ЭЛЛА ЖЕЖЕЛЛА

ЭЛЛА ЖЕЖЕЛЛА (Виктория Румянцева)

"Одна из моих целей – показать реальную жизнь современной молодёжи – поиск себя, трудность построить отношения из-за пропаганды необременительных связей, желание любить. Невозможность найти работу вчерашним студентам, стереотипы, что замуж надо выйти до 23, иначе ты не состоялась.

Главная мысль, которую я хочу донести: когда вокруг цинизм и пошлость – это распространяется среди людей, а сохранять в себе чистоту или изменять ненужным в наше время принципам – выбор каждого.

Вообще, моя участь в литературе незавидна: молодежь не читает, а старшему поколению все эти проблемы кажутся ерундой и читать о них неинтересно. На все переживания – один ответ: "Ну, станешь старше и поймешь...", "героиня еще молода, все у нее будет".

А то, что будущее формируется сейчас, когда тебе 20 – это в расчет не берется? Если человек в 23 себя не уважает, что будет дальше? Вот, все смеются над юношеским пессимизмом, считая это игрой. Напрасно.

Если человек в 19 разочарован в жизни, что с ним будет к 30 годам, ведь к этому возрасту он уже наломает дров из-за своего неверия в лучшее. Словом, да, пишу о проблемах молодых людей, но все мы там были.

Некоторые и остались, потому, полагаю, и не принимают многих вещей".

Умер человек, говорят, хороший

Я застыла, как парализованная, не веря услышанному, даже переспросила:

— Что-о?

— Да, Игорь умер, — повторила моя бывшая одноклассница Маша, как мне показалось, со вкусом. – За что ему такая болезнь? В двадцать семь-то лет! Хороший человек был, в церковь начал ходить недавно, стал отцом. И вот… такая мучительная и долгая смерть. Ужасно!

Она говорила ичто-то еще, я уже не слышала. Голова была словно забита стекловатой.

Долгое время старалась забыть об этом Игоре, самом факте его существования в моей жизни, том дне, когда на мое лицо упали капли салюта и щеки обожгло. Тогда, пять лет назад, я стояла, поглаживая еще плоский живот. Ненависть и безысходность разъедали. От этого меня покачивало.

Мне казалось, я горю на улице, но никто этого не замечает. Праздновался День города, многие были навеселе. То, что меня шатает, казалось само собой разумеющимся.

И сейчас ноги подогнулись, как тогда.

Игорь умер. Человек, из-за которого я решила прервать беременность пять лет назад.

Конечно, его одного винить в этом не стоит, но… Я это делала. Считаю, что повлиял и он.

 

 

Экс-одноклассник Игорь не был отцом ребенка. Папашу звали Матвеем, он не желал ответственности. Я только переехала в Москву, нашла работу и сняла комнату в коммуналке. Таким же неприкаянным странником был и Матвей. Только приехал он в столицу не от безработицы, как я, ему хотелось познать жизнь, что казалось невозможным на периферии.  

Я сама не понимала, как это произошло (незапланированная беременность), при всей моей организованности. 

У меня было два варианта: остаться в Москве, где я только закрепилась, но сделать аборт, либо вернуться в плен родного городка к уставшей от пересменки матери. В двушку, где проживала еще и моя больная бабушка, слепо бродящая по дому. Я с таким трудом наскребла денег на Москву… чтобы вот так отречься от мечты детства?

А вдруг пожалею, что сделала аборт… лет через 10, скажем? Потом не смогу иметь детей, а это станет моей мечтой, по сравнению с которой Москва и прочие достижения померкнут? Если они вообще будут… Буду проклинать себя. Конечно, ситуации, когда первый же аборт становится фатальным – прерогатива кино, но нельзя исключать, что такое произойдет и со мной.

Оставив же ребенка, буду думать – «Если бы осталась в столице, может, жизнь бы увидела», превращусь в озлобленную «яжродила»: «Да, у меня нет шуб, квартир, машин, путешествий, зато есть ребенок, это главное! И нищета – ерунда! Главное – любовь. Вы несчастны, несчастны, а я родила, родила, родила, глупцы, подвиг совершаю – содержу, не имея нормальной работы…» — а глаза буду переполнены «счастьем», да так, что слюна забрызжет. Такой была моя мать. 

