ИГОРЬ АЛЬМЕЧИТОВ

 

 

 

 

Родился в г. Воронеж, окончил Воронежский Государственный Университет, факультет романо-германской филологии.

Проходил срочную службу в рядах российской армии"

 

Апологетика пустоты или тернистый путь героя нашего времени

Часть первая

Кое-что о Билли…

(Намеренно незаконченное… или larger than life…)

 

 

— …ну, и что было дальше?

— Поцеловал ее в щеку, развернулся и ушел, — он излучает радость и гордость оттого, что вчерашний вечер завершился, по его мнению, исключительно ему на руку.

 

Он — это Билл, мой лучший друг, существо, в принципе, далеко не глупое, но бестолковое в житейском плане, чудовищно ленивое и совершенно безвредное. То, что в нем легко принять за самодовольство — просто наивность. На самом деле, он умеет гордиться собой только таким способом — по-детски надуваясь и сияя полуфальшивой, на первый взгляд, улыбкой. Просто не умеет по-другому.

 

Да и наши ежедневные сессии банальны до невозможности. Что нам обсуждать изо дня в день в нашем-то далеко-за-тридцатилетнем возрасте? Мою работу? Его сны? Вот-вот…Конечно, обсуждаем то, что непосредственно видим перед глазами. Ну и, естественно, наши смутные перспективы и планы на будущее. В принципе, такие же смутные и размытые, как и наши желания. Впрочем, что уж тут… Обсуждаем еще и женщин. И, пожалуй, не реже, чем все остальное. А может и намного чаще…

 

При всей его наивности и простоте, он неоднозначен и полон смысловых ниш и прочих, большей частью, забавных и пустых загадок. По крайней мере, для окружающих… на своей обозримой всем поверхности. Если точнее, то он словно слоеный пирог или — еще более точно — как бесконечное число матрешек, всунутых одна в другую. В последней из которых опять же обманчивая пустота. Часто я называю его голографическим изображением, подразумевая, что внешняя видимость присутствует, но прочувствовать, более того, ухватить его содержание совсем непросто. Наивнее его могу быть только я, да и то лишь изредка. Что касается его неоднозначности и неординарности, то здесь его трудно кому-либопереплюнуть. На этом, в основном, и зиждется наша дружба — на балансе двух противоположностей.

 

Наши жизни, если уж быть совершенно откровенным с самим собой — жизни двух неудачников, не особенно комплексующих по этому поводу. Каждый делает вид, что у него все еще впереди, но в душе чувствует, что где-то мы застряли в своем развитии. Как насекомые, навечно застывшие в янтаре. О чем говорим вслух лишь иногда, в редкие минуты душевного упадка, когда каждый выплескивает из себя все, что накопилось за долгие часы безделья и, по большей части, выдуманных обид. Жаль, конечно, если окажется, что наша эволюция завершилась навсегда. Но и здесь уже ничего не попишешь — не мы первые и не мы последние. В конце концов, у нас есть возможность, пусть и бестолково, но хотя бы без сожалений прожить еще лет по сорок-сорок пять, а то и больше… при удачном раскладе.

 

Сегодня он на подъеме — видно тот поцелуй в щеку стоил серьезных усилий, раз его понесло так сильно. Обычно он рассказывает все, что произошло, обстоятельно и по порядку, с массой мелких ненужных подробностей. Такова уж натура. То, что он пытается утаить, тоже видно сразу, но здесь я его не тороплю, лишь постоянно перебиваю и подзадориваю идиотским поведением и репликами: захочет — расскажет, не захочет — все равно проговорится… со временем.

 

— Только поцеловал?

— Только поцеловал.

— И все?

— И все.

— Правильно… Чего еще ждать от такого идиота…

— Наш, иди в жопу…

— Только в щеку… — я пытаюсь копировать его интонацию, — больше никуда не добрался? — но он опять перебивает.

— Наш, отвали… 

 

«Наш» — это, вообще-то, я или то, как он меня называет. Он не обижается на «Билла» и еще три-четыре сотни имен, которыми я его называю (к слову сказать, отзывается он вообще на все, чем бы я его ни назвал… как-то даже назвал его «трамвай» — в шутку и без контекста… просто оговорился… но он «откликнулся» и на это «имя»), я не обижаюсь на «Нашего». В конце концов, дело привычки. За почти тридцать лет знакомства и не к такому привыкнешь.

 

— Ну и что было дальше?

 

Он продолжает в том же духе, вспоминает мелкие несущественные детали, выходит, наконец, на финишную прямую, но здесь я снова перебиваю его. Опять ражу наповал очередной идиотской репликой, от которой он вряд ли оправится в ближайшие две-три секунды.

 

— Нет, Билл, ну ты полный идиот.

— Мэн, да пошел ты в жопу…

 

На самом деле, все это уже избито и стандартно — я знаю, что нового он ничего не расскажет, он знает, чего ожидать от меня в подобных ситуациях. Но мне все равно, что сегодня слушать, а ему приятно выговориться, поэтому мы неизменно продолжаем играть заданные роли. И все же кое-что он оставляет напоследок.

 

— Вот, что еще Инна рассказала…

— Кто?

— Инна.

— А, ну да… Инна, — по правде говоря, вся его нынешняя ситуация настолько банальна и для него стандартна, что я даже не позаботился запомнить ее имя. Очередной ее — совершенной и несравненной. На данный момент.

— Мэн, ты меня не слушаешь…

— Да слушаю, слушаю, просто забыл, как ее зовут.

— Ладно… Когда мы шли по проспекту…

— Билл, не уходи от темы, про проспект я уже слышал.

— Ладно, короче… — со своим «короче» он опять уходит в сторону минуты на полторы, но на этот раз я терпеливо жду. Наконец, он опять выруливает на финишную прямую:

— Так вот… Ее знакомые рассказали… Говорят, было на самом деле. Как-то трое мужиков загуляли так, что домой одного из них двое тащили на руках…

 

Надо сказать, что словом «мужики» мы обозначаем все, что ни попадя. Начиная от людей, причем не важно какого пола и возраста, кончая элементами из неорганической химии. Такая вот единица измерения — «мужик». И пошло это у нас еще с тех пор как Билл однажды возвращался домой и, как обычно, рассказывая мне весь свой беспорядок дня в деталях, и тогда не поленился начать еще со снов, которые видел. В тот раз он съел полторы пачки чипсов, пару раз поскользнулся на льду, поздоровался со знакомыми мужиками около подъезда, что-то сделал еще и еще. Впрочем, это не так уж и важно — все его дни похожи один на другой. Суть в том, что тем самым знакомым «мужикам» оказалось лет по двенадцать. Вот с тех пор мужики и стали не просто мужиками. Слово расцветилось новыми красками к моему большому филолого-эстетическому извращенному удовольствию.

 

— …Притащили, значит, и сгрузили с рук на руки жене. Та его бросила на пол в коридоре и начала раздевать, чтобы хоть как-то уложить спать. Сняла все, села на стул и заплакала. Оказалось, этот мудила настолько упился, что забыл снять с члена презерватив…

— Презерватив-то хоть использовал?

— Надо думать… Просидела она около него полночи, пока он дрых в коридоре, и решила ему отомстить. — Билл триумфально замолчал, ожидая моей реакции.

— Ладно, не тяни. Что дальше было?

— Ладно… На утро тот проснулся на диване, на свежей постели, под одеялом. Голова трещит после вчерашнего, тело ломит. Короче, пошел он в ванную, умылся, зубы почистил, сел на толчок, только поднатужился, а из задницы выпал презерватив. Он, конечно, в шоке, ничего не помнит. Решил у жены окольными путями выведать, как он домой попал, и что она знает. А та уже на кухне готовит завтрак. Он, естественно, спрашивает у нее, как попал домой, а она ему выдает, что вчера его притащили двое друзей-собутыльников, тоже в жопу пьяные, причем с одним он как-то странно обнимался и постоянно лез целоваться. У него, естественно, волосы на макушке дыбом и в голове одна мысль, что такого не может быть, —ну, типа, не может он быть пидорасом. Ушел в комнату и полдня пролежал один, пытался вспомнить вчерашний день. А через несколько часов позвонил один из вчерашних друзей-бухариков — хотел узнать, все ли в порядке и как тот себя чувствует. Трубку жена взяла и попросила подыграть ей, сказать, что со вторым ее муж обнимался на лестничной площадке. Тот согласился и все сделал, как она просила. У мужа после звонка все опустилось, бродил по квартире до вечера хаотически как зомби, бубнил что-то про себя постоянно. Жена несколько раз подходила, спрашивала, что случилось, но тот только отмахивался, просил оставить его в покое, типа, плохо себя чувствует. Короче вечером зашел тот, что звонил днем, и с порога начал его подкалывать, как он целовался со вторым. Жена делает вид недовольный, правда, что больше, типа, недовольна тем, что тот был в стельку пьяный и что до сих пор ведет себя странно. Короче, вышли они на балкон покурить, а тот все угомониться не может, просит рассказать в деталях, что вчера было. Второй отнекивается, говорит, что точно не помнит, что типа, да, сидели они обнимались, ну и что тут таково — были в жопу пьяные, к тому же он уходил за водкой в магазин и минут сорок его не было, и что они там творили, он не знает. Короче, у мужика шок, а жене и другу уже и неудобно признаваться, что они его разыграли.

— Ну и чем все закончилось?

— Хрен его знает… Тот мужик, наверно, до сих пор думает, что его отымели в задницу.

— Не слабо… Но ты, Билл, все равно идиот.

— Это еще почему?

— Так… для профилактики, чтобы не расслаблялся…

— Ладно… Ну и как история?

— История-то ничего…

— Только я все равно идиот?

— Это-то само собой, но вот за каким хреном тебе Инна нужна?

— То есть как зачем?

— Ну не знаю… Тебе уже не двадцать лет, чтобы за всеми подряд бегать… Смысл в этом какой?

— Пока не знаю.

— А узнаешь когда?

— В процессе…

— И как она к тебе относится?

— Пока не знаю…

— А ты к ней?

— Пока не знаю…

— Ты вообще что-нибудь знаешь, шут ты гороховый?

 

Как ни странно, но даже и у терпения Билла по отношению ко мне есть свои границы:

 

— Слушай, Мэн, отвали, а?.. Не первый год в этой индустрии… — это уже предпоследняя степень его раздражения. Когда он доходит до точки, «отвали» меняется на «отъебись». Вот и вся разница, не считая того, что и молчит он после этого на несколько секунд дольше.

— Все равно ни черта у тебя с ней не получится?

— Это еще почему?

— Ну, во-первых, она тебе не по размеру, а, во-вторых, она просто хомо аморфис. Короче, не позорь меня, бросай ты это дело.

— Ты-то здесь причем?

— То есть как это «причем»?! Она амёба, ты фигура из картона…

— Из чего?

— Из картона — ни объема, ни содержания, только контуры… Кто-то должен заботиться о твоем будущем, в конце концов? Кому ты еще нужен?

 

Обычно после этого Билл сдается: сопротивляется из приличия еще несколько минут, я по привычке нападаю, пока тема не угасает сама по себе.

 

Если уж быть полностью честным по отношению к самому себе, то фигура из картона не один только Билл, но и я тоже. Единственное, что у меня получается чуть лучше, чем у него, так это качественнее маскироваться и притворяться более длительное время. Оба мы картонные волки — фальшивые оскалы на статичных фигурах в двухмерной графике.

 

В наших жизнях минимум социальной активности, минимум действия и максимум нереализованных возможностей. Дни и даже часы похожи один на другой, но далеко не однообразны — каждый новый день насыщен новыми впечатлениями. И наши впечатления, похоже, единственное, чего у нас в избытке и чем мы можем похвастать. Чем богаты, тем и рады. По крайней мере, мы не так часто жалуемся на жизнь — у иных нет даже этого…

 

Вся проблема в том и состоит, что, понимая свою несостоятельность, мы ничего то ли не можем, то ли не хотим исправить в своей жизни. Так и дрейфуем ото дня ко дню со старыми проблемами. Без попытки их решения.

 

Тем не менее, одна достаточно здравая мысль все же поддерживает нас. По крайней мере, периодическое возвращение к ней заставляет не совершать опрометчивых поступков; то есть не привязываться к людям и не искать постоянных работ, в которых можно увязнуть окончательно и бесповоротно. Хотя, насколько здравая эта мысль, можно поспорить, но нас она успокаивает. Да и прожив по тридцать c лишним лет, мы, слава Богу, тоже кое-чему тоже научились: чужие убеждения мы не оспариваем с пеной у рта — все равно, в конечном счете, каждый останется при своем, так что смысла месить воду в ступе нет никакого, разве что изредка — от безделья или недостатка впечатлений…

 

Мысль о том, что в любой момент мы можем сорваться с места и уехать в Испанию или, на худой конец, хоть куда-нибудь в Европу, пусть и на полулегальном положении греет нам душу. Возможные лишения нас тоже не пугают. Большей частью, правда, потому, что о них мы ни черта не знаем и стращать себя заранее не хотим.

