Ирина Шевчук

Рассказы

Урюк

Дед был старым, сморщенным, как сухофрукт, нелепым и смешным. Он почти не менялся с годами, иногда казалось, что и родился уже таким: худощавым, с вечно неопрятной, лохматой головой-кочерыжкой, передвигающийся на полусогнутых ногах какими-то резкими скачками и прыжками, с обезьяньими ужимками и гримасами. Но кличка «Урюк» прилипла к нему не только из-за его помято-вяленого внешнего вида; это незатейливое слово, как  неистребимый сорняк, разбитной дедуля вставлял в свои замысловатые речевые обороты по поводу и без него, где придется и сколько хотелось! Может, от этого во рту у него становилось слаще, может, это было его любимым лакомством – никто так до последнего и не узнал. Но при встрече с односельчанами, вместо привычного и общепринятого «Здравствуйте», он звонко цокал языком и хриплым, прокуренным голосом, растянув рот в беззубом оскале, смачно цедил свое фирменное: «Урюк!»  Ну, а дальше, запускал в ход «изысканный» словесный монолог, сопровождаемый неконтролируемой жестикуляцией и телодвижениями, с неограниченной амплитудой колебаний!

          Словом, при жизни дед Урюк был главным клоуном на деревне! Как правило, он выныривал там, где его никто не ждал и, выделывая невероятные «кренделя» своей единственной рабочей рукой, старался непременно кого-то ущипнуть, ухватить за нос или ткнуть костлявым пальцем в бок! Причем, приставал, по большей части, к молодым девчатам, но при их отсутствии в поле зрения не брезговал и бабенками постарше. «Кадрить девок» дед не переставал практически до последнего дня своей жизни! Эти брачные игры престарелого ловеласа напоминали  ритуальные танцы папуасов-аборигенов, сопровождаемые  дикими возгласами: «Эх, молодуху бы мне!» В такие моменты объекты дедовых домогательств разбегались кто куда! Реально его никто и никогда не боялся! Урюк хоть и был до безобразия прилипчив, но при этом абсолютно безобиден! А вот ему иногда перепадало от какой-нибудь особо темпераментной молодки, зазевавшейся по сторонам и подпустившей старого диверсанта близко к телу! Ущипнутая в пышный бок, она могла запросто «отоварить» кадрилу тем, что попадало под руку! Дед обычно позорно бежал, втянув свою головенку в торчащие костяшки плеч и согнувшись в три погибели. Но ретировавшись на безопасное расстояние, резко оборачивался назад и строил такие рожи, что злиться на него не было сил!

          Левая рука, висящая бездвижной сухой плетью, телепалась сама по себе, словно какой-то отдельный и не принадлежащий деду рудимент. При резких движениях, она раскачивалась по сторонам и стукалась о корпус худощавого тела скрюченной кистью. Мало кто знал, из-за чего у деда были эти неполадки с организмом. Он особо никогда не распространялся о своем «боевом» прошлом и, лишь изрядно заложив за воротник, мог всплакнуть, размазывая слезы по сморщенным  щекам, вспоминая проклятую Советскую власть с ее волчьими законами.

          А крутанула судьба-злодейка его когда-то, как крутанула  многих в те далекие довоенные годы. Шестнадцать лет сталинских лагерей схлопотал в свое время Урюк за умыкнутый им при разгрузке вагонов мешок с зерном! Можно сказать – еще легко отделался! Вот там и прошел он школу жизни по полной программе, изрядно потрепала ему судьба-злодейка перышки! Придавленная на лесоповале бревном левая рука так и не ожила за долгие годы. Повисла плетью, напоминая каждый день о том злосчастном мешке, словно немой  укор за совершенное воровство. После тех жестоких лагерных уроков он и под ружьем бы, и, наверное, даже умирая с голоду, не взял бы никогда чужого! Отмотав срок, вышел на свободу с женой под руку. Встретил там, в суровой неволе, свою половину – такую же горемычную, позарившуюся на казенное добро бабенку. Стараясь вычеркнуть из памяти те лихие времена, рванули подальше, в глушь, где их никто не знал и не ткнул бы пальцем в спину. Сляпали себе домишко, народили дитя и зажили тихо: не лучше, но и не хуже других.

          Тяжкие испытания не сумели извести под корень природное чувство юмора. Урюк, даже если ему бывало совсем худо, старался юморить и вечно лыбился своим беззубым ртом. Вставные зубы в ту пору, да еще в такой глуши, были невиданной роскошью, поэтому дед довольствовался тем, что осталось. А осталось – несколько одиноко торчащих вразнобой гнилушек, которыми он умудрялся не только как-то жевать, но и еще до безобразия громко скрипеть и скрежетать! Этот его фирменный скрежет зубами многих вгонял в трепет. В такие моменты земляков одолевали сомнения: что означает это жестокое движение сомкнутых челюстей? Может, маскируемая за ширмой юмора, накопленная злость, а, может, просто банальная вредная привычка?                                 Инвалидность и однорукость не мешали Урюку лихо управляться с нехитрым хозяйством: и коровку они с бабкой держали, и свинку, и курочек, огород и садик – все, как у людей!

           Но любимым его увлечением, другом  четвероногим, был единственный на всю деревню конь по кличке «Огонек». Лошадей в наших краях как-то не особо жаловали, поэтому сухопарый и жилистый, весь в хозяина, конек-Огонек, был забавой и любимцем всей окрестной детворы! Тяпнувший очередную порцию браги Урюк выкатывал на центральную улицу на деревянной телеге, грохочущей по колдобинам колесами на железных ободах и, нежно постегивая  Огонька, гарцевал, собирая в повозку желающих покататься. Восторгу малышни не было предела! Они весело тряслись в повозке вместе с дедом, объезжая все местные закутки и улочки кругами, по десять раз  взад – вперед! И неизвестно кому эта бестолковая езда доставляла больше радости – визжащей малышне или гордо восседающему кучеру? Так и телепалась повозка – местный аттракцион развлечений тех лет, пока Огонек не надумал сдохнуть от старости. Дед долго горевал, запивая свою беду наливками собственного изготовления, которых у него было запрятано по тайникам великое множество. Закуркованные за каждым кустом и сараем от зоркого бабкиного глаза, они регулярно опустошались и пополнялись свежим содержимым – Урюк  был предусмотрительно запаслив! Замены преданному коню не было, да и быть не могло!  Вскоре боль потери поутихла, и дед снова начал балагурить и хохмить.

           Была у него одна странная, многим не понятная привычка, видимо, с тех же тюремно-лагерных времен: отправляясь летом в лютую жару на покос, брал для себя и для помощников, без которых с одной рукой было просто не обойтись, по соленой селедине. Сразу по прибытию на место, кромсал соленую рыбину ножом на куски и заставлял всех съесть, как минимум, по одному, не запивая водой. Те, кто впервые подвергался этой экзекуции, вызвавшись помочь деду с заготовкой кормов на зиму, крутили пальцем у виска и называли его недобитым фашистом! Ведь по логике вещей, после соленой селедки, да в такую жару – обопьешься и потеть будешь, как конь загнанный. Но, перетерпев отведенное дедом время, к своему изумлению убеждались, что пить-то и не особо тянет, да и потеешь при этом меньше! Урюк, наученный жизнью выживать в экстремальных условиях, только хитро щурил глаз и молча ухмылялся, выслушивая похвалу в свой адрес.

           Он любил молодежь, и его всегда тянуло туда, где они кучковались. Подросшие внуки частенько собирались с друзьями и девчонками на лавочке около его дома! И тут уж, вырвавшись из цепких лап вечно ворчащей бабки, он отрывался по полной! Хорохорился и выпендривался, прямо как юный дембель! Внуки на него не сердились, но когда деда начинало заносить через край, молча брали его под руки и насильно утаскивали в избу – другого способа завершить моноспектакль просто не было! Ну а там уж за чистку мозгов бралась бабка! И он ей безропотно подчинялся, хотя кряхтел, бухтел и скрипел… Скорее всего, его показушная бравада выплескивалась исключительно на людях, а дома он был другим – возможно, настоящим! Но это не было ведомо постороннему глазу.

             Дед помер от старости и немощи как когда-то его коняга Огонек. Вслед за ним упокоилась бабка. Это было давно, уж лет сорок назад. Поросли за эти годы травой могильные холмики, одиноко торчат покосившиеся кресты, а я каждый раз, до сих пор при слове «урюк» вспоминаю того колоритного неординарного персонажа из своего далекого беспечного детства, и становится на душе одновременно грустно и светло… 

Борькина обида

Ранние зимние сумерки расползлись по тихим улочкам деревни. Свежий хрустящий снежок белым ковром застелил тропки-дорожки. Засветились яркими маячками окна в домах, и дружно запыхтели клубами дыма печные трубы. Трудовая неделя подошла к концу, завтра суббота, с утра загремят соседи ведрами у колонки с водой, предстоят постирушки-убирушки, ну а вечером – банька-парилка да сало-горилка! Это не изменяемый с годами, привычный уклад провинциальной жизни: не мы его заводили, не нам его отменять! Ведь какие особые радости есть на селе? День-деньской суета-работа, вечером – привычные домашние хлопоты. Баров-ресторанов в этой глуши не водится, да если б и водились: копеечку здесь считать всегда умели! Вряд ли бы стали селяне сорить кровно заработанными деньгами, чтобы куркуль какой-то их себе в карман складывал! В 80-х народ еще во всю «совковым» менталитетом руководствовался. Трудности со спиртным да «сухой закон» деревенского мужика не коснулись. Ерунда все это! Может, порой в какой избе хлеба и не хватало, да на прилавках в сельпо шаром покати, но вот чего-чего, а уж «бальзама» для увеселения и сугрева души при желании всегда раздобыть можно! В редкой избе фляга с брагой не стояла! Самогонный аппарат – техника, конечно посерьезней будет, не каждый этой роскошью обладал, но уж адреса, пароли и явки всяк без промаха, знал!

          По одному такому адресу в тот зимний вечер и постучали в дверь. Хозяйка Надежда – моложавая, пышногрудая и звонкоголосая продавщица из местного сельпо – не успела еще толком сменить вахту: только что от прилавка оторвалась и взялась, было, за кастрюли, а тут уже «клиентура» в двери барабанит. Надежда привычным жестом задернула занавеску в темную клетушку за кухонной печью, где по полочкам располагался запас «стратегического сырья», и зычным голосом прикрикнула: «Сейчас открою, дверь не ломайте, идиоты!» Муж ее Николай молчком возился с дровами у печи, отсыревшие спички ломались и не хотели гореть. На стук в дверь он даже ухом не повел – это Надькин бизнес! Его комбайн нынче на зимних каникулах, в мастерских работы почти нет. Так, собираются с мужиками иногда видимость ремонта создать, языки почесать, да в картишки перекинуться… А чем еще себя занять? Зима!

          Надежда с силой толкнула входную дверь и рявкнула в темноту:

          – Ну, входите, что ли!

          За дверью кто-то неуверенно шуршал снегом, слышался торопливый шепот, какая-то возня, но вовнутрь так никто и не входил. Поток морозного воздуха белым паром пополз по деревянному полу, цветным лоскутным половикам, шевельнул легкие занавески на окнах. Надежда рыкнула уже совсем грозно: «Что ошалели там? Заходите в дом или проваливайте к едрене фене!» Снова захрустел снег, и тут в дверь ввалились два изрядно подмороженных солдатика. Шапки-ушанки завязаны наглухо, длиннополые шинельки почти до колен облеплены белым крошевом, колом стали на морозе кирзовые сапоги.

          – Чего оба-то заперлись? – возмутилась Надежда, но глянув еще раз на посиневшие носы и покрытые инеем от дыхания приподнятые воротнички шинелей, смягчилась немного. – Ладно, отогрейтесь!

           Гонцы за «сугревом» из расположенной на задворках села воинской части – привычное явление. Почти всех солдатиков, а уж тем более офицеров, местные жители по именам знают. Это давнее соседство никому особо не мешало, сосуществовали деревня и воинская часть тихо-мирно, разве что иногда потрясали застойную сельскую жизнь бурные любовные страсти-мордасти! Но, без этого «изюма» и вовсе была бы тоска! Разборки между гражданскими и «погонами» чаще всего возникали на танцульках в местном клубе, но, как правило, до серьезного мордобоя редко доходило. Ведь всех учили в те времена: «Народ и армия едины!»

Солдатики продолжали неуверенно переминаться у порога, переглядываясь и перешептываясь о чем-то, явно не решаясь напрямую заговорить о цели визита. Надежда не выдержала:

           – Чего топчете половики! Мне еще ужин готовить, семью кормить, у меня ребенок малой с обеда титьку ждет, а я тут с вами в няньки играю!

          Словно услыхав про титьку, истошно заголосила в соседней комнате младшенькая Танюшка. Год уже кулемушке, топать начала, первые слова гулит, а все за мамкиным молоком трясется, от каши нос воротит! Днем, пока Надежда на работе, с ней бабка Варвара управляется с горем пополам, но на кормежку Надежда по расписанию домой бежит, накинув замок на дверь сельпо.

Неожиданно у одного из солдатиков какое-то непонятное движение под шинелью началось, задергалось что-то за пазухой, заерзало и заверещало мерзко так, пискляво!

          – О, Боже! – взмолилась Надежда. – Чего это у вас там?

          – Да вот, теть Надь, поросеночек! – еле выдавил из себя совсем оробевший служивый.

          – Мать моя женщина! Да где же вы его раздобыли, черти?

          – Да это все Серега надоумил! – толкнул локтем в бочину молчащего как рыба сослуживца его товарищ. – Мы нынче по свинарнику наряд получили, чистили там, кормили, а у наших свинок к зиме столько поросят привалило! Кто их там считал? Ну, вот мы и решили одного умыкнуть – выпить хочется. У Сереги день рождения завтра, а денег – по нулям! Выручайте, теть Надь! Махнем, не глядя: вы нам пол-литра, мы вам – хрюшку!

           Взвизгивание под шинелью усилилось, и между пуговиц на груди протиснулся розовый влажный пятачок, а следом показались два глаза-бусинки. – Да вы чего, одурели? Какой поросенок? Несите его обратно в свинарник! Ему же всего несколько дней от роду, ему мамка нужна! Какой дурак на зиму глядя поросят заводит? Это только у вас, вояк, все шиворот навыворот. Куда я его дену? В сарай на снег посажу? Все, никаких переговоров! Чешите в часть, балбесы!

          Тут неожиданно в разговор вклинился молчащий до этого Николай:

          – А ну, покажи поросенка!

          – Это еще зачем? – заблажила Надежда. – Чего удумал, дурачина?

Но поросенок уже хрюкал в огромных, загрубевших от работы руках хозяина. Он был такой малюсенький, розовый, беспомощный и тепленький, что слезы умиления накатились на глаза сентиментального Николая:

           – Да куда ж они с ним сейчас? На проходной засветятся, загремят как медный таз за кражу! Дура, что ли? Пожалей пацанов, отдай им бутылку, пусть идут. Только наукой вам должно быть – не тащите впредь чужое! Хреново это! За это можно было бы и по морде, ну да ладно, молодые, дурные, сам таким был…

          – Ишь ты, добрый какой! Свинью он пожалел, солдатиков приласкал! А ты своей башкой пустой подумал, что дальше с ним делать будешь? Может, своей титькой выкормишь? Он же совсем малой еще, где жить будет?

          – Да не ори ты, – парировал Николай, – что-нибудь придумаем!

          Затем он сам вынес солдатикам поллитровку и, не выпуская поросенка из рук, снова уселся у печи, пытаясь разжечь огонь.

          Служивые от счастья, что все срослось, утратили дар речи и рванули разом, не сговариваясь, в дверь, едва не застряв там. От них осталась только лужа растаявшего снега у порога и скомканный сапогами половичок. С минуту в избе стояла зловещая тишина, которую прервал истошный вопль Надежды, щедро скрашенный непечатными эпитетами и другими изысканными словесными оборотами в адрес мужа. Прервал ее бурный монолог голодный рев Танюшки из соседней комнаты и истошный визг поросенка. Надежда, швырнув кухонное полотенце в дальний угол, ушла успокаивать ребенка. Достав Танюшку из зарешеченной деревянной кроватки, повалилась устало на диван и ткнула своему орущему созданию грудь. Танюшка, будучи уже вполне самостоятельным чадом, всю остальную процедуру собственного кормления осуществила необычайно ловко. Насосавшись вдоволь, отправила мамкину грудь на место, за пазуху, сползла с ее коленок на пол и не совсем уверенным шагом двинулась в кухню, где кряхтел у печи отец и хрюкал поросенок.