 

 

Я советовалась с приятельницами, сказав, что речь идет о моей подруге, но меня сразу раскусили.

— Аборт, конечно, — сказала 35-летня Вита, красивая, моложавая. – У меня их было четыре. Ничего, в тридцать лет, когда я нагулялась, посмотрела мир, сделала карьеру, захотела — и родила. Сама понимаешь, что вся жизнь подчинится одной цели – прокормить.

— А для чего еще жить? — вмешалась Анна.

— Надо сначала самой состояться, — возражала Вита. – А нищие яжмамки, ничего не имеющие в жизни, чья главная гордость – «Ах, я несу крест – ращу ребенка одна» — это не дело.

Я склонялась к той же мысли.

— Убийца! — отрезвила меня Анна неожиданным воплем. – Я с 19 лет пытаюсь забеременеть… и не могу, а ты отказываешься от дара! Почему я хочу, но не могу, а твари, которым дети не нужны, беременеют? Надеюсь, если ты сделаешь аборт, у тебя будет перитонит! Почему я не могу родить, а все беременеют? Почему все, а не я, не я? – выкрикнула она, закрыв лицо руками.

У меня даже слезы выступили от такой агрессии в свой адрес.

— Ты с ума сошла?! – возмутилась Вита. – Зачем ты ее доводишь?

— Плачь, Ника, да! Ты готова убить человека – тогда и захлебывайся собственными слезами! — взвизгнула Анна. – Ради того, чтобы родить, стоит жить, даже побираясь.

— Вам так кажется оттого, что у вас детей нет, — изрекла обычно молчаливая Ирина. – Я вот растила ребенка в нищете… Благо, что встретила Володю, нынешнего мужа. Ну сыну было уже семь, а эти годы до него… Никому не пожелаю. Мне до сих пор стыдно перед сыном.

— Ну, хоть ты мыслишь рационально, — произнесла Вита.

— Нет, я не считаю, что нужно делать аборт, — удивила меня Ирина. – Страдать из-за детей – крест каждой женщины. А что, захотела жить легко? Особенная, что ли? Да как можно считать себя нормальной, если не перенесла дикую боль родов? Я горжусь тем, что вынесла это, а такие, как Ника и Вита, хотят легкой жизни. Это просто позор нации!

— Пафос-то какой! Почему не сказать просто «конкретно у меня не удалось что-то»! Нет, надо целую нацию приплести, а! Ну, извините за то, что я не хочу страдать с вами за компанию, и считайте меня… да кем угодно! — хмыкнула Вита.

— Сейчас страдать не хочешь, думаешь, всё еще будет, но лет в 35 пожалеешь, Ника, кровавые слезы будешь лить! —  зловеще пообещала Анна.

— Никакие поездки, никакая карьера тебе не заменит ребенка!  Одумайся, дура, пока не поздно! Зато в старости одна не останешься! — резюмировала Ирина.— Это сейчас кажется что главное – всякие там путешествия, работа… А все, кто так жил, как собаки под забором умирают. В одиночестве! Рыдают, жалеют, что дураки были.

— Уж не нагнетай. Не все.

—  Все! Они просто врут! А как одни остаются, так и рыдают, что нет главного – деточек.

— А ты родила только для того, чтобы тебе стаканЫ таскали и был человек, которому можно нервы на старости лет потрепать? — хмыкнула Вита.

— Я не для того на двух работах ишачу, чтобы выросла скотина неблагодарная! Конечно, мой ребенок будет мне помогать в старости!

— Вот-вот. Себя ты любишь в своем отношении к ребенку, а не его.

— Да как так можно? Ты же сама мать! Любовь к ребенку – святое чувство… Как можно подобные вещи говорить?!

По счастью, появилось начальство, агитка на тему «Рожать надо!» прекратилась. 

 

 

Так ничего не решив, в мучительных раздумьях, я приехала на выходные в родной город, решив прерывать беременность там, если решу.

Мечтала же вырваться оттуда… найти хоть какое-то оправдание своему существованию. Например, что я – особенная. Иначе с чего меня с детства ненавидели?