 

Билл в этом плане прост и легок на подъем — планировать с ним что угодно одно удовольствие. И запас его оптимизма неистощим, как и вера в то, что у нас все еще впереди. Уже шестой год мы едем в Португалию, четвертый год пытаемся попасть в Рио, даже до Украины, до которой несколько часов на автобусе, мы добираемся года полтора-два. С ним все элементарно, быстро и ненавязчиво. Жаль, правда, что только на словах и не более того. Если что-то не получается, то обычно он прикрывается своей набившей уже оскомину фразой, что мы что-то «недопланировали», и чтобы получалось в дальнейшем, ко всему надо подходить более серьезно. По правде говоря, вместе с ним у нас не получалось почти ничего (и я бы склонен был ему поверить, что мы все никак не можем что-то «допланировать», если бы за время нашего «горе-планирования» не побывал уже раз двадцать пять — тридцать за границей, в то время как для него даже выезд за пределы городской черты становился уже событием эпохальным), не считая пары раз, которые я склонен отнести больше на счет везения и стечения обстоятельств, чем даже исключения из наших правил.

 

Вот и сейчас, в очередной раз спросив его о том, что же нам делать в ближайшие месяцы, я слышу от него стандартный ответ:

 

— Мэн, что тут думать? Драпать отсюда надо и чем быстрее, тем лучше…

«Отсюда» — это, конечно, из этой страны, которая и так уже высосала из нас все силы и нервы.

— Билл, хоть убей, но я все равно тебе не верю…

— В смысле?

— В прямом… Ты что, хочешь сказать, что можешь сорваться хоть завтра и что тебя вообще ничего не держит?

— А что меня держит? Родители поймут, с Леной у меня все кончено, работы у меня нет… Что меня здесь еще держит?

— Ну, а Инна как же? — Билл чувствует подвох и реагирует, как мне того и хотелось.

 

Процедура давно отработана, и каждый досконально знает, как ей пользоваться. Оттого и моральный наш дух всегда на подъеме. Просто руки ни до чего не доходят.

 

— Инна… Мэн, не смеши меня… Какая, в жопу, Инна, когда тут моя судьба решается? — Вот так у него всегда — «судьба», «жизнь» и тому подобное — глобальное и неопределенное.

— Так что, может на этот раз все же попробуем?

— Естественно… Узнавай все детали. Если что, я с тобой… — песня старая и фальшивая — главное разжевать и засунуть ему в рот. Проблема только в том, что я не уверен, захочет ли он глотать даже готовое… Ясно, что и этим вечером все закончится так же банально, как и раньше — разойдемся по домам, ничего «недопланировав».

— Хорошо… То есть, если я что-то найду завтра, и послезавтра надо будет сорваться с места и уехать, едем вместе?

— Мэн, ну, конечно, нет… Откуда у меня столько денег? — действительно, откуда у него столько денег, если большую часть времени у него их нет даже на проезд в общественном транспорте? Удивительно в нем не отсутствие денег, а, скорее, их нечастое присутствие. Для меня, например, до сих пор загадка, откуда у него они все же периодически появляются. Хотя, вспоминая одну из его максим, не перестаешь поражаться его упорному нежеланию заработать себе даже на элементарное. Как он любил повторять одно время — деньги можно делать когда угодно и на чем угодно, особенно на родителях…

— Билл, ты полный и бесповоротный моральный урод…

Он обреченно соглашается:

— Мэн, да я и сам знаю… А что прикажешь делать — ну вот такой я… Сколько с собой не бьюсь — ни черта не меняется.

— Значит, и на этот раз Португалия отменяется?

— Мэн, не все сразу… Португалия от нас никуда не денется. — Как всегда, запасу его

оптимизма… Впрочем, что уж тут — за это я его и ценю. Даже и не знаю, что бы я без него делал…

 

И все же мы, все те, кто его знает, в чем-то завидуем ему. Ему не надо просыпаться рано утром с головной болью и бежать в офис, если есть возможность поспать до полудня, не надо думать о еде, ибо в соседнем магазине всегда можно найти что-то самое дешевое или пообедать у родителей, потому что холодильник у него дома уже лет десять отключен и используется исключительно как тумбочка для хранения всякого хлама. Он всегда может найти хоть что-то для поддержания штанов. Ему не надо даже думать о перспективах, потому что все, что он имеет, находится здесь и сейчас, а это, если посудить здраво, не так уж и мало. Такой причудливый тепличный цветок мог появиться только в очень большом городе, где всегда есть возможность для маневра, и даже его лень, подведенная под философскую черту, умиляет и, одновременно, бесит всех, кто с ним сталкивается. Но Билл философичен и в этом плане — он настолько привык, что все считают его неудачником, что больше не обращает внимания на мнение окружающих. Также он верит и в то, что если что-то и изменится в положительную сторону в его жизни, то изменится само по себе, без малейшей помощи с его стороны. Он знает, что жизнь его коротка и когда-то все равно закончится, и поэтому вся суета вокруг — карьера, деньги, интриги и тому подобное — не волнует его нисколько. Оттого он и пытается вместить в свое ежедневное расписание как можно больше положительного и избавиться от отрицательного. Равновесие это неустойчиво и зыбко, но все же это равновесие, пусть и зиждется на усилиях других людей.

 

Для кого-то он слишком прост и наивен, для кого-то глуп и бесхребетен, но все отчего-то забывают, что он еще никого ни разу не обманул осознанно и уж, тем более, не предал. Ни разу не отказал в помощи и не ответил злом на зло. С другой стороны, живя в социуме растительной жизнью, ему и не особенно предоставлялись подобные дилеммы, где из нескольких зол надо было выбирать меньшее. Он не признает крупные корпорации, где люди рвутся ради карьер и заработка, лезут по головам коллег и теряют силы и друзей ради призрачных побед и небесных пряников…

 

Он художник своего дела. Художник в прямом и переносном смыслах. Поступки его спонтанны и жизнь непрактична, как, в принципе, любое искусство и те скульптуры, что он создавал со странной и завидной периодичностью — по одной в полтора-два года — далеки от гениальности, но все же эксклюзивны и мало кому понятны. Я привык шутить над ним, что с его темпом и работоспособностью, для того, чтобы достигнуть известности какого-нибудь даже самого завалящего Родена, ему понадобится лет триста. Да и то больше по причине невероятного долгожительства… Но он не обижается и на это. Ему все как с гуся вода. Даже я, зная его, возможно, лучше, чем его собственные родители, не сразу уяснил, отчего он так гордо надувается, слыша подобные комментарии с моей стороны. Со временем я понял, что даже здесь для себя он вычленяет из фразы не намек на его абсолютную лень, а косвенное признание своего таланта. Тем и живет…

 

Натура его тонка и хрупка, но в то же время он больший стоик, чем многие философы, потому что верит в то, что бог ни делает — все к лучшему, и его время еще придет, а те мелкие ненастья, что мешают ему постоянно, постепенно растают как дурной сон.

 

В его новом увлечении — интернет знакомствах, он тоже проявляет незаурядную хитрость и переписывается сразу с несколькими девушками… «берет их в разработку», как он это называет… в надежде переспать не с определенным процентом «разработанных» женщин, а с каждой первой из тех, с кем переписка все же завязалась. Он не гнушается ни возрастными различиями, как в одну, так и в другую сторону от отправной точки, где находится сам (держась подальше разве, что от несовершеннолетних), ни часто вопиющими физическими и ментальными кондициями девушек. Кондициями, которые, наверняка, ввергли бы в тягостные сомненья о целесообразности встреч с подобными экземплярами женского пола даже самых непривередливых плейбоев. Но и здесь он верен себе, не только забирая и подбирая то, на что не покушаются остальные, но и даря массу положительных эмоций самим успешно «разработанным жертвам» его неуемной сексуальной активности…

 

«Социальный всеядный сомик», как мы иногда зовем его, подбирающий со дна нижних слоев сексуального социума то, до чего у других не доходят ни руки, ни даже виртуальные желания. Но он рад и такому имени, ибо видит в нем косвенное признание своей важной социальной роли — дарить женщинам давно утерянные эмоции и поднимать их морально-сексуальную самооценку, первой жертвой которой, как ни странно, так или иначе становится он сам.

 

Количество никогда не перерастает в качество и часто несет в себе определенные неудобства: он путается в их именах и, чтобы не попадать в неудобные ситуации, зовет каждую «солнце мое» или «радость моя», придавая девушкам видимость и ощущение уникальности и, одновременно, обезличивая их.

 

Натура его тонка, но, как и у каждого причудливого тепличного растения, в нем есть основной недостаток — на границах его сексуальной активности заканчивается его любая другая социальная активность: просиживая ночи в интернете, он ежедневно спит до полудня, нигде не работает и, даже не имея денег на каждодневное питание, не особенно комплексует по этому поводу, ожидая от каждого нового дня случайной пищи и минимальных даров судьбы минимальной же «потребительской корзины»…

 

Птица небесная, что не жнет и не сеет…

 

…на последние праздники он поехал в гости в Борисоглебск к очередной интернет-пассии с сайта знакомств. Казалось бы, почему в ответ на редкие вопросы случайных женщин не признаться хотя бы о месте назначения и пребывания, не углубляясь в детали? Соврать о цели и результате, не меняя в рассказах географических подробностей, чтобы в дальнейшем не путаться самому? Но он выстроил в своем мозгу иную систему отчета, малопонятную даже ему самому и выбрал для официальной версии пребывания зачем-то Харьков — город уже в другом государстве, где присутствие Билла «на чужбине» (или, точнее, его отсутствие там), будь на то у кого-то желание разобраться во всем, легко можно отследить по отсутствующему таможенному штампу в его пустом загранпаспорте. Возможно, и сам статус Борисоглебска — маленького провинциального городка — не слишком соответствовал его внутреннему восприятию Борисоглебска как города достойного широты и величия его души…

 

Наверняка, через неделю-две он случайно оговорится, где был и, пойманный на слове, будет выстраивать еще более сложную схему конспирации и, наверняка, «его» девушки сразу поймут, что он врет… но даже не обидятся. Нельзя же, в конце концов, обижаться на декоративное растение, стебель которого растет так, как растет, а не так, как кому-то хотелось бы? Так что, как часто говорит он сам — горбатого исправит только могила. Впрочем, хотя фраза и повторяется с завидной периодичностью, но почти никогда о себе любимом…

 

«Своих женщин», как он их называет, вне зависимости от глубины и продолжительности отношений, он оставляет без зазрения совести и особенных переживаний при первом же сигнале поползновения на его свободу передвижений. Переживает глубоко и искренно он, лишь когда оставляют его — то ли условная мужская гордость не дает ему покоя, то ли действительно все складывается так, что оставляют его только те женщины, которых он ценит и не хотел бы отпускать. Мы часто шутим, что сам он похож на голографическое изображение — явный визуальный эффект при минимуме внутренней сущности и стержня в характере. Что женщины, конечно же, чувствуют все это на подсознательном уровне. Но обычно он пропускает эти шутки мимо ушей, поскольку в его восприятии себя самого они никак не вписываются.

 

Пару раз в год он устает от своего эротического ритма и берет полутора-двухнедельную паузу на восстановление, в основном, моральных сил. Уставшим голосом с оттенками пафоса где-то на периферии интонаций, он говорит, что нужно восстановить силы и сменить «парк женщин» (очередной из его уникальных терминов), поскольку теперь уже с предыдущей партией отношения зашли в тупик, и без напряжения моральных и душевных сил «отношения» эти никак не выправить. Естественно, сколько-нибудь серьезное напряжение моральных сил не в его духе, потому «парк женщин» постепенно меняется в течение нового цикла его сексуальной активности, и все повторяется с точностью до лишних килограммов и морально-интеллектуальных качеств каждого отдельного экземпляра из его очередного «призыва».

 

Натура его тонка и хрупка… хотя, и это про него я уже писал… идя вперед с ним, непременно вернешься к одним из его истоков… словно по ленте Мебиуса… впрочем, подобное можно сказать едва ли не о каждом из нас… наверно, оттого и подзаголовок о его жизни именно такой… диаметрально полярный… «намеренно незаконченное»… потому что… «larger than life…»

Часть вторая

Кое-что о Билли

…или тернистый путь героя нашего времени

 

 

…любые истории имеют продолжение: положительные герои живут жизнью положительной и насыщенной, стараясь «не выносить сор из избы». Герои отрицательные продолжают творить свои темные и сомнительные дела, не особенно скрываясь от окружающих…

 

Куда же деваться в таком насыщенном эмоциями и героями мире персонажам без ярко выраженных социальных функций? Правильно. И эти персонажи также продолжают влачить…точнее, мирно сосуществовать и с первыми, и со вторыми и занимать свое место в пространстве. И, вполне естественно, ежедневно придумывать, чем занять себя и как убить время на своем жизненном пути.

 

А, значит, финал одной истории о них не ставит окончательной точки в их реальной жизни: чем-то и им приходится наполнять свои дни и ночи и искать источники ежедневного пропитания.