          Танюшкиной радости не было предела! Таких игрушек она еще не видела! Игрушка шевелилась, трясла ушками, вертела хвостиком и глазела на ребенка! Танюшка, издав нечленораздельный звук восторга, вцепилась своими ручонками в поросячьи бока. Хрюша дико заверещал. Вышедшая из комнаты Надежда, коротко оценила ситуацию:

          – Дурдом!

          И это было только начало!

          Беспомощному пятачку требовалось убежище и питание. В первые дни заботу о хрюкающем питомце взял на себя Николай. Он притащил в дом деревянную кадушку из-под квашеной капусты, помыл и вычистил ее добела, засыпал дно опилками и мелкой соломкой, поставил бочку в уголок за печкой и определил туда нового постояльца. Сверху бочку накрыл фланелевой Танюшкиной пеленкой. Поросенок долго возился там, сопел, что-то нюхал, а потом затих. Николай тем временем разыскал в шкафу опять же дочкину бутылочку с соской. Благо, корова в семье была своя, проблем с молоком не возникло. Проснувшегося порося приложили к бутылочке, и он моментально заглотил резиновую соску, будто сосал ее с первого дня. Процесс пошел! Его, как и множество других поросят мужского пола, особо не мудрствуя, назвали Борькой. Ел Борька много и жадно, при этом его тепленькое розовое тельце, вальяжно распластавшееся у кормящего на коленях, ежесекундно вздрагивало то ли от тихого восторга, а может от своего, нам, двуногим, неведомого поросячьего страха. Глазки-бусинки в это время, практически не моргая, зорко и настороженно следили за окружающими. Порося оказался на редкость шустрой и сообразительной скотинкой. Он быстро освоился и в своем домике-бочке, и на руках кормящих его людей, да и остальная территория дома стала для него прогулочной площадкой. Маленькая Танюшка настолько привязалась к своему хвостато-ушастому дружочку, что не желала без него ни играть, ни кушать. Постепенно Борька стал в семье вторым маленьким ребенком. Его, как и Танюшку, купали вечером у натопленной печи в отдельном тазике с детской ароматной пенкой, чистили ему уши, разрешали бегать по квартире за мячиком, со временем он даже научился вскарабкиваться на диван. Надежда быстро смирилась с новым квартирантом, и совершенно незаметно случилось так, что стала ему вместо мамы. Борька соответственно проникся к ней необыкновенно трепетным свинским чувством: он просто обожал тереться своим брюшком и влажным пятачком о ноги своей хозяйки! Как только Надежда появлялась с работы на пороге дома, навстречу ей выбегал, топоча копытцами по деревянному полу, поросенок, а следом – раскрасневшаяся от беготни, с растрепанными кудряшками Танюшка. Девчушке долго не давалось имя Борька, поэтому она звала поросенка просто Хлю. Так и подрастали детенок и поросенок на молоке и в бесконечной беготне по дому. Часто засыпали рядом, прижавшись друг к другу прямо на мягком коврике у дивана.

          Вскоре кормление Борьки из бутылочки стало утомительным, и тогда Надежда попробовала налить ему молоко в тарелку и поставила на пол, рядом с кошкиной миской. Борька не сразу понял, чего от него хотят, тыкая пятаком в тарелку, но голод не тетка, и он сообразил. Теперь Борька столовался рядом с кошкой Муськой и часто, увлекшись, уплетал и свою, и кошкину пайку. Та кокетливо отходила в сторону и, умывая мордочку лапкой, хитро косила глазом на маленького обжору.

          Обожал Борька, как и все свиньи, когда его чешут за ушком или по спинке, в такие моменты он заваливался на бочок, закатывал глазки и млел, тихо похрюкивая. Но верхом блаженства для дитя и порося были моменты, когда Надежда, сидя на диване перед телевизором, позволяла этой парочке забираться к ней на колени. Танюшка привычно припадала к мамкиной груди, а Борька, сунув пятачок под мышку хозяйки с другой стороны, впадал в какой-то гипнотический сон с диким храпом. Надежда и Николай едва сдерживали смех, умиляясь этой картиной.

          Так незаметно пролетели Новогодние праздники. Борька набирал вес, становился все активнее и шумнее. Гоняя мячик по комнатам, он уже иногда умудрялся сбить Танюшку с ног! Та валилась на пол кулем и громко ревела. Скоро свин перестал вмещаться в бочку. Николай сколотил для него деревянный ящик, но и там растущему не по дням, а по часам кабанчику скоро стало тесно. Нужно учесть еще и то, что Борька, помимо того, что много кушал, еще и регулярно справлял свои естественные потребности, причем мог это бесцеремонно сделать в самое неподходящее время и в любом месте. Это была самая большая неприятность от его пребывания в доме. И хотя его по-прежнему старались регулярно купать, уже еле впихивая в детскую ванночку, запах животного – это вам не дезодорант!

          Так незаметно дожили до весны. Стаял снег, зажурчали ручьи и проклюнулись почки на деревьях. Тут Надежда взмолилась:

          – Переводи своего хряка в сарай! Сил больше нет! Слышишь, Коль!

Но при этом сама втайне мучилась переживаниями: как сможет привыкнуть к другим условиям обитания их животинка. И, оказалось, переживала не напрасно! Наступил день, когда Николай вдвоем со старшим сыном, заманив Борьку в ящик и накрыв его брезентом, кое-как уволокли повзрослевшего хряка в сарай. Там для него заботливой хозяйской рукой был приготовлен теплый, уютный настил, кормушка и поилка. Но Борька стараний явно не оценил! Первые несколько дней после переезда, его словно подменили. Из шумного веселого порося он превратился в угрюмо лежащего в дальнем углу сарая ленивого бегемотика. Видимо, захлестнула свинскую душу нестерпимая тоска-обида! «За что?» – беззвучно вопрошали его грустные глаза. Когда в сарай заходил хозяин, Борька просто неподвижно лежал в углу, а при появлении Надежды еще и демонстративно отворачивал морду. Борька никак не реагировал ни на вкусную похлебку, ни на попытки почесать ему бочок. Так продолжалось около недели, думали уже, что заболел свин всерьез, может даже сдохнет. Но оголодавшие кишки подтолкнули-таки скотинку к корытцу с едой: не притрагиваясь к пище в течение дня, за ночь он вылизывал все до блеска. Но прежнего Борьки словно не стало, он упорно не желал подходить к людям близко и не позволял себе никаких проявлений нежности.

          Борькину обиду переживали всей семьей, садились ужинать, вспоминали о поросе, и кусок застревал в горле. Но время лечит, и вскоре все проблемы утряслись.

          К концу осени Борька был уже толстым, увесистым хряком, которого собранием взрослых членов семьи было решено пустить под нож. Подросшая Танюшка частенько навещала своего друга. Она – единственный человек, которого он, похоже, простил, так как только из ее ручонок позволял себе иногда взять кусочек хлебушка. Приняв нелегкое решение о дальнейшей борькиной судьбе, Николай решительно заявил, что у него самого рука на это дело никогда не поднимется. Поэтому для осуществления задуманного Надежда пригласила кума Петровича. Петрович, особенно после 100 грамм первача, первоклассный специалист в этих вопросах. Сколько свинячьих тушек за свою жизнь разделал – со счета сбился.

          В назначенный день все семейство, не сговариваясь, разбежалось кто куда: Николаю вдруг срочно понадобилось смотаться в райцентр за какими-то запчастями для трактора; у Надежды случилась необходимость провести в сельпо сандень; старшие дети разбрелись по друзьям; Танюшку отвели к бабке Варваре. Короче, кум Петрович и сосед Серега командовали вдвоем и сработали, как положено! К приезду хозяев свежина уже шкворчала на сковородке, а разобранная на части тушка кабанчика была аккуратно уложена по тазикам и коробкам. Вернувшиеся домой, Надежда и Николай почему-то не находили себе места, избегали смотреть друг другу в глаза и все как-то бестолково суетились, пытаясь чем-то себя занять. За стол со свежиной уселись только кум с кумой и сосед Серега. Им борькино мясо поперек горла не встало, особенно под рюмашку да с соленым огурчиком. Николай молча курил, пуская клубы дыма в приоткрытую печную дверцу. Надежда с Танюшкой ушли в соседнюю комнату к телевизору. Танюшка словно почувствовала что-то своим детским сердечком, хотя ей ничего не сказали про Борьку, она была весь вечер необыкновенно тиха и грустила, сидя у матери на коленях. Никто из семьи так и не посмел прикоснуться к ароматному жареному мясу. А наутро Николай упросил кума забрать все мясо себе. Тот сначала остолбенел, а потом  обрадовался и, покрутив за спиной соседа пальцем у виска, гулял потом по этому поводу почти неделю, от всей души поминая Борьку…

Письмо деду

Совсем скоро окутает землю белым кипеньем цветущих садов очередная весна и наступит он – семьдесят пятый Победный май!  Засверкают праздничные салюты, взорвут тишину парадных площадей торжественные марши и  устремятся безбрежными реками по всей стране многомиллионные Бессмертные полки! Немеркнущая память людских сердец вновь унесет нас в те далекие сороковые, когда теплой июньской ночью началась разорвавшая мирную жизнь огромной страны в клочья кровопролитная и жестокая война. Дни, месяцы, годы той страшной всенародной беды, той дикой беспощадной мясорубки, словно насечки на гранитной плите, отпечатались намертво в памяти многих поколений и будут вечной болью жить в людских сердцах.

Тихо живет эта неистребимая временем боль и в моей душе – не вернулся домой с той страшной войны мой родной дед…

          Не совсем понимаю, с чего начать это письмо? Как вообще можно писать в прошлое? Я не могу сказать тебе банальное: «Здравствуй», потому что знаю, что тебя давно нет… Не уверена, что моя попытка будет удачной. Это, наверное, из области фантастики – прорваться сквозь время, сквозь десятилетия, докричаться до тебя, быть услышанной и узнанной? Ведь ты ничего не знал обо мне и ушел в никуда, даже не предполагая, что когда-нибудь, через много-много лет после твоего ухода, я напишу тебе это письмо…

          Мне сложно представить тебя таким, каким ты был при жизни. Все, что осталось у нас, в память о тебе – старенькая, пожелтевшая, склеенная фотография, где ты сидишь на стуле рядом со своим отцом Андреем, такой молодой, но очень серьезный, в пиджаке и в рубахе с воротом под горло. А рядом стоит моя бабушка, твоя молодая жена Акилина Ильинична и твоя сестра Настя.  Этот снимок был сделан в далеком 1935 году, после вашей  свадьбы. Тогда бабушка работала бригадиром полеводческой бригады в совхозе «Волфино». На всю жизнь запомнился ей торжественный день, когда прямо на свекольном поле, в присутствие ее товарищей, ей вручили партбилет члена ВКП(б), в этот же день партбилет был вручен и тебе. После этого памятного дня вы уже не разлучались! Оба, активные, грамотные, молодые коммунисты – были всегда на передовых рубежах трудового (тогда еще)  фронта. Вскоре бабушку избрали секретарем партийной организации и председателем женсовета. Затем она стала заместителем управляющего совхозом. В 1937 году у вас родилась первая дочь Людмила, а в 1939 году – моя мама Светлана. Я знаю, что вы жили дружно, душа в душу. Но страну захлестнула беда. Началась Великая Отечественная война.

           Ты, Ефим Андреевич Муха, в ту пору был председателем совхоза «Волфино» Глушковского района, Курской области. По заданию партии тебе было поручено ответственное дело – эвакуировать все многочисленное поголовье крупного рогатого скота в город Нижний Кисляй. Вражеские самолеты уже бомбили приграничные территории, уничтожали поезда с мирными людьми, спасающимися от надвигающейся беды  вглубь страны. Ты успешно справился с поставленной задачей, несмотря на жестокие авианалеты и постоянные бомбежки, практически без потерь, эвакуировал совхозное стадо, а вместе с ним переправил в безопасное место свою семью. Но вы тогда еще не предполагали, что расстаетесь навсегда...   После этого, ты вернулся в свой район и сразу отправился в военкомат, чтобы проситься на фронт. Но как опытному руководителю и коммунисту, тебе было поручено возглавить партизанское движение на родной курской земле. Какое-то время полностью была потеряна связь с тобой. Родственники ничего не знали о том, где ты и жив ли? Немецкие войска стремительно продвигались, занимая все новые города и села. На оккупированных врагом территориях военные действия вели бесстрашные партизанские отряды. Однажды ночью ты, в сопровождении еще двух партизан, появился в родном совхозе. Была глубокая осень, лил дождь вперемешку со снегом, было слякотно и грязно, колеса повозки вязли в подмороженной колее. Ты постучал в окно своим бывшим  соседям. Испуганная соседка, узнав тебя, успокоилась, но не сразу поняла, зачем ты пришел посреди ночи. И тогда ты попросил отпустить с вами ее 12 летнего сына Ивана, чтобы он смог принести домой продовольствие. Ты, как бывший руководитель совхоза, отлично знал, где располагались потайные склады, заполненные зерном, подсолнечным маслом, медом и другим продовольствием. Необходимо было раздать провиант людям, пока его не отыскали фашисты. Соседка отпустила с вами сына Ваню. Вы уже развезли по совхозным дворам добрую половину складских запасов, когда кто-то донес об этом немцам. Отстреливаясь, ты с двумя своими товарищами бежал в лес, бросив подводу с лощадью. Парнишка Иван успел скрыться и остался жив. Свидетели происходящего, из местных жителей, много лет спустя рассказывали твоей супруге Акилине, что двое из партизан укрылись в избушке лесника, а третий, отстреливаясь, скрылся где-то в лесу. Тех, что спрятались в маленьком деревянном домике, фашисты сожгли заживо. Никто не видел, был ли ты среди этих двоих? Страшная весть дошла до бабушки от родственников, когда она с детьми уже была эвакуирована в Сибирь. Горе, пережитое ею, нельзя измерить ничем! Но не умерла в сердце надежда! Она свято верила, что ты не мог быть одним из тех двоих. Она знала, что ты жив! И чудо свершилось! Летом 1943 года она получила от тебя единственное письмо, в котором ты сообщил, что остался жив, попал на фронт, и в данное время сражаешься в родной Курской области под Прохоровкой. Это только спустя годы люди узнали всю правду и подробности тех страшных танковых сражений на Курской дуге. Там человеческие тела заживо смешивались с грязью под гусеницами танков. Это было чудовищное зрелище! И где-то там был ты, мой дорогой дед Ефим Андреевич! А осенью 1943 года, как раз после боев под Прохоровкой, моя бабушка получила извещение, что ее муж Муха Ефим Андреевич пропал без вести в августе 43-го года…

           Она ждала тебя до последнего вздоха, дорогой мой дед, пропавший в огненном вихре той далекой, жестокой, кровавой войны. Моя любимая бабушка Лина прожила долгую, трудную, но наполненную светом негаснущей любви и надежды жизнь. Воспитала достойными людьми ваших дочерей, дарила свою нерастраченную нежность и заботу нам – вашим внукам. Акилина Ильинична до преклонного возраста вела активную общественную работу, была уважаемым и почитаемым человеком. Ее уже давно нет рядом с нами, но мы всей семьей регулярно навещаем ее могилку. А где обрел вечный покой ты, доблестный воин Великой Отечественной, не знает никто! Моя бабушка всю жизнь надеялась на чудо, ведь извещение о пропавшем без вести солдате – это еще не похоронка! Часто пропавшие во время войны бойцы даже через много лет  возвращались домой. Кто-то находился во вражеском плену, кто-то был тяжело ранен и из-за тяжелого увечья не хотел стать обузой своим родным, кто-то совсем потерял память.

Так и не дождавшись тебя, она покинула этот мир морозным январским днем 1986 года, в возрасте 82-х лет. Ты навсегда остался ее единственной, чистой и светлой любовью! Я верю, что встретившись на небесах, вы наконец-то обрели друг друга и вечный покой.

           Знай, дорогой Ефим Андреевич, что живут на этой земле, хранят добрую память о тебе твои, уже далеко не молодые, дочери Людмила и Светлана, их дети – твои внуки, твои многочисленные правнуки и даже праправнуки! Ты, ценой своей жизни, подарил ее нам! И мы никогда  этого не сможем забыть! Я бесконечно благодарна вам с бабушкой за то, что течет в моих венах ваша горячая кровь и бьется в груди неугомонное трепетное сердце. За то, что наградила меня судьба скромным даром писать стихи. И я пишу их, потому что так велит мне моя душа. А может быть, мои стихи о войне – это транслируемое  через мое подсознание из недосягаемой вечности твое прощальное послание к нам, твоим потомкам? Как бы там не было, я твердо знаю, что эти стихи – о тебе и для тебя! Я не буду ждать от тебя ответ, понимаю, что никогда не дождусь…

 

                          Твоя внучка Ирина Шевчук.

Месть…

Максим внезапно очнулся от дикой, пронзающей все тело боли. Попытался открыть глаза, но увидел темноту.

С трудом подняв правую руку, ощупал лицо и вдруг понял, что оно полностью чем-то обмотано. Еле разжав губы, выдавил из себя какой-то нечленораздельный звук и тут же застонал от нестерпимой, жгучей болевой атаки...

Откуда-то со стороны раздались звуки приближающихся шагов, открывающейся двери и чужие, незнакомые женские голоса:

- Позовите доктора, девчата, похоже, парень в себя пришел.

Через минуту чья-то теплая рука коснулась плеча Максима.

- Ну, что, бедолага? Ты меня слышишь? Не пытайся говорить, тебе это сейчас вряд ли удастся, а вот больно будет точно.

Максим, не осознавая, где он и что с ним происходит, беспокойно закрутил головой, попытался приподняться, но тут же снова впал в забытьё.

Сознание вернулось оттого, что кто-то пытался повернуть на бок его бесчувственное тело.

- Потерпи, парень, нам нужно тебя на каталку переложить. На рентген сейчас поедем, кости твои посмотреть надо.

Сердце Максима бешено колотилось в груди, боль, рвущая тело, и жуткий страх сковали руки и ноги. Он снова попытался заговорить с невидимыми им людьми, но вместо вопроса: «Где я?», сам отчетливо услышал булькающее хрипение.

Но его, кажется, поняли.

- Успокойся, парень! Ты в больнице, все самое страшное позади, и ты – везунчик, будешь жить! – твердо и уверенно произнес колдующий над ним доктор. - Меня зовут Сергей Николаевич. Я – твой лечащий врач. Ты хоть помнишь, что с тобой произошло? Только не вздумай говорить, просто покачай головой – да или нет?

Макс не помнил ничего…

- Ясно – констатировал доктор. - Последствия шока – возможна кратковременная потеря памяти.

Все восстановится, хотя лучше бы тебе этого никогда не вспоминать. Медведь тебя порвал, хлопец! И здорово порвал! Счастье, что ты жив остался и что нашли тебя быстро. Лицо сильно пострадало, скальп почти полностью снят, но мы будем сражаться. Держись. Бинты не трогай, ради Бога, там все еще кровит. Остальные раны промыли, зашили. Нужно еще кости проверить. Так что крепись, дружище, тебе здесь долго загорать придется…

 

Память начала возвращаться к Максиму не сразу. Мозг внезапно озаряло яркими вспышками и перед закрытыми пеленой бинтов глазами, словно на большом белом экране, всплывали жуткие картинки того дня, далекого безоблачного детства и всей его такой еще очень недолгой жизни…

 

Детство Максима и его младшей сестренки Танюшки прошло в маленьком таежном поселке, уютно расположившемся вдоль поймы непредсказуемого и своенравного горного ручья. Пробившись на поверхность земли среди высоких сопок, он, журча ледяной, кристально-чистой водой, спускался вниз по каменистому руслу, в тени огромных лохматых кедров, в узкий распадок. На сотни километров вокруг раскинулась дикая, первозданная приморская тайга, завораживающая своим величием и красотой. Соприкосновение и единение

с природой было естественным и постоянным, поскольку рос парнишка в семье заядлого охотника и рыбака.

С малых лет батя – Иван Макарыч Тимохин, внушал сыну одну простую истину: тайга – их главный кормилец!

Ее нужно любить, почитать и беречь! А бояться следует не диких зверей, а подлых людей. Он таскал за собой подрастающего сына буквально повсюду: за грибами и ягодой, на поиски целебного женьшеня и лечебных трав, на рыбалку и охоту. Мать поначалу пыталась было образумить отца, оградить сынишку от возможной опасности, подстерегающей человека в тайге на каждом шагу. Но Максима с ранних лет пьянил и манил к себе волшебный мир исполинских кедров, холодных горных рек, крутых склонов сопок, утопающих в розовом кипенье цветущего багульника, земляничных полян, усыпанных ароматной сладкой ягодой.

Поход за кедровым орехом был настоящим событием, неким прикосновением к чему-то таинственному и сказочному. Максим не понимал еще тогда своим детским умом, что побуждало так неистово колотиться его сердечко, отчего так манил к себе этот волшебный таежный мир. Он ощущал себя маленькой беззащитной букашкой среди огромных вечно-зеленых кедров, устремленных пушистыми кронами в такое высокое и ослепительно-синее осеннее небо. При этом в его душе не возникало ни малейшего страха перед диким лесом. Идти по кедрачу – словно гулять по парку. Мягкая, игольчатая, благоухающая подстилка под ногами похожа на персидский ковер. Шустрые белки безбоязненно снуют буквально под ногами, запасаясь на зиму щедро уродившимся кедровым орехом. В тайге тихо, безветренно, и это сказочное безмолвие нарушает только хруст веток под ногами да звук падающих с высоты смолянистых шишек. Иногда маленькие Максим и Танюха превращали сбор шишек в настоящее соревнование, отправляясь с отцом в лес словно на поиски таинственного клада. Они искренне радовались каждой находке, носились от дерева к дереву с неподдельным азартом и радостью, кубарем устремлялись вниз по крутому склону в погоне за покатившейся шишкой, в стремлении опередить друг друга и скорее наполнить выданный отцом холщевый мешок. Испачканные липкой, духмяной, кедровой смолой руки не мешали потом с таким же азартом чистить вареные яйца и картошку в мундире, припасенные с собой на обед из дома. В лесу у них всегда разыгрывался дикий аппетит, и то, что не было бы съедено за домашним столом, уплеталось на природе за считанные минуты. Лет с шести Максим уже лихо удил рыбу, натренировавшись на всеядных, клюющих даже на хлебный мякиш гольянах, облюбовавших мелководный водоем на окраине поселка. С нескрываемой гордостью он приносил домой свой драгоценный улов, который впоследствии не ел никто, кроме кота Васьки.

 – Эх, вы! – вздыхал обиженно юный рыболов. – Я так старался, а вы!

Но кто станет жарить заморенных гольянов, когда батька торбами носит чудно пахнущую, свежайшую, серебристую речную форель и пеструшку? Кот и батькиной рыбкой обжирался вдоволь, но, видимо, из большой любви к маленькому добытчику не брезговал и его мелюзгой.

 

Рыбачить «по-взрослому» Макс начал, как только мамка, от щедрости души, отдала ему свои резиновые сапоги. В папкиных «болотниках» он бы утонул с головой, учитывая то, что они были в высоту ему по маковку, так еще и 45-го размера! И хотя маманькина обутка – далеко не рыбацкая амуниция, но зато они были парню по колено, да еще и позволяли по размеру теплые вязаные носки из собачьей шерсти на ноги надеть. Форель и пеструшку папка ловил, не слишком далеко удаляясь от дома, вниз по течению реки, в которую впадал их поселковый ручей. А вот за рыбешкой покрупнее и посерьезнее они с отцом и кумом Борисом Федорычем выезжали на его «Жигуленке» за десятки километров, ближе к морскому побережью, куда в устье реки, впадающей в море, заходили на нерест кета и горбуша. Мужики заводили в воду широкие сети и потом выбирали из них столько трепыхающейся рыбы, что Максима буквально распирало от восторга! Но лишнего никогда не ловили.

Во времена его детства такой безудержной «хапучестью» рыбаки не страдали. Добывали ровно столько, сколько необходимо было для обеспечения запасов семейства на ближайшее время. Сколько помнил себя Максим, на столе в их доме рыба и мясо никогда не переводились. И пусть жили люди не особо богато,

в роскоши не купались, дорогими побрякушками друг перед другом не бряцали, но были в ту пору все дома хлебосольными, гостеприимными, на угощение и веселье щедрыми. Праздники отмечали дружно и весело,

в гости ходили не на час – другой, а уж если садились за стол, то расползались по домам, в лучшем случае, к утру, а то и ночевали в тесноте да не в обиде, всем гуртом! Укладывались кто - где пристроится, а поутру веселье начиналось по второму кругу! Столы ломились от вкусноты, приготовленной руками умелых хозяек, и чего там только не было: и заливное из пеленгаса, и жареные рябчики, и свиные ребрышки, и необыкновенно сочные котлеты из дичи. Хрустели на зубах под рюмочку «беленькой» мохнатенькие соленые груздочки! Даже красная икра, обильно сдобренная подсолнечным маслом и репчатым лучком, не была в те годы особым деликатесом – всем этим изобилием щедро делилась с людьми богатая приморская тайга. И, хотя полки продовольственного магазина в поселке не блистали особым ассортиментом товара, но голодать тогда даже ленивым и пьющим не приходилось. Жили люди открыто – дома и души нараспашку! Никаких замков на входные двери домов тогда не вешали. В лучшем случае, уходя куда-то, в дверной засов вставляли деревянную палочку, что означало – никого нет дома. Соседи ходили друг к другу запросто за любым пустяком: за щепотью соли, за горбушкой хлеба, за «трёшкой» до следующей зарплаты. Все были друг у друга на виду, жили легко, просто, без «кренделей» и «закидонов», никаких особых секретов друг от друга не имели. Да и как там особо спрячешься, когда баня в поселке и та была одна на всех? Лишь у нескольких особняком живущих на окраине семей были свои деревянные, неказистые баньки. Все же остальное население отмывало и парило свои «тушки» в казенной баньке, которая была своеобразным местным центром общения.

 

Банные дни были четко расписаны: женское население, от мала до велика, с котомками и березовыми вениками телепалось на помывку с раннего утра до позднего вечера в пятницу, мужикам была отдана суббота. У них моцион омовения грешных тел растягивался на часы, веники преобладали дубовые, а в паузах между заходами в парилку, в большой гардеробной, на деревянных лавках, разливалось по бокалам холодное пенное пивко и травились «кудрявые» анекдоты. Мужики, приходящие в баню с сыновьями, особо с ними не церемонились: «в темпе вальса» пару раз намыливали чадо жесткой мочалкой, окатывали с головы до ног водой из оцинкованного тазика, наспех промакивали мокрое тело мохнатым полотенцем и, шлепнув напоследок весело под зад, отправляли дитя, толком не обсохшее, домой, к мамке. Суббота – их законный мужицкий день, когда можно не только отмыть с грешного тела недельную грязь, но и просто расслабиться, отвести душу в кругу собратьев по разуму в обстановке, где все равны. Ведь только в бане начальник, сверкая голым задом, сидит в парилке на одном полке со своим подчиненным и хлопает его, по – дружески, распаренным веником по упитанным бокам. А потом наоборот, разомлевший крепыш – мужичок так пройдется дубовым веником по тощему заду своего шефа, что тот начнет сначала повизгивать, а потом, красный, как редиска, выскочит из парилки, чтобы окатить себя холодной водой.

 

Максим любил эти субботние походы с батькой в баню. Отец всегда основательно и серьезно готовился к этому мероприятию. Летом все было проще: бросил в котомку полотенце, «свежие» семейные трусы, пару носков, мочалку с мылом и главное – веник. А вот зимой он дотошно ковырялся в шкафу, перебирая свои утепленные кальсоны, ворошил стопку застиранных морских тельняшек и рылся в мешке со свернутыми «в рогалик» штопаными носками. Жене в этом вопросе Иван Макарыч перестал доверять с тех самых пор, как однажды опозорился в бане, напялив, не глядя, заботливо уложенные супругой кальсоны и наклонился, стоя задом к группе земляков, заедающих пивко вяленой рыбкой, чтобы надеть на ноги носки. Дружное ржание за его спиной ничего хорошего не предвещало. Мало того, кто-то из особо шустрых успел подскочить к Макарычу и пощекотать его через дыру в подштанниках, на самой центральной выпуклости задней части человеческого тела! Мужики гоготали заливисто и с издевкой:

 - Что, Макарыч, видать тебя баба намедни горохом перекормила? В пулеметчики никак записался? А иначе дырень такая откуда?

Макарыч, конечно, весельчаков быстро осадил! Послал их туда, где его фольклорный тезка «телят не пас»!

А потом, не скупясь на эпитеты, объяснил, что с дыркой на штанах и со своею бабой он без советчиков разберется, а вот им посоветовал меньше пива хлебать, чтобы по холодку добираясь из баньки домой, ненароком не обмочиться, да свои главные мужские «причиндалы» не обморозить. Жене своей - Тамаре, он потом дома изрядно «хвоста накрутил»! Долго ей те дырявые кальсоны вспоминал! А потому и сборы в баню больше никому не доверял. Банька – для любого мужика была делом святым. Даже рыбалку и охоту отец так планировал, чтобы с банным днём это мероприятие не пересекалось. Но все же иногда ритуал нарушать приходилось. Бывало это не часто, но по исключительно важным причинам. Как можно было настоящему охотнику перво-снежный выход в тайгу пропустить? Все следы на первом снегу, как на карте читаются! Для опытных таежников перво-снежная охота – открытая книга звериных передвижений, самое время сезон открывать. После осенней разминки по гусям, рябчикам и прочей пернатой мелочи, зарядить, наконец, карабин серьезными патронами и погонять по лесу серьезную добычу – ведь самая охота в эти дни!

 

Стрелять за огородом по консервным банкам пульками из «воздушки» - было любимым занятием всех пацанов в округе. Но подобное «богатство» имелось только у Максима, чем он необычайно гордился и даже немного больше… Когда к нему с просьбой пострелять из ружья подкатывали соседские мальчишки, он гордо задирал нос, строил «умную мину» и на полном серьезе спрашивал:

- А мне что с того будет?

- Ну, проси, чего хочешь…

И тут Макс начинал сосредоточенно тереть лоб, как бы соображая, чего такого ему – баловню судьбы - не хватает, и чего с этих обормотов можно затребовать, чтобы себя порадовать? Требования, как правило, особым разнообразием не блистали. Все ведь друг у друга, как на ладони были, потому возможности семей и их благополучие или наоборот, – были всеобщим достоянием. Так что попросить только у Вовки реально можно было больше, чем у всех других. У него был классный велосипед, коньки и настоящая клюшка! С остальными стрелками вопрос решался проще: кто-то откупался конфетами, кто-то мамкиными пирожками, а кто-то кульком семечек или кедровых орехов. Словом, коммерческая жилка у Максима была весьма развита с юных лет. Правда, батя, узнав о его четко отлаженном товарообмене, от всей души отвесил сыну подзатыльник и коротко констатировал:

- Ну, ты и барыга, сынок!

Максим понял, что родитель явно не одобряет его предприимчивость, но при этом конкретного запрета на происходящее из отцовских уст не прозвучало… А потому, желающим «популять», Максим так же выдавал на прокат свою старенькую «воздушку» и максимум по 3 пульки, но уже более осторожно, подгадывая, чтобы время стрельб совпало с отсутствием родителя дома. Запас пулек был ограничен, поэтому пацаны стреляли по самодельным мишеням всем, что под руку попадет. Подходили для этого и маленькие шарики, скатанные из жёваной бумаги, и березовые почки, и разломанные на несколько частей зеленые «колбаски» цветущего подорожника.

 

Лидерами заокольных стрельб были (кто бы сомневался!): сам Максим, его одноклассник Серега и единственный среди всех очкарик и замухрышка Петька. Для Петрухи даже столь небольшого веса и размера ружьишко было весьма увесистой игрушкой. Целился он долго, стоя чуть согнувшись на широко расставленных тоненьких ножульках, прищурив правый близорукий глаз, левый при этом выпучивая так, что он чуть ли не вываливался наружу! Но его пулька всегда, без промаха, достигала цели. Пацаны бесконечно, но беззлобно подтрунивали над везучим очкариком, при этом каждый жалел его в глубине души, зная, как нелегко живется пацану в семействе, где беспробудно пьянствуют оба горе-родителя. А заморыш-Петька не только стрелял лучше многих других, но и в школе учился на зависть сверстникам! Ходил Петька всегда в чьих-то обносках, штопанную и застиранную одежку от своих выросших сыновей отдавали сердобольные земляки, его вечно хмельной мамашке. Может, нежную детскую Петькину душу и травмировал этот факт, но он никогда не показывал вида и ходил с гордо поднятой головой, несоразмерно большой, относительно субтильного тельца. Жалости к себе этот пацан категорически не терпел! На попытки добродушной школьной технички тетки Нюры прижать его к себе или погладить мимоходом взлохмаченную Петькину шевелюру, фыркал и ощетинивался, как маленький ежик.

 

Когда Максиму стукнуло 12 лет, Иван Макарыч торжественно объявил сыну:

- Ну, что, парень, пришла пора из тебя настоящего мужика лепить! Рыбалку ты освоил - уже с голоду не помрешь, но жить в тайге и не быть охотником – просто бред! Пулять по бутылкам – ума много не надо! Пора тебе руку набить на серьезных мишенях.

Максим аж взвизгнул от восторга:

- Ну, наконец-то, батя! Я уже устал тебя просить взять с собой на охоту!

- Не время значит было. Мне виднее, – буркнул отец и полез в свой заветный обшарпанный сундук, где хранил под замком стратегический оружейный запас.

Максим с ранних лет знал наперечет все эти котомки и коробочки, в которых хранились пустые гильзы, боевые патроны, дробь, пыжи, лежали отдельной стопкой разноцветные фланелевые тряпочки, шомпол для чистки ствола и всякие другие охотничьи «примочки». Он терпеливо и с большим любопытством часами наблюдал за тем, как батька колдует со всем этим несметным богатством, собираясь на охоту. Иногда Максу поручались нехитрые операции, вроде таких как - накатать из мятых газетных обрывков кругляши определенного диаметра или почистить и протереть мягкой тряпочкой батькину любимую двустволку 28–го калибра. Но особый восторг и тайную зависть вызывал у парня новенький карабин «Сайга» - настоящая отцовская гордость!

 

В тот день Максим проснулся задолго до рассвета. Предчувствие чего-то необычного и такого долгожданного щекотало легким холодком сердечко и беспорядочно путало мысли. Он тщетно в темноте пытался разглядеть циферблат настенных часов с кукушкой, которой они с любопытной сеструхой еще несколько лет назад «свернули шею». Отделались шалуны тогда по легкой, но вот часы с тех пор замолчали. Тикать-то они продолжали, но кукушка торчала из своего дупла с немым укором, уставившись тупо в одну точку…

Наконец скрипнули половицы под тяжелыми отцовскими шагами в соседней комнате. Это послужило сигналом – пора! Максим с такой скоростью напялил на себя всю амуницию, заготовленную с вечера заботливой материнской рукой, что отец, вздрогнув от неожиданности, изумленно присвистнул:

- Ну, ты даешь, сын! Что, спал стоя? В полном снаряжении?

- Да нет, пап, я только что встал.

- Солдат! Молодец! Не люблю, когда колупаются, как клуши, и резину тянут! Щас я лицо сполосну, куснем на дорожку, и топать пора!

Мать, услышав голоса и шебуршание на кухне, поспешила к плите, чтобы покормить своих мужиков.

- Чего закопошились ни свет, ни заря? Вань, ведь темно еще, куда спешишь? Дай хоть солнце встанет.

- В самый раз, мать! Все рассчитано! Нам топать – тебе и не снилось сколько, а еще засветло бы назад вернуться. Я ведь на первый раз сыночка твоего своим ходом домой доставить должен, а то с непривычки подорвет пупок, тащи потом на себе этого кабанчика! Вон вымахал какой, скоро батю перегонит!

- Шутник! Ты мне это брось, а то упрусь сейчас и потопаешь один свою дичь гонять. Я тебе самое дорогое доверяю, а ты еще издеваешься! И так ночь не спала, вся испереживалась – куда, дура, ребенка в такую погоду отпускаю? Охотники, елки-палки!

- Мам, да я уже мужик! Что ты всё со мной, как с лялькой? Вон Таньку нянькай! Я столько времени отца уговаривал взять меня на охоту, а ты всё слезы пускаешь! Ну, мам?..

- Ладно! Собрались, так идите, только душу мне не рвите! Без дури там и, чтобы к закату, кровь из носа, но дома были! Ясно?

- Есть, командир! – шутливо «взял под козырек» счастливый Максим.

Отец умылся, оделся и сел подкрепиться перед дальней дорогой. Мать разложила по тарелкам золотистую жареную на свином сале картошечку, поставила на стол квашеную капустку, щедро сдобренную растительным маслом и нарезанным полукольцами репчатым луком, налила своим мужикам по полной кружке свежезаваренного, душистого, малинового чая.

- Я вам с собой харчей на день уложила, чтоб не морил парня голодом! Слышишь, Иван? В твой рюкзак всё засунула, в котелок. Да спички не забудь!

- Вечно мне полрюкзака провианта натолкаешь, таскаю потом, как дурень! Оно мне надо? Ведь половины не съедаю, тащу назад, потому как выбросить жалко…

 

Максим и Танюха, только повзрослев, понимать стали, что за гостинцы от «зайца» приносил им батька, возвратясь с охоты. Уставший, с заиндевелыми усами, озябшими руками, вытряхивая из заплечного мешка сначала добытую дичь, а потом, откуда-то из потайного уголка, вытаскивал упакованный в газету «лесной подарок». Они заворожённо наблюдали за отцовскими фокусами и получали, наконец, от «встреченного на заснеженной опушке зайца» то заледенелый от мороза пряник, то горсть удивительно знакомых карамелек, то необыкновенно вкусный бутерброд из горбушки ржаного хлеба с куском свиного сала. Дети недоумевали: откуда у зайца в лесу водятся такие лакомства? И как он вообще узнал об их существовании? Всё принесенное отцом казалось им необыкновенно вкусным! Жаль, что очень скоро закончилась детская сказка и, как волшебный сон, безвозвратно растаяла в один миг вера в говорящих лисиц и зайцев, в Деда Мороза и Снегурочку…

 

Для зимней охоты у отца была специальная, годами проверенная амуниция. Одежда для многокилометровых пробежек по лесу, порой в лютый мороз и колючую вьюгу, должна быть одновременно очень теплой и легкой. Батя, готовя сына к «боевому крещению», несколько дней внушал жене, чтобы не паковала его, как кисейную барышню:

- Ты мне это брось, слышь, Том? Чё, ты кучу штанов наложила пацану? Он мужик или баба, чтобы зад в пуховой перине парить? По тайге как сохатому бегать надо! Там так сопреешь, что хоть раздевайся! А когда вспотеешь, то в мокрой одежке вмиг околеть можно, как сосулька. Поняла или как?

- Да поняла я всё! Пакуйтесь сами, вечно тебе не угодишь! Ворчишь, как старый хрыч!

- Вот то-то и оно. Мы без бабских сантиментов разберемся. Запомни, сын, главное, чтобы одежка на тебе ветром не продувалась и сухой оставалась. Усвоил?

- Да ясно, батя! Давай выдвигаться скорее. Уже и рассвело, пока вы тут с мамкой ругаетесь…

 

Холодным пронзающим ветром встретили охотников предрассветные декабрьские сумерки. Свежий хрустящий снег укутал белым покрывалом землю. За ночь замело, засыпало все просёлочные дороги, не говоря уже про узкие таёжные тропы. Но для «аборигена» здешних мест – Ивана Макарыча, ни компас, ни карта, ни дорожные указатели не требовались. В любую непогоду, даже с закрытыми глазами, он бы не сбился с верного пути, ведь с детства ему здесь знаком каждый овраг и каждый взгорок, сопки и распадки, каждое дерево и каждая поляна! Идти по хрустящему, рыхлому снегу необычайно тяжело, ноги утопают в белом крошеве почти по колено, а впереди – не один километр пути. Поэтому в арсенале настоящего охотника просто необходимо такое уникальное приспособление как снегоступы – некое подобие коротких и широких лыж. Макарыч – мужик рукастый, и для него смастерить такую нужную для любимого занятия штуковину – дело плёвое! Изготовленные им легкие деревянные лыжи пользовались огромным спросом у местных любителей зимней охоты.

- Ну, с Богом, сын! Удачной нам охоты, – неумело перекрестясь, молвил Иван Макарыч, выдохнув в морозную тишину клубы пара, тут же осевшие легким белым инеем на его усах и бороде.

И охотники двинулись на восток, навстречу первым солнечным лучам, серебристыми бликами мерцающих среди заснеженных вершин густого кедрового леса. Максим на всю жизнь запомнил день своего «боевого крещения»: долгую и трудную дорогу по заснеженной тайге, пронзающие порывы холодного ветра, обжигающие лицо колющей болью, костер, умело разведенный отцом прямо на снегу, в укромной ложбине между сопок, и свои первые настоящие охотничьи трофеи – двух лихо подстреленных белок и рябчика! Отец в тот раз был не особо увлечен погоней за добычей, хотя наткнулись они пару раз и на свежий след дикого кабана, и наблюдали, как шустро прыгали по крутому склону две быстроногие косули. Цель этого похода для Ивана Макаровича была одна – показать сыну, как нужно вести себя на зимней охоте, как читать следы зверей на снегу, как выдержать, не замерзнуть и просто вернуться домой живым и невредимым. Ступили на порог родного дома уставшие и замерзшие охотники уже затемно. Выскочила в одном халатике на крыльцо взволнованная мать и запричитала, закудахтала, отчитывая мужа за истрепанные нервы и пролитые в ожидании слезы.

 

Сколько их потом еще было: удачных и не очень дальних походов, исхоженных километров лесных тропинок, израсходованных боевых патронов, добытых таежных трофеев – Максим давно сбился со счета. Охота и рыбалка, со временем, стали для него любимым увлечением, унаследованным от отца, и неотъемлемой частью его жизни. Ровесники крутили пальцем у виска, объясняя Максиму, что в их возрасте есть масса других, чисто молодёжных забав, а шарахаться с «берданкой» по лесу – удел пенсионеров! Но он не обращал внимания на ехидные комментарии своих приятелей и с большей охотой, при первой же возможности, бежал в лес, в то время как они либо гоняли мяч на школьном стадионе, либо бряцали на гитаре с сигареткой в зубах в скверике, на задворках поселкового клуба, либо трясли тушками на танцульках по выходным.

Тайга будто приворожила парня своей первозданной красотой, тишиной и необъятными просторами. Он открыл для себя этот таинственный мир окружающей природы и ощущал себя наедине с ней необыкновенно спокойно, уверенно и гармонично. Так продолжалось до тех пор, пока с ним не случилось чудовищное несчастье…

 

Накануне того памятного дня, который во многом перевернул жизнь не только юного Максима, но и всей его семьи, ему стукнуло 15 лет. Шелестел осенним разноцветьем опадающей листвы необыкновенно теплый октябрь. В свои 15 лет Макс ростом уже догнал отца, хотя в плечах и крепости рук до бати ему еще очень далеко. Но он уже чувствовал себя настоящим мужиком. Часто сеструха-пигалица с издевкой подтрунивала над ним, когда неожиданно заставала его с серьезным видом рассматривающего себя в зеркале.

- Что, жених, усы ищешь? Да нет там ничего, наверное, плохо удобряешь!

- Уйди, козявка, пока подзатыльник не отхватила! Лучше на себя в зеркало глянь, нос у тебя, как у Буратинки, и косички жидкие, как крысиные хвостики. А мои усы – не твоего куриного ума дело! Лучше своих кукол выгуливай.

Танька, обиженно поджав губки, убегала реветь, а потом еще и матери ябедничала, что брат ее Буратинкой обзывает. Вообще-то они с сестрой были нежно привязаны друг к другу, но при этом без конфликтов и дразнилок не обходилось. Разница в возрасте была непреодолимым препятствием к более тесному общению. Для Максима Танька всегда была маленькой, белокурой глупышкой, за которую он стоял горой и защищал от чужих нападок, но при этом разговаривать с ней на равных, о чем-то серьезном, считал невозможным и бесполезным занятием. На 15-летие старшего брата она долго, втихую, под мамкиным руководством, готовила ему шикарный подарок – теплый шерстяной вязаный шарф из разноцветных ниток. Брат был глубоко тронут таким вниманием к себе. Главное, его удивило то, что непоседливая, как кукла-неваляшка, сеструха умудрилась усидеть какое-то время на одном месте, чтобы связать свой первый в жизни шарфик. Подарков имениннику привалило много; но самым дорогим и долгожданным было новенькое, блестящее охотничье ружьё, торжественно преподнесенное отцом прямо за праздничным столом. Его собственное - Максима Иваныча Тимохина ружье! Максим просто сгорал от нетерпения поскорее опробовать свой новый «ствол». На охоту с отцом они отправились в ближайший выходной день. Парня просто распирало от гордости и восторга, душу бередили предчувствия предстоящих таежных приключений.

 

В тот субботний день они отправились в лес втроем: кум дядя Боря, отец Иван Макарыч и Максим. Шли гуськом по узкой таежной тропе, петляющей по склону сопки и убегающей вверх к ее вершине. Такой изысканно-красивой и нарядной приморская тайга бывает только осенью! Ослепительной синевой расплескалось над головой, между высокими горными вершинами, ясное безоблачное небо. Словно невидимый волшебный художник своей огромной мягкой кистью разукрасил природу яркими мазками разноцветных акварелей. Среди желтой листвы белоствольных берез вдруг бардовым всполохом затрепетал на ветру тонкими ветвями с яркими остроконечными листочками молодой даурский клен. А вон склонила низко ветви рябина под тяжестью дозревающих алых кистей горьких ягод. Мягким ковром стелется под ногами пожухлая осенняя трава, в которой заливаются прощальной звенящей трелью неугомонные кузнечики и цикады. Весело щебечут птицы, порхая дружными стайками от дерева к дереву. Балует землю напоследок теплыми ясными деньками затянувшееся восхитительное бабье лето! Но для охотников осенний листопад – не лучшее время для промысла. Чуткие звери издалека слышат шуршание листвы под ногами путников и близко к себе никого не подпустят. Есть, конечно, у знатоков охоты свои секреты и хитрости, способные обмануть даже особенно чутких лесных обитателей, но это искусство постигается годами и дается не каждому.

 

Максим помнил, как долго они поднимались по крутому склону, а потом спускались вниз, перевалив вершину горного хребта. Шли по узкому распадку, густо заросшему кустарником колючего шиповника, потом преодолели еще один таежный перевал и вышли наконец в широкую долину, по которой устремлялась в сторону морского побережья полноводная горная река. Сюда, в низину, на водопой и сочные луга устремлялись стайки быстроногих косуль, выходили гордо-несущие свои ветвистые рога красавцы изюбры, плюхались на береговых отмелях в грязевых ваннах дикие кабаны. Спустившись к воде и сбросив оттянувшие плечи рюкзаки и ружья, охотники решили устроить привал, перекусить и двигаться дальше, вниз по течению реки. Иван Макарыч живо запалил небольшой костерок из веток прибрежного сухостоя, которых было полно на берегу, подвесил над ним закопченный походный котелок с речной водой и вскоре заварил свой фирменный таежный чаек с веточками лимонника, малиновым и земляничным листом. Наскоро отобедав и чуток передохнув, двинулись дальше. Через пару километров пути открытая широкая долина закончилась. Русло реки делало резкий поворот и уходило в распадок между вереницей невысоких взгорков, переходящих плавно в горный хребет, почти вплотную примыкающий к левому берегу. Идти становилось все трудней. Открытый каменистый берег уступал напирающей тайге. Приходилось с трудом пробираться то через сплошной бурелом из поваленных бурным течением реки деревьев, то карабкаться по скалистой, почти отвесной круче. Река петляла и бурлила, становясь то более узкой и глубокой, то снова разливаясь вширь и мелькая темными островками каменистых отмелей. Преодолевая очередную преграду, возникшую на пути, кум Борис, идущий первым, зацепился рюкзаком за торчащую из каменистого утеса корягу, потерял равновесие и рухнул вниз. На его счастье в этом месте, у самого подножия утеса, река была сильно запружена поваленными деревьями, ветками и корягами, нанесенными бушующим потоком после летнего сезона проливных дождей. Борис Федорович зацепился за корчи и, вымокнув в ледяной воде по пояс, при помощи Максима выбрался наверх.

- Ладно, Борис, не волнуйся, там за утесом отмель будет, костер запалим, обсохнешь на берегу.

 - Да, не сахарный, не растаю. Слава Богу, весь не искупался, дурень старый! Как я этот корч не увидал? Макс, давай двигай первым, мы тут вдвоем не разойдемся.

- Осторожней только, сын! Под ноги смотри, за этим поворотом берег пологий, там тормознем.

Максим потихоньку двинулся дальше, кум Борис и отец шли следом. Обогнув опасный, коварный выступ, Максим увидел пологий каменистый берег, густо заросший ивняком. Спрыгнув вниз на землю с обрывающегося резко подобия тропы, Максим с облегчением выдохнул:

- Ну, вот! Так и альпинистом стану. Пап, вы там где? Идете?

Из-за скалы крикнул отец:

- Да, ползем, как черепахи. Не гони, а то ноги переломаем.

Максим отряхнул с одежды грязь, сухие листья и траву, налипшие во время «обнимашек» с каменистым утесом, поднял с земли рюкзак, поправил ружье и двинулся к береговой отмели, решив скорее развести костер.

Берег был сплошь усеян круглыми камнями, отесанными и обласканными водой, кое-где с небольшими островками мелкой речной гальки.

Подойдя к воде, Максим повернул голову, чтобы оглядеться по сторонам, но тут же замер, как вкопанный. В метрах десяти от него, у самой кромки воды, стоял медведь и, не мигая, смотрел прямо на него.

От неожиданности увиденного, Максима внезапно охватил дикий испуг и паника. В голове, как в шумном пчелином улье, замельтешили путаные мысли, а руки почти автоматически выхватили висевшее за плечом ружье. Даже закричать Максим почему-то не смог. Горло словно пережало чьей-то крепкой, безжалостной рукой. Медведь пошевелился, но не отводил взгляда от парня. Максим тогда не думал ни о чем, он слышал только сумасшедшее биение собственного сердца, отдающееся прямо в ушах, и внутренний голос, громко кричавший ему: «Стреляй! Стреляй!»

Макс резким движением вскинул к плечу новенькую двустволку и выстрелил мгновенно, практически не целясь. Выстрел гулким эхом шарахнулся о прибрежные скалы и вернувшейся ударной волной вывел парня из шока. Максим увидел, как дернулось мохнатое бурое тело и завалилось на бок, уткнувшись мордой в воду. Через несколько секунд на берег с выпученными глазами выбежал Борис Федорович, а следом отец, держа ружье на изготове.

- Что? Что случилось? В кого стрелял, ядрена-вошь?

Максим молча ткнул рукой в сторону убитого медведя. И только сейчас все трое заметили, что у бездвижно лежащего у кромки воды тела топчется маленький медвежонок. Отец рванул к нему и замер, оказавшись рядом. Взгляд его был прикован к противоположенному берегу, с которого вдруг раздался дикий рев…

На другом берегу реки металась огромная медведица, а в паре шагов от нее жался к мокрым камням еще один мохнатый малыш. Медведица сделала несколько резких прыжков в сторону воды и вдруг поднялась на задние лапы, издав душераздирающий звериный крик. Иван Макарыч среагировал мгновенно: два выстрела, прогремевших один за другим, настигли отчаянную медведицу-мать и сразили ее замертво…

Несколько минут все молчали, приходя в себя. Первым очнулся отец:

- Ну, ты даешь, сын! Что же ты натворил, парень? Ты хоть понял, что произошло?

У Максима вдруг обмякли ноги, руки, он буквально мешком бухнулся на камни, а потом с трудом выдавил из себя:

- А что я натворил, пап? Ну, медведя убил…

- Да нет, парень, не медведя ты убил, а медвежонка.

- Ты чё, пап?! Медвежонка я не видел, он же вон – живой.

- Борис, скорее заходи с той стороны. Да быстрее, кум, лови его, а то убежит.

Мужики, не сговариваясь, рванули к подстреленному Максимом медведю, за телом которого дрожал темно-коричневый неуклюжий мохнатый комок. Медвежонка поймали легко, он даже не пытался убегать, видимо, тоже был в шоке. Борис Федорович, сам мокрый по пояс, прижал к себе дрожащее, жалобно поскуливающее существо и погладил его по голове.

- Совсем малыш. Месяца два от роду. Осиротели вы, братцы! Иван, а со вторым что делать будем? Вон на том берегу мечется. Мамашка-то всё, хана…

- Попробую перейти реку, может, поймаю.

- Да не лезь ты в воду, Бог с ним! – крикнул кум.

Но Иван Макарыч уже полез штурмовать поток ледяной воды. Видимо почуяв неладное, малыш, метавшийся по камням у тела убитой медведицы на противоположном берегу, вдруг подорвал, как ужаленный, и побежал в сторону леса.

- Вань, остановись! Удрал медвежонок! Ищи его там теперь! Возвращайся назад.

- Да и то верно – повернув обратно, тяжело выдохнул Иван Макарыч.

- Ну, что, сушиться будем, что ли? Разводи костер, ворошиловский стрелок, – крикнул он сыну.

 

Языки трескучего пламени согревали озябшие руки Максима, мокрые ноги Бориса Федоровича, дрожащего всем телом на коленях отца медвежонка. Какое-то время все сидели молча. Лишь монотонно журчала на перекатах свидетель всего произошедшего – холодная река, сопел, уткнувшись мордочкой в передние лапки, осиротевший медвежонок, и потрескивали в жарком пламени костра сухие ветки. Первым заговорил кум Борис:

- Ну, что делать-то будем, мужики? Я ума не приложу! К чему угодно был готов, но два с бухты-барахты убитых медведя, даже для меня – шок!

- Да, попали, – грустно выдавил из себя Иван Макарыч, – ты хоть понял, Максим, что произошло?

- Да что вы так на меня смотрите, пап? Что я сделал не так? Ну, не скрываю, струхнул слегка, но в медведя-то попал!

- В том-то и дело, что зря попал, парень! Я уже пытался объяснить, что с перепугу он тебе медведем показался, а это – пестун – медвежонок трехлетка.

- Не понял? Как это?

- Да все просто, моя вина, что я тебя в этом вопросе не успел просветить. Не подумал дурень, что такая встреча в это время и в таком месте – вполне вероятна. Понимаешь, бывает так, что медведица, ну вот та, к примеру, что лежит теперь на том берегу, одного из своих медвежат при себе оставляет на год-другой. Обычно подросшие медвежата «пинка под зад» получают и в самостоятельное «плавание» отправляются. Если же одного мать оставила, то для того, чтобы он нянькой потом при новых детенышах был. Понял? Это его обязанность такая: пестовать малых братишек-сестренок, таскать за загривок через реку, например, следить, чтобы не лезли куда попало. Вот, похоже, так и было сегодня. Пока мамаша одного из медвежат на другой берег перетаскивала, пестун второго охранял, а тут ты – снайпер, на них наткнулся и бабахнул с дури!

- Ну, пап! Я-то откуда знал? Ты мне говорил, что бежать от медведя нельзя, что спиной к нему повернуться – значит дать сигнал к нападению. Орать надо было что ли: «Папочка! Мамочка! Где вы?»

- Да не пили парня, Иван! Что сделано, то сделано. Он прав, ведь что-то другое с испуга сообразить не каждый взрослый сумеет. Жалко, конечно, двоих детенышей, считай, угробили, а третьего осиротили.

- Чё это двоих угробили, дядь Борь? Один ведь в лес удрал.

- Да куда он удрал? Малыш совсем. Он без мамки максимум несколько дней проживет… А этого теперь домой тащить придется, – отец почесал за ушком спящего медвежонка.

- Вань, ну а с мясом что?

- Кум, не сыпь мне соль на рану. К малому я и притронуться не смогу. Давай зароем, что-ли? Ну, а с мамашкой… Ну, разделаем, допустим, только много ли унесем? Да и насчет медвежатины – Тамарка у меня не особо это мясо уважает. Брезгливая баба…

- А моя – ничего! Котлеты из медвежатины да под рюмочку – лучший закусон.

- Ладно, хватит лясы точить. Давай шевелиться. Время не на нас работает. На сегодня мы отохотились, кажись. Пошли, Борис! А ты, сын, сиди тут, карауль своего подопечного. Запомни, теперь ты ему – и мамка, и папка!

 

Всё, что происходило дальше, Максим вспоминал как состарившуюся со временем, размытую дождем и разъеденную туманом старую кинопленку…

Сначала отец с дядькой Борисом утащили в заросли ивняка тело молодого медведя, с полчаса шуршали там ветками и камнями. Потом перешли вброд по мелководью реку и, достав охотничьи ножи, принялись за тушу медведицы. Максим отводил глаза от происходящего зрелища. Он не один раз помогал отцу разделывать домашнюю животину: и свинью, и корову, но эта экзекуция на берегу реки была для его неокрепшей психики чем-то уму не постижимым.

 

Взвалив на плечи тяжелые рюкзаки, наполненные медвежьим мясом, предварительно завернутым в полиэтиленовые мешки, Иван Макарыч и Борис Федырыч двинулись в путь. Максиму было поручено нести беспокойного медвежонка. Обратный путь решили сократить, выйдя километра через три, напрямую через лес к проселочной дороге. Пылящая грунтовка вывела путников к кедровому перевалу, преодолев который, они спустились в родной поселок. Дорога назад была трудной и морально, и физически. Казавшийся в начале пути ношей не слишком тяжелой и где-то даже забавной, к вечеру осиротевший и изголодавший медвежонок совсем измучил Максима.

 

Домой они пришли затемно, измотанные и неразговорчивые. Мать – мудрая женщина, никогда не приставала к отцу с расспросами в такие минуты, знала, что может отхватить «нежности» по полной программе. Нетронутый рюкзак с мясом оставили на ночь в летней кухне. Медвежонка Максим занес в дом и опустил на тканый коврик у печи.

Только тут мать поняла, что это живой звереныш! Молча, зажав себе рот ладонями обеих рук, рухнула на табурет. Сидела так минут пять, не моргая, глядя на шевелящийся мохнатый комок. Она, видимо, сразу всё поняла без особых объяснений. Сорвалась с места, что-то долго искала в ящике шкафа в своей комнате, потом принесла с веранды пустую стеклянную бутылочку, достала из холодильника банку коровьего молока. Старая резиновая Танюхина соска, из которой она кормила иногда своих кукол, стала для малыша настоящим спасением. Сначала медвежонок фыркал, пятился назад, крутил головенкой, не понимая, чего от него хотят. Но голод – не тетка, и запах молока сделал свое дело! Он жадно заглотил резиновую «титьку» и начал сосать шумно, с причмокиванием.

- Как же так-то, а сын? Где же мамка этой крохи? Неужели у отца рука поднялась? На него не похоже…

- Мамка где?.. – промямлил невнятно Максим, – в рюкзаке на летней кухне.

И тут в комнату влетела Танька в пижаме:

- Ой, чё это вы тут шумите? А это что такое? Медвежонок? Откуда?

- От верблюда, – фыркнул Максим в ответ на глупый сеструхин вопрос…

 

Поселили мохнатика в сарайке, по соседству с любимицей всей семьи - коровой Мартой и ее дочкой – тёлочкой Фенькой. Отец отгородил для нового постояльца уютный закуток, поставил там деревянный домик типа собачьей будки, натолкав внутрь свежего душистого сена. Танька на следующее же утро, как сорока, разнесла по всем подружкам радостную новость, что у нее есть теперь настоящий, живой медвежонок, и она его кормит, а он ее любит и гладить себя разрешает, а зовут его Михаил Потапыч!

 

Мишка быстро освоился на новом месте. Молоко коровы Марты пришлось ему по вкусу. Он охотно уплетал по несколько бутылочек теплого питья за день. Про убитых медведей в семье не говорили, тема была закрыта…

Рос Михаил Потапыч как на дрожжах. Пообвыкнув на отведенной ему территории, резвился и играл, грыз всё, что попадалось на глаза, позволял гладить и почесывать себя всем, кто его не боялся. Похожий на большую плюшевую игрушку с черными бусинами любопытных глаз, забавно переваливающийся при ходьбе и трогательно обнимающий передними лапками с острыми коготками заветную бутылку с молоком, он вызывал у всех чувство неподдельного умиления и восторга. Со временем его молочный рацион сменили на более разнообразное питание. С удовольствием подрастающий медвежонок уплетал сладости, причем любые! Обожал пряники и конфеты, ну, а про сгущенку вообще говорить нечего! За это лакомство он готов был буквально на все! Но сгущенное молоко ему редко перепадало, поскольку в семье и без Мишки сладкоежек хватало. «Уважал» мохнатый друг и свежепойманную Максимом рыбку. Он так забавно заглатывал скользкую, с блестящей чешуей мелкую пеструшку, что Танюха в шутку называла его бакланом. Любил он и овощи, и фрукты, да, словом, ничем не брезговал и на аппетит не жаловался. Пока медвежонок был маленьким, его иногда выпускали побегать во дворе, за оградой, под присмотром кого-то из взрослых. Но выгул пусть и маленького, но все-таки дикого зверя, не особо приветствовался Иваном Макарычем и вызывал явную агрессию у домашнего охранника – пса Бурана. Он отчаянно облаивал чужака, пытался куснуть его за мягкие бока и ни в какую не желал мириться с его присутствием на своей суверенной территории. Однажды медвежонок даже серьезно пострадал от взбесившегося пса, который мертвой хваткой вцепился ему в левое ухо. Максиму с трудом удалось оттащить собаку от испуганного медвежонка с окровавленной головой. Рана была серьезная, Буран умудрился оторвать Мишутке почти половину левого уха. Раненый малыш жалобно скулил, мотал от боли головой и вздрагивал всем своим плюшево-коричневым тельцем. Рану на ухе обработали раствором перекиси, кровь остановилась, и звереныш скоро успокоился, но его оборванное ушко осталось отметиной на всю жизнь. Видимо, с тех пор и невзлюбил медвежонок искусавшую его собаку, а потом перенес эту нелюбовь на всех остальных псин, встречавшихся на его жизненном пути.

 

Время бежит стремительно, и не успели обернуться, как почти игрушечный Мишутка превратился в молодого увесистого медведя, подходить близко к которому уже не каждый осмеливался. Еду и воду косолапому все больше подавали через маленькую дверку, закрывающуюся плотной щеколдой. Укрепил Иван Макарыч к тому времени и стены медвежьего вольера. Дури молодому медведю не занимать: иногда так расходился в своем животном, азартном веселье, что все вокруг летало, трещало и скрипело. Для подросшей Танюхи Мишка превратился из живой мягкой игрушки в неуправляемого, дикого молодого медведя, стал не особо интересен, и она начала его даже побаиваться. А однажды случилось непредвиденное: одуревший в неволе зверь два дня подряд буйствовал в загоне - крепкими, сильными когтями сдирал с деревянной загородки куски стен, превращая их в щепки и завитую стружку, при этом вставал на задние лапы, мотал своей одноухой мордой и рычал прорезавшимся медвежьим баском.

- Иван, что-то ваш Потапыч в последнее время дурит! Мне аж жутковато бывает, - сказала мать, - он бесится, а за перегородкой коровы от страха мечутся! У меня Марта совсем доиться перестала, ест плохо. Ее доить приходишь, а она боками вздрагивает, хвостом машет, глаза – из орбит, как ошалелая. Пугает коров этот лохматый увалень, уже бы решил что-то с ним. Растет ведь! Сожрет нас всех скоро!

- Успокойся, мать! - отвечал Иван Макарыч, – всему свое время, может и выпущу скоро на волю. Но не факт, что выживет в лесу, молодой еще, ничему не обучен, привык корма на халяву получать.

Мать вспылила:

- Нет, ну молодец ты! За медведя он переживает, а мы тебе – по боку? Прокорми, попробуй этого борова? Ест-то он, как взрослый! Я бы лучше двух кабанчиков выкормила, так хоть знаешь для чего – подрастут, и мясо, и сало – семье подмога. А этот, что? Объясни?

- Цирк открою и на велосипеде его ездить научу! Будем «бабки» зарабатывать! Устраивает тебя такой расклад? – со злостью парировал на выпадки жены Иван Макарович.

Но жизнь, как правило, мало кого о мечтах на будущее расспрашивает. У нее на всё свои планы, и каждому судьба его от рождения в невидимой «книге жизни» расписана, и предназначение его определено. Так уж мироздание устроено…

 

Больше двух лет «квартировал» Михаил Потапыч в сарайке по соседству с коровами. Но видимо надоело вольному животному это насильственное заключение, а может зов природы его кровь взбудоражил. Словом, однажды ночью всю семью разбудил дикий лай Бурана, мычание коров и странный шум во дворе. Первым, держа в руках включенный шахтовый фонарь, в одних портках выскочил Иван Макарыч. Следом выбежали Максим и взлохмаченная матушка. Отец метнулся к коровьему загону, а оттуда, плюясь и чертыхаясь, побежал к собачьей будке.

- Вот тварюга, Бурана задрал!

- Кто? – не понимая, что произошло, крикнула, не сходя с крыльца, мать.

- Кто-кто?.. Конь в пальто! – отец побежал к летней кухне, телепался в его руках фонарь, бросая в кромешную темноту беспорядочные, мятущиеся по сторонам лучи света.

- Ушел-таки! Звериное нутро взыграло! Вот гаденыш, не уследили. Что стоишь столбом? – крикнул он Максиму. – Сюда иди, собаку в мешок всунуть поможешь.

- Господи! – заскулила мать, – так что, Бурана загрыз ваш любимый зверюга? Я знала, знала, что добром это не кончится!

- Хватит выть! Радуйся, что коров не тронул, а мог бы…, - тяжело вздохнув, Иван Макарыч начал заталкивать в холщёвый мешок бездыханное тело старого надежного охранника и четвероногого друга – пса Бурана, который больше десяти лет прослужил им верой и правдой.

Молодой медведь выломал огромную дыру в отделявшей его от другого мира загородке и, жестоко расправившись с бросившимся на него Бураном, рванул в тайгу, где его ждала новая жизнь и полная свобода…

 

Прошли годы. Максим окончил школу, отслужил в армии, отучился в техникуме, устроился на работу в местное лесничество в качестве егеря, женился на своей бывшей однокласснице Маринке и даже успел стать отцом. Его первенец – Егорка, рос малышом смышленым, шустрым и забавным. Дед Иван и бабушка Тамара в нем души не чаяли. Поселились Максим с Мариной недалеко от родительского дома, на той же улице, поэтому внучок, прикормленный бабушкиными пирожками и блинчиками, целыми днями торчал в гостях у стариков. Иван Макарыч, несмотря на возраст и дающие о себе знать проблемы со здоровьем, не отказывался от радости прогуляться с ружьем по таежным тропам.

Работа егеря для Максима была и должностной обязанностью, и делом всей его жизни, и осуществленной детской мечтой. Он считал себя необыкновенно счастливым человеком, поскольку так удачно совпали в судьбе его работа и его хобби. Он и супруге своей неоднократно говаривал:

- Представляешь, Мариш, я на работу, как на праздник хожу! Не знаю, смог ли бы я где-то в другом месте трудиться? Наверное, с тоски бы помер!

- Ну вот и радуйся теперь, – отшучивалась жена. – Зато у других мужья – люди как люди, суббота и воскресенье у них законные выходные, дома с семьей и детьми. А у нас с тобой что? Ты в свою тайгу каждый день бежишь. Для тебя даже дождь и снег – фигня! Лишь бы своих зайчиков и кабанчиков повидать!

Так и трудился Максим – в любое время года, при любой погоде, отмахивал он не один десяток километров, обходя свои таежные владения.

 

Отправляясь в то погожее летнее утро по намеченному маршруту, Максим планировал, спустившись по другую сторону горного хребта в пойму реки, к месту водопоя диких кабанов, понаблюдать с охотничьей вышки за их передвижениями, прикинуть количество копытного молодняка в этом сезоне.

 Июнь выдался непривычно жаркий и влажный – раздолье для мошки и комаров. Они звенящими тучками непрестанно кружили в воздухе, опускаясь в сочную траву лишь в часы полуденной жары. Обильно обмазав лицо и руки пихтовым маслом, отпугивающим назойливых кровопийц и привычным жестом вскинув на плечо ремень любимого карабина, Максим отправился в лес.

То, что с ним произошло тогда буквально через час, вспыхивало в памяти яркими картинками и волной горячей боли пронзало мозг и тело. Как и почему это случилось именно с ним – опытным охотником?

Огромный бурый медведь возник на тропе из зарослей густого кустарника абсолютно неожиданно, буквально

в паре метров от него. Максим не слышал ни хруста веток, ни свиста перепуганных птиц: ошарашенный внезапным появлением явно агрессивного хищника, даже не успел вскинуть ствол, заряженный боевыми патронами. Но при этом успел четко разглядеть оскалившуюся огромными клыками медвежью морду с черными бусинами бешеных глаз и одним оборванным ухом. Зверь пронзительно смотрел ему прямо в глаза. Сердце Максима ошалело стучало где-то в ушах. В голове промелькнула ужасная догадка: «Неужели Потапыч?..»

Но в это мгновение медведь резко встал на задние лапы и с диким рыком обрушился грузной массой лохматой туши на остолбеневшего егеря. Острые лезвия огромных когтей начали рвать обмякшее человеческое тело. Максим взвыл от боли, пытаясь руками прикрыть голову и лицо, но медведь перекатывал его по траве как тряпичный мешок. Максим отчетливо помнил, как горячей струей потекла по лицу липкая кровь, как хрустнуло, словно березовая ветка, левое плечо, как пронзила разорванную спину дикая боль, и он провалился в полную темноту…

 

Очнулся парень не скоро. Рот и глаза были забиты травой и землей, налипшей на сплошное кровавое месиво. Болело все, но помутневшее от боли сознание все же подало искалеченному телу сигнал к действию.

Максим, истекающий кровью, медленно пополз по тропе в сторону дома. Отброшенный в схватке с медведем карабин остался лежать в зарослях высокой травы. Максим не помнил, сколько он пытался ползти, как терял от боли сознание и вновь открывал затекшие глаза, как кружили над его истерзанным телом полчища одуревших от запаха крови москитов. И одному Богу известно, чем закончилась бы эта нежданная встреча человека и зверя, если бы не наткнулись на едва живого егеря поселковые мальчишки, подавшиеся в лес за земляникой…

 

Похожее на древне-египетскую мумию, опутанное окровавленными бинтами тело Максима стало в районной больнице объектом особого любопытства для всех ее пациентов и медицинского персонала. Поглазеть на чудом выжившего парня ходили табунами, но Максиму не было до этого никакого дела. Он, наконец-то, здраво осознал, что жив, хоть и изрядно покалечен. Окончательно придя в себя и вспомнив все с ним произошедшее, парень понял, что это – не простая случайность! Роковая встреча с бывшим мохнатым подопечным была предначертана судьбой, и живым он остался вовсе не случайно! Если бы вместо Потапыча на лесной тропе его встретил другой медведь, он бы не пощадил Максима! Порвал бы на куски и, присыпав землей, оставил доходить «до кондиции», чтобы потом вернуться и полакомиться. Неужели и медведь узнал его и поэтому оставил жить? Но не упустил случая, чтобы жестоко отомстить возомнившему себя хозяином тайги человеку за свое сиротское детство и убитых по нелепой случайности матери и двух косолапых братьев…

2016 год.

Акулина Ивановна

(светлой памяти моей любимой бабушки посвящается)

             Маленькая  Маришка, разбуженная  ночным собачьим переполохом, словно кукла-неваляшка подскочила в своей детской кроватке и испуганно заревела.

- Бедный ребенок! – запричитала бабка Акулина, - чего же ты такая пугливая, птаха-воробей? Господи, да уймись ты, иду я, иду. Ну не дите, а мотылек, ей богу, на любой шорох реагирует. Что  ж мне делать с тобою?

Маришка продолжала  хлюпать носом и вздрагивать, пока  бабка не включила свет. Но и потом еще долго не могла успокоиться и уснуть, хоть и забрала ее старушка себе под бочок, на свою знатную пуховую перину, где даже лютой зимой было тепло, как на печи, а уж в такую летнюю жару можно совсем сопреть намертво!

    Так и крутилось дитя волчком, до рассвета вздрагивая, всхлипывая, сползала с подушки и, утопая в пуховом матрасе, пинала своими розовыми пяточками бабулю в бока. Первенец младшей дочери бабки Акулины – очаровательная, светлоглазая, смышленая малышка – Маришка, была всеобщей любимицей, но росла уж слишком болезненной, слабенькой и пугливой. Беспокойный детский сон и необъяснимая пугливость внучки давно настораживали Акулину Ивановну.

 За плечами у старушки непростая судьбинушка, и опыт житейский накоплен такой, что впору  университет народной мудрости возглавить. Недаром, где бы ни жила, к ней людей, как магнитом притягивало! Многие за советом спешили, да душу наизнанку выворачивали, делясь самыми  сокровенными тайнами.

Управившись с одолевающим  грядки мокрецом и спрятавшись в прохладе бревенчатой избы, Акулина Ивановна выкроила, наконец-то, время, чтобы заняться изготовлением своего волшебного лекарственного «зелья». Рецепт, бережно хранимый в шкафу, в стопке пожелтевших газетно-журнальных вырезок, старых писем и почтовых открыток, ей уже давно  был не нужен, но она непременно доставала его, вроде бы как - для пущей важности действа! Привычным движением рук прикручена к краю обеденного стола тяжелая мясорубка. Захрустели, брызгая горьким соком под натиском крутящихся ножей, зеленые мясистые листья целебного алоэ. Куда бы ни забрасывала судьба Акулину, на протяжении всей своей жизни она первым делом старалась обзавестись этим полезным комнатным растением, заменяющим половину домашней аптечки! Мед, красный сладкий «Кагор»  и перемолотая мякоть листьев алоэ, замешанные в определенной пропорции, настаивались в темном месте три недели. И все – настойка готова!Горько-сладкое, липкое  питье долго не застаивалось в шкафу: часто болеющие внуки врачевались заботливой бабулей от простуд, ангины и бронхитов обильным натиранием медвежьим жиром, жгучими горчичниками, травяными чаями, да настойкой алоэ на меду. Баба Акулина щедро делилась с земляками опытом и полезными рецептами. Ее невесть откуда полученные познания в области народной медицины многим оказали добрую помощь и вернули подорванное здоровье. Лечила Акулина Ивановна и заговорами, убирала «порчу»  и «сглаз»: шептала над пугливой внучкой не то молитвы, не то колдовские  заклинания, обмеряла детскую головку, ручки и ножки толстой ниткой, вязала на ней какие-то узелки, умывала внучкино личико родниковой водой и закапывала потом получившийся клубок под порогом дома.Несколько раз подряд проделанный ритуал и вправду давал диковинный результат – малышка переставала вздрагивать от каждого постороннего шороха, засыпала быстро и не всхлипывала во сне.  Было в арсенале бабы Акулины еще одно надежное средство борьбы с коварными недугами – ее волшебные руки. Непонятная, неведомая сила таилась в этих по-женски хрупких, слегка шершавых ладонях. Частенько к Акулине Ивановне привозили скрюченных жестоким приступом радикулита бедолаг, кряхтящих и стонущих от боли, и она начинала без лишней суеты и болтовни возвращать их к жизни. Укладывала болящего на тканый половичок, прямо на полу, на живот, предварительно раздев его по пояс, опускалась рядом на колени, обмакивала руки в баночку с толченым мелом, чтобы не соскальзывали пальцы, и приступала к сеансу. Ловкими пальцами умело «пробегала» по линии позвоночника, по болевой реакции  пациента определяла проблемное место и, цепко захватив кожную складку над очагом боли, делала резкий рывок. Болящий в этот момент, как правило, издавал нечеловеческий  вопль, иногда вперемешку с восьмиэтажным матом, но буквально через пару минут уже самостоятельно вставал и, расцеловав Ивановну, отваливал восвояси! Иногда бывало так, что в особо запущенном случае экзекуцию со сдвинувшимися позвонками, защемившими нерв, приходилось повторять. В ряде случаев Акулина Ивановна и вовсе отказывала в помощи, рекомендуя везти заболевшего в райцентр, к докторам, осознавая серьезность ситуации и не желая навредить человеку. Ей верили, ее уважали, ей подчинялись. Оставалось загадкой – откуда у девчонки, рожденной в бедной многодетной семье в еще дореволюционной России, в 5 лет оставшейся сиротой, был этот целительный дар и этот богатый житейский опыт? Кто и когда успел ей его передать? Да что там этот дар? Вся жизнь Акулины – сюжет для  захватывающего романа, но только она сама об этом не догадывалась и жила тихо, незаметно, хотя вольно-невольно всегда была слегка не такой, как все…

 

         Она была четвертым ребенком в семье, следом за ней еще успел родиться младший брат Ефимка, и вскоре родителей  не стало. Пятеро оставшихся сиротами детей должны были каким-то образом выживать. Старшие два брата и сестра разбрелись кто-куда: кто прилепился к дальним родственникам, кто подался искать пропитание ближе к городу. Ну, а судьба маленькой Акулины складывалась  непросто: преподнесла ей жизнь сюрприз в лице благопристойной, зажиточной, интеллигентной, но при этом глубоко несчастной в личной жизни бездетной барыни – полячки по имени Магда Ямпольская, которая была  в ту пору хозяйкой бого-попечительного заведения в городе Воронеже. Заприметив на рынке маленькую белокурую сиротку, пани Магда прониклась к ней  необыкновенно нежными чувствами. Желание удочерить малышку было настолько сильным, что не остановило бы решительную даму ни при каких обстоятельствах. А так как желающих взвалить на себя груз ответственности за чужое дитя и добавить лишний рот к уже имеющимся своим у ближайших родичей девчушки не возникло – вопрос решился быстро и безболезненно. Так, неожиданно для себя, из полуголодной замухрышки Акулина превратилась в почти законную обитательницу богатого поместья. Но детскому «куриному»  умишку не ведомы были тогда все преимущества ее нынешнего положения, ей было скучно одной в тишине и роскоши. Девчушку тянуло на волю, к братьям и сестре Катюхе, она была в этом чужом большом доме словно маленький серый взъерошенный воробышек, случайно залетевший в клетку к ярким, самовлюбленным, говорящим попугаям. Они шумно и весело суетились вокруг, щедро делились вкусностями, но при этом были абсолютно чужими. Акулина днем забывалась, а устроившись на ночлег в белоснежных накрахмаленных простынях, шумно хлюпала носом и просилась отпустить ее домой. Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая жизнь девчушки, если бы успела пани Магда собрать все необходимые для оформления опекунства документы. Но даже не догадывалась сердобольная полячка, что ее шансы стать матерью на этот раз – равны нулю! Акулинка, прожив некоторое время в тепле, любви и роскоши, сбежала-таки из райского гнезда. Поступку отчаянной малолетки удивлялись и в барском имении, и в родной деревне. Старшему брату ничего не оставалось, как забрать бедолагу с собой в город, где им пришлось испытать немало трудностей и лишений в поисках приюта и пропитания. Но мир – не без добрых людей, и они выжили, назло всем обстоятельствам. Брат Силантий оказался парнем смышленым, упертым, сумевшим за короткое время получить нужные знания, овладеть профессией, найти свою дорогу в жизни и пристроить в ней младших членов своей семьи. А вскоре грянула громом среди ясного неба Октябрьская революция, в корне изменившая дальнейшую жизнь и Силантия, и его младшей сестренки Акулины. Парень стремительно делал политическую карьеру сам и пристроил учиться Акулину. Несколько лет их судьбы были тесно переплетены, они жили, одержимые общей идеей, шли к одной цели, учились, боролись с врагами революции, строили новую жизнь в молодой стране Советов! Юношеский максимализм плескал через края. Они, не задумываясь, готовы были отдать собственные жизни на благо дела революции по первому призыву партии большевиков. Закончив Ликбез и Совпартшколу, юная Акулина, по зову сердца, была рядом с братом на передовой Гражданской войны, участвовала в процессе коллективизации, боролась с  безграмотностью.

    В середине 30-х годов, будучи уже зрелой молодой женщиной, занимавшей солидный руководящий пост, она наконец-то встретила свою первую и единственную на всю жизнь любовь. Его звали Ефим. Высокий, статный с кудрявой шевелюрой и пронзительными зелеными глазами он безраздельно завладел сердцем Акулины. Вскоре они  зарегистрировали свой брак,  и в 33 года Акулина впервые познала счастье материнства. Дочурку нарекли Людмилой. А через два года в молодой семье родилась Светлана. Счастье переполняло сердца, в жизни, казалось, сбылось все – и семья, и любимый муж, и серьезная работа…

    Все рухнуло в один миг – 22 июня 1941 года. Срочная эвакуация, бомбежки, страх, потеря связи с любимым, полная неизвестность, бездна и пустота впереди. А потом была похоронка. И жизнь остановилась для нее. Вернее, она жила, работала, растила детей, скитаясь по чужим домам в далекой холодной Сибири. На ее долю выпало много испытаний и трудностей, но стойкость духа, приобретенная в юные годы, не дала сломиться и опустить руки. Годы шли, таяли надежды на то, что может быть та казенная бумажка была ошибкой.  А потом, много лет спустя, вслед за повзрослевшими дочерьми, оправилась она на самый край света – в далекое, чужое, неведомое Приморье. Таежная глубинка, в которой обустроились на постоянное место жительства обе дочери Акулины Ивановны, очень скоро  и для нее стала родной и близкой. Здесь она прожила много лет, здесь, появились на свет шестеро ее внуков и четыре правнука, здесь же, в возрасте 82-х лет, в мерзлой январской земле обрела она свой вечный покой…

Ночной  переполох

Тишину душной августовской ночи пронзил истошный лай соседской дворняги. Ей тут  же ответило дружное собачье многоголосье, гулким эхом разлетевшееся по спящему распадку, вдоль поймы обмелевшего от летней жары таежного ручья. На кого в очередной раз забрехали собаки – только им одним ведомо, но в такую темень, да  в самую середину ночи вряд ли кто сунется за порог, чтобы разведать, в чем дело. Ночные переполохи поселковых  собак – явление привычное.  Ведь на то они и нужны в каждом дворе, чтобы охранять хозяйский сон и гонять непуганую дичь, никак не желающую мириться с тем, что в этих недавно еще глухих, девственно-первозданных лесах поселился человек, и начало пускать свои корни в каменистую, малоплодородную дальневосточную землю молодое горняцкое поселение.

            В ту ночь собаки не унимались до самого утра. Когда первые робкие солнечные лучи окрасили розоватыми бликами вершины восточных склонов  сопок, на окраине поселка прогремел одиночный выстрел из охотничьего ружья, и людей раньше времени разбудил истошный вой бабки Морозихи. Несколько мужиков: кто в исподнем, кто натягивая на ходу штаны, рванули на крик  к морозовскому забору.  Их взору предстала ужасная картина: еще толком не протрезвевший с вечера от изрядной дозы принятого на грудь самогона, в окровавленной рубахе и грязных, измятых штанах, на завалинке своего небольшого неказистого домика, сложенного из бруса не очень умелой рукой, сидел с берданкой в руках дед, к которому давно и намертво прилепилось нарицательное имя – Дед Мороз. Орущая диким голосом баба Дуся – его жена, металась тут же. Взлохмаченные седые волосы разметались по плечам. Из одежды на ней была только линялая, длинная, почти до земли, ночная рубаха, подвязанная  каким-то цветным пояском.

Бабка шлепала босыми ногами по деревянному настилу взад-вперед, заламывала руки, словно исполняя нелепый  ритуальный танец, и выла, как дикая зверюга, без слов, визгливо и пугающе. Дед молчал и тупо смотрел куда-то, не мигая, не замечая ни бабку, ни прибежавших соседей.

   Первым прервал истошные  завывания диковатый, нелюдимый  40 летний бобыль Валерка Плотников.

- Чего случилось, теть Дусь? Всю деревню подняли чуть свет.

- Ой, мужики, горе-то какое! Да что ж нам делать теперь? Как дальше жить? Глянь, что сотворила тварь полосатая! Двух коров порешила!

И тут мужики, наконец, разглядели в предутреннем сумраке две истерзанные коровьи туши, валяющиеся в летнем загоне за изгородью из тонких березовых стволов.

- Опять тигрица – сволочуга наведалась! Что же вы спите, как хорьки дохлые? Неужто не слыхали, что коров ваших рвут на куски, едрена вошь? - подсев к деду на завалинку  и закуривая «Беломор», процедил сквозь зубы щербатый мужик Федор Редькин.

Его подворье – ближайшее к морозовскому. Жили они с соседом в состоянии вечной партизанской войны. Редькинские откормленные хряки частенько забирались на морозовские грядки сквозь хлипкую изгородь и перепахивали там своими харями все подряд. Дед Мороз гонял их, охаживая жирные бока деревянными граблями и матерясь, как последний сапожник. А толку-то? Этим наглым тварям у соседа, видимо, все вкуснее казалось. Вот и гавкались два семейства регулярно, используя весь возможный словарный запас, поливая друг друга через забор отборной матершиной: то бабка Дуся с Редькиной Валькой, то сам Федор с вечно кряхтящим и плюющимся ежесекундно, куда ни попадя, Дедом Морозом. Дед, в отместку соседям, пакостил по-своему, по-мелкому, но регулярно. Общий на несколько близлежащих домов и восьмиквартирный барак колодец был местом, где, хочешь – не хочешь, пересекались все, кто обитал на восточной окраине поселка. У сложенного из грубо-отесанных бревен сруба, под двускатной крышей,  любили «почесать языки» и «помыть косточки» друг другу и мужики, и бабы. У колодца, порой, зарождались такие невероятные сплетни и заплетались такие интриги, что нынешние социальные сети просто отдыхают! Первое время народ «тусовался» у колодца стоя, но вскоре там сколотили неказистую лавку из березовых чурбаков и корявой доски – горбыля. Местные кумушки – любительницы посудачить, не раз пеняли своим мужикам, чтобы поменяли «сидушку» на лавке. Мол, как посидишь у колодца – весь зад в занозах! Но кому оно надо? Да и в правду, оказалось, не особо надо! Со временем, языкатые сплетницы отшлифовали шершавую поверхность своими мягкими местами почти до блеска!

    Так вот, дед Мороз был пакостник известный и, то ли по природной вредности, то ли из мести к паразиту - Редькину, стал методично у колодца гадить. Постоянно его бычки – окурки то из общего ведра, закрепленного на подъемном барабане крепкой, собачьей цепью вылавливали, а то и вовсе из колодца, вместе с водой поднимали. А уж плевки его – это и вовсе беда! Где стоял хоть пару минут старый обормот, все, как верблюд, харчками метил. Он, наверное, даже во сне плевался и матерился – не лечилось это ничем! Домашние к нему давно привыкли и особо не заморачивались, а вот окружающих его дикая привычка изрядно бесила. Деда не любили, подтрунивали над ним, вечно неопрятным, косматым, небритым. Мстя Федьке Редькину за свинский  беспредел в своем огороде, дед особенно остервенело плевался именно у его калитки, а иногда и круче мстил – мог наложить кучкой прямо по центру утоптанной тропы к соседскому крыльцу свеженькие коровьи «лепехи». И вляпывались-таки! Орала, посылая проклятия старому придурку, пышногрудая  Верка, швырял собранные лопатой котяхи через забор, в морозовский огород Федор. Вот так и жили – не заскучаешь! Но, как известно, горе даже заклятых врагов сближает. Тут, как говорится: «…нет большей радости, когда у соседа корова сдохла», но притом – самому страшновато. Полосатая четвероногая хищная тварь с ужасной зубастой пастью завтра за твоим забором нарисоваться может. И кто ты против хитрого и ловкого уссурийского тигра? Упаси, Господи!

              Выкурив папиросу, Федор решительно встал и двинулся в сторону растерзанных коровьих туш. Прошли считанные минуты с начала разыгравшейся трагикомедии, но уже заметно посветлело. Присев на корточки, Федор начал высматривать на влажной от утренней росы тропинке звериные следы.

- Да, крупная скотина! А что пулял-то, снайпер? Небось, не целясь, стрелял? Слышь, пень лохматый, тебя спрашиваю, видел тигрицу или как?

- Как тебя, ирод! - словно только что очнувшись ото сна, промямлил беззубым ртом дед и смачно харкнул  себе под ноги.

- Очухался, леший! Я уж думал, что ты язык свой поганый проглотил. Чего раньше-то не выскочил? Глядишь, одной бы коровой  тигрица обошлась.

- Да дрых я трупом! Вот такая беда! Нажрался вчера… А бабка моя только гавкать здорова, а сама – глухая, как тетеря! Ей хоть из пушки пали, ешкин кот, спит, как пожарник! Че трындеть-то теперь, прочухал хозяйство. Удавиться, что ли, а Федь?

- Заглохни, дурень! Хорони тебя потом в жару такую! Ты и так изрядно воняешь, и дохлятины тут без тебя хватает, вон по всему двору валяется.

- С коровами чего делать будем? – еле сдерживая рыдания, выдавила из себя убитая горем старушка.

- Запряжем и поедем, – съязвил дед. 

- Он еще хорохорится, пень старый! Сколько тебе талдычила, загоняй скотину в сарайку на ночь. Нет же, всех умнее оказался, мол, жарко им в сарайке, пусть в загоне ночуют. Вот и жри теперь свежину, дурень старый!

     Почти полдня провозились мужики, наводя порядок и пытаясь хоть как-то укрепить хлипкую морозовскую изгородь. Растерзанные туши разрубили на куски и все по-хозяйски разделили: что собакам на корм, что по мешкам и закопали за оврагом, ну, а кое-что и на жаркое под рюмочку пошло. Причем, Федька Редькин не побрезговал и целую коровью ляжку домой упер.

После этого дед с горя запил. Причем таких затяжных поминок в его биографии еще не случалось. Напрасно бабка пыталась подсунуть ему на закусь говяжью котлетку, он только молча плевался и размазывал по щетинистым щекам горючие  слезы…

     Подобные происшествия в дальних таежных поселениях случались частенько – это было явлением нормальным. Соседство человека и дикой природы осуществлялось по своим, никем не писаным законам, с переменным успехом и претензией на лидерство. Густо заросшие могучими кедровниками Сихотэ-Алиньские хребты, богатые на урожаи ореха, грибов и ягод, испокон веков были в безраздельной власти зверей, поэтому они без страха выходили к людям, осваивающим непроходимую таежную глушь в поисках так необходимых стране  полиметаллических руд…

Романтикой овеянные судьбы

из сборника рассказов о моих земляках и их судьбах «Грусть моя, боль моя, любовь моя»

Осень в приморской тайге – явление особое! Такой чарующей красоты, такого великолепного разноцветья, такого ярко-голубого неба нигде больше не сыщите! Экзотическая неповторимость далекой российской окраины всех, впервые попавших в эти края, сражает буквально наповал и влюбляет в себя раз и навсегда!

      За сотни километров от столицы края – крупного портового города Владивостока, вглубь непроходимой живописной тайги уходила, петляя по крутым горным склонам, то стремительно взмывая вверх, то круто ныряя вниз, пылящая грунтовая дорога. Для переселенцев, прибывающих из равнинной европейской части нашей огромной страны, крутые приморские перевалы казались чем-то невообразимым. Но тревогу и страх путешественников перед ожидающей  их неизвестностью очень быстро развеивала манящая, волшебная, ослепляющая  красота здешних мест.

    Молодой инженер-геолог Юрий Сазонов, «тонкий, звонкий и прозрачный», вчерашний выпускник Иркутского горно-металлургического института был влюблен в Приморье с детства. Родиной Юрки был северный город Якутск, но вскоре после войны его родители перебрались жить и работать на остров Попова, где находился в те годы крупный рыбокомбинат. Там Юрка и его младший брат Олежка учились в начальной школе, а для того, чтобы детям получить среднее образование семье, пришлось переехать на материк, в город Уссурийск.

Непоседу, фантазера и романтика Юрку всегда манили неизведанные дали, поэтому его выбор будущей профессии никого из близких не удивил. И вот он – молодой геолог, теплым сентябрьским днем 1957 года на попутном самосвале добрался наконец-то из Уссурийска, где находился комбинат «Дальолово», с направлением на работу в Верхне-Кенцухинское рудоуправление.

      Тряская, бесконечно-долгая дорога позади, а впереди – вся жизнь! Вот он – пункт назначения – маленький, недавно появившийся на карте поселок горняков, с  гордым названием Высокогорск. Водитель грузовика лихо вдавил в пол педаль тормоза, колеса встали как  вкопанные, подняв вверх серое  облако пыли. Ласковый ветерок, шурша первой опавшей листвой, пробежал по увядающей траве, по кустам колючего шиповника, густо облепленным переспелыми ягодами, по зеркальной глади небольшого водоема, где маленькими алыми парусниками кружили кленовые листья и яркие солнечные  лучи разбегались по воде слепящими бликами.  Юрка оттряхнул с брюк и новенькой кепки дорожную пыль, легко подхватил  потрепанный временем чемоданчик и, светясь от непонятного восторга, охватившего юную душу, решительно шагнул навстречу судьбе!

      Приняли молодого специалиста доброжелательно, тепло и искренно. В конторе горного цеха в тот момент находилось несколько человек. Все мужики были гораздо старше Юрки, но встретили его как равного, крепко пожав парню по очереди руку и тут же усадили пить духмяный чай с листьями малины, смородины и веточками лимонника.

- Ну, давай поближе знакомиться, - первым завязал беседу крепко сбитый, лет сорока мужичок с добрыми, лучистыми, зелеными глазами и копной вьющихся волос. – Меня Нил Тимофеевич зовут. До сего дня я тут геологом горного цеха числился, но, видишь ли, я – все больше практик, а вот диплома и теории мне явно недостает, так что рады тебе, парень! На тебя во многом надежда: наконец-то мне помощник будет, если конечно не сбежишь от нас через недельку!

       Нил Гедзышин не кривил душой, когда радовался приезду молодого коллеги. Он – человек ответственный, добросовестный и необыкновенно трудолюбивый, частенько сетовал на то, что не довелось ему высшее образование получить – жизнь так сложилась. Метала судьба мальчишек его поколения, как щепки в бурном водовороте военного лихолетья, не до институтов им было, выживали кто как мог, а потом страну из руин поднимали.

Рад был приезду молодого специалиста и главный геолог рудоуправления Анатолий Петрович Константинов, ставший потом для Юрки Сазонова первым и главным учителем и наставником. Правда, в первые дни появления парня на участке ворох сомнений копошился в душе Петровича: «Потянет ли хлопец? Совсем пацан! Пальчики– как у пианиста, сам – как былинка, гладенький, чистенький – интеллигент рафинированный, не иначе… »

Но Юрка цепким, хватким, смышленым и упертым оказался. Все с первого дня, как губка, в себя впитывать начал, везде  нос засовывал, спрашивать не стеснялся, за любую работу хватался безбоязненно. «Молодец парень, толк с него будет!» – быстро оценили старшие товарищи.

        Свободного жилья в поселке горняков не было. Небольшое общежитие, расположенное в одном из двух деревянных бараков в самом центре строящегося поселка, которое в народе почему-то называли «морвокзалом», было забито койками для холостяков «под завязку», поэтому поселили новенького в небольшом частном домике, у пожилой, одинокой работницы местной обогатительной фабрики. Домик состоял из двух комнат, в одной  проживала сама хозяйка  – тетка Пелагея, а в другой уже квартировал Юркин ровесник – шофер Володька Рябов. Это был  невысокого  роста светловолосый и светлоглазый улыбчивый парень с ярко выраженным белорусским говором. Володька и Юрий быстро нашли общий язык, и очень скоро их знакомство переросло в крепкую мужскую дружбу на долгие годы.

В первый же вечер Володя повел своего нового приятеля ознакомиться с местными «достопримечательностями», хотя, собственно говоря, идти-то особо было некуда! Небольшое поселение растянулось вереницей разношерстных домиков, разбросанных по берегам таежного ключа «Ветвистого». Поселковые улочки представляли собой тропинки, пересекаемые множеством ручейков, вытекающих из основного русла. Прямо по ручью ездили грузовые машины, местные обитатели тоже частенько вынуждены были шлепать прямо по журчащей воде в резиновых сапогах. «Ветвистый» был необычайно коварным, с непредсказуемым норовом водным источником. Берущий свое начало где-то высоко в сопках,  густо заросших вечнозелеными кедровниками, он спускался в долину, извилисто петляя по каменистым склонам. В летнюю пору ключ мелел настолько, что был реально воробью по колено! Но частенько богатая  на тайфуны приморская погода могла в один миг превратить этот мелководный мирно журчащий ручеек в стремительный, бушующий, мутный поток воды, сметающий все на своем пути. Наводнения в поселке случались частенько, и тогда на борьбу с разбушевавшейся стихией люди бросали все свои силы: укрепляли берега, расчищали завалы из поваленных деревьев, корней и веток, спасали домашнюю животину и запасы дров из сараев. Случались иногда такие экстренные ситуации во время сезона тайфунов, что приходилось звать на подмогу взрывников, чтобы при помощи взрывчатки расчистить путь ревущему потоку воды, который сам себе создавал преграду из бурелома. Прорвав искусственную запруду, холодная вода с шумом уносила с собой вниз по течению все, что была в состоянии унести.

    Разговорчивый, добродушный белорус Володька живо семенил рядом с Юркой, энергично размахивал руками и, не прекращая, «тарахтел» так, словно водил нового товарища не по захолустной таежной глубинке, а, как минимум, по шикарным залам Эрмитажа.

В центре поселка стояли два длинных деревянных барака. В одном располагалась контора рудоуправления с «красным уголком», куда после смены частенько заходили отдохнуть рабочие: кто костяшками в домино постучать, кто подвигать по доске шахматные фигуры, а кто полистать газету «Труд» да журнал «Огонек». Часть другого барака занимало общежитие для рабочих, а в другой половине размещалась начальная школа. Но как раз к приезду в поселок молодого геолога Сазонова  был сдан сруб новенькой школы – восьмилетки и открыт новый детский сад. Были отстроены столовая, пекарня, клуб, приемный пункт КБО, больница на 12 коек, магазин. Вот, собственно говоря, и вся красота, которую окружали несколько улочек, состоящих из деревянных домиков, не отличавшихся особым шиком, но по тем временам считавшихся  вполне приличным, добротным жильем. Главной же достопримечательностью молодого горняцкого поселения была возвышающаяся на склоне сопки, в его восточной части, ближе к верховьям ключа «Ветвистого», многоуровневая  обогатительная фабрика, на которую снующие по поселку грузовики – самосвалы везли день и ночь оловянную руду – главное богатство этой таежной земли!

 Всходящее из-за высоких сопок солнце будило молодой поселок, и все вокруг оживало. Первый автобус, с еще зажженными фарами, доставлял на рудник громкоголосую горняцкую братию. Смешанные с дымом сигарет едкие анекдоты, крепкие мужские рукопожатия и – в забой.  Рудник, как муравейник. Здесь всегда было оживленно и суетно, он был центром и источником поселковой жизни. И гудела от взрывов земля, и стучали колеса  вагонеток по рельсам  многокилометровых подземных лабиринтов… Таким было начало. Так строился, обживался, трудился молодой горняцкий поселок!

Олово – пятидесятый элемент таблицы Менделеева, в поисках которого   заносила судьба в эту некогда непроходимую глушь бескрайних отрогов Сихоте-Алиня геологов - первопроходцев – людей самоотверженных и бесстрашных, легких на подъем, готовых терпеть любые тяготы, лишь бы достичь желаемой цели – открыть так необходимые стране в те непростые послевоенные годы новые оловянные месторождения. 

Тогда, осенью 57 года, не знал еще Юрка Сазонов, как сложится его дальнейшая судьба, чем станет для него эта таежная глубинка, как дороги и трепетны будут спустя многие годы воспоминания о замечательных людях, славных трудовых буднях, верных друзьях и любимой работе. Но это уже другая история…

Заноза

Снова, как обычно из ночи в ночь, уже наверное в тысячный раз, прервала сон пронзающая сердце боль и его тревожный, стремительный стук, отдающийся и в голове, и в ушах, и словно пульсирующий в тишине спящего дома. Стрелка часов медленно подползает к цифре 4. Привычным жестом – сначала кнопка «ночника», потом – капли «Валокордина» в стакан с водой. Холодный пот, дрожь в посиневших пальцах рук. Все… Сон завершен… Теперь до самого утра – полный сумбур в голове, тщетные попытки «отключить» мозг и уснуть. Но мысли, как шальные рысаки в безудержном забеге: мечутся, несутся, топочут подковами и не подвластны никакому контролю! Господи! Как же это все надоело! Что за рок? К кому кинуться за помощью, чтобы избавиться от этого мучительного и навязчивого преследования во сне? Ночные свидания, протяженностью в три десятка лет, уже давно невольно стали неотъемлемой частью ее жизни.

      Тридцать лет назад прозвенел для них последний звонок в маленькой провинциальной школе – десятилетке. Вот и закончилось детство, а вместе с этим долгожданным событием пришла  пора расстаться навсегда. Но тогда они еще этого не знали… А вот знакомы друг с другом были еще с тех пор, когда глупыми малышами сидели рядом в детсадовской «горшечной» на зеленых эмалированных, в белый горошек  горшках и мило ворковали о чем-то, только им понятном. В стареньком детском саду каждой группе ребятишек отводилась только одна комната, в которой после занятий и обеда, сдвигались в сторону все столы и стульчики, и она превращалась в спальню, заполняясь раскладушками. Часто их раскладушки ставили вместе, и тогда «тихий час» превращался в час хихиканья и баловства! Какой-то особой дружбы меж ними не водилось, но взаимная симпатия возникла, видимо, уже тогда. В школу они пошли одновременно, да и жили все время рядом, на одной улице: окна их домов смотрели друг на друга через дорогу.  Он был мальчонка худощавый и высокорослый, поэтому с первого класса попал за последнюю парту. Она же, с легкой руки одноклассников, была прозвана «Кнопкой» и сидела всегда перед самым носом учителей. Абсолютно во всем они были разными и друг на друга не похожими. Активная, умненькая отличница, любимица учителей и мальчишек – она сразу стала центром всеобщего внимания. Он, стесняясь своей худобы, как-то незаметно отдалился ото всех, почти все время молчал, с трудом отвечал у доски, краснел, бледнел и сильно волновался. Несколько первых лет в школе пролетели незаметно, они жили и учились абсолютно параллельно, нигде и ни в чем не пересекаясь, до определенной поры… И вот где-то в классе 7-ом она начала ощущать на себе почти постоянно его  какой-то странный, пристальный, испепеляющий взгляд. Когда бы ни поворачивала голову назад, на любом уроке, тут же словно утопала в его синих, бездонных глазах. В ту пору у нее уже была куча поклонников, желающих донести после уроков портфель до дома, покатать на мопеде или пригласить вечером в кино. Поэтому синеглазый, светловолосый молчун-одноклассник ее мало интересовал, но чем-то необъяснимым и магнетическим притягивал к себе, заставляя оборачиваться, чтобы снова наткнуться на его пронзающий до мурашек по телу взгляд. Иногда ей казалось, что он делает на перемене какую-то неуклюжую попытку подойти и что-то сказать, но он тут же опускал глаза в пол и стремительно проходил мимо. Она уже так привыкла к его молчаливой игре в «гляделки», что чувствовала какой-то внутренний дискомфорт и пустоту в дни, когда он пропускал уроки по болезни. Невольно ловила себя на мысли, что без него становится как-то грустно и тоскливо, а остальные мальчишки из класса казались в эти моменты бестолково-суетливыми, болтливо-глупыми и услужливо-липучими! Она не особо баловала их своим вниманием, отдавая предпочтение юношам постарше и поумнее. Однажды вечером, возвращаясь после вечернего киносеанса в сопровождении одного из таких ухажеров, они остановились и долго болтали у калитки ее дома. Был зимний безветренный вечер. Кружась, вились в воздухе, словно легкие лебяжьи перышки, крупные снежинки. На свету от уличного фонаря этот тихий снегопад был похож на живых ночных мотыльков, что обычно стаями кружатся теплыми летними вечерами. Заглядевшись на волшебный танец снежинок и почти не слушая, о чем балабонит ее провожатый, она вдруг неожиданно ощутила на себе знакомую невидимую волну каких-то трепетных вибраций. Что это? Галлюцинация? И тут будто магнитом ее потянуло повернуться назад. Ну да, вот оно что!  В доме напротив, в оконном проеме, в полутьме, еле заметен сквозь снегопад знакомый силуэт. Он наблюдает из окна. Зачем? Что ему нужно? Почему не подойдет, не напишет записку? Почему он не такой как все? Дурак! С того дня она регулярно наблюдала эту картину в оконном проеме. Иногда, засидевшись допоздна перед телевизором или за книжкой, прежде чем лечь спать выключала свет и подходила к окну. И он был там – на своем посту. Она уже не сомневалась в том, что постоянно находится под его контролем. Так продолжалось на протяжении нескольких лет.  Она жила своей насыщенной жизнью: руководила школьным комсомолом, хорошо училась, успевая кружить головы мальчишкам, а он – тихо и молча смотрел на нее с немым обожанием и уже ничем не маскируемой нежностью. Ее и согревал и раздражал одновременно этот  странный вид выражения чувств, но она – смелая и острая на язык с другими, почему-то не находила в себе ни слов, ни сил, чтобы объясниться, наконец-то, с этим глупым мальчишкой! Боясь признаться себе самой, все чаще ловила себя на мыслях о нем, представляла, как он, наконец, решится сделать шаг навстречу! Сама она – слишком гордая для этого! Со временем, он уже был повсюду: обжигающий взглядом с задней парты, неподвижным силуэтом в оконном проеме, тайной фантазией, нежным, трепетным сном, короче – непонятной занозой в сердце! Все это не могло быть незамеченным со стороны, над ним подтрунивали мальчишки, ее  за черствость и недоступность упрекали подруги. Но шаг навстречу друг другу так и не состоялся…

      На выпускной бал она пришла в сопровождении уже отслужившего в армии кавалера. Он на торжество не пришел совсем… В последний раз ощутила силу его пронзительного взгляда, когда возвращалась домой утром следующего дня после выпускного и встречи рассвета в веселой компании друзей и одноклассников. Через несколько дней выпорхнула из родительского дома в самостоятельную жизнь, на долгие годы покинув  свою малую родину. Он через несколько лет после окончания школы навсегда уехал жить куда-то в чужие края. Больше они не встретились ни разу…

Но расставание реальное непонятным образом переросло в какую-то невидимую, виртуальную связь на долгие годы. Он стал регулярно являться ей во снах: шел навстречу, протягивал руки, звал, но – сон непременно обрывался, не давая им никакой возможности наконец-то сблизиться. Это – как наваждение, как гипноз, как непонятная затяжная болезнь в вялотекущей хронической форме!

    За долгие годы она успела все: получила образование, удачно, по любви, вышла замуж, родила детей, реализовала себя в карьере. Но лишь спустя много лет узнала от общих знакомых, что его уже давно нет в живых и, что он так и жил один все это время. Новость потрясла ее настолько, что несколько ночей она вообще не могла спать, просто боялась… Потом же, расспросив о подробностях его смерти и времени ухода в мир иной, сопоставила все и поняла, что именно тогда произошли изменения в ее сновидениях! Он наконец-то подошел к ней, прикоснулся и впервые взял за руку только после окончания реальной земной жизни. С тех пор он так же, почти каждую ночь рядом, но только гораздо ближе и ощутимее. Постоянно зовет куда-то, пытается увести за собой, жалеет ее, нежно обнимает, гладит по  голове – дальше этого их виртуальные отношения так и не зашли, несмотря на то, что длятся уже тридцать лет! Даже во сне она понимает, что он – пришелец из мира мертвых. Это настораживает, пугает, заставляет бешено колотиться ее истерзанное и очень ранимое сердце! Вновь и вновь, просыпаясь среди ночи, она мучительно ищет ответа на вопросы: «Что означают эти постоянные сновидения? Что за наваждение преследует ее столько лет подряд? Когда он оставит ее наконец-то в покое»? И понимает, что…никогда! Видимо, до конца своих дней будет ощущать она тайную негу, боль и тревогу от этой глубоко засевшей в сердце занозы…

Котяра

Везет же людям с железными нервами и здоровым, крепким, беспробудным сном! Они впадают  в «спячку», как правило, еще даже не приземлившись головой на подушку! Причем, спать могут в любом месте, в любом положении и в любое время суток! В числе моих знакомых есть, как минимум, пара таких особей, способных дрыхнуть даже  стоя в переполненном трамвае или автобусе в час «пик», благо держаться при этом не надо, плотным кольцом со всех сторон подпирают  попутчики. Так вот для них, практикующих эмоциональный пофигизм, посторонние шумы и звуки – пустячная мелочь, абсолютно никак отключению мозга не мешающая. Мне бы научиться так расслабляться и не грузиться  всякой ерундой! Но, видимо, мой мозг устроен иначе: реагирует на каждый шорох и малейший посторонний звук. Поэтому для меня мартовские ночные кошачьи серенады под окнами дома – пытка, издевательство и сущий дурдом! В такие моменты я люто ненавижу нашего престарелого котяру – этого облезлого ловеласа, которому уже пора бы по возрасту переходить в разряд пенсионеров, а он все еще по-юному блудит и устраивает по ночам дикие бои с соседскими котами. За последние годы его и так изрядно помятый внешний вид стал просто до крайности потрепанным! Вот до чего доводит любовь! Пусть даже в кошачьем варианте, но «крыши» сносит основательно! Да оно и понятно – против природы не попрешь. Ну а мужские особи, как известно, шрамами даже гордятся. Вот и получается, что драная физиономия, рваные уши и выбитые зубы – просто праздничная афиша, рекламный портрет самца-победителя, покорителя сердец противоположного пола! А давно ли это облезлое существо мило мяукало у меня на коленках и беспомощно тыкалось влажным носиком в миску с молоком?

Его навялили нам в нагрузку к щенку кавказцу, приобретенному у местных собаководов. Мы давно мечтали вырастить надежного охранника нашего частного подворья. Очарованные крепеньким пушистым и необычайно шустрым кобельком, подаренного котенка восприняли как дополнительный аксессуар к основной покупке. Маленький, большеглазый, бело-серого цвета комочек быстро освоился у меня за пазухой, пригрелся и заснул. Пока мы ехали домой, занятые тем, что наперебой выбирали имя нашему четвероногому питомцу, почти забыли про котенка. Но он скоро напомнил о себе, когда впился своими острыми коготками мне в бок. Котенок  явно не входил в наши планы, поэтому и не получил в первый день столько внимания, сколько собачонок. Но раз уж он неожиданно свалился нам на голову, нужно было и его принять достойно как нового члена семьи. Место для щенка было оборудовано заранее, его здесь ждали. Определив подкрепившегося молоком крепыша в его спальное место, мы наконец-то занялись котенком. Начали ломать голову над тем, как назвать это неожиданно свалившееся на нас «счастье».В тот самый момент по телевизору поздравляли с днем рождения нашу скандально – эпатажную поп-звезду Филиппа Киркорова, и дочка, мгновенно сориентировавшись, постановила: «Мама, значит, он тоже будет  Филя!» Мы не возражали. Так, в конце апреля, в день рождения звездного Филиппа, восемь лет назад, в нашем доме появился этот кошарик!

Филька оказался очаровательным созданием, незаметно влюбил в себя всех, даже нашего коше-презирающего папу! Он быстро приучился проситься на улицу, дома не гадил и почти не шкодил. Словом, был вполне культурным и смышленым котенком. Ну а уж что касается его игручести, то тут слов нет, как он веселил нас вечерами, когда мы собирались всей семьей у телевизора. Здесь уж наш Филька отрывался по полной! Пожалуй, только на люстре не висел! В остальном же вытворял такие кульбиты и пируэты, что мы покатывались со смеху! Так как его детство протекало параