признаниями в любви до того самого треклятого “гроба”, от упоминаний которого Билли уже начинало трясти, особенно при взгляде на этот “гроб” с большого расстояния, незамыленным ежедневными истериками Большого Брата, взглядом.

Большой Брат, пытаясь контролировать Билли ежеминутно, достигал прямо противоположного – растущего недовольства Билли. И Билли взорвался… а взрывная волна, подхваченная паническим рупором Большого Брата, докатилась до всех друзей и знакомых Билли. И докатилась, вопреки законам физики, несколько раз, ударяя с каждым разом тем мощнее, чем больше росла паника дамы желудка.

 

Все началось просто и банально: Камрад влюбился. Обычный курортный роман, усиленный южными ощущениями свободы и безделья. Влюбился ли за компанию Билли, история умалчивала. Но любовь Камрада была яркой и насыщенной и не меньшей, чем любовь Билли к морю и пище, хотя и продолжалась всего-то около недели… до момента отъезда дамы сердца Камрада туда, откуда она и появилась. Проблема была в том, что “меньше недели” нахлестнулось как раз на время предполагаемого отъезда Билли и Камрада домой, и даже на пару дней перехлестнулось за дату предполагаемого приезда.

 

Дама желудка неистовствовала. Ноты протеста, вопли о неверности, “предарбитражные” предупреждения и даже попытки начала тотальной войны против Камрада, сыпались одно за другим. Билли поначалу оправдывался, как мог тем, что без Камрада он все равно не сможет уехать, просил милости к павшему так низко Камраду, умолял не ругаться и войти в его положение…

Но даме желудка этого было мало. Ей был нужен Билли – под боком и под полным контролем. И даму желудка занесло с обвинениями.

Билли, что случалось с ним крайне редко, объективно оценил ситуацию со стороны, вспомнил , что он – цитата: “все же мужик”, и на третий день обвинений матом послал даму желудка... (далее шло непечатное длинное и витиеватое ругательство, которое мог придумать разве что мозг, доведенный до определенной стадии кипения)… и отключил телефон.

Дама желудка не сразу поняла, что произошло, воспринимая брань Билли, как неприятные, но привычно знакомые слова, говорящиеся в ее адрес с вариациями каждый раз в разгар и в запале ссор, а также полагая, что это были разовые эмоции Билли. Что-то вроде бури в стакане, которую она уже научилась игнорировать или усмирять народными средствами в виде собственных слез или истерик. Кроме того, ей казалось, что произошла техническая заминка в виде разрядившегося телефона Билли. Но телефон упорно не хотел заряжаться весь день… и день следующий, и еще четыре дня.

Телефон Камрада также неожиданно разрядился и несколько дней не реагировал на попытки дамы желудка пробиться к Билли сквозь сотовое пространство.

И дама желудка сломалась... и панически начала звонить по кругу всем, чьи телефонные номера только знала. А чьи не знала, пыталась найти и вытребовать у всех знакомых или знакомых знакомых Билли. Проблема состояла в том, что никто даже из ее отдаленного окружения не хотел связываться с подобной капитуляцией и становиться пленником и жилеткой для обуревавших ее слез и эмоций, а также очно слушать уже не раз слышанные истории про «неблагодарного импотента», на которого она потратила лучшие годы жизни… Но дама желудка не сдавалась и не прекращала все шесть дней пропажи Билли звонить по кругу всем подряд, начиная с родителей Билли… и заканчивая даже его бывшими дамами желудка, включая и ту самую ненавистную, которой посвятила свои поэтические строки…

Как оказалось позже, Билли предложил Камраду догулять отпуск на море и как можно дольше и дальше прятаться от нависших над ним грозовых облаков. А также подумать – стоит ли ему вообще продолжать хоть какие-то отношения с дамой желудка в дальнейшем.

 

Шесть дней, которые потрясли мир, прямо или косвенно связанный с Билли, сам Билли впоследствии охарактеризовал кратко и емко одним словом: «Клиника».

 

Казалось бы, как можно пасть так низко, как Билли, который «испортил лучшие годы жизни дамы желудка» и терпел тотальный контроль, променяв свободу всего лишь на виртуальные поощрения и на еду? Пожалуй, можно, ответим мы. Неужто мало среди нас тех, кто променял или готов был променять пустую, в общем-то, свободу на безоблачное место под солнцем? Думается нам, немало. И вопрос здесь стоит всего лишь в цене свободы. И не наше дело судить таких персонажей, ибо человек слаб в принципе, а раз он слаб, то не может ли он оказаться каждым из нас?

И пусть место Билли «под солнцем» и было в полной тени Большого Брата, ежеминутно следящего за ним, как и цена самого Билли была лишь размером с наполненный едой желудок, но, пав, Билли, одновременно, и вознесся... до недосягаемых многим высот иждивения.

Так что же Билли, спросите вы, неужели и от него мы дождались твердого мужского поступка? И хотя многие поверят в это с трудом, но поступка мы все же дождались. И поступка типично мужского...

Как говорят классики разговорного жанра: «мужик сказал — мужик сделал». И Билли тоже сказал свое веское слово... и даже сдержал его.

 

Дама желудка кинулась в его в прохладные объятия сразу по приезду и, не дав сказать ни слова... умоляла съездить с ней на «юг» хоть завтра. С полным обеспечением и возможностью вести машину сколько угодно душе и всю дорогу питаться шашлыками на трассе, и чипсами, и прочими вкусными деликатесами. Очередной прием из брошюр по мужской психологии сработал и здесь: «дайте мужчине то, чего он хочет, и он будет ваш»... как минимум, какое-то время.

И Билли не устоял и согласился сразу и без лишних сомнений, ибо, перефразируя классика английского богословия: сомнениями устлана дорога в ад, а решениями твердыми и однозначными... на теплый и солнечный «юг».

 

P.S. Уехали они на юг, надо сказать, действительно, на следующий день. И хотя Билли еще не до конца восстановился и отдохнул от отдыха, но искушать музу, которая могла взорваться очередной порцией истерик и обвинений его во всех смертных грехах, он не решился. Все же Билли был слаб, а не учили ли и нас всех, что к слабым и убогим надо проявлять хоть чуточку снисхождения?

 

Май 2015г.

Кое-что о Билли, часть четвертая... или апологетика пустоты

…сколько седеющих уже блондинов и шатенов бродят по миру в поисках лучшей доли и в ожидании большой, неземной… и обеспеченной любви, в эпоху развивающегося капитализма со стертыми уже традиционными рамками семейных ценностей и традиционных же стереотипов? Не грозят в этом плане явно видимые физические трансформации разве что небольшой группе людей, да и то лишь по причине отсутствия растительности на голове из-за генетических ли особенностей организма, либо выдранных в семейных ссорах волос из-за частых измен в силу все того же несовершенства мира.

 

Но все это, что называется, наблюдения обобщенно умозрительные и, вполне естественно, прямо не связанные с нашими персонажами, поскольку главный герой наш, тот самый Билли, который, являясь существом, в принципе, далеко не глупым, но бестолковым в житейском плане, чудовищно ленивым и совершенно безопасным для всего, что не является ежедневной пищей насущной, никогда бы не согласился с тем, что какие-либо признаки взросления и уж, тем более, старения, затронули его вообще в какой-либо степени, даже несмотря на очевидное и ежедневное отражение в зеркале своей уже не первой юности физиономии…

 

Ибо всегда он оставался, как минимум, в душе своей, птицей свободной… которой все Божья роса…

 

При уже редких наших встречах Билли встряхивал своими волосами, отпущенными ниже плеч, часто немытыми все от той же привычной лени, которая преследовала его, как злой рок, последние лет двадцать пять сомнительно сознательной жизни. Волосами, с уже заметными даже невооруженным взглядом с приличного расстояния, проблесками седины. Но смотрел Билли на окружающий мир все так же гордо, как и раньше… хотя, и на тот мир, что его прямо не касался и не знал его досконально. Мир знакомый ему и тот, что знал его хорошо, давно уже был ограничен четко заданными интересами и рамками. Скорее даже, благоприобретенными за последние месяцы условными рефлексами. Как у собак Павлова. Билли все так же много кушал, спал до обеда, просиживал подолгу в антикварном, неизменно находя все новые поводы заходить в магазин каждый день и оставаться там по несколько часов кряду. А, кроме того, долгими часами прятался от всех у себя в мастерской-гараже или, точнее, «гаражике», как он стал называть его в последние месяцы, как и многие другие вещи, окружавшие его, переименовывая все подряд в уменьшительно-ласкательную форму.

 

За его интересы и хобби теперь уже почти полностью отвечала сомнительная спутница такой же сомнительной совместной жизни. Хотя, если быть точным, то отвечала она не именно за его интересы, а только за то, чтобы кроме устоявшихся уже привычек в его каждодневном расписании, у него не появлялись новые, которые внесли бы в сумятицу в ее «по кирпичику» сложенный ей же в жизни Билли миропорядок. А также за то, чтобы даже в сформированных уже интересах он не выходил за нарисованные ей же границы «территории безграничного семейного счастья».

 

«Семейное» же их «счастье» строилось, если быть полностью беспристрастным, только на сытом желудке Билли, ибо желудок был единственной константой в его организме. А также на трех базовых жизненных интересах Билли — безделье, сборе невнятного вида «антиквариата» и часто бесцельном катании за рулем автомобиля и удовлетворении потребности то ли в жажде скорости, то ли просто в жажде движения.

 

«Птица небесная, что не жнет и не сеет», но непостижимым образом более сытая и довольная жизнью, чем многие окружавшие его труженики-от-рассвета-до-заката, вылетал на скоростные трассы за городом по несколько раз в неделю поздними вечерами или в середине ночи и разгонялся на стареньком автомобиле почти до двухсот километров в час, не обращая внимания ни на дорожные знаки, ни на камеры видеонаблюдения. Ибо о потенциальных штрафах, в силу отсутствия аналитического мышления и хронического отсутствия денег, он никогда не думал, предполагая, что штрафы и без того будут оплачены дамой желудка, а автомобиль, оформленный юридически на отца, все равно принадлежал Билли лишь фактически, но никак не юридически, что являлось неким стандартным и привычным парадоксом, как и многое другое в жизни Билли.

 

С момента нашей последней встречи с Билли прошло еще несколько долгих зимних месяцев, которые, как ни странно, пролетели, как один день. Билли продолжал влачить сытое и довольное существование, покрываясь еще большими слоями лени.

 

В условном противостоянии мнений кузена Ави и сэра Персиваля, чаша весов пока склонялась в сторону мнения кузена Ави: Билли все так же находился под неусыпным надзором Большого Брата и все меньше страдал от этого. Свободная экономическая зона с отсутствием хождения в ней денежных знаков сопровождала Билли, словно переносное жилище улитки или коммунизм, успешно построенный в рамках частицы одной административно-территориальной единицы.

 

Субсидированное безделье продолжало все так же субсидироваться из общего «семейного» бюджета, который в чем-то напоминал дырявый сосуд для жидкостей с одним горлышком и массой отверстий, из которых вытекало гораздо больше, чем втекало в него. Или, если быть более точным, вытекало все, что втекало и — вопреки законам физики — всегда чуть больше, чем втекло в него… сколько бы туда не наливали.

 

И хотя кузен Ави был более прав, но и мнение сэра Персиваля также пока подтверждалось — рука дающего, хотя и слабела, но все же пока еще не оскудела окончательно. Центром же притяжения и сплочения всей условной «семьи» из четырех человек, трех котов и двух кактусов — за которыми Билли, надо отдать ему должное в плане еженедельной поливки растений и обрызгивания их, ухаживал самостоятельно — оставался все тот же злосчастный желудок Билли, который неизменно требовал не меньших, чем обычно, количеств для подпитки организма и сохранения внутренней неуёмной энергии… которая все так же расходовалась на поиски «антиквариата», безделье и ежедневное катание на «Хондочке», как он ласково называл ее.

 

Билли все более вяло реагировал на социум вокруг него и все больше прятался за бесформенную и объемную — в прямом и переносном смысле — спину дамы желудка, которая, почувствовав, что Билли почти полностью связан по рукам и ногам ее навязчивой «заботой», перестала сильно комплексовать из-за своего внешнего вида и лишнего веса и привычно отдалась самому интимному и сакральному, что связывало их — совместному наполнению желудков часто неограниченными количествами продуктов первой и не только первой необходимости. Все чаще и все в большем объеме при наших редких встречах с Билли звучали упоминания того, что и сколько было съедено в последние дни и довольство системным — не менее четырех раз в день — и бессистемным безостановочным питанием в промежутках между основными приемами пищи. Билли, до знакомства с дамой желудка, почти вообще непьющий из-за отсутствия денег и нелюбви ко вкусу алкоголя, стал все больше упоминать, сколько пива и «водочки» им было выпито в компании и компаниях дамы желудка. На боках его фигуры, когда-то поджарой, как у вечно голодной гончей, стали образовываться сомнительные подкожные наслоения, которые пока еще не особенно были заметны под одеждой, но все более явно просматривались в домашних условиях.

 

Увлечение Билли антиквариатом или тем, что он называл антиквариатом, приняло в последние месяцы также пугающие и, одновременно, комичные формы. Не считая ежедневного сидения в антикварном и обсуждения — цитата: «новостей антикварного рынка» в течение последних трех-четырех лет, новостей, которые, как ни странно, и в антикварном рынке обновлялись, по мнению Билли, с завидной периодичностью, Билли стал завсегдатаем развалов старых вещей.

 

Рассказывал о развалах он увлеченно и с энтузиазмом, так что рассказы эти могли поселить в мыслях, как минимум, сомнение у человека непосвященного в том, что и там можно найти массу интересного и для интерьера человеческого жилища, и для души безумного энтузиаста-собирателя.

 

Часто оттуда привозились обломки металла, «имеющие серьезную стоимость» и бывшие когда-то частями чего-то большего, чем видно было даже вооруженным увеличительным стеклом глазом. Появлялись затертые и заношенные тряпицы, которые якобы были в свое доисторическое время элементами униформы воюющих сторон. Причем, доказательство их аутентичности отражалось все в той же фразе Билли, которой он прикрывал абсолютно все свои приобретения: «я так чувствую». Люди малознакомые, возможно, и могли принять его интонацию с твердыми мужскими нотками в голосе за мнение эксперта и за явное доказательство аутентичности той или иной вещи, но мы… уже просто молчали и не комментировали его пристрастий. Что называется — чем бы дитя не тешилось…

 

Тем не менее, после стольких слов Билли со скрытым восторгом в голосе, что там — цитата: «столько всего интересного» с обязательными тремя восклицательными знаками на периферии интонаций поездка на развал, она же толкучка…она же чуть облагороженная городская свалка состоялась… и оставила по себе гнетущее ощущение безысходности и тоски.

 

Развал, о котором часто то по-деловому, то мечтательно упоминал Билли располагался на пыльном пустыре, давно вытоптанном сотнями ног. Пустыре, без малейших признаков растительности на нем, заполненном полуразвалившимися открытыми лотками, сбитыми из покоробившихся от долгих лет непогоды досок, закрашенных десятками поколений краски, облупившейся и навязчиво напоминавшей о так и не наступившем счастливом будущем. Лотки сохранились там, очевидно, еще с советских времен и уцелели каким-то чудом в безостановочно растущем в ширь и в высь районе города.

 

Персонажи, «населявшие» толкучку, напоминали и внешним видом, и выражениями на часто пропитых лицах деловых бомжей, нашедших что-то ценное и нездорово и нервно суетившимися в предвкушении, что смогут быстро и выгодно сбыть это «что-то» в самое ближайшее время.

 

Тем, кому не досталось лотков, расстилали либо брезент, либо полиэтилен прямо в пыли и выкладывали свои ценности себе под ноги. Самые бедные элементы расстилали газеты. Местная элита, которая была и здесь, владела стационарными заржавленными контейнерами-пятитонниками, заваленными до упора таким же хламом. Преимущество их перед всеми остальными было, не считая стационарной точки торговли, разве что в количестве все того же хлама.

 

Большинство лотков были завалены заржавленными кусками металлических труб, элементами сантехнических изделий, также, судя по виду, уже ранее выброшенными за негодностью, затрепанными книгами, старой кухонной утварью и одеждой неоднократно бывшей в употреблении. На отдельных лотках, вперемежку со всем, что только можно найти в любой старой квартире, лежали советские значки, потрепанные журналы, когда-то выходившие миллионными тиражами, фарфоровые статуэтки, ничем не примечательные и накупавшиеся советскими людьми от хронического недостатка предметов интерьера и невозможности купить что-либо еще, кроме серийного советского ширпотреба, чтобы хоть чем-то украсить свои однообразные жилища.

 

Лотки со старой посудой сменялись лотками со старой одеждой, за которыми шли лотки с прочим старым хламом. Ряды лотков были похожи друг на друга, словно единоутробные братья, и после десяти-пятнадцати минут нахождения там появлялось ощущение краткосрочного дежа вю, словно перед глазами раз за разом прокручивали кадры одного и того же затертого и однообразного фильма.

 

На удивление, Билли полностью вписывался в атмосферу этого пыльного зазеркалья. Он здоровался за руку чуть ли не с каждым третьим лоточником, напряженно рассматривал выложенный на обозрение всем посетителям хлам и периодически задавал наводящие шаблонные вопросы по типу: «не появилось ли чего-нибудь нового?». Владельцы лотков, с таким же деловым видом владельцев семейного бизнеса не в первом поколении, отвечали ему на вопросы и приглашали заезжать почаще, так как «ассортимент» постоянно обновлялся, и то и дело появлялись новые интересные и «эксклюзивные вещи».

 

То ли деловой вид Билли заставлял их выбирать несвойственные и малознакомые им слова, то ли чем незначительнее была социальная активность людей, тем более высокопарные выражения они употребляли, но обе стороны оставались довольны общением и расставались на позитивной волне. Одни с приятным ощущением понимающего толк в «эксклюзивных вещах» покупателя, другой с пожеланиями хорошего дня и хорошей же торговли.

 

Каждый играл иллюзорные социальные роли, не соответствующие или прямо противоречащие реальности…

 

…Билли шел к следующему лотку и все повторялось с абсолютной точностью, как в деловых интонациях обеих сторон, так и наборе шаблонных фраз.

 

Наконец, минут после сорока напряженного рассматривания, Билли чуть сбавил свой покупательский пыл, довольно потянулся прямо посреди одного из рядов, разминая уставшую от наклонов к лоткам спину, и поинтересовался, насколько нам понравился рынок. Причем, мысль, что подобное место могло произвести не положительное, а, скорее, отталкивающее впечатление, в его голову даже не приходила. Смысла спорить и что-то доказывать человеку, давно затерянному в глубинах своих иллюзий, всегда глупо. Потому на его прямой вопрос был дан очень уклончивый ответ с массой «теоретически», «может быть» и «хм…», что заставило Билли покровительственно улыбнуться.

 

Как всегда в таких случаях, Билли не стал утруждать себя пустыми сомнениями. И хотя смотрели на него кислые физиономии, которые не хотели спонтанной резкостью оскорбить его «интимные» чувства, Билли принял перебои с ответами на его вопросы за насыщенность первыми впечатлениями и потребность во времени, чтобы осмыслить подлинное великолепие подобного места. О чем он и проинформировал нас вслух.

 

В нескольких метрах от нас стоял дымящийся мангал, на котором на шампурах висели кусочки мелко порезанного мяса. Билли еще раз потянулся и мотнул головой с сторону мангала:

 

- Ну, что — по шашлычку?

 

Мы с сомнением посмотрели на мангал, стоящий в такой же утоптанной пыли, как и все остальное. От мангала шли сильный запах свежепожаренного мяса и слабый запах гари, как от перегоревшего горючего, словно огонь поддерживался не дровами, а периодическими впрыскиваниями дизельного топлива в тлеющие угли.

 

Боясь быть неправильно понятыми, на этот раз ответ был дан прямой и отрицательный. Есть шашлыки на помойке непонятно из чего и на чем приготовленные было выше даже оправданного риска. Билли опять покровительственно и снисходительно засмеялся, словно радушный хозяин уже пресытившимся от радушия гостям.

 

— Да все нормально с ними. Мы с Натулькой тут постоянно шашлычки едим.

 

«Шашлычки», как и все остальное — привычное и любимое в его жизни — фигурировали в уменьшительно-ласкательной форме.

 

Судя по спонтанно вырвавшейся из него информации, дама желудка, которая направо и налево доказывала определенную помешанность как на чистоте отношений, так и на физической чистоплотности, изменяла себе и здесь, и неизменно сопровождала Билли даже в это сомнительное для семейного счастья место. И даже «с удовольствием» питалась более чем сомнительной пищей, пригодной разве что все для тех же птиц небесных, что не жнут и не сеют, и не делают много чего еще как для поддержания штанов на талии, так и для поддержания определенного градуса социальной и физической стабильности на «территории бесконечного семейного счастья».

 

Не в первый раз уже в их совместной жизни Большой Брат жертвовал якобы несгибаемыми принципами, которыми, по ее словам, она неизменно руководствовалась ради тотального контроля над Билли.

 

Билли же, как и всякий «роковой» мужчина воспринимал заботу о себе так же снисходительно, как и обязательное наполнение своего желудка пищей насущной, справедливо полагая, что обе стороны должны нести взаимные обязательства по отношению друг к другу. Иными словами, время, которое он проводит с Большим Братом и душевные силы, которые тратит на нее, часто вопреки своим желаниям, должны компенсироваться в отношении него действиями активными и продуктивными, а именно,системным питанием и удовлетворением его все тех же базовых потребностей в антиквариате.

 

 

 

То же самое было и с постоянным присутствием Билли в антикварном. Поначалу он посещал магазин осторожно и ненавязчиво, интересовался «новинками антикварного рынка» и уходил восвояси. Разве что облизываясь от недостижимого великолепия, окружавшего его. Поскольку денег у Билли хронически не было, а душа требовала наличия антиквариата в его собственной жизни, пока приходилось довольствоваться присутствием антиквариата вокруг него, но не обладанием. Каждое утро… а, точнее, каждый полдень, съев плотный завтрак, плавно переходящий в первый обед… «Магомет» собирался и шел к своей «горе»… любоваться пока недостижимыми сокровищами.

 

Со временем визиты его в антикварный становились все более частыми и все более длительными, пока спустя года полтора он и сам не стал непременным атрибутом магазина, просиживая в нем подчас по шесть-семь часов кряду долгими неделями.

 

Сотрудники магазина его не прогоняли. Все же Билли был человеком вежливым и мирным, а население магазина состояло всего-то из двух одиноких женщин со сложными и невнятными судьбами таких же собирательниц-энтузиасток предметов часто непонятного происхождения. И хотя в заинтересованности его «антиквариатом» и просматривалась определенная одержимость, но был он не гиперактивным холериком, ничего не ломал, руками не размахивал и общался мирно, впитывая мнения приходящих «профессионалов»… и сам постепенно превращаясь в «эксперта» в этой области.

 

Приходящих было много, мнения, хотя и произносились голосами разной тембральности и с разной степенью апломба, но были они на удивление шаблонными и однобокими. Что было на руку и Билли — сложные схемы ему не нравились, и проще было запоминать одно и то же, но повторяемое сотни раз, пусть и разными словами. Голова от подобного псевдоплюрализма мнений не болела, и чужие плоские «мысли» легко и ненавязчиво штабелировались в его памяти.

 

То ли приходящие воспринимали Билли как нового продавца, то ли как охранника, то ли мужчину одной из сотрудниц, но стал он, что называется, неотъемлемой частью антикварного.

 

Со временем, девушки, принося обеды с собой из дома, начали готовить пищу и на третьего члена их маленького коллектива. Билли этому не противился и благодарил их за свежеобретенную кормовую базу… воспринимая, тем не менее, кормление, как нечто должное и обязательное с их стороны.

 

Съедал он без зазрения совести все, что они приносили, вплоть до крошек, радуя их хорошим аппетитом и косвенно подтверждая их кулинарные таланты. Первое время они, естественно, не знали, что Билли с радостью поглощал вообще любую пищу, которая ему только попадала в руки…и поглощал без особого разбора и без особой последовательности… а потом деваться им было уже некуда — Билли стал атрибутом антикварного, которого необходимо было кормить ежедневно. И поить растворимым кофе, ибо кроме растворимого кофе они больше ничего не держали в магазине, а Билли после каждого приема пищи привык выпивать большую чашку горячего напитка, чтобы не оставлять в вечно голодном желудке свободного пространства. Наедался, что называется, впрок.

 

Со временем у Билли появилась даже именная кружка, из которой пил только он и которая хранилась в антикварном, словно таким ненавязчивым способом Билли метил территорию и обозначал на ней свое незримое присутствие даже когда по какой-либо уважительной причине — поездке ли с Камрадом на раскопки или очередной домашней истерике Большого Брата, требующей неотложного присутствия Билли — он отсутствовал на данной кормовой базе.

 

Как ни парадоксально, но рука дающего хотя и ослабевала все больше, но, одновременно, и крепчала, держа Билли железной хваткой за единственное, за что можно было ухватиться в его уже не первой свежести организме, а именно — за его пищеварительную систему.

 

Билли все чаще стал уклоняться от встреч с друзьями. И даже поездки с Камрадом на раскопки, которые раньше составляли одну из немногих радостей в его жизни, были ограничены и в количествах, и во времени на них проводимых.

 

И хотя антиквариат, как таковой, все еще составлял львиную долю его жизни, но и эта радость была переведена в разряд комфортного «собирательства», не требующего рытья в земле, часто под дождем или снегом.

 

Билли все больше времени просиживал в «гаражике» или в антикварном. В первом случае, прячась ото всех, кто мог обвинить его в безделье или даже намекнуть на его социальную несостоятельность, а во втором — выполняя роль «свадебного генерала» или охранника… или, что будет более точным, безмолвной системы видеонаблюдения, которая все видела и фиксировала, но в случае реальной опасности становилась бесполезной. Благо на антикварный никто и никогда не нападал, а все опасности сводились к весенним и осенним обострениям энтузиастов с неустойчивой в межсезонье психикой, которые приносили на оценку все, что только могли найти, и торговались за каждую копейку. Но с такими экземплярами рода человеческого справлялись и сами девушки, чуть повышая голос, либо лаской и участием выпроваживая их из магазина и прося заходить только летом или зимой, когда стабилизируется погода, либо когда на руках у безумцев с неустойчивой психикой будет что-либо действительно ценное.

 

Билли в это время молча и исподлобья смотрел на таких посетителей, всем видом показывая, что в помещении есть альфа-самец, который не остановится ни перед чем, чтобы отработать ежедневное бесплатное питание. Но ни до мордобития, ни до конфуза ни разу не дошло. Билли так ни разу и не удалось показать ни богатырскую силу, ни эпический испуг, который положил бы конец его хождению в антикварный, спасуй он хоть перед одним из межсезонных энтузиастов…

 

Дама желудка, почувствовав, что Билли немного «остепенился» благодаря ее безостановочной «поддержке», наконец, начала свой бизнес. Вполне естественно, что началось все криво и, как в случае с той яхтой, которую как ни назови, а удачному плаванью это все равно не поможет, дама желудка от великого ума или великой жадности решила сама пройти весь путь регистрации новой… «группы компаний». И села в лужу, заплатив двойную цену как за регистрацию, так и растянув стандартные сроки регистрации почти в два раза. Документы подавались с ошибками, гос.структуры их заворачивали, пошлины платились повторно и дама желудка, забраковавшись два раза, с третьего раза, наконец, сумела зарегистрировать «группу компаний»… в лице одного человека.

 

C каждой ошибкой или переносом сроков регистрации дама желудка рвала и метала, либо впадала в депрессию. Билли поддерживал ее как мог, что в его случае выражалось в одной фразе: «Натуль, да, все будет нормально». Хотя, надо отдать Билли должное, фраза эта произносилась уверенным и умиротворяющим голосом и повторялась по нескольку раз в день и снижала градус напряженности. Но повторялась она только во время приемов пищи, ибо в такое смутное время Билли сторонился дамы желудка как только мог, чтобы не попасть под ее горячую руку.

 

Тем не менее, формально бизнес заработал. И хотя не было пока ни заказов на узкоспециальные продукты, которые составляли виртуальный ассортимент «группы компаний», ни даже звонков, дама желудка не отчаивалась и продолжала каждый день сидеть перед компьютером, делая периодические звонки старым клиентам с ее предыдущего места работы и предлагая золотые горы в виде «супер скидок и супер цен». Дело двигалось со скрипом и пробуксовками, но уровень ожиданий отдачи от бизнеса все равно оставался неизменно высоким.

 

Чтобы не умалять достоинства и мужской гордости Билли, всем говорилось, что это их общее дело, хотя бразды правления, связь с поставщиками, финансовое состояние бизнеса, как и все права на него, оставались исключительно в обманчиво-пухлых руках дамы желудка.

 

Билли и здесь помогал как мог и даже пытался брать на себя определенную ответственность — несколько раз проснулся раньше привычного времени и отвез детей дамы желудка в школу и также встретил их после школы, несколько раз ходил в магазин за продуктами и… и, пожалуй, все. На этом фактическая помощь в ведении бизнеса заканчивалась, поскольку, как и чем еще помочь начинающему бизнес-проекту Большого Брата, Билли не знал. И знать не хотел, судя по его же периодическим комментариям.

 

Более того, изменять самому себе Билли уже не мог и справедливо решил оставаться экспертом только в двух отраслях человеческих знаний: умении делать скульптуры и умении отличить подлинно антикварную вещь начала-середины двадцатого века от вещи неподлинно антикварной той же исторической эпохи. И хотя скульптуры не «производились» уже года три, а в оценках «антиквариата» раз за разом делались ошибки, это не мешало ему оставаться узким специалистом в двух широких областях, ибо, как часто повторял сам Билли чужое расхожее мнение: «талант не пропьешь».

 

Штаб-квартира или офис «группы компаний» располагались пока все в той же арендованной квартире Большого Брата или, если быть более точным, офис был преимущественно мобильным и находился то на диване, то на письменном столе детей Большого Брата, то на кухне, когда наступало время приготовления пищи, и перемещался вместе с ноутбуком и мобильным телефоном, приобретенным непосредственно для ведения коммерческих дел.

 

Билли, чтобы не мешать Большому Брату и как можно меньше участвовать в обсуждении ее бизнес идей, которые ему были чужды изначально, прятался в это время либо в «гаражике», либо в антикварном, ожидая каждый раз сигнала об окончании рабочего дня… он же — сигнал к вечернему приему пищи.

 

Вечером, стряхивая с себя напряжение очередного тяжелого дня, Билли расслаблялся и забирался часа на полтора в «ванночку» с горячей водой. Мыть голову и тело шампунями и гелями Билли не очень любил, потому компенсировал отсутствие мытья долгим лежанием в чуть остывшем кипятке и стиранием и скатыванием с себя грязи и пыли ладонями. Грязь скатывалась в мелкие комки, которые тонули в ванной. То, что не потонуло, образовывало на стенках ванной серые концентрические круги, которые отмывались лишь изредка. Либо во время генеральной уборки, которая проводилась один или максимум два раза в год и являлась, по сути, обычной уборкой выходного дня, либо в преддверии визита новых «дам», как с апломбом называл их Билли. Но поскольку Большой Брат уже давно истребил весь женский пол в зоне досягаемости Билли, она сама заменяла весь легион бывших дам желудка и на кухне, и в постели, и в санузле… часто садясь возле ванной, либо на край ванной и свешивая ноги в горячую воду.

 

Вымачивая нижние конечности, дама желудка строила планы на их совместную жизнь и, одновременно, жаловалась на почти полное отсутствие продаж, говорила, что остатки денег медленно таят, рассказывала о проблемах нового бизнеса, о тяготах каждого дня, причем говорила она безостановочно, не давая Билли вставить ни слова. Но пока Билли был сыт, его мало волновали такие мелочи как привычное отсутствие денег и прочие абстрактные страхи. Он предпочитал в это время находиться в своих антикварных иллюзиях, мысленно планируя поездки с Камрадом на раскопки либо новые темы для обсуждения в антикварном магазине.

 

Изредка, дама желудка, чувствуя, что ее не слушают, требовала от Билли подтверждения ее словам или задавала вопросы, на которые у Билли, даже после длительной подготовки, вряд ли бы нашлись ответы. Но Билли себя и не утруждал такими мыслями. Отвечал он на все претензии своей стандартной и магической фразой: «Натуль, да все будет нормально».

 

Но поскольку после тяжелого дня со всеми нервными, финансовыми и коммерческими издержками прошедших часов даже даме желудка не хотелось попусту ругаться и истерить, она наступала «на горло собственной песне» и переводила разговор в привычное русло: обвинив Билли еще несколько раз в невнимательности, она продолжала свой бесконечный монолог, убеждая, прежде всего, себя саму в их счастливом и безоблачном будущем.

 

Как ни странно, но, посещая Билли все реже, мы, похоже, стали терять нить хитросплетений его судьбы. Одним из непривычных и удивительных событий оказалось то, что у Билли вдруг появились карманные деньги. Естественно, не в смысле постоянного и системного дохода…а именно карманные… которые он доставал из кармана и то ли с сомнением, то ли с недоверием поглядывал на них, когда считал, что за ним никто не наблюдает.

 

Однажды Билли вытащил из кармана пятисотрублевую купюру, что в его случае было беспрецедентным событием. Естественно, первым не выдержал кузен Ави:

 

— Бля, Стив Макквин, у тебя что, деньги появились?!

 

Билли, пойманный врасплох и фразой, и интонацией, быстро засунул купюру в карман и стушевался на долю секунды, но смущение возымело прямо противоположное действие: Билли ощетинился и ответил кузену Ави не менее резким выпадом:

 

— Ёбти, Ави, конечно, зарабатываю!!! А ты, что думал, я всю жизнь буду без денег сидеть?!

 

На этот раз стушевался кузен Ави:

 

— Да ладно, признавайся — курица твоя дала деньги?

 

Но Билли не сдавался:

 

— Я тебе говорю — сам заработал!

 

— Как?

 

Необходимость ответить прямо несколько убавили пыл и тон Билли. Вопрос висел в воздухе, и все ждали ответа. Наконец, ответ прозвучал, и прозвучал он уже без лишнего апломба:

 

— Да дежурю я в гаражах по ночам.

 

Поскольку Билли и без того проводил в последние годы чуть ли не треть своей жизни в мастерской-гараже, а отец его был номинально председателем гаражного товарищества, отец настоятельно предложил Билли поработать ночным сторожем. Спорить с «рукой дающей с самого детства» Билли не решился.

 

Формально работа заключалась в том, чтобы после одиннадцати вечера закрывать ворота на территорию гаражного хозяйства, а в семь утра их открывать. А также следить, чтобы по территории не бродили посторонние… которых и без того — в силу местоположения их гаражного братства — там никогда не бывало. Фактически же работа заключалась просто в присутствии сторожа на территории.

 

Билли добросовестно закрывал и открывал въездные ворота два раза в сутки. Остальное время просиживал за рассматриванием ржавых предметов из «антикварной» коллекции. Единственным неудобством было то, что спать Билли привык дома, в своей постели, а не на диване в мастерской. К тому же по ночам на территории раздавались незнакомые звуки, которых Билли пугался настолько, что до утра не мог сомкнуть глаз. Однажды он даже влез на крышу гаража, чтобы наблюдать сверху за зоной ответственности… по официальной версии. Но позже случайно проговорился, что залез туда от страха, ища заведомых путей отхода от потенциального нападения незнакомых звуков.

 

Работа приносила по четыреста рублей за дежурство, в холодильнике мастерской всегда было сало и хлеб, в подвале соленья и картошка, а на полке батон и чай. И хотя из кулинарных рецептов Билли не знал или уже не помнил ничего кроме рецептов приготовления чая и нарезки сала и хлеба, наличие припасов успокаивало, и не раз в голове его возникала одинокая и героически-умиротворяющая фраза как противовес пугающим звукам снаружи: «ничего, продержимся!». Кроме того, перед диваном стоял телевизор. И хотя показывал он не идеально, но вполне достаточно для того, чтобы заглушать ночные страхи. А также сыто, в тепле и с информационной подпиткой проводить отведенное на дежурство время.

 

Перед каждым дежурством Билли уходил на второй ужин к даме желудка, благо было до нее всего несколько минут прогулочным шагом. Но, хотя ужинать он уходил каждый вечер, возвращался на дежурство он, увы… только через раз. После сытного ужина идти назад к пугающим звукам и бессоннице не хотелось. И Билли часто находил повод после ужина свернуть к себе домой… благо, и дом его находился прямо по дороге от дамы желудка к гаражному хозяйству. А поскольку, как дословно говорил Билли: «на дежурстве не могу полноценно выспаться», более того, часто «вообще не засыпаю», он оставался дома до утра, полноценно высыпаясь и приходя открывать ворота ровно к семи, чтобы подлог не вскрылся.

 

Билли все больше выпадал из привычного, сложившегося уже за десятки лет круга общения. И хотя он пока еще требовал постоянного присутствия друзей в его жизни, дама желудка системно и незаметно подсовывала ему суррогаты, с которыми Билли поначалу недовольно мирился, потом стал относиться к ним как к неизбежности и, наконец, все больше начал воспринимать их как основную реальность своего сытого существования.

 

Все чаще выходные Билли проводил в соседнем городе, куда дама желудка навязчиво вывозила его к родственникам, убивая одним выстрелом сразу нескольких зайцев: Билли на чужбине полностью зависел от настроений и желаний дамы желудка, сама дама желудка теперь могла все чаще посещать родственников не как несчастная разведенная женщина, а с роковым, идеальным мужчиной, с которым они составляли почти идиллическую пару. Кроме того, на чужой территории не требовалось доказывать социальную состоятельность Билли — приезд в гости был дружеским визитом выходного дня и не требовал решения сложных социально-политических задач «сплоченной ячейки» общества. Наконец, дама желудка полностью лишала Билли возможности поддаться пагубному влиянию его друзей, которые навязчиво требовали от Билли большей жизненной активности, самореализации и заставляли взглянуть на свою жизнь со стороны и принять необходимые меры к выравниванию кривой его судьбы, чтобы в дальнейшем он не остался у разбитого корыта.

 

После каждой встречи с друзьями Билли, словно растение после зимней спячки, чуть приободрялся и пусть и мысленно, но все же начинал планировать какие-то шаги в собственной жизни для собственной же самореализации. Но уже на начальном этапе планированию мешала привычные лень и дама желудка… которая, чувствуя, что тотальный контроль, так долго и сложно отстраиваемый, теряется, устраивала истерики и в слезах, которые рвали Билли нервы и душу, доказывала ему, что друзья его ничего не понимают и настоятельно требовала, чтобы Билли не слушал никаких друзей, поскольку она сама, и только она знала лучше всех, что ему нужно в жизни.

 

На пару дней Билли уходил «в тину» сомнений и страхов перед неизведанным новым миром, в котором нужно было принимать четкие решения, ежедневно тратить силы и нервы на незнакомые и непонятные перспективы. Все долгие часы сомнений дама желудка, безостановочно кормила его и словно заклинатель с дудкой перед опасной змеей пела песни о счастливом будущем, где ему не нужно ничего делать и где счастье уже нагрянуло и еще не раз нагрянет негаданно в любой момент.

 

Не успевали наступить выходные, как прямо с середины дня пятницы Билли увозили в другой город, где родственники уже заказывали сауну, и где их ждало охлажденное пиво в большой пластиковой таре. Билли тонул в очередном море развлечений, а перспективы, ради которых необходимо просыпаться каждое утро задолго до обеда и рвать тело и душу, рассеивались, как дурной сон. Два дня Билли привычно кутил за чужой счет, в очередной раз веря в то, что жизнь это бесконечная череда моральных и телесных удовольствий. На третий день он отсыпался с больной головой и разбитым телом и… сдавался в очередной, уже трудно поддающийся счету раз.

 

Поскольку ездить каждые выходные в гости казалось делом чересчур навязчивым даже даме желудка, родственники приглашались в гости уже к «идеальной паре». Для них, по той же старой и привычной схеме,заказывалась сауна с комнатой отдыха, заполненной салатами, сухими закусками и большим количеством пива в пугающих объемами пластиковых бутылках.

 

И все повторялось с точностью до степени износа замученного пивом организма. Не успевал Билли восстановиться после одних насыщенным впечатлениями и пивом выходных, как дама желудка планировала еще один, не менее насыщенный отдых от предыдущего отдыха. Пиво лилось рекой пока были еще деньги, Билли тонул в круговороте сомнительных удовольствий и благодарил судьбу за еще один подаренный день безмятежного счастья.

 

В социальных сетях дама желудка, все по той же старой привычке, помещала фотографии клинически счастливого Билли то на улицах чужого города, то полуголым в сауне… и себя рядом с ним, прислоняясь к Билли всеми увесистыми изгибами своего объемного тела, дополнительно обремененного результатами пивных оргий. Либо принимая изощренно вычурные позы, чтобы визуально скрыть все недостатки собственной фигуры и лишних килограммов на том экваторе своего тела, которое у женщин, менее подверженных привычке к безостановочному поглощению пива и продуктов питания, обычно называется талией.
Но помимо бесконечных радостных будней и вдвойне праздничных выходных, наполненных ежедневным нелимитированным количеством пищи и реками слабоалкогольных и не только напитков, случались и неожиданные курьезы, которые для Билли, давно уже ведущего «растительный» образ жизни, были тем более пугающими, чем неожиданнее они происходили.

 

Теперь уже любое происшествие, выходящее за пределы территории «семейного счастья» с трехразовым каждодневным питанием, либо порог антикварного магазина, либо границы охраняемой по ночам территории гаражного товарищества, вызывало у Билли приступы паники, которая сменялась черной меланхолией.
«Волейбольчик», на который он «ходил» по три-четыре раза в неделю, фигурировал в такой же уменьшительно-ласкательной форме, как и все прочее радостно-любимое в его жизни
. На «тренировочки» Билли ездил системно, не пропуская ни одного сбора физкультурников-энтузиастов. Автомобиль, всегда протертый от пыли и грязи, оставлял он на одном и том же месте, недалеко от спортивного зала, привлекая внимание проходящих мимо пешеходов зазывным блеском далеко не новой, но все же вещи, которую любят и о которой заботятся.

 

То ли нарядный блеск вымытой машины, то ли чистая случайность, привлекли внимание некоего персонажа из его прошлой жизни, который или — вероятнее всего — которая, так и осталась инкогнито, но на лобовом стекле, прямо под дворником, после окончания «волейбольчика» Билли обнаружил сомнительную любовную записку: «Привет, красивый мужчина с кривым маленьким членом». И больше ничего. Ни подписи, ни намека, кто это мог быть…

 

То ли упоминание особенностей его физиологии, то ли сам факт неожиданной записки, в чем себе не мог отдать отчет даже он сам, погрузили Билли в панику и частичную паранойю.

 

Поскольку мужчин Билли никогда не воспринимал как объекты вожделения, он начал перебирать всех женщин, которых только мог вспомнить и которые когда-то, в казавшуюся уже доисторической эпоху своей жизни, составляли несколько «призывов» или «парков его женщин».

 

Как назло, мозг, не привыкший к анализу причинно-следственных связей, как и память, не тренируемая годами, вкупе с предательским желудком, давно уже ставшим главным жизненным органом в его теле, отказывались помогать ему в этом деле.

 

Дама желудка, которой Билли попытался в шуточной форме донести происшествие дня, отреагировала совсем не так, как ожидал Билли. Дама желудка… напряглась. И напряженно замолчала. Слишком неожиданен был рассказ Билли про записку после стольких месяцев затишья и «диктатуры семейного счастья». Теперь оказывалось, что затишье было обманчивым и все подсознательные страхи и комплексы дамы желудка всколыхнулись нарастающим и уже неконтролируемым цунами.

 

Получалось, что либо в жизни Билли существовала параллельная сексуальная реальность, про которую она не знала, что теоретически было возможно, учитывая сколько времени он проводил «бесконтрольно», либо женщины из его прошлой жизни покушались на самое святое, что она отстраивала последние два года — свое персональное счастье. И тот, и другой варианты были неприемлемы.

 

На глазах дамы желудка показались слезы. Билли, истолковав их, как всегда, неверно, попытался обнять даму желудка, уверяя ее, что записка не стоила и выеденного яйца, но слезы дамы желудка не были слезами душевной боли и нежности. Слезы оказались предвестником яростной и одной из самых затяжных истерик, какие только видел Билли на их коротком «семейном» веку.

 

И Билли совершил вторую ошибку — начал оправдываться в несуществующих грехах, и выбором интонаций, и выбором слов добиваясь эффекта диаметрально противоположного ожидаемому. Дама желудка, слыша оправдывающиеся нотки в голосе Билли, вошла в экстаз и уже не могла остановить поток бушующих в ее голове образов…

 

В этот вечер Билли узнал как много нового и хорошо забытого старого о себе, так и ощутил на собственной «шкуре», что значит быть несправедливо обвиненным по всем статьям уголовного и гражданско-правового кодексов… Истерика дамы желудка продолжалась больше трех часов и закончилась тем, что Билли впервые за последний год… пропустил ужин.

 

Можно было обмануть душевные сомнения, либо, «сказав табу собакам озверевшей страсти», плюнуть на юношеские мечтания и стремления и даже, страдая не на шутку, отказаться от «эксклюзивной» вещи на любимом развале… но пустой и урчащий желудок обмануть было невозможно. И Билли испугался. До коликов в главном органе своего расслабленного долгими месяцами безделья теле. А испугавшись, ясно понял, что уже не хочет расставаться с дамой желудка. И хотя любовью и трепетными чувствами связь с дамой желудка никогда не отдавала, тем не менее, привычка к комфорту и системному питанию творят с людьми чудеса и объединяют, казалось, даже разнополярные характеры, не говоря уже о двух душах, объединенных одной большой и вечной или, как минимум, «пока смерть не разлучит нас» страстью. А именно, страстью к поглощению пищи.

 

…дама желудка после окончания основного акта прорыдала еще часа полтора «на бис» для закрепления собственных позиций в уже давно раскаявшейся душе Билли…и пошла на кухню готовить полуночный ужин, ибо даже в самые «страстные» моменты отношений, она никогда не забывала о том, что без дополнительной пищевой подпитки угаснет любая, даже самая сильная любовь…

 

Не стоит думать, что в жизни Билли была только дама желудка и беспросветность…или — в зависимости от угла зрения — дама желудка и «бесконечное семейное счастье». Иногда судьба ли, провидение ли или просто слепой случай, приоткрывали для Билли серьезные возможности для прорыва в «творческом ренессансе», где на горизонте, казалось, даже маячили большие деньги. Но, как известно, удача улыбается лишь подготовленным, либо тем, кто сам идет к ней, невзирая на сложности и тяготы пути. Для Билли случай лишь мелькнул, оставив обманчивое ощущение надежды и так же быстро угас в беспросветности… точнее — в «бесконечном семейном счастье».

 

Дама желудка, надо отдать ей должное хоть в этой малости, услышала в новостях, что в небольшом городке почти на границей с Украиной будет объявлен художественный конкурс на изготовление памятника Тарасу Шевченко. Почему именно в этом городке, где по историческим свидетельствам Шевченко не бывал даже проездом, оставалось загадкой, но конкурс все же объявили.

 

Отец Билли, который по совместительству с должностью председателя гаражного товарищества еще и беззаветно любил деньги, решил в конкурсе участвовать. Раз «рука, дающая с самого детства» приняла решение, не дело Билли было оспаривать его. Дама желудка, которая на тот момент уже так или иначе присутствовала в жизни Билли больше года, все еще сомневалась в себе и всеми способами пыталась показать окружающим, включая и отца Билли, насколько важной составляющей она является в блеклом существовании нашего героя. И набирала очки любыми способами и, главный критерий здесь был не эффективность, а то, чтобы ее деятельность была заметна окружению Билли даже невооруженным глазом.

 

Хотя на участие в конкурсе они решились, но решились все же со скрипом — отец, полный сомнений, и Билли…«колеблющийся вместе с основной линией партии». По их твердому убеждению, как и не менее твердой гражданско-патриотической позиции, художественный мир был давно и насквозь коррумпирован, и победить в конкурсе у них не было никакой возможности, а участие нужно было лишь затем, чтобы, цитируя незабвенного и великого Николая Васильевича, напомнить всем о своем скульптурно-художественном существовании: «…как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский…»

 

Тем не менее, документы на участие в конкурсе были поданы, как и начато изготовление макета памятника другого великого и незабвенного певца Малороссии.

 

Времени до начала работ оставалось всего восемь дней и четыре часа, два из которых необходимо было потратить на дорогу. Образ и позу Тараса Шевченко, задумчиво сидящего на берегу якобы Днепра в тулупе и с открытой книгой, мудро и устало вглядывающегося вдаль, придумал, естественно, отец. К принципиальным вопросам Билли не подключали, ибо Билли всегда был не головой, а только руками, которые, как надеялся отец, еще не забыли, как «производить» скульптурные композиции.

 

И Билли засел «за производство». Дама желудка также появлялась в мастерской по два раза в день, подбадривая Билли и уже за него решив, что как только «они» выиграют конкурс, сразу поедут на двухнедельный отдых в Доминикану. Билли был не против, хотя при разделе «шкуры неубитого медведя» сильно нервничал, понимая, сколько за сумму поездки в абстрактную Доминикану мог приобрести вполне конкретного «антиквариата».

 

Казалось, почему и в связи с чем появилась в воображении дамы желудка именно Доминикана? Как и все удивительное на поверку часто оказывается простым и банальным, так и образ Доминиканы возник в относительно бледном воображении дамы желудка только как «модное» место, куда ездят только «модные» люди, которые привозят оттуда после путешествия массу «модных» фотографий, которые в дальнейшем можно показать всем знакомым на зависть и удивление. А также завистникам и недоброжелателям в лице экс-дам желудка, которые по ее неистребимому глубинному убеждению паслись голодными стадами в ее анкетах в соц.сетях, облизываясь на ее рокового и идеального мужчину.

 

В целом, дама желудка была женщиной среднестатистической, и потому и страхи, и стереотипы ее были обычными для подобных персонажей, более того, тривиальными.

 

Впрочем, «шкура неубитого медведя» была теперь исключительно в руках Билли. Отец подходил к нему раз по двадцать на дню, осматривал пока бесформенный комок пластилина, торопил Билли, как мог, иногда настойчиво подбадривая его трехэтажным матом за неуспеваемость. Но Билли в творческом экстазе и без того увеличил темпы своей работы до невиданной от него ранее скорости производства.
Наконец, подошел и срок показа небольшой статуэтки, как прототипа большого памятника певцу Малороссии. И хотя реки в центре города, олицетворяющей Днепр
, не было, как и широкого обрыва… c которого поэт бы взирал на однообразную постсоветскую действительность, основная концепция и позы, и задумчивости оставалась прежней.

 

Руки Билли, с непривычки отвыкшие от производства художественных ценностей, создали образ Шевченко… отдаленно похожим на оригинал, как все его знали по оставшимся литографиям и рисункам с натуры. Хотя человек непосвященный принял бы образ Шевченко в исполнении Билли, скорее, за хмурого и уставшего от жизни купца второй гильдии, сидящего над амбарной книгой.

 

Но дело было сделано, и переделывать что-либо все равно не было времени. Потому на заявленное заочно участие повезли именно то, что получилось, включая и смету работ, которую составил отец Билли, не постеснявшись изначально приписать несколько лишних нулей к первичным расчетам.

 

Конкурс длился полдня, с презентациями, спорами и обсуждениями смет…и «насквозь коррумпированный художественный мир» дай сбой. Говорят, раз в году стреляет даже палка и то, что произошло по результатам конкурса, можно было назвать разве что чудом или удачным выстрелом из палки. И хотя образ Шевченко от спешки получился, мягко говоря, невзрачным и стоимость работ была на удивление высокой даже по сравнению с другими участниками конкурса, но выбрана была именно статуэтка купца второй гильдии, так удачно замаскированного под великого малоросского поэта.

 

Билли с отцом ликовали. Забыты были и собственное стереотипное мнение, что все вокруг куплено и продано уже на корню, и недовольство куцым образом получившегося Шевченко, и даже конкуренты, которые недовольно сжимали кулаки по углам актового зала. Победа была одержана. Осталось лишь получить финансирование и начать производство полноценного памятника…

 

Билли сразу позвонил даме желудка и, захлебываясь от восторга, рассказал о великой победе. Дама желудка, меряя все привычными категориями, пообещала по приезду большой и праздничный ужин. Потом Билли также радостно обзвонил ближайших друзей, которые, наконец, получили повод порадоваться за него от души и от всего сердца.

 

Радостный ажиотаж продолжался около недели. А затем… начал утихать. Конкурс провели, но денег на реальные работы, как оказалось, не было. Финансирование перенесли на полгода вперед, что в художественном мире, «насквозь коррумпированном», было равноценно заморозке проекта на неопределенный срок. Помимо этого, начались небезызвестные украинские события, и образ Шевченко в центре маленького города в свете недружественного отношения ближайшего соседа выглядел бы, как минимум, сомнительно.

 

Первые месяцы чиновники от художественно-дружелюбных к победителям конкурса сил, еще пытались что-то обещать, возможно, даже веря в свои обещания, но спустя год после победы обещать было уже нечего.

 

Надежды на финансовый прорыв неподготовленных к фиаско энтузиастов рухнули окончательно. Художественный мир, до того вдруг ставший вполне терпимым, опять превратился в «насквозь коррумпированный». Дама желудка горько сожалела то ли по поводу депрессии Билли, то ли по поводу несостоявшейся поездки в Доминикану… но кормить Билли продолжала исправно, хотя каждый день требовала новостей по проекту, безостановочно наступая Билли на «больную и саднящую мозоль».

 

С течением времени, на вопросы и развитие событий с памятником Шевченко он отвечал уже спокойно и даже с каким-то облегчением, что проект не сложился: положительное решение по началу работ и финансирование обозначало полтора-два месяца напряжения душевных и физических сил, выдерживания графика работ и массу более мелких неудобств, к которым Билли был уже не готов. Как и к другим работам, которые ему изредка — с каждым годом все меньше и меньше — предлагали и от которых он отказывался уже спокойно и без разбора, даже не углубляясь в суть предложения…

 

Измотанный однообразным расписанием и отсутствием новых эмоций за последний год Билли заскучал. Во внешнем мире, он все так же спал почти до обеда, хорошо питался и просиживал в антикварном по несколько часов каждый день, но внутреннее чувство томления уже не покидало его. И Билли, пока еще исподволь, начал прощупывать отношение дамы желудка к его поездке в новоиспеченный российский регион.

 

Крым с младенчества оставался для Билли территорией детского счастья, солнца и оправданного отпуском родителей и своими каникулами безделья. Естественно, одного, памятуя прошлогодний отпуск, дама желудка его бы никуда уже не отпустила, потому Билли, пока еще полуабстрактными вздохами и фразами, стал готовить почву для поездки на самый южный «юг», который только существовал в его насыщенном эмоциями воображении. «Юг», наполненный не только морем и солнцем, но и антикварными магазинами и антикварной же историей, а именно — в Севастополь.

 

На наши вопросы, на кого останется бизнес дамы желудка, который еще и не начал, по сути, работать и требовал затрат в несколько раз больше, чем приносил прибыли, Билли не выдумывал ничего оригинального, мечтательно отвечая — цитата: «да, все будет нормально». На вопрос, что будет, если дама желудка откажется от поездки, Билли давал противоречивый ответ, что он будет, естественно, с ней и во всем ее будет поддерживать… но на «юг» все равно поедет, пусть и ненадолго, а именно: «недельки на две-три».

 

Живя в пространстве и, по сути, вне реального времени, Билли не особенно дорожил минутами и днями своей жизни и не стеснялся оценивать ее плюс-минус неделей или даже месяцем.

 

Желание его попасть на «юг», озвученное открыто, хотя и для узкого круга посвященных, рождало улыбки. Все с интересом ожидали, что же произойдет летом — уедет ли он с дамой желудка, которая бросит бизнес на несколько недель ради рокового мужчины или уедет с Камрадом… или не уедет вообще, ибо Билли при всем своем вербальном героизме ехать один бы просто побоялся.

 

А пока мы с улыбкой ожидали лета, в жизни Билли, в последнее время не богатой на события, произошло еще два небольших, но знаменательных события, которые в очередной раз выбили его из привычного ежедневного расписания и основательно напугали… причем, одно — даже параноидальными предположениями, что за ним кто-то постоянно следит…

 

Кот его, мейн кун с излишне вычурным именем Аристарх, который вырос уже почти до размера средней собаки, хаотично веселясь в одиночестве в пустой квартире Билли, вывихнул себе лапу. Билли обнаружил производственную травму кота только утром, вернувшись с ночного дежурства, которое на этот раз провел на боевом посту, как обычно не выспавшись.

 

В панике и не зная, что делать, Билли метался по квартире, принося коту то сухой корм, то миску с водой, то беря его на руки и гладя его. Кот жалобно мяукал, разрывая Билли сердце. Наконец, невзирая на ранее время, Билли позвонил все еще спящей даме желудка. Дама желудка, то ли спросонья не поняв, кто из них двоих вывихнул лапу, то ли испугавшись именно за кота, прибежала к Билли уже через пять минут. Кот, чувствуя, что вокруг него собирается консилиум, и что он стал центром внимания, повел себя еще более отчаянно, требуя к себе большего внимания. Шумным переживаниям всей троицы, забывшей о раннем времени суток, положил конец стук соседского кулака в панельную стену.

 

Консилиум переместился на кухню, благо за кухонной стеной первого этажа была вечно пустующая лифтерная. После получаса обсуждений было принято решение ехать в дежурную ветеринарную клинику. Дама желудка убежала домой за деньгами на лечение и заодно привести в порядок не совсем презентабельную с утра верхнюю часть своего фасада.

 

С непривычки к решению проблем Билли трясло от переживаний за любимого кота до тех пор, пока ветеринар не вынес отремонтированное животное, уже вполне довольное жизнью и готовое к новым подвигам в пустой квартире. Вся операция с момента обнаружения кота заняла не больше полутора часов. Кота починили, но Билли все еще продолжало остаточно трясти. Видя предобморочное состояние рокового мужчины, дама желудка справедливо рассудила, что работа не волк и никуда от нее не денется, а Билли надо было срочно восстанавливать внутренний покой и потерянные силы. И вместо того, чтобы делать это в домашней обстановке, они свернули в ближайший ресторан быстрого питания. И остались там на три ближайших часа, восстанавливая любимыми «деликатесами» душевное равновесие Билли, так что под конец мероприятия было уже не ясно, кто был изначально болен — кот или Билли.

 

Как оказалось позднее, именно за время восстановления душевных и физических сил Билли в ресторане быстрого питания, дама желудка пропустила потенциальный заказ на несколько миллионов рулей с пропорционально нереальной сверхприбылью. По ее официальной версии. Кто из заказчиков мог принять спонтанное решение по закупке специального оборудования на нереальную для данного типа продукции стоимость всего за пару часов, оставалось загадкой, но Билли было приятно придерживаться именно этой версии. Все же на одной чаше весов было здоровье любимого кота, а на другой всего лишь большие деньги, и лечение кота легко их перевесило…

 

Как оказалось позднее, дама желудка именно таким образом и преподнесла всю ситуацию, набирая очередные очки в глазах и в душе Билли, выдавая желаемое за действительное. Билли, в силу все того же отсутствия аналитического мышления, принял официальную версию за единственно возможную и упорно отстаивал ее как свою собственную…

 

Вторая записка, которая так же неожиданно появилась на лобовом стекле его автомобиля в том же самом месте города, была аналогичной первой и смутила Билли еще сильнее, чем предыдущее послание. «Красивый мущина с кривым маленьким членом все бегаешь по старым женским адресам».

 

Был ли почерк тем же, Билли не помнил, так как первую записку он выбросил сразу по получении. Вторая записка не блистала оригинальностью и написана была, судя по торопливому почерку, «на коленке», с полным отсутствием знаков препинания. Непонятно также, что имела в виду таинственная незнакомка: то ли интересовалась сексуальной жизнью Билли, то ли утверждала то, чего не знали даже его друзья.

 

Слово «мущина» написано было через «щ», что предполагало определенную безграмотность писавшей, но предположить, тем более, вспомнить, кто это мог быть, Билли не смог: ранее при формировании «парков женщин», Билли не особенно задумывался об интеллектуальной стороне общения, потому большинство предыдущих женщин были легкодоступными экземплярами не блиставшими внешними данными. Женщигы, которые не утруждали себя чтением книг и самообразованием, и теоретически любая из них могла оказаться таинственной и безграмотной незнакомкой.

 

И хотя Билли посчитал и это послание чей-то неумной шуткой, но, тем не менее, занервничал и даже привычно впал в частично параноидальное состояние…

 

Что случилось после рассказа Билли даме желудка о получении второго послания на лобовом стекле его «Хондочки», история умалчивает. Чтобы нам, не дай Бог, сначала не стать свидетелями очередной сцены безобразной истерики, а затем сцены бытового семейного травматизма с применением всевозможных кухонных средств, начиная со стульев и заканчивая битьем посуды о голову нашего героя, можно закрыть очередную страницу его нелегкой жизни и удалиться восвояси. Ибо ничего достойного нашего внимания мы, вероятнее всего, уже не увидим в стенах той самой квартиры, где отрывающиеся обои приклеены к потолку прозрачным скотчем, а ванная все еще покрыта сотнями поколений концентрических серых кругов от неугасимого нежелания и неугасимой же лени Билли купаться с соответствующими туалетными принадлежностями, а также нежелания мыть после себя ванну.

 

Эпитетом… или эпитафией его юношеским стремлениям и ожиданиям осталось, разве что дословно привести его же фразу, произнесенную совсем недавно в ответ на вопрос, есть ли у него какие-либо планы на ближайшее и не только время: «Ничего не хочу. Меня все устраивает,и мне нравится моя жизнь сейчас больше, чем когда-либо раньше, и я в ней вообще ничего не хочу менять…»

 

Май 2015г. 

СТРАНИЦЫ    1 ..... 2

Комментарии: 1
  • #1

    Илья (Среда, 12 Апрель 2017 15:27)

    Любопытная вещь. Очень необычно, оригинально, здорово написано. Автору браво!