 

Почти любая коса находит на камень. И персонажи социально безликие в общем течении истории здесь также не исключение, и они часто находят свою тихую или не очень гавань в лице… впрочем, об этом чуть позже.

 

А пока вернемся к тому самому Билли: моему другу, существу, в принципе, далеко не глупому, но бестолковому в житейском плане, чудовищно ленивому и совершенно безопасному для всего, что не является ежедневной пищей насущной. То, что в нем легко принять за самодовольство — просто напускная наивность. На самом деле, он умеет гордиться собой только таким способом — по-детски, надуваясь и сияя полуфальшивой, на первый взгляд, улыбкой. Просто не умеет по-иному.

 

Зовут его, естественно, не Билли… впрочем, отзывается он на массу имен, включая и Билли, потому имя Билли ничем не хуже, чем десятки иных его имен, включая и то, что он получил при рождении…

 

Если быть полностью откровенным, за последние годы он основательно потускнел и оброс еще большими слоями лени, словно броней принципиально прикрываясь ими ото всех внешних раздражителей.

 

Он все больше уклоняется от контактов с любым, кто хоть в чем-то может поколебать его внутреннее зыбкое спокойствие, а, значит, список его контактов сократился до минимума за последние три-четыре года, ограничившись лишь теми, кого он знает уже десятки лет и кто является почти непременной атрибутикой его жизни, либо с кем приходится общаться только по настойчивой необходимости. Причем список последних он также ограничил абсолютным минимумом, чтобы застраховать себя от тех же неожиданных внешних раздражителей и проблем, которых он избегает еще более старательно, чем несколько лет назад.

 

Хотя, причина здесь, естественно, не только в этом — как и любая свободная и беспечная птица неизменно попадает в силки к охотнику, едва потеряв бдительность, так и Билли, поначалу сам не заметив этого, угодил в силки своих слабостей.

 

Как и всегда в случаях с подобными Билли людьми, любые ситуации у них начинаются с полуигр, полунамеков, легкого флирта и смены очередного «парка женщин», а заканчиваются обычно…

 

Впрочем, лишний раз приходится сказать, что в его жизни пока еще ничего не закончилось… тем более, трагически. Но куда уж нам деваться — людям слабым, любителям проецировать жизненные ситуации и оценивать близких на свой лад и делать изо всего свои же субъективные выводы?

 

Женщины, способные оценить Билли по достоинству, находятся всегда под стать… своему же типажу — неуверенные в себе и склонные к нервическим припадкам, падкие на внешнюю формальную атрибутику мужчины, начиная с роста и заканчивая прической, а также возможность взять его в собственность, поборов в долгом противостоянии воль, истерик, отмирающих нервных окончаний и изматывающих позиционных моральных войн всех соперниц.

 

Типаж женщин, не блещущих ни красотой внешней, ни уверенностью внутренней, соответственно, считающих, что на подобной войне хороши любые средства — от информационного унижения противника, вероломных ночных рейдов, любых запрещенных Женевскими и прочими конвенциями типов ведения войны и — при необходимости — даже локальных ядерных ударов. Как хороша и любая победа, достигнутая любым способом и любой ценой. Или то, что они считают победой.

 

…за три-четыре последних года в его творческой жизни скульптора не произошло никаких кардинальных сдвигов. Буквально — никаких. Те редкие скульптурные композиции, на которые у него хватало воли и сил делать раньше и которые хотя бы изредка — по одной раз в два-три года — появлялись на свет Божий, перестали появляться совсем. «Скульптура коня», как он сам называл ее и на которую мы — его друзья — возлагали хотя бы минимальные надежды «творческого ренессанса», лежала начатая на столе в его мастерской в одной позе почти год, пылясь и лишь изредка меняя положение, когда Билли передвигал ее с места на место все на том же столе, освобождая пространство или разгребая «творческие» завалы.

 

Редкие проблески той же творческой активности тратились теперь на обобщенные мечтания, основное же время уходило на… впрочем, на что утекало время в его ежедневном расписании, вряд ли смог бы сказать и он сам, более того, обосновать те или иные необходимости, которые его отвлекали ежесекундно и не давали полноценно начать буквально ни одно дело.

 

Социальная жизнь Билли все более походила на жизнь овоща на грядке. Характерный случай для людей, которым изначально дано хоть что-то и не требуется прилагать никаких усилий, чтобы ежедневно наполнять свой желудок продуктами первой необходимости, иметь крышу над головой, телевизор, душ и унитаз… и обогреватель возле кровати для особенно холодных зимних дней, когда не спасает даже централизованное отопление.

 

И хотя «за крышу» над головой просрочки коммунальных платежей иногда доходили до полутора лет и подчас приходилось сидеть по несколько дней без электричества за неуплату, Билли подобные мелкие невзгоды… не то, чтобы закаляли, скорее, они незаметно проходили стороной, не оставляя, что называется — на челе его, никаких отметин переживаний или жизненных невзгод.

 

…птица небесная… которой все, как с гуся вода…

 

Сотрудники газовой службы изредка заходили к нему проверять исправность санкций, наложенных на него за хронические неплатежи, но открученный благополучно более трех лет назад кусок газовой трубы все так же мирно пылился на полке и не использовался. Курьезность момента прочувствовал даже сам Билли, когда газовики сами начали упрашивать его подключиться и использовать газ для приготовления пищи. Но он выстоял и не поддался их обаянию, на что потом с юмором и в лицах рассказывал, как они его упрашивали.

 

Впрочем, откуда им было знать, что пищу дома он не готовил — процесс сложный и трудоемкий Билли пугал. Покупал он всегда только готовую пищу или столовался… там, где кормили. Зачем газ такому человеку? Не знали газовики и о том, что и холодильник, стоящий у него в прихожей также давно использовался только как тумбочка для одежды или складирования различных нужных ему вещей…не требующих охлаждения. Поскольку холодильник также много лет уже не подключался к сети и один Бог знал, работает он вообще или нет. Такая же участь была и у подаренной несколько лет назад Билли стиральной машины, в которой от длительного простоя без использования, вполне вероятно, также уже рассохлись все резиновые прокладки. Простой объяснялся банальными причинами — чтобы подключить стиральную машину, требовался специалист, которому необходимо было платить, а также требовалось найти этого специалиста. Но так как воли к действию и денег у Билли хронически не было, идея стирки дома отошла на второй план… пока совсем не исчезла из перечня дел насущных. Более того, в углу на кухне пылился неиспользуемый телевизор с диагональю на полстены, который он попросил знакомого не выбрасывать и который рассчитывал починить самостоятельно. В телевизоре якобы сгорела какая-то мелочь от скачка напряжения, что для знакомого было только поводом поменять телевизор на более современную модель… понятно, что и телевизору была уготована та же судьба, как и всему остальному в квартире Билли.

 

…как написал в сочинении по гоголевским «Мертвым душам» не особенно радивый школьник: «Куча росла, и Плюшкин любил ей любоваться»…

 

Как и у большинства людей с тяжелым материальным положением, Билли ищет причины своих неудач во внешнем, а не в себе самом. И надо отдать ему должное — то ли от лени, то ли все еще маскируясь под социально активного элемента, своими фразами он показывает, что внешний социум ему не безразличен. Но все, кто его знает достаточно хорошо, сомневаются, что здесь он искренен — фразы эти шаблонные и произносятся без каких-либо глубинных эмоций и ярости недовольного энтузиазма. Судя по всему, даже эта сторона своей жизни — гипотетическая и умозрительная — «а что было бы, если бы мне предоставили шанс» — его не особенно трогает.

 

Тем не менее, он был бы не он, если бы не компенсировал отсутствие работы и вообще хоть каких-то заработков в своем отношении к окружающему. В его случае это принимало иногда обиженный, иногда недовольный, иногда откровенно радикальный оттенок и выражалось… в полном и принципиальном нежелании работать и делать хоть что-то.

 

Часто, сидя в ресторанах за чашкой кофе, мы подтрунивали над ним, понимая приблизительно, чего ожидать от его реакции на нашу иронию, но чаще ожидая от него чего-то оригинального в рамках заданной темы. Опять же, хотя наши недолгие посиделки происходили в ресторанах, но были это рестораны быстрого питания, и, вполне естественно, чашки кофе были просто картонными стаканами с…впрочем, Бог им судья — производителям этого напитка…

 

Билл сидел обычно хмурый погруженный в мысли о невозможности купить или достать очередную «реликвию» времен Второй Мировой войны… Впрочем, о его почти фанатичном новом увлечении, затянувшем его в свой водоворот с головой и прочими частями его тела, чуть позже… А, сидя в ресторанах, наши краткие диалоги неизменно начинались и заканчивались в едином ключе…

 

…— ото всего устал, ничего не хочу вообще… — Билли, как всегда, хмуро и отстраненно посматривал по сторонам, цедя свой кофе или же пепси-колу.

— Бля, Билл, но работать-то надо, чтобы что-то жрать! — жестко, хотя и с юмором припечатывал его кузен Ави (все реальные имена, как обычно пишут в комментариях к американским фильмам, покрыты завесой тайны и изменены до неузнаваемости, а все совпадения случайны). Кузен Ави, естественно, кузеном никому не приходился, но имя за ним закрепилось…А в выражениях и интонациях он вообще не любил себя сдерживать.

— Ави, я вообще работать не хочу… это все демагогия.

— Вот, когда у тебя в желудке в следующий раз от голода заурчит — ты ему, так и скажи — не урчи, это все демагогия!

 

Как обычно после таких всплесков настроения разговор перетекал в обобщенно-мирное русло, и каждый оставался при своем.

 

Но иногда Билл и сам попадался в расставленные сети и часто, от невозможности недовольно рявкнуть на не очень близко знакомого человека, как на нас — своих друзей, краснел и постфактум «уже после драки размахивал кулаками».

 

Характерные истории происходили в присутствии Паннэ Ванна (все реальные имена, естественно, покрыты завесой тайны и все совпадения… впрочем, об этом мы уже говорили). Паннэ Ванн, будучи человеком чудовищно обидчивым и мнительным, любил нападать на всех сам, чтобы — не дай Бог — кто-то не успел перехватить инициативу и не уколол его первым… Зная Билли не так близко, как мы, все же он был более чем сведущ в основных жизненных перипетиях и коллизиях, связанных с Билли. Разговор он начинал всегда издалека, но очень быстро прорывался через напущенный туман и безжалостно нападал на Билли…

 

— Как у тебя с работой? — обычно по-деловому и напускной серьезностью спрашивал он у Билли.

Билли задумывался на пару секунд, чтобы достойнее уйти от ответа:

— Сложное время, заказов на скульптуры нет. Пока с работой никакого прогресса.

Паннэ Ванн на этом обычно не останавливался и продолжал развивать комбинацию:

— А здоровье как? Все в порядке? — все тем же серьезным тоном, так, что не ответить на простые и стандартные вопросы было не вежливо.

Билли же, при всех его прочих недостатках, нельзя было отказать в изрядной доли воспитания и интеллигентности:

— Все нормально, здоров, в волейбол почти каждый день играю.

— Какаешь нормально? — Билли уже чувствовал подвох, но вопрос Паннэ Ванна был задан все тем же серьезным и деловым тоном, так, что не ответить на него опять же было не вежливо. К тому же, Бог его знает, что было на душе и в теле у самого Паннэ Ванна — возможно, его самого мучили запоры, и он задавал наиболее насущные для себя вопросы. Как в той поговорке — «у кого что болит…»

— Какаю? — Билл потерялся на секунду, но, все еще не видя ловушки, ответил прямо, давая Паннэ Ванну окончательный карт-бланш: — Нормально какаю.

— Каждый день? — в глазах Паннэ Ванна уже начинали светиться победные огоньки от решительно и успешно проведенного блиц-крига.

— Каждый день.

— Билл, но ведь чтобы какать нормально, надо нормально питаться, а чтобы питаться нормально, надо работать и деньги зарабатывать, а ты ни хера не делаешь, — после чего следовал безудержный гомерический хохот Паннэ Ванна, от которого закладывало уши и все объемное тело Паннэ Ванна тряслось как потревоженный водяной матрац.

Билл напряженно умолкал. Но лишь Паннэ Ванн исчезал из поля зрения, вся накопленная на него ярость выливалась из Билли безудержным потоком:

— Как же он задолбал уже этот толстый пень! Ни о чем не может говорить, кроме денег. Век бы его не видеть!

 

Паннэ Ванн давно был для Билли персоной нон-грата, но сказать ему об этом открыто в глаза Билли не решался. Очередная характерная для него история.

 

И тем не менее, последние годы ознаменовались для Билли тремя эпохальными событиями и интересами — фанатичным, почти до полуобморочного состояния и тряски в душе интересом к антиквариату времен Второй Мировой войны, тем, что он, наконец-то, сел за руль автомобиля… и «тихой гаванью», которая сама и приплыла к нему после долгих истерик, бесконечных речей о любви и самопожертвовании и массированных бомбардировок всех соперниц, после чего вокруг Билли осталось голое выжженное поле… и сама «тихая гавань» —неизменная дама… его желудка.

 

Если говорить о любви Билли к антиквариату, то она присутствовала всегда — награды, военная атрибутика, начиная от нагрудных знаков, причем с обеих воюющих сторон вплоть до элементов оружия. Разве что в последние годы он совсем погрузился в нее, словно желая окончательно спрятаться от внешнего мира в своей комфортной, отапливаемой ракушке.

 

В прошлом была некая завершенность, и большинство страстей и ужасов, связанных со Второй Мировой войной, давно улеглись и не требовали постоянных оценок и напряжения душевных и физических сил в отличие от времени настоящего. И он неизменно пользовался этим иллюзорным интересом, скрываясь за ним от всех внешних раздражителей и тратя все редко появляющиеся средства на покупку часто совершенно нетоварного вида штуковин, о чем бурно выражал свою радость, поглаживая непотребного вида железки и с любовью рассказывая, что перехватил ту или иную штуку прямо из-под носа у другого такого же безумного покупателя-энтузиаста.

 

Квартира его с отрывающимися обоями, приклеенными к потолку скотчем, старой, скрипучей мебелью а-ля шик семидесятых, доставшейся ему от бабушки, неработающими розетками и свернутыми на кухне и в ванной кранами, требующая капитального ремонта уже последние лет десять-пятнадцать, постоянно наполнялась невнятного вида предметами, которые он гордо именовал антиквариатом.

 

Мы безостановочно шутили, что ему следует хоть немного позаботиться о «квариате» и сделать хотя бы минимальный ремонт, на что неизменно получали ответ, что на это нет — цитата: «ни желания, ни, главное, времени».

 

И это говорил человек, который нигде не работал годами, спал часто до обеда и не знал, чем себя занять целыми днями.

 

Специалист из Билли по антиквариату, надо сказать, был слабый. Естественный и веский аргумент в пользу выбора того или иного ржавого изделия, который он гордо именовал антиквариатом, рождался спонтанно. Причем аргумент «за» и «против» аутентичности предмета всегда был один: «Я так чувствую». С оригинальными изделиями Билли обжигался не раз, как показывало время, покупая откровенные подделки, но продолжал упорно считать себя специалистом и в этой области.

 

Хотя и добытый часто антиквариат брался не за наличные, а в условный кредит в знакомом антикварном магазине, но давали ему все без расписок, под доброе слово. И потом он месяцами относил в антикварный все деньги, которые у него непостижимым образом иногда все же оседали в карманах…

 

С другой стороны, многие ли в наше время могут похвастаться словом, которое дают и могут его сдержать? И это тоже характерная черта Билли — слово свое он держит… если не забывает, что вообще его дал.

 

…Страсть его к автомобилям родилась так же внезапно и так же внезапно захлестнула его целиком с появлением автомобиля собственного. Не стоит думать, что произошел прорыв в финансовом плане — объяснения, связанные с Билли, как и его поступки, всегда находятся, что называется, на самом видном месте. Далеко не новый, но все еще в приличном состоянии автомобиль, достался ему от отца в наследство и благополучно пылился в гараже последние года три. Хотя, термин «пылился» здесь, пожалуй, будет преувеличением. Периодически Билли открывал гараж, садился за руль и… сидел за рулем в гараже, мечтая, что когда-нибудь все же выедет в город и сольется в экстазе с городским автопотоком.

 

Были и права, официально полученные после автокурсов много лет назад, был автомобиль, отцом ежегодно и исправно платились автоналоги, но Билли… был не готов. Проблема состояла, как всегда, в сущих мелочах — денег на бензин никогда не было, как не было и уверенности сесть за руль. И — главное — за годы своего вынужденного простоя после окончания автокурсов… он разучился водить автомобиль.

 

Курьез ситуации состоял в том, что, как только разговор касался автомобильной темы в кругах не близко знакомых людей, Билли всегда ненавязчиво намекал, что автомобиль у него есть, но… хотя, нет… скорее, не так — что у него есть автомобиль. И точка. Потенциальный вопрос — «водишь ли ты его?» отпадал сам собой и не поднимался на нашей памяти никогда. Слишком уж глупо прозвучал бы такой вопрос после убедительной фразы о наличии автомобиля.

 

Мы обычно шутили, что у Билли самый экономичный автомобиль в городе. Автомобиль, который вообще не потребляет горючего. В ответ, как обычно, получали самодовольную улыбку — ему было достаточно факта самого обладания предметом, а наша ирония разбивалась о его самоуверенность, как волны о прибрежные скалы. Как всегда, из наших фраз он вычленял только самое приятное для себя — наличие у него автомобиля, а на ходу он был или нет, всегда оставалось вопросом вторичным.

 

Тем не менее, за руль он все же сел…и поспособствовала ему в этом прямо или косвенно его «тихая гавань», она же дама его желудка, к тому моменту уже вцепившаяся в Билли мертвой хваткой.

 

А сев за руль, он увлекся автомобилями в целом, и своим, в частности, настолько, что стал проводить в интернете ночи напролет, смотря любые видео сюжеты, связанные с автомобилями — от аварий вплоть до программ, связанных с восстановлением и декорацией старинной техники. После чего все дневные часы возился у себя в гараже, вычищая и натирая машину, либо рыская по авторазвалам и автомагазинам в поисках запчастей для своего автомобиля. Причем страсть поиска захватила его настолько, что он уже без разбора менял даже вполне годные оригинальные детали своего автомобиля на новые детали эконом класса все из той же неисчерпаемой ресурсами и подделками Юго-Восточной Азии. Но страсть требовала жертв, и он отчаянно и ежедневно шел на жертвы… которые в итоге все равно восходили не к собственному кошельку…

 

Я часто подшучивал над ним:

— Билл, ты стал профессиональным иждивенцем!

На что то ли с иронией, то ли на полном серьезе получал вполне закономерный для его жизни ответ:

— Наш, ну а что ты хочешь?! Я сорок лет к этому шел!

 

Впрочем, с этим диалогом я опять забегаю несколько вперед. Хотя, что уж тут — не важно, когда и куда его вставить. Очередная и характерная для Билли история: каждый день он шел как на подвиг — на поиски кормовой базы за новыми ресурсами для удовлетворения своих высоких антикварных и автомобильных страстей…

 

…очередная, найденная на сайте знакомств женщина в рамках его очередного «призыва» и набора «парка женщин» не блистала вообще ничем и вполне логично должна была стать незаметным и проходным персонажем в его жизни, исходя из статистики его отношений с противоположным полом в последние годы. Так казалось всем. Кроме нее самой. У нее, судя по всему, уже с первого свидания с Билли были на него совершенно прозрачные планы.

 

Звали ее… Впрочем, раз мы определились с тем, что все имена в истории с нашим героем вымышленные, назовем ее… ну, скажем, вполне шаблонным и расхожим именем Наталья. В конце концов, как ее еще назвать, чтобы замаскировать максимально, если едва ли не каждая пятая женщина в нашей стране носит подобное имя?

 

Вошла она в его жизнь почти незаметно, а, оглядевшись, начала постепенно и целенаправленно осваиваться и, не гнушаясь любыми средствами, захватывать все большие и большие территории. Как испанские конкистадоры в свое время — посулами и подарками, лестью и хитростью, а где не работали такие средства — огнем и мечом… выжигая напрочь все настоящее Билли и взамен предоставляя себя. И ежедневную пищу насущную. Дама желудка… для птицы небесной…

 

Первым делом, в сторону Билли была брошена пробная, но объемная «кость» — просьба сопроводить ее за границу. В Турцию. Естественно, за ее счет, на скопленные за долгие месяцы деньги на отдых. Билли из приличия повредничал несколько дней, большей частью из-за нежелания сталкиваться с проблемами формальными — сбором документов для загранпаспорта. Несколько раз намеренно просыпал время приема в паспортном столе, либо ленился сделать фотографии, но условное обещание совместной поездки после долгих уговоров и нескольких сцен со слезами и навязчивыми упоминаниями тяжелой судьбы дамы желудка было дано, и прятаться за формальными отговорками уже не получалось. Паспорт был сделан, времени у Билли было, как всегда, много, и поездка состоялась…

 

…В тех социальных сетях в интернете, где она была зарегистрирована, стали появляться отпугивающие уже давно не существующих соперниц и лицемерные до тривиальности комментарии под совместными фотографиями с Билли, которые она выкладывала «пачками» всем на обозрение и которые, очевидно, должны были символизировать ее почти удавшееся семейное счастье. «Какое же счастье влюбиться в человека, который тебя уже безумно любит», либо «я постоянно ношу тебя с собой во всех эмоциональных состояниях как желанный образ, как иллюзию совершенства, как идеал любви». И тому подобное.

 

Что значило выражение «иллюзия совершенства» в применении к Билли, вряд ли бы смогла объяснить и она сама, но неумение выразить свои мысли с избытком компенсировалось количеством восторженных комментариев. Фразы… просто появлялись и «падали вниз стремительным домкратом».

 

Фотографии с Билли выбирались именно такие, где он был изображен с глуповато-счастливым выражением на лице. Безо всякого исключения. Ни задумчивости, ни тени сомнений на лице Билли на тех фотографиях не просматривалось вовсе, в отличие от реальной жизни. Только безмерное счастье. И точка.

 

На фотографиях, где они были вместе, когда в кадр попадал один или оба ее ребенка, неизменно присутствовали слова «наша» или «наши», либо простое и жизнеутверждающее «МЫ» заглавными буквами, навязчиво подчеркивая, что Билли не только смирился с ролью приемного папы и кормильца осчастливленного им семейства, но и воспринял это как очередной жизнеутверждающий вызов в своем блеклом до момента знакомства с дамой желудка существовании. Для закрепления образа далее следовал новый цикл фотографий, где Билли неизменно выступал с клинически радостной улыбкой.

 

Периодически вместо подписей встречались лирические и, естественно, чужие стихи, которые только подчеркивали для всех знающих контекст их отношений, комичность ситуации. «Как долго я тебя искала, и как неистово… Какими ты ходил путями и перекрёстками?..»

 

Известно какими — искал кормовые базы в каждом новом «призыве»…

 

Наконец, одна надпись, скопированная где-то, выглядела совсем пугающе: «Передаю привет своей мечте. Если ты думаешь, что я просто так сдамся, то ты ошибаешься…» Человеку с зачатками аналитического мышления испугаться бы до колик в животе, но Билли был выше любых абстрактных страхов…

 

Подобные комментарии появлялись обычно после бессонных ночей, когда Билли в ярости и с криками пытался сбросить с себя ее иго и расстаться с ней окончательно и бесповоротно.

 

Наступало утро, Наталья после бессонных истерик уезжала на работу… чтобы без звонка приехать вечером и со слезами на глазах умолять не бросать ее… Билли, надо отдать ему должное, к тому времени хорошо высыпался и также успокаивался… кроме того, под вечер он был уже голоден. Он милостиво соглашался, чтобы она осталась. Слезы мгновенно высыхали, и она бежала за продуктами в ближайший магазин.

 

После особенно тяжелых разбирательств она, бывало, даже не появлялась вечером. Билли облегченно вздыхал и выходил погулять. Оказывалось, что как человек мнительный и неуверенный в себе она подозревала его во всех возможных грехах одновременно и… бродила — в прямом смысле — вокруг его дома, выискивая повод неожиданно поймать его за чем-либо «криминальным».

 

Женщины из предыдущих призывов уже не появлялись, распуганные настойчивой дамой его желудка, более того, ему и самому стало не до них — Билли горел новыми страстями — автомобилем и антиквариатом. Но мятущийся ум Натальи успокоить было непросто, и тогда она неожиданно врывалась к нему буквально в середине ночи, когда он мирно просматривал сайты с антиквариатом или новые видео ролики автокрушений. Она обегала квартиру и, не найдя в ней никого, кроме Билли, срывала всю накопившуюся ярость на нем. Что называется, пускала в ход все свое обаяние в виде слез и истерик в отношении него — «неблагодарной скотины, ради которого она уже потратила лучшие годы своей жизни».

 

Будучи натурой нервической и нестабильной, дама желудка после каждой ссоры с Билли начинала «выносить сор из избы». Чтобы привлечь союзников на свою сторону, она, как профессиональная плакальщица на похоронах, пыталась привлечь к себе внимание любыми доступными способами — обзванивала всех хорошо и не очень знакомых… Билли. Хорошо и не очень знакомые, понимая, к чему это ведет, уже после первого общения с ней старались не брать трубку. Но дама желудка была настойчива — она набирала один и тот же номер несколько раз, пока ей не отвечали. После чего долго, с нотками страсти и истерии в голосе рассказывала детализированные подробности того, на какие подвиги она идет ради Билли и как этот «иждивенец и импотент» реагирует на нее, включая и то, что, «открыв ему душу… он уже не хочет ее в постели».

 

Обзвон продолжался ровно до момента, пока все в очередной раз не успокаивалось и не наступало зыбкое «семейное» равновесие, иными словами, пока в желудке Билли не звонил звонок к очередному приему пищи. Истерики прекращались, и она пропадала опять на несколько дней или недель.

 

«Клиника» — обычно постфактум резюмировал Билли очередную бессонную ночь или попытку обзвона всех знакомых.

 

Так продолжалось первых месяцев пять-шесть, пока Билл не начал мириться с присутствием дамы желудка как с неизбежным злом в своей жизни. Несмотря на наличие у нее двух детей, все лакомые куски ее стряпни доставались Билли ежедневно, включая и все свободное время, которая она после работы тратила на него.

 

В гардеробе у него стало появляться все больше новой одежды. На наши ироничные вопросы, откуда обновки, он поначалу увиливал от ответов, выдумывая не совсем достоверные истории, что все это подарки родителей, у которых, глядя на него — некормленого и раздетого, сердце кровью обливается. Мы делали вид, что верили, пока таиться ему, наконец, надоело, и он уже открыто провоцировал даму желудка на покупки и питание исключительно в ресторанах, пусть и ресторанах быстрого питания…

 

При совместных прогулках и сугубо мужских разговорах, лишь только мы подходили к очередному торговому центру, чтобы посидеть в кафе и выпить кофе, Билл неизменно порывался позвонить Наталье. Причины его порывов были на удивление банальны:

 

— Давайте ее с собой возьмем, — обычно начинал он издалека.

— Билл, она-то нам зачем? Ты и так с ней часа через два увидишься.

На что неизменно получали вполне четкий и прагматичный ответ:

— Блин, да у нее всегда деньги есть. Может, купит мне что-нибудь из одежды. Толстовочку или майку еще одну…

 

Что уж тут. Иногда и нам приходилось признать, что за всей внешней наивностью и безалаберностью Билли скрывался ум хитрый, пытливый и прагматичный. И даже изворотливый. Но подобные порывы у него быстро сходили на нет, главным образом потому, что, согласно его планам, на следующий день или через день он все равно бы вытащил ее лаской или хитростью за покупками и стал бы обладателем еще одной толстовки.

 

…птица небесная… что не жнет и не сеет…

 

В квартире его, совершенно до того запущенной, стало  наблюдаться… присутствие чего-то инородного. На окнах в комнате появились синтетические занавески зеленовато ядовитого цвета с вышитыми китайскими драконами. Сплетенные пластиковые сердечки с банальными надписями на них лежали на столе. Маленькая подушка цвета неразбавленного медного купороса ,при взгляде на которую резало глаза и на которую было наложено изображение Билли с одной из его фотографий с черноморского побережья, где он пару лет назад в очередной раз отдыхал от отдыха, неизменно лежала в изголовье кровати. И, наконец, стилизованная огромная фотография дамы его желудка, которая стояла за стеклом в мебельной стенке а-ля шик семидесятых и которую она поставила туда, настрого запретив ему ее убирать, чем обозначила свое постоянное присутствие в жизни Билли.

 

После того как он забыл спрятать ее фото в один из наших приходов, отчего некоторое время напряженно смущался, он успокоился, видя, что тайное уже стало явным и скрываться больше нет смысла. Мы, как обычно, отреагировали с юмором, что «Большой Брат» теперь постоянно смотрит за ним, даже когда ее нет рядом.

Кузен Ави с фальшиво мнительной миной на лице вытащил фото из-за стекла, но скрытой камеры на обратной стороне фотографии не обнаружил. Повертел в руках ее фото, на что Билл сразу сделал ему замечание:

 

— Ави, осторожнее, заляпаешь фотографию, Большой Брат мне потом все мозги проклюет!

Кузен Ави отреагировал с привычным радикализмом:

— Стив Маквин, не переживай, не проклюет, она же обычная декоративная курица, — и со смехом поставил фото Большого Брата на место.

В целом, Билл махнул на все нововведения рукой, отреагировав на них стоически-философски: «Кормит и ладно, а эта фигня мне не мешает».

 

Надо признать, что политика по захвату территорий, введенная несколько месяцев до того и последовательно исполняемая Большим Братом, начала давать свои плоды. Заблокированные после очередных истерик, просьб и слез Большого Брата в социальных сетях анкеты Билли перестали посещаться кем бы то ни было, и даже переписка с хорошими до того знакомыми постепенно сошла на нет. Звонки и сообщения в телефоне незаметно, но настойчиво перлюстрировались, лишь только Билли уходил на некоторое время в ванную или в туалет. Каждый день проверялась история заходов Билли на различные сайты и, если находилось хоть что-то вызывающее сомнение, сразу устраивались «семейные» сцены с затяжными истериками.

 

Все слабости и лень Билли зацвели буйным цветом: Большой Брат не требовал от Билли устроиться на работу, кормил утром и вечером и даже в свое отсутствие оставлял в холодильнике — заблаговременно включенном и отмытом — продукты на день, чтобы Билли неповадно было искать новые или хорошо забытые старые кормовые базы.

 

Позиция захвата новых территорий давала свои плоды. Одновременно сводя самого Билли до роли социального овоща.

 

Через несколько месяцев и с самим Билли начали происходить метаморфозы: зачем что-либо делать, если и без того кормят, поят, дают деньги на карманные расходы, более того, периодически заправляют горючим автомобиль и даже изредка покупают ржавый антиквариат?

 

И Билли покатился по наклонной… от завтрака к обеду, в ожидании плотного ужина…

 

Даже изначальное недовольство, которое он выражал жесткими ультиматумами даме желудка в отношении ее вопиющих физических кондиций с настойчивым требованием сбросить двадцать-двадцать пять килограммов лишнего веса и которое всякий раз рождало новые истерики, отошло на второй план.

 

…если вас кормят, поят, одевают, убирают за вами и прощают любые шалости… возможно, вы просто домашний питомец?

 

Билли сдался. И смирился с ролью домашнего питомца с редкими проблесками мужского начала.

 

Секс все меньше интересовал Билли. Разве что порносайты. Но это увлечение было неглубоким и виртуальным и не давало толчка хоть к какому-то действию.

 

Даже еду ему приходилось отрабатывать всего лишь постоянным наличием в жизни Большого Брата и редким сексом раз в две-три недели, на который Билли, по его словам, каждый раз шел как на подвиг.

 

Между тем и в личной жизни Большого Брата происходили серьезные изменения, что отражалось непосредственно на жизненном укладе Билли. Дама желудка, наконец, развелась с мужем, с которым она и без того не жила семейной жизнью с момента встречи с Билли.

 

От развода Большому Брату остались две дочери и половина денег за проданную квартиру. Именно здесь и начали происходить еще более непонятные события, которые заставили уже нас, друзей Билли, с сомнением и недоверчивостью относиться к адекватности Большого Брата.

 

Вместо того чтобы обеспечить детей, как минимум, жильем, взяв часть денег в кредит или войдя в ипотеку на половину полученной за часть квартиры денег, дама желудка сразу же приобрела автомобиль, чтобы подчеркнуть свой якобы высокий статус — женщины деловой и ни от кого не зависящей.

 

После чего арендовала квартиру… естественно, в непосредственной близости от Билли, чтобы быть ближе и контролировать не только все его шаги, но и пресекать любые потенциально сомнительные душевные порывы Билли.

 

После чего оставила работу, пусть с небольшим, но постоянным доходом и ушла… «в никуда», как любят говорить в корпоративных кругах.

 

Ставка, судя по всему, была на собственный бизнес, но вместо того, чтобы начать его, время и силы уходили на контроль и удержание Билли.

 

Билли же начал уставать от ежедневной рутины, что чувствовал и Большой Брат. Потому, недолго думая, она поступила, как того и требовали брошюры по мужской психологии, коих она перечитала немало и где мужчин изображают какими-то диковинными существами…

 

Хотя «семейный» бюджет трещал по швам, она все же завалила Билли подарками, которые только он мог оценить и о стоимости которых, как и о жертвах, на которые Большому Брату пришлось пойти, чтобы купить их, предпочитал не задумываться. В коллекции ржавого хлама появились еще несколько штуковин, о которых Билли отзывался с восторгом, для автомобиля были приобретены даже такие детали, которые туда принципиально не требовались — от кустарного вида подогрева сидений до дизайнерских чехлов на кресла, сшитых, судя по внешнему виду, в одном из гаражей Юго-Восточной Азии.

 

Наконец, пиком подарков стали поездки на отдых. Вторично ехать в Турцию оказалось накладно, и выбран был эконом вариант отечественного побережья. А также поездка в культурную столицу для посещения Эрмитажа и антикварных магазинов Санкт-Петербурга, откуда Билли приехал полный эмоций, с очередным уловом антикварного добра, а Большой Брат со стремительно скудеющим кошельком.

Душа дамы желудка разрывалась между началом собственного бизнеса и удержанием Билли. Пока перевешивало удержание.

 

На наши вопросы, когда же начнется бизнес, о котором Билли часто упоминал и от которого ждал приличных дивидендов и для себя в виде очередных поступлений в его антикварную коллекцию, он отмахивался и заворачивал разговор. Разговоры о бизнесе были ему неинтересны, и чем занимался Большой Брат и даже какое направление для бизнеса она планировала выбрать, он не знал и мало интересовался такими несущественными в его жизни подробностями.

 

Бензин в бак его автомобиля заливался все реже, кормление, хотя и не отличалось пока по потребляемым объемам, стало заметно проще и без лишних изысков, поездки за продуктами в гипермаркеты сменились походами в магазины эконом класса, дефолт, хотя уже и маячил где-то на горизонте, пока еще не наступил.

 

Билли же, наоборот, как существо, не подверженное анализу причинно-следственных связей, хотя и чувствовал подвох, но продолжал цвести, ожидая продолжения банкета в виде неиссякающего потока продуктов первой для себя необходимости в виде антиквариата и дополнительных запчастей для автомобиля.

 

Привычка жить в праздности и ожидании новых субсидированных благ все больше откладывала отпечаток на нем. Работать он не хотел уже принципиально, о чем говорил прямым текстом. Даже те редчайшие предложения по работе и по потенциальному заработку, которые к нему поступали, отвергались изначально под любыми предлогами, начиная с того, что предложенная за работу сумма была недостаточной, заканчивая тем, что работа для него недостаточно творческая. Всегда чего-то было недостаточно. Если явную причину найти было трудно, он просто отказывался, потому что не хотел работать.

 

Безделье все больше поглощало Билли. Чтобы продлить состояние праздного покоя, ему приходили в голову сложные финансовые комбинации. Настолько сложные, что даже мы терялись перед глубиной и, одновременно, простотой его задумок.

 

— Делать вообще ничего не охота. Пусть Наталья на всех зарабатывает деньги. Я, конечно, буду ей помогать: перевезти что-нибудь или в офисе подежурить немного. И вообще —может ей ребенка сделать и пусть кормит меня всю жизнь?

— Билл, а кто будет семью кормить пока она с младенцем сидит? У тебя один кормилец в семье — Большой Брат…

— Ч-черт! Я что-то не подумал… — Билли задумывался на полном серьезе, но подолгу терзаться тяжелыми мыслями было не в его привычке и он либо умолкал, либо переходил на автомобильные темы…

 

Необходимость постоянного контроля и удержания Билли и на Большого Брата наложили заметный отпечаток. Словно партийный босс, завязший в политических интригах и ожидающий скорого смещения с должности, дама желудка стала еще более нервной и подозрительной. Теперь ей приходилось думать еще и о том, чтобы как-то оправдать постоянное безделье ее мужчины в глазах знакомых и собственных детей. Выдумывались различные истории о том, что Билли постоянно занят чем-то важным и прибыльным, либо что ждет многомиллионного скульптурного заказа. Время шло, Билли все так же жил в свое удовольствие в комфортном для себя ежедневном графике, наполненном антиквариатом и бездельем, а ее истории становились тем более невероятными, чем дальше удалялись от правды.

 

На протяжении всех уже многомесячных отношений дама желудка постоянно покупала себе различные подарки, преподнося их для всех, включая и своих детей, как подарки от Билли. Билли ее историй не подтверждал… но и не опровергал, в свойственной ему манере, уходя от тем пограничных и опасных для него.

 

Периодически дама желудка «показывала зубы» и не давала Билли никаких запрошенных сумм на «жизненно важные необходимости», как он называл запчасти для автомобиля и антиквариат, уже отложенный для него в знакомом антикварном магазине. Всякий раз в таких случаях, на пару дней она чувствовала себя хозяйкой положения и требовала от Билли заверений в любви и преданности «до гроба».

 

Подобный бессистемный эмоциональный шабаш не сильно трогал Билли, как и обобщенные заверения в любви и нежности, которые для достижения своих благородных целей, он готов был давать по несколько раз за день. В ожидании окончания подобных приступов у дамы желудка Билли затаивался и ходил хмурый, всем видом показывая, как он страдает от непонимания и ее равнодушия. Надо отдать ему должное — страдал Билли действительно искренне, хотя причина была в совершенно ином: опасения, что отложенную для него вещь, если ее невозможно было взять в кредит, перепродадут кому-то еще, сводила его с ума.

 

Через пару дней решение находилось: дама желудка, скрепя сердце, выкладывала требуемую сумму на очередную безделицу, и Билли успокаивался до своего следующего запроса.

 

Очередным апогеем их отношений и, одновременно, приключением стала поездка в Краснодар — более чем за тысячу километров за «произведенным и отложенным» еще три месяца назад специально для Билли котом породы мейн кун. Казалось бы, причем здесь Краснодар, и зачем ехать за тридевять земель, если и в своем городе можно было найти то же самое и, вполне возможно, даже дешевле, учитывая расходы на поездку в совсем оскудевшем семейном бюджете Большого Брата.

 

Просто Билли захотелось иметь дома мейн куна, а заодно попутешествовать… и дама желудка в очередной раз сдалась. Как и чем кормить кота, Билли, естественно, не задумывался: за финансовое состояние их совместной жизни отвечала исключительно дама его желудка. Но где прокормятся пятеро, включая и кошку Большого Брата, там прокормятся и…семеро.

 

Уехав за одним котом, они привезли двоих, чтобы, так сказать, одному было нескучно. Оставив еще несколько десятков тысяч рублей, набранных уже по сусекам ради новой прихоти Билли. И переложив на даму желудка заботу еще о двоих новых членах этого семейства…

 

Что же это за комичные персонажи, спросите вы? Ужели есть такие в реальной жизни? Ужели, ответим. И в реальной жизни в наше время встречаются еще и не такие персонажи и не такие высокие отношения.

 

Вполне понятно, к чему Билли подобная кормовая база. Желания его естественны и знакомы всем, хотя для большинства, как надеется автор, и неприемлемы.

Но к чему даме желудка такой мужчина? На этот вопрос ответить сложнее. Время наше полно курьезов, как, впрочем, и любое другое. И причины Большого Брата содержать шестерых иждивенцев, можно найти разве что в глубинах ее подсознания. Как жестко выразился один широко известный в узких кругах классик разговорного жанра: «муху тяжело оторвать от говна…»

 

В чем же суть сей притчи о Билли, спросил бы Саша Разумов, который любил искать ответы на все вопросы и привык делать однозначные выводы из каждой прочитанной или услышанной истории? На что мы предусмотрительно промолчим. Любая история имеет свою окраску и своих героев, которые живут в наше время и среди нас… как Бог им на душу положит. Не наше дело судить наших героев. Будет с них и того, что они достаточно детально обрисованы здесь со своими потребностями, слабостями, достоинствами и недостатками…

 

Так что же Билли, спросите вы? А что с ним сделается? Все так же спит до обеда и питается по несколько раз в день. И живет достаточно счастливо. Без каких-либо подсознательных сомнений и страхов. И каждую ночь, судя по его рассказам, видит цветные и яркие сны…

Часть третья

 

Кое-что о Билли...

или прелести режима управляемой демократии

 

Говорят, время не щадит никого и ничто. Оспаривать это бессмысленно, как и любое очевидное утверждение. Все это верно в плане философском и физическом... на достаточно длительных этапах мировой истории, включая и долгие периоды в каждой отдельной человеческой жизни.

 

Но в редких случаях, даже на относительно растянутых по времени участках личной истории отдельного человека время словно бы застывает, а подчас, кажется, даже поворачивает вспять...

 

Что-то подобное произошло и с Билли… с тем самым Билли, о котором мы уже писали, существом, в принципе, далеко не глупым, но бестолковым в житейском плане, чудовищно ленивым и совершенно безвредным для всего, что несъедобно.

 

У Билли, по аналогии с историей о Бенджамине Баттоне, процесс морального развития, казалось, изменил направление на диаметрально противоположное. Взрослея физически, морально Билли все больше погружался в инфантилизм, становясь в свои сорок с маленьким хвостиком лет все более схожим со среднестатистическим пятнадцатилетним подростком. Даже положение иждивенца Билли все более воспринимал как данность, пока и сам не начал требовать к себе все большего внимания, а также гарантий социальной и ежедневной пищевой стабильности от своей дамы… желудка. Откровенно «садясь на шею», как делают часто подростки в своем переходном возрасте.

 

Но об этом чуть позже, а пока вернемся все к тому же Билли, которого каждый прошедший год все более закалял и убеждал в том, что счастливо можно прожить свою жизнь и не работая, более того, принципиально не беря на себя вообще никаких обязательств.

 

Как у птицы небесной... переведенной на положение домашнего перекормленного питомца...

 

Увы, как и раньше, в жизни Билли так и не произошло никаких кардинальных изменений, которые могли бы поколебать его отсутствующую социальную позицию. Он не совершил ни одного подвига, которых, впрочем, от него никто уже и не ждал, он так и не смог заставить себя «сесть за производство» скульптурных композиций и даже не изменил ровным счетом ничего в своем ежедневном графике прожигания жизни: еженощный сон начинался далеко заполночь и продолжался до обеда. По пробуждении его ждал плотный завтрак, переходящий в обед. Второй — облегченный — обед съедался в антикварном магазине, где его также угощали во время ежедневных — без исключения — визитов. И, наконец, ежевечерний ужин у Большого Брата, который плавно переходил в дополнительный ужин перед сном у себя дома... ужин, заблаговременно приготовленный дамой желудка и доставляемый ей же к Билли, уже на ночь глядя. За чем следовало сидение в интернете на форумах по обсуждению невнятного вида «реликвий» времен обоих мировых войн иногда до самого утра. «Скульптура коня» все так же пылилась в углу объемного по площади стола уже второй год и так же бессистемно передвигалась с места на место, когда мешала рассматриванию и чистке ржавого антиквариата.

 

Впрочем, кое-что все же изменилось. С тех пор как мы расстались с Билли в предыдущей части повествования о нем, прошло довольно много времени: как художник своего дела, а именно, как профессиональный иждивенец, Билли сумел прожить в положении субсидируемого безделья еще несколько месяцев, одновременно теряя даже те немногие иллюзорные «крохи» свободы, которые у него еще оставались от прежней пусть полуголодной, но все же беспечной и насыщенной разноплановыми эмоциями и встречами жизни. Кроме того, с того времени в его «антикварной» коллекции, добываемой и пополняемой все с большим трудом, появились штыковая лопата с немецким клеймом сорок какого-то года, крышка от металлической бочки из-под авиационного топлива с немецкими же клеймами, насквозь проеденные ржавчиной ножны от якобы кортика Люфтваффе и еще несколько безделиц, понятных и признаваемых разве что такими же безумными энтузиастами собирателями.

 

В личной жизни Билли также почти ничего не изменилось. Билли с дамой его желудка, она же – Большой Брат, контролирующая подавляющую часть его душевной территории и его же желудка, как-то незаметно стали притираться друг к другу. И хотя подозрений Билли в изменах стало не меньше, как и истерик, но качество их и острота заметно поубавились.

 

Для закрепления мягкой диктатуры на завоеванных в свое время территориях Большой Брат ввел режим управляемой демократии, что, впрочем, не отменяло режима «железного занавеса» на границах свежеобразованной административной единицы или «ячейки общества». Граница все так же была под неусыпным надзором Большого Брата, и любые попытки «контрабанды» извне, либо попытки вырваться за пределы «территории безбрежного семейного счастья», предпринимаемые самим Билли, жестко пресекались привычными обвинениями в неблагонадежности и истериками.

 

Классическим коллекционированием антиквариата: то, как, где и что собирал Билли, назвать можно было лишь с большой натяжкой. Посему, увлечение собирательством в симбиозе с характером Билли не могло остаться просто неким банальным хобби. Помимо поиска невнятного вида вещей на развалах и в антикварных, Билли и самому захотелось играть «первую скрипку» в этом процессе. И Билли решил копать. В прямом смысле. Иными словами, стать «черным копателем».

 

Хотя, эпитет «черный копатель» и здесь будет не совсем верным. «Черные копатели» беспринципно и, не гнушаясь ничем, раскапывали могилы в местах боев и массовых захоронений, в попытке отыскать хоть что-то, что представляет собой материальную  ценность и просто перепродать найденные вещи. Вопрос здесь стоял не более чем в финансовой выгоде.

 

Билли же... просто копал. Быть беспринципным мешали не только и не столько жизненные установки и воспитание, но и лень, а также полное отсутствие профильных результатов раскопок, более того, отсутствие выводов, до которых он никогда не снисходил, чтобы сделать их по факту отсутствия все тех же результатов и подкорректировать свежевыбранный жизненный курс.

Билли копал, не сверяясь с историческими источниками, картами боевых действий и мемуарами. Выезжал за город и копал по наитию там, где, как ему казалось, в рамках Второй Мировой войны проходили ожесточенные бои. Его вдохновлял сам процесс и безбрежные возможности пополнить свою коллекцию чем угодно... без какой-либо платы за пополнение.

 

Как и прочее в его жизни, процесс копания был бессистемным и нелогичным. Важны были причастность и процесс самоудовлетворения. Вполне естественно, что и данный подход был обречен на почти полное отсутствие результатов. Под «почти» в его деятельности понималось все же наличие ржавого металлолома, никоим образом не связанного со Второй Мировой войной, который просто сдавался в лом, часто даже не окупая затрат на горючее для автомобиля. Но Билли не особенно и переживал по этому поводу, поскольку бензин ему, хоть и изредка, но все же заливался силами и средствами Большого Брата, да и ездил он на раскопки часто не на своей машине, а удовлетворение, которое он получал от причастности, нельзя было купить вообще ни за какие деньги. 

 

Вполне естественно, что каждый ищет братьев по разуму. Братья по глупости находятся сами... точнее, в случае с Билли такого «брата», естественно, с иронией можно было обозначить более мягким и более звучным термином — «братом по оружию».

 

В гаражном кооперативе, где у Билли была скульптурная мастерская, она же гараж и она же склад невнятного вида проржавевших предметов, у него нашелся сообщник. Он же помощник, он же духовный лидер, когда дело касалось того, когда и куда ехать и, соответственно, куда и за сколько сдавать ржавый металлический лом.

 

Опять же, у подобного персонажа не могло не быть и уникального имени, которое дал ему сам Билли. Звали его «Камрад». На некий условно немецко-фашистский лад. Раз дело касалось раскопок, связанных со временем Второй Мировой войны и особенно возможностью найти что-то из «реликвий» Третьего Рейха, то у подобного персонажа и не могло быть иного имени. А если и могло, то, думается, оно бы не сильно отличалось о того, каким его окрестил Билли.

 

Условное «духовное лидерство» Камрада объяснялось такими же банальными причинами, как и прочее в жизни Билли. Ехать куда-либо одному Билли было... лень. В отсутствии компании для раскопок Билли предавался только мечтательному планированию поездок. Мечты были связаны с поездками в Севастополь, под Волгоград и прочие места боевой славы, где частотность боевых действий была настолько плотной, что возможности найти что-либо интересное увеличивались с геометрической прогрессией. По крайней мере, по мнению Билли. Вторая причина состояла в наличии у Камрада металлоискателя, что автоматически ставило Билли в зависимое положение.

 

Планирование поездок к местам воинской славы так и не перешло в активную фазу. Как и планирование поездок за границу несколько лет назад — в Бразилию, Испанию и Португалию, с Камрадом у Билли история повторялась с точностью...ну, скажем, процентов до восьмидесяти. Разница была в том, что сам Камрад, судя по всему, и не горел никакими отдаленными поездками. И в рамках городской черты дел у него было более чем достаточно — металлолома и здесь было возить-не перевозить в пункты приемки, потому планы Билли по поездкам в дальние края оставались чем-то вроде мечтаний о дальних странствиях романтичного подростка.

 

И, тем не менее, все же не стоит сводить Билли до роли полного социального овоща. Не смог бы стопроцентный овощ самостоятельно найти кормовую базу и осесть в ней на долгие месяцы, как Билли был бы не Билли, если бы не смог привить Камраду пусть и минимальный, но интерес не просто к металлолому, которым до того безразборно интересовался Камрад, но к «металлолому историческому».

 

Таким образом, искать ржавые реликвии они стали вместе, не забывая, по требованию Камрада, собирать весь металлолом, попадающийся при раскопках и сдавать его в пункты приемки цветных и не очень металлов.

 

Билли не тяготили ни погодные условия, ни тяжести, которые они перетаскивали вместе, ни то, что Камраду доставались почти все деньги за сданный металлолом. Билли и здесь был верен себе, оставаясь художником своего дела — просто горя платонической страстью «к искусству ради искусства» и надеясь когда-нибудь лично выкопать немецкий рыцарский крест второй степени.

 

Тяготило его только отсутствие металлоискателя. О чем он неоднократно прямо и косвенно намекал Большому Брату. Намеки, надо отдать должное Билли, были системными, ежедневными и целенаправленными. И Большой Брат сдался в очередной раз.

 

Откуда у Большого Брата появлялись деньги, было не ясно никому, но только Билли предпочитал вообще не задумываться об этом. То ли «сусеки» оказались намного бездоннее, чем казалось на первый взгляд, то ли на страсти Билли тратились уже и остатки денег за ее проданную квартиру, а также включительно и алименты, предназначавшиеся для детей Большого Брата, но средства на прихоти Билли, в конце концов, все же находились. И находились почти всегда.

 

К некой очередной формальной дате — чтобы не затягивать с подарком и не видеть долго кислое лицо Билли — был приобретен металлоискатель. Естественно, за сумму, которая зашкаливала за разумную цифру. Но Билли был неумолим и настоял именно на этой модели. А получив подарок, он вздохнул наконец с облегчением и пару раз опробовал его работу «в полях» — один раз с Камрадом, второй раз с дамой желудка. После чего протер металлоискатель, сложил его в заводскую упаковку... и больше им не пользовался, чтобы – цитата: «не портить хорошую вещь».

 

Дама желудка не то, чтобы поддерживала Билли в его начинаниях и одобряла подобный подход к ежедневному расписанию жизни, включая и поездки на раскопки по три-четыре раза в неделю, но и не мешала Билли, плавно и незаметно переводя их в разряд относительных побед, которыми она все больше завоевывала желудок и душевное расположение Билли. Все же ковыряние в земле было лучше, чем затраты моральных и физических сил, которые она тратила на «отстрел» всех соперниц из предыдущих и потенциально новых «призывов», которые так ли иначе не могли угомониться и постоянно то и дело появлялись в жизни Билли. Появлялись, естественно, в ее воспаленном собственническим инстинктом воображении.

 

Изредка просто знакомые женского пола звонили или писали Билли по нейтральным вопросам. Большому же Брату казалось, что все они имели виды на Билли, и все они без разбора прощупывали почву и подкапывались под прочный фундамент «территории их безбрежного семейного счастья».

 

Как и следовало ожидать, все это отражалось на Билли — после каждого такого звонка следовали серии истерик и бессонные ночи, которые Билли в его уже умиротворенном состоянии выносить было сложно. За серией истерик следовали уверения в любви и преданности «до гроба». Далее Большой Брат требовал таких же уверений от Билли. Билли, пытаясь быстрее лечь спать, давал их в любом виде и любом количестве, как того и требовал Большой Брат. Но ей этого было мало — одно и то же повторялось по второму, третьему кругу, пока Билли не сдавался окончательно и не просил пощады.

 

Под утро все успокаивалось, слезы просыхали, сил на дальнейшие истерики у дамы желудка без дополнительной подзарядки уже не оставалось, и они мирно встречали утро в постели. Постель подразумевалась именно в первичном и основном смысле, а не переносном: речи о сексе в большинстве случаев даже не шло — Большой Брат метался из кухни в комнату, принося Билли то кашу, то сырники, то кофе, то суп, то салаты, то что-либо недоеденное с предыдущего дня, причем последовательности в приносе блюд не было — Билли нравилось просто кушать, лежа в кровати и смотря телевизор. Что именно и в каком порядке, было неважно. После чего он ложился спать и мирно спал до обеда, пока дама желудка готовила пищу насущную на весь день, а потом, не будя Билли, бежала в хорошем расположении духа кормить детей и кошек.

 

Во время совместных прогулок или посещений торговых центров Билли, как весенний цветок подпитывается солнечными лучами, подпитывался случайными взглядами незнакомых девушек, надувая грудь и незаметно улыбаясь случайным взглядам и улыбкам. Естественно, Большой Брат все это замечал и чувствовал. На время Большой Брат замыкался и умолкал, готовясь к новой серии атак на «неблагодарного импотента». Но замыкался Большой Брат, вполне естественно, ненадолго. Достаточно было добраться до дома, и Билли получал очередную порцию истерик...

 

Чтобы распугать остатки вражеской армии соперниц или, что будет более точно — собственных демонов, одолевавших ее в этом вечно насущном вопросе, под фотографией обобщенного семейного счастья с обнимающимися людьми на картинке в ее анкетах в социальных сетях появились стихи.

 

Стихи, а лучше сказать — попытки рифмы, были сочинены самостоятельно. «Совет мой тем, кто любит лезть в чужие семьи и ворошит семейное гнездо: не суйся в то, что не тобой создали, а лучше создавай и береги СВОЁ!»

 

Как часто случается с людьми, плохо владеющими языком и неожиданно, под влиянием стресса выведенными из привычной зоны комфорта, что с дамой желудка случалось с завидной периодичностью, ее потянуло на стихи. Судя по написанному, ей, очевидно, казалось, что поэтические средства наиболее действенно и болезненно утрут нос соперницам, более того, ирония и сарказм, выраженные рифмой, убьют оппоненток наповал. Дама желудка не учла самого важного — отсутствия собственных талантов в стихотворчестве. Опыт стихосложения оказался, мягко говоря, куцым. Не говоря о банальности рифм, даже при поверхностном взгляде фраза «не суйся в то, что не тобой создали» пугала отсутствием логики.  Очередная фраза в ее исполнении «упавшая стремительным домкратом» полностью растеряла смысл в процессе «падения». Не вдумываясь в написанное, Большой Брат перепутал грамматически субъект с объектом, как и грамматические залоги в родном... но не близком языке.

 

Некая условная «тобой», к которой обращалась дама желудка, была одной из последних и самых упорных поклонниц Билли с аналогичными даме желудка клиническими инстинктами завоевательства и собственничества, которая никак не могла угомониться и выступала здесь, судя по всему, в роли строительного инструмента вроде лопаты или мастерка, от использования которых вовремя отказались при строительстве небоскреба семейного счастья «СВОЁ». По крайне мере, именно так это и читалось в сомнительном подобии четырехстопного ямба дамы желудка, нежданно-негаданно обнаружившей в себе зачатки поэтического дарования…

 

Вообще, в политике захвата жизненного пространства Билли дама желудка руководствовалась простым народным средством: стерпится — слюбится. Билли повсеместно лишался любых эмоций и ситуаций, которые могли бы помешать строительству идеального семейного очага. Но, как и в любом тоталитарном режиме, закамуфлированном под идеальное человеческое общежитие, гегемону где-то надо было спускать пар. И Большой Брат оставил для Билли несколько узких и зафиксированных четкими границами коридоров для выпуска лишних страстей и эмоций. Что называется, было выбрано меньшее... но контролируемое зло.

 

В активе Билли оставили автотему, поскольку появившиеся у него недавно водительские навыки иногда требовались и Большому Брату, когда приходилось отвозить куда-либо ее детей, либо привозить их обратно, либо планировать поездки «всей семьей». Тема антиквариата также подпитывалась и культивировалась и хотя была очень зыбкой, так как давала Билли возможность маневра и встреч с людьми, которые Большим Братом не контролировались. Но и эта тема также была оставлена как основной канал спуска пара и набора вдохновения. Оставлена была и возможность заниматься физкультурой — играть по три-четыре раза в неделю в волейбол и футбол, главным образом потому, что кроме особей мужского пола, женщины там почти не появлялись. А также были приобретены два абонемента в фитнес клуб, чтобы ходить туда вместе. И хотя походы туда Большому Брату лично не требовались, но обоюдное посещение заведений рождало иллюзию совместного физического совершенствования, где формулировка «совместное» была превалирующей. По факту, “совместное физическое совершенствование” заключалось только в посещении сауны и джакузи, ибо на посещении джакузи в фитнес клубе вся спортивность Большого Брата и заканчивалась.

 

Кроме того, железная хватка Большого Брата пока еще не добралась до общения с его друзьями. Либо дама желудка оставила эту тему напоследок, решив пока не вторгаться в святая святых и опасаясь открытого бунта Билли из-за очередного аншлюса его исторически исконных территорий.

 

Естественно, перед тем как отпустить Билли на все четыре контролируемые стороны, дама желудка не однажды посетила и «родной» антикварный Билли, и секции футбола и волейбола, чтобы убедиться, что ее не ожидает там мина замедленного действия в лице потенциальных соперниц. В фитнес клуб она отпустила его сразу без проверок… и каждый раз сопровождала навязчивой тенью.

 

Первое время Билли, естественно, маялся постоянным наличием дамы желудка рядом с собой, особенно в сауне фитнес клуба, где приходилось раздеваться до пляжно-исподнего, и где дама желудка проигрывала абсолютно всем своими некондиционными формами. Лишь только «на горизонте» появлялась очередная спортивная женская фигурка, как Билли расправлял плечи, незаметно отодвигался от дамы желудка и…  делал вид, что в клуб он пришел один. Познакомиться с девушкой у него все равно бы не получилось из-за постоянного тотального контроля, так что в случае Билли срабатывал некий рефлекторный механизм альфа-самца, заложенный в подкорку его подсознания нашими далекими предками. Естественно, дама желудка все это видела и чувствовала. Дома Билли получал очередную порцию истерик и обвинений в предполагаемой неверности.

 

Как натура нервическая и часто непоследовательная, дама желудка также пыталась подстроить реальность под свои персональные требования. Ее психологические комплексы постоянно подпитывались потенциальной неблагонадежностью Билли как самца еще не до конца прирученного. Сравнения проводились постоянно и повсеместно. Там, где она проигрывала потенциальным соперницам физически, она упирала на глубину и открытость собственной души и то, что уже положила многие месяцы своей нелегкой жизни на алтарь любви к Билли. Между строк о любви читалось, что теперь с живого Билли она не слезет, но Билли между строк читать не любил, как не любил вообще задумываться о любых надвигающихся проблемах. Там, где она условно-сравнительно проигрывала в интеллектуальной сфере, она также упирала на глубину и открытость собственной души. Там, где она гипотетически проигрывала в социально-материальной сфере, дама желудка… также упирала на глубину и открытость души, которая разрывалась от любви к Билли.

 

Судя по всему, во всем этом была характерная история для людей дряблых физически и неуверенных в себе – к месту и не к месту приводить в пример собственную мятущуюся душу и оправдывать наличием «любящей души», которая всегда и везде может заменить неказистое тело, лень и нежелание «оторваться от дивана».

 

Естественно, сравнения эти рождались только в ее воспаленном ревностью к Билли мозгу, но систематически выплескивались всем на обозрение в виде навязчивых звонков знакомым Билли и бесконечному ряду пафосно-елейных фотографий в социальных сетях с такими же пафосно-елейными подписями под фотографиями.

 

После особенно ожесточенных битв с Билли за оккупацию остатков территории его свободы, с истериками, слезами и обвинениями «неблагодарного немытого импотента» в отсутствии такой же объемной и громоздкой любви к ней, в ее анкетах в социальных сетях, как грибы после дождя, появлялись новые цитаты из прочитанных когда-то любовных романов, надерганные из глубин памяти своего же распаленного псевдостраданиями мозга. «– Ты всегда такая влюбленная, как тебе это удается? Неужели в семье все так гладко? – Не всегда, но я предпочитаю терять голову от любви, чем искать предлоги для ненависти».

 

Как ни странно, но чем спокойнее все становилось в жизни Билли, все более равнодушно взирающему на захват исконных территорий, тем подозрительнее становилась дама желудка и тем сильнее «теряла голову от любви». Логика ее была проста – если Билли сдался на милость ей, не найдется ли соперница не менее упорная, которой уже почти усмиренный Билли сдастся совсем безропотно.

 

При разговорах о Билли, мы не могли сдержать улыбок. Виртуальные ставки росли и были, как ни странно, диаметрально противоположными. Кузен Ави считал, что Билли потерян окончательно и бесповоротно, покоренный бурной стихией своего вечно голодного желудка. И даже в случае прекращения кормежки, он уже не уйдет от этой дамы желудка ни к какой другой, так как никто больше не сможет до такой степени поощрять и культивировать его праздное существование. Сэр Персиваль, наоборот, говорил, что все закончится тогда, когда у Большого Брата закончатся деньги и кормовая база оскудеет. После чего Билли опять уйдет в свободное плавание к новым изобилующим пищей берегам.

 

Но пока рука дающего не оскудевала, и желудок принимающего работал исправно, все продолжалось в привычном вялотекущем режиме ежедневного графика Билли.

 

Очередным достижением Большого Брата было то, что весь информационный поток или информационная подпитка Билли, не считая совместного просмотра телевизионных кабельных каналов, шли исключительно от Большого Брата. Подруги якобы завидовали тому, какой у нее «красивый и стройный мужчина» и «как ей повезло, что она встретила его», родственники Большого Брата единодушно соглашались, что они «идеальная пара» и тому подобное. Скрытые и навязчиво открытые комплименты сыпались на Билли ежедневно, создавая иллюзию новой и счастливой реальности, где все земные и небесные тела вращаются исключительно вокруг одного основного светила.

 

На наши упорные вопросы – слышал ли что-либо Билли своими ушами из бурного потока панегириков в свой адрес, он, нехотя, отвечал, что своими ушами ничего подобного не слышал, так как говорилось все это лично и приватно даме желудка, чтобы не смущать «почти идеального мужчину» и чтобы «он не испортился от похвал».

 

Ленивый и уже давно испорченный ленью и бездельем Билли легко и непринужденно покупался на поток лести из одного ненадежного источника и принимал сказочно-виртуальную реальность Большого Брата за чистую монету.

 

Любовные романы и брошюры по завоеванию мужчин, которых дама желудка перечитала немало, требовали создать для покорения мужчины сказку, и сказка была создана. Билли же, в силу отсутствия аналитического мышления, сомнению ничего не подвергал и «купался в лучах персонального вечно греющего солнца».

 

Судя по всему, Большому Брату были неважны творческие устремления Билли, как неважны были перспективы и высоты, которых он мог бы достичь, будучи ежедневно пинаемым женщиной более требовательной. Даме желудка требовалось всего лишь ощущение общественного признания, что она не одна, а с любимым питомцем, обладание всеми частями тела и всеми душевными стремлениями Билли, причем неважно на стадии уже одноклеточного или все еще многоклеточного организма на тот момент будет находиться ее избранник… он же жертва ее комплексов. А чтобы контролировать стремления, количество их было сведено до абсолютного минимума. Билли получал то, что хотел, слышал то, что хотел слышать о себе, спал, сколько хотел, и с каждым уходящим месяцем все меньше хотел что-либо делать в жизни… но при этом страдал от отсутствия денег вполне искренне и бурно выражал свое негодование по причине их отсутствия…

 

Соответственно, у всех сторонних наблюдателей возникал вопрос – когда же к Большому Брату вернется обратно этот давно запущенный бумеранг и насколько сильно зацепит ее саму при возвращении.

 

Хотя ритм и расписание «семейной жизни» Билли почти полностью устоялись под неусыпным надзором Большого Брата, тем не менее, отдельными, часто спорадическими поступками уже сам Билли неосознанно ломал долгие месяцы построения витиеватых комбинаций Большого Брата.

 

Вполне естественно, что первичные посылы для будущих поступков Билли шли не непосредственно от него, а из сторонних источников, но, тем не менее, они напрямую — свежим ветром перемен — врывались на несколько часов, а иногда и дней в территорию безбрежного семейного счастья, и дама желудка, подхваченная ветром перемен, когтями и зубами вгрызалась в железобетонные когда-то основы их совместного «счастливого существования» и… держалась изо всех сил, чтобы не быть выброшенной за границы «идеальной ячейки общества».

 

Иными словами, Билли вспоминал иногда, что он — цитата: «все же мужик», а не домашний питомец и обнажал свою «звериную» натуру… на приличном расстоянии от Большого Брата, чтобы сразу не попасть под каток ее обаяния и не быть раздавленным…

 

Каждый год Камрад получал долго ожидаемый отпуск и ездил к морю. Не стоит думать, что у непонятных и часто комичных персонажей, которые окружали Билли, или — точнее — к которым в силу своего характера притягивался он сам, не было постоянной занятости. Камрад, несмотря системную привычку собирать металлолом на окраинах города, имел все же постоянную работу, а, значит, вполне попадал под официальное трудовое законодательство, которое гласило, что каждый имеет право на отдых.

Каждый год Камрад заблаговременно планировал отдых. В силу странности и замкнутости характера, отпуск планировался без семьи и детей, которые у него непостижимым образом все же имелись в наличии. Естественно, отпуск планировался за несколько месяцев. Как у и большинства людей, само планирование и мечтательные ожидания того, как насыщенно будет проведен отпуск, уже доставляли удовольствие Камраду. Вполне естественно, что первый, кто узнавал обо всех планах Камрада, в силу постоянного общения на почве любимого хобби, был Билли. Билли включался в обсуждение, и через несколько минут они уже планировали отпуск вместе. Отдых Камрада традиционно состоял из поездки на неделю-полторы на машине к Черноморскому побережью, лежания тюленем на пляже и периодического купания в море. На большее моральных ресурсов и воображения Камрада не хватало. Отдых без малейшего напряжения каких-либо сил и нервов, как и безо всяких обязательств полностью вписывался в интересы и душевные склонности Билли.

 

Зная о планах Камрада, Билли также заранее и издалека «забрасывал удочку» и намекал даме желудка, что ему требуется отдых и разрядка от напряженного городского ритма жизни, который выматывал Билли тем больше, чем ближе становилась перспектива отпуска Камрада. Дама желудка, чуя неладное, сразу становилась на дыбы. Билли «уходил в тину» на несколько дней и затаивался. Лишь только Большой Брат расслаблялся, Билли в очередной раз намекал о разрядке и его желательном совместном отдыхе… наедине с Камрадом. Дама желудка, чувствуя, что выпадает «из колоды», так как Камрад, зная ее характер, напрочь отказывался брать ее с собой, в очередной раз устраивала Билли истерику и промывку мозгов. Билли опять затаивался на несколько дней.

 

Так продолжалось в течение полутора-двух месяцев, пока, наконец, дама желудка не понимала, что Билли не отступится. А поняв, начинала искать способы либо сразу сломать планы Билли, либо сломать их постепенно — одновременно получая максимальные дивиденды для себя и выбивая Билли из привычной для него зоны комфортного существования и комфортной же среды ежедневного обитания.

 

Неожиданно мама Большого Брата, живущая в небольшом городке в паре сотен километров от территории «безбрежного семейного счастья», чувствовала недомогание, и им вместе требовалось ехать к ней, чтобы поддержать ее всеми возможными средствами. Мама обычно оказывалась живой и здоровой, но Билли, в силу отсутствия аналитического мышления и возможности связать все причинно-следственные связи воедино, опять принимал все за чистую монету. Поездки к маме учащались и занимали по несколько выходных кряду.

 

Также неожиданно возникал бывший муж Большого Брата, которого она опасалась, выставляя диковинным и безжалостным монстром, от которого она могла ожидать чего угодно и от которого ей была нужна систематическая защита в лице Билли. Муж, вполне естественно, появлялся только в испуганных рассказах Большого Брата. Билли с ним не сталкивался ни разу ни до его развода с Большим Братом, ни после. Как не видел и не слышал лично ни одного пугающего звонка или контакта с Большим Братом, за исключением историй от ее детей, что «недавно заезжал папа и привез подарки». И тому подобные хитрые и долгоиграющие интриги Большого Брата.

 

Но отсутствие аналитического мышления и неумение увидеть все причинно-следственные связи и здесь шли на пользу Билли. Понимая и видя «опасности», подстерегающие Большого Брата на каждом шагу… он никак не связывал их с невозможностью совместного отдыха с Камрадом. «Мухи» существовали отдельно, а «котлеты»… тоже существовали отдельно. Радости Билли любил делить вместе, а мнимые и не очень проблемы не мешали решать Большому Брату самостоятельно…

 

В преддверии отпуска Камрада позиция Билли становилась все более жесткой и несгибаемой. И Большой Брат сдавался, понимая, что лучше потерять немногое и приобрести лояльное отношение со стороны Билли до поездки и доверие по приезду, чем потерять все…

 

Но понимание было делом одним, а реальность — диаметрально противоположным. Большой Брат сдавался, но делал жизнь Билли невыносимой до отъезда, обвиняя его во всех смертных грехах, которым тот будет предаваться на юге, устраивая ежевечерние истерики различной степени тяжести, включая многочасовые крокодильи слезы, словно провожая Билли на фронт и умоляя остаться с ней и вычеркнуть себя из списка добровольцев-самоубийц.

 

Билли как человека хотя ленивого и не гнушающегося никакими средствами, когда дело шло о пополнении коллекции антиквариата, но, одновременно, воспитанного и в меру сентиментального, грызла совесть. После еженощных слез и просьб дамы желудка не оставлять ее ни на день, Билли весь на нервах и в сомнениях, шел в мастерскую, чтобы «побыть одному и принять, наконец, правильное решение». Но при виде Камрада, который также ежедневно проводил дни и часть ночей у себя в гараже, все сомнения моментально рассеивались… до следующей ночи и следующей порции крокодильих слез.

 

Камрад не упрашивал в слезах поехать с собой, не требовал заверений в любви и нежности. Камрад просто обозначал дату, когда он уедет и место, куда он собирается. И Билли, уставший от бесконечных истерик, требований и обязательств, ломался и каждый раз обещал Камраду, что поедет с ним. Безо всяких промежуточных вариантов. А свои проблемы с Большим Братом решит до отъезда сам.

 

Понятно, что проблемы решались… вместе с отъездом Билли. Последняя ночь с Большим Братом уже не была для Билли такой напряженной, но все же была бессонной. Билли, окрыленный утренним отъездом, и сам не мог заснуть из-за бушующего в жилах адреналина и романтических образов пляжей и солнца в своем распаленном воображении.

 

Большим Братом всеми силами сдерживались крокодильи слезы ярости из-за того, что Билли вырывался, хоть и ненадолго, из-под ее опекунского крыла. Дама желудка стращала сорокалетнего Билли опасными южными женщинами, которые все без исключения, готовы были польститься на идеального северного мужчину, упрашивала не пить много с принципиально мало пьющим Камрадом и не брать с собой металлоискатель Камрада, чтобы их не забрали соответствующие госорганы за незаконные раскопки в незаконных же местах. Билли соглашался автоматически со всеми доводами, давал стандартные обещания любви и верности в ожидании утра и утренней же музы дальних странствий в виде вечно хмурого и заспанного Камрада.

 

Камрад по привычке просыпал запланированное время встречи на пару часов, чем давал слабую надежду Большому Брату на то, что поездка все же не состоится. Автоматически ее изворотливым умом «за уши» притягивались аргументы, что, если человек опаздывает с выездом, который планировал полгода, значит, от него можно ждать каких угодно курьезов и в дальнейшем, вплоть до аварий на трассе и преступлений во время отдыха.

 

Билли замолкал, пытаясь найти причины опоздания Камрада. Дама желудка наоборот, окрыленная молчанием Билли, еще больше наседала на него, требуя отказаться от поездки. Но долгое молчание Билли связано было не с сомнениями в Камраде, а опасениями, что поездка вообще может не состояться. Мозг его от бессонья работал плохо, но инстинкты были все также обострены, а нервы напряжены.

 

Не выдерживая словесного потока дамы желудка, которая к тому моменту уже работала на публику, словно в театре одного актера и одного зрителя и чувствовала приближающийся триумф ее персональной победы, Билли озлобленно и матом рявкал на нее, требуя, чтобы та заткнулась. Дама желудка в когнитивном диссонансе — слыша рев разъяренного Билли, но все еще не веря тому, что его ярость обращена к ней — продолжала несколько мгновений свой незаконченный монолог, пока Билли еще более яростно не требовал, чтобы она заткнулась.

 

Дама желудка, как армия, захлебнувшаяся в яростной штыковой атаке, откатывалась на прежние знакомые и хорошо укрепленные позиции — к крокодильим слезам и стенаниям по поводу лучших лет жизни, потраченных на неблагодарного негодяя.

 

Нервно и обреченно Билли уходил на кухню и ставил кипятиться воду в чайнике, чтобы хоть чем-то заглушить неутолимое горе дамы желудка. Но дама желудка и здесь была неумолима — не выходя из комнаты, она прибавляла звук стенаний до нужной громкости, заглушающей и гудение чайника, и звук кипящей воды, и даже музыку, которую Билли включал вслед за чайником.

 

По причине отсутствия все той же логики, сразу позвонить Камраду, чтобы узнать о причине задержки, Билли не приходило на ум. Когда же Били вспоминал, что можно просто набрать его номер, сделать это в шесть часов утра он не решался… боясь разбудить спящего Камрада. Очередная характерная для его манеры мышления и характера «дилемма»…

 

В конце концов, Камрад все же появлялся. Невыспавшийся и недовольный ранним выездом… который сам же и запланировал на четыре утра. Дама желудка с уже высохшими глазами приветствовала Камрада как радушная хозяйка и любяще целовала Билли, крепко держа его в объятьях… и предлагала выпить чая на дорогу. Но Билли, для которого каждая новая секунда в присутствии Большого Брата была пыткой, гневно взмахивал руками и требовал выезжать немедленно, аргументируя недовольство и без того долгой задержкой. Дама желудка, все еще не веря в расставание, мертвой хваткой вцеплялась в Билли, требуя обнять и поцеловать ее на прощание. Билли обнимал ее, формально целовал в щеку и поворачивался к выходу, но дама желудка разворачивала его обратно, требуя более страстно-театрального прощания. Камрад смущенно подвигался в сторону входной двери со словами «буду ждать в машине», но Билли, боясь опять остаться наедине с дамой желудка, требовал, чтобы тот не уходил без него. Дама желудка еще крепче хваталась за одежду Билли, пока он насильно не отрывал ее от себя и на повышенных тонах со злостью в голосе не говорил, что будет скучать по ней, и желал ей хорошо выспаться. В дверь Билли, вслед за Камрадом, протискивался уже полубоком, опасаясь нового нападения Большого Брата.

 

Последнее, что Билли слышал перед отъездом, было начало незапланированных и оттого чересчур отдающих фальшью рыданий…

СТРАНИЦЫ    1 ..... 2