Странным девочкам не прощают ошибок.   Если страненнькая девочка, на форуме (или в жизни – никакой разницы) жалуется на несправедливость, ища элементарного сочувствия, это вызывает или раздражение у молодых людей (а зачем сочувствовать и опускаться до прочих «со», если данная особа не вызывает никакого желания?). Снисхождение у девушек – «Тьфу-тьфу, со мной такого не было и не будет, а ты, долбанутая, поменьше злись на жизнь, может, и тебе кусочек от счастья отломится, а то злость, знаешь ли, обезображивает».

Я с детства мечтала о яркой жизни, с тех же лет слышала:

— Кому ты нужна?

Я не хотела смиряться с тем, что являюсь «вторым сортом» лишь оттого, что родилась в провинции, утешать себя сказками о Том свете и вознаграждении, которое будет потом (и то не факт).

 Я хотела жить, жить, жить, жить. Реализоваться.

До 9 класса училась в гоповской (среднестатистической) школе. Один раз в нос получила – «авторитету» Игорю из параллели не понравилось, что «эта чувырла перед ним стоит».

Я его послала. В ответ он подошел и врезал, а все вокруг улюлюкали:

— Так ей и надо!

Никогда не забуду. Бывает, беседую с кем-то, общаюсь, и тут вспоминаются эти искривленные полудетские лица с горящими глазами – они чувствуют кровь и уже не похожи на людей.

Я пошла во двор, взяла большую палку и отправилась в школу – убивать обидчика. Действительно собиралась сделать это – забить до смерти.

Вызвали классного руководителя. Та назвала меня «умалишенной».

— Но вы же видите, мне нос разбили!

Она изрекла патетическое:

— Не просто же так! Значит, сама напросилась. Ну, попросили уйти – отошла бы. Ты же знаешь, какой у Игоря характер.

Попросили бы убиться – ударься об стенку головой. Жалко, что ли?

И почему я обязана была угождать какому-то Игорю? Мало ли, что ему не нравится!

В общем, до самого ухода в колледж, я ненавидела Игоря мучительно, страстно. Есть мнение – если тебя унижает некий молодой человек, значит, ты ему нравишься. В том случае все было не так.

Просто не был Игорь в школе хорошим человеком. 

 

 

 Гуляя в День города, совпавший с моим приездом, я решила, что оставлю ребенка. Сколько лет дрожала во мне невостребованная нежность, неспособная излиться. Никому не была не нужна, неприкаянная.

Может, когда родится ребенок, я смогу в полной мере ощутить всеобъемлющую любовь. Да, придется жить для другого человека, отказывая себе во всем. Но, наверное, лучше для другого, чем ради себя, в моем случае. Я для себя – невыгодная инвестиция. Ведь, как оказалось, во мне не было ничего особенного. Может, хоть ребенок хорошим человеком будет…

Решение показалось мне единственно верным. Я почувствовала, как на меня снисходит успокоение.

И тут я увидела бывшего школьного «авторитета» Игоря. Того самого, что ударил меня в нос ни за что. Рядом с ним шла хорошенькая женщина, явно старше его. Игорь что-то говорил ей, она смеялась. В глазах его плавилась нежность. Оказывается, и такие, как Игорь, способны на симпатию. 

— О! — заметил меня он и остановился.  

На тот момент мы не виделись уже семь лет, странно, что он узнал. Я-то считала, что похорошела с пятнадцати годков, похудела, покрасилась, даже одежду приличную прикупила. Видимо, в этом городе моя неуверенность в себе проступала сквозь внешнюю оболочку.

— Ника-дура, хвост надула! – сказал взрослый амбал, скорчив мне рожу, как в школьные годы. — Чувырла! — приобняв свою пассию, ушел. Его взрослая подруга заливисто расхохоталась, словно ей было четырнадцать.

Почему-то меня просто пронзило разочарование.

7 лет прошло, а я по-прежнему «Ника-дура». Кажется ведь, взрослые уже люди, но, видимо, глупые школьные дразнилки остаются с человеком навсегда.

Я рожу ребенка, буду упахиваться, как моя мать, на сменной работе, а дети этого Игоря будут травить моих детей. Если такие, как он, не взрослеют, значит, и отпрыскам своим расскажет… Я не хочу этого по второму кругу.

 

 

 Вроде, ничего особенного. Ну, обозвал бывший одноклассник, его подруга оказалась такой же неразвитой, видимо, если нашла это забавным, подумаешь, детство, но именно этот салют что-то сломал во мне.

Я вспомнила эти ужасные школьные годы.

В тот самый момент умерла моя вера в любовь и надежда стать счастливой. Я снова осознала, что ничего не достигла за все эти годы метаний, навсегда останусь «долбанутой» и «Никой-дурой» в глазах тех, кто ломал мне жизнь в школе. И никогда я не ощущала себя такой нелюбимой и несчастной, как в тот момент.

«Уехать, уехать, навсегда!».

 

 

 Я покачала головой, избавляясь от этого страшного воспоминания о том болезненном для меня салюте пятилетней давности.

— Почему ты молчишь? – все вопрошала Машка. – А я-то думала, позлорадствуешь. Это мы тут поражаемся его тяжелой смерти, да человеком хорошим считаем, а ты-то – вряд ли.

— Ага. Я же чудовище, которое всегда радуется, узнав, что у кого-то рак. Высокого ты, видимо, обо мне мнения.

— Так я бы на твоем месте и радовалась! Меня удивило, что ты спокойно эту новость восприняла! Неужели не помнишь, в девятом классе Игорь толкнул тебя с лестницы? 

— Помнишь.

— И называл тебя чувырлой?

— Тоже помнишь. Странно, что у тебя это сохранилось в памяти, Маша. Ты помнишь мои школьные годы лучше, чем я сама. Мне это льстит даже.

Казалось, она не слышала, захлебываясь своими воспоминаниями. Откуда в людях столько злорадства и гадости? Никогда не понимала стремления напомнить человеку о чем-то неприятном!

Зачем они всю жизнь так?

— ... и  еще он звонил тебе и ржал в трубку, дверь исплевал, и куртку новую порезал…

— А это все тебе откуда известно? Особенно то, что куртку именно он порезал? Виноватого ведь не вычислили! – спросила я.

Маша замолчала. Ах, да. Тот мерзкий женский смех на заднем плане.

Теперь замолчала и моя бывшая одноклассница, так долго набивавшаяся мне в друзья снова, после того, как по моему сценарию сняли первый фильм. Столько восторгов выражала. «Я всегда знала, что ты многого достигнешь!».

— Да ладно тебе, — подала голос она, — это же давно было.Просто мне Игорь тогда нравился… Какая теперь разница? Все равно ведь он помер. И заслуженно получил. Поздно он исправляться начал, этот гад! Это всем нам урок – никогда не знаешь, чем твоя жизнь закончится и во сколько лет, а ты ничего сделать не успеешь!

— Спасибо за урок. Прощай, — просто сказала я и отключила злобствующую Машку. Из своей жизни.

Еще некоторое время сидела, объятая этим странным чувством, привнесенным звонком.

Мне хотелось, чтобы живое, теплое, родное забиралось ко мне на коленки, обвило шею руками: «Не плачь!». Конечно, никто не вошел.

Я вытерла неожиданные слезы. Потом заставила себя встать с дивана, заняться повседневными делами.

Мир не изменился.

Просто умер человек, говорят, хороший. 

Оленики бегут

Я приоткрыла левый глаз. Взгляд устремился в небо.

— Она умерла, но мы всегда будем её помнить! – вдохновенно причитал Паша, стоя надо мной. 

Кто-то из ребят, кажется, это заметил, и пристально вгляделся в моё неподвижное лицо. Я поспешно закрыла глаза. Умерла же! 

— Нам будет так её не хватать! О-о-о! На кого ж ты нас оставила? — вторила «плачущим» голосом большеглазая девчонка в зелёном платье, кривя губы так, что, казалось, линия губ соскочит с лица. 

Странно о ней рассказывать так. Сейчас-то я знаю, что зовут её Катей. Это большеглазое создание уведет у меня первую любовь. 

— Ну, вот. Я забыл, что говорить надо! – расстроился рыжий мальчик с неправильным прикусом. Через несколько лет он меня ударит по наводке Катьки, сопровождаемый «Врежь этой дуре!».

— Её застрелили! – нахмурился Пашка. — Из ружья, понимаешь ты это? А ты не знаешь, что сказать? – он, защищая меня, разобьет этому рыжему челюсть. 

— Ну… Ээээ… Аааа… Без Вероники нам будет так скучно! Она же придумывала столько интересных игр. 

— Стоп! – поднялась я. – Какая еще «Вероника»? Я же олениха, забыл? Давайте по-новой! 

О, как мне нравилась эта игра. Суть проста: мы с ребятами — олени. Весь день мы резвимся на поле, прыгаем, бегаем. Я – мать-олениха, они – оленята. Потом – самое интересное! – в лес вторгаются охотники, для которых убийство зверят – забава. И мать-олениха, защищая детей, подставляется под пули, да и помирает посреди двора. Ребята-оленята оплакивают её. Как это упоительно – хоть на секунду ощутить, что твоё существование заботит окружающих. Я и не знала, почему для меня это так важно. 

Мне хотелось, чтобы именно плакали, а не, например, восторгались, падая ниц. Видимо, уже тогда была склонна к трагизму. 

Только я открыла рот, чтобы снова закричать: «Охотники», как к нам подошла тётка. Впоследствии выяснилось, что это была мать Пашки. «Свекровушка» моя, несостоявшаяся. 

— Вдруг упадёте – голову расшибёте… — начала она. 

— Детям полезно бегать, — просветила я. Так говорили мои родители, когда гости сетовали на мою чрезмерную активность. – Пусть носятся, пока молодые, — снисходительно махнула рукой я, подражая своему папе. 

Тётка смерила меня странным взглядом. 

— Так это ты всех детей на уши поставила? – спросила она. 

Я приосанилась. Мне казалось, тётка делает комплимент, хотя интонация не располагала к такой мысли, гаденькая такая. 

Она достала сигарету и затянулась. Вот сейчас меня это возмущает донельзя - курить при детях «свекровушка» не постеснялась — отравляла наши неокрепшие лёгкие, зато смела смотреть на ребёнка с насмешкой! 

— Раньше я тебя здесь не видела! 

— Да, мы недавно переехали! В первый подъезд! – я всегда разговаривала с восклицательными интонациями. 

— Ясно, — многозначительно ухмыльнулась она и отошла. 

________________________________________ 

Вечером я вышла на улицу— в хлебный магазин, находящийся во дворе, проходя мимо лавочки, на которой сидели мамаши и бабушки. Завидев меня, родительница Паши горячо заговорила: 

— Вот эта Вероника — дочка того майора, который в первый подъезд въехал. 

— А-а-а! — на меня воззрились несколько пар глаз. 

— Это она по двору носится. 

— А я ещё видела из окна, когда никого из детей не было, она скакала с совком и сама с собой говорила! 

— Правда? Неужели? 

Ага, это было правдой. Только не с совком, а с лопаткой, и не скакала, что уж так, а в песочнице сидела. И не разговаривала я с собой, просто что-то напевала вполголоса. 

Когда я возвращалась из магазина, они снова замолчали и вперили в меня свои взгляды, рассматривая с головы до ног. 

— Странно: родители, вроде, приятные такие… 

— … особливо майор! Хи-хи. Ничего так мужчинка.

— … а дочка – странненькая… 

— Страх Божий вообще.

В общем-то, всё, что говорили эти незнакомые женщины, было правдой, но я не могла избавиться от ощущения, что меня оскорбляют. 

________________________________________ 

— Ты преувеличиваешь, Вероника, — сказала мама. — Это ВЗРОСЛЫЕ ЖЕНЩИНЫ. Какой им резон говорить про тебя? Подумай сама! 

Я решилась посмотреть на маму. 

— Вероника, в тебе нет ничего, совершенно ничего... плохого. Ни внешне, ни внутренне. Ну, может, людям кажется странным, что ты у меня такая восторженная, постоянно носишься... Но здесь, в Nске, просто люди такие. Заторможенные немного. Их, возможно, удивляет твоя активность. 

— Почему ты мне не веришь? 

________________________________________ 

Ночью я подслушивала под дверью. Да, это нехорошо, знаю. Просто не могла уснуть. 

— Да-а, тяжело придётся Веронике среди обыкновенных детей. Для этого города она уж слишком… непосредственная, — говорила мама. 

— И что? Загонять её в тесные рамки, как это делают другие? – вопрошал папа. — Почему непоседливые дети так раздражают некоторых взрослых? Заграницей детей воспитывают иначе: им разрешают всё. До определённого возраста. А у нас – с самого детства приучают подавлять свои эмоции, сидеть, сложа руки. 

— А, может, это не так уж плохо? – задумчиво произнесла мама. 

— Что ты ей сказала? – вдруг спросил папа.  

— Ээээ… что ей показалось. 

— Почему? – возмутился папа. 

— Я не могла дискредитировать взрослых в её глазах. Для неё старшие должны быть авторитетом… Я с детства внушала Веронике, что всё, что говорят взрослые — правда. Но это-то, вроде как, она правдой посчитать не должна… вот и сказала… 

Она и впредь говорила так. «Тебе просто послышалось» и «не преувеличивай», «они правы».

Ведь взрослые правы всегда. 

________________________________________ 

Рано утром я вылетела на улицу. 

Над двором угрожающе нависала всё та же туча. Демонстративное поведение! 

— Давайте в «Олеников»! – с ходу закричала я. 

Дети приостановили свою деятельность – они что-то строили из песка, воззрились на меня. 

— А мы не будем ни в каких «Олеников», — сказала Катя, подмигивая другим, те радостно захихикали. Кроме Паши – «оленёнка», который всегда плакал по мне правдоподобнее всех. 

— Почему? – растерялась я. 

— А в неё играют только дебилы! Как ты! Гы-ы-ы! – засмеялась Большеглазка, не сводя с меня глаз. 

— Мы с такими не ходим. 

— Мне мама запретила с тобой играть. 

Во двор вышла мать Пашки: 

— Пойдём отсюда, скорее! 

— Нет! – это был первый и единственный раз, когда он попробовал не согласиться с матерью. 

— Пойдём! – и она потащила сына за руку. 

— Вероника! Я всё равно твой друг, — крикнул мне Пашка, перед тем как его спину поглотил подъезд, а дверь захлопнулась. 

То же самое он скажет мне много лет спустя, перед тем, как уйти навсегда, предварив этими словами последующие: «… но мне не нужна женщина, за которую нужно оправдываться». 

________________________________________ 

Я поднималась на свой этаж по лестнице, морально ободранная. Смотрела на стены, представляя, как на них появятся надписи: «Вероника – псих», и т.д. Если, конечно, ОНИ запомнили, как меня зовут. 

Правда, пока никто из ребят не знает, где я живу, но это дело времени. 

Никаких эмоций не было, плескался лишь осадок от них, сравнимый со словом «синька» — такой же иссиня-фиолетовый. 

Дома я  долго ходила по своей комнате из угла в угол и жалела, что у меня не разбита губа. 

Тогда можно было бы смотреть на себя в зеркало, наполняясь до краев тихой ненавистью к ребятам. Странное слово – «ненависть»: звонко начинается, но буква «т» ломает его на конце, раскрываясь, как зонтик, упирающийся в спину мягкого знака. 

Какая дура! «Давайте, я умру, а вы все будете плакать!..» 

Я взяла чёрный маркер, вышла на лестничную площадку и начертала на стене: «Вероника – чокнутая». Лучше сделать это самой. Другие выражались бы в не столь щадящей форме.

Впоследствии, если мне доводилось спускаться пешком, я смотрела на эту надпись, и она казалась мне воплощением собственной трусости. Всё-таки, я боялась узнать, что бы ОНИ написали на самом деле. 

________________________________________ 

О, как было упоительно, когда по мне сокрушались «оленята»! Я чувствовала себя нужной всем и сразу. Кто бы подумал, что расплачиваться за это ощущение нужности всем и сразу придётся долгими годами одиночества… 

Ну и ладно. Что было – то прошло.

Даже надпись – и ту спустя пятнадцать лет закрасили. 

Комментарии: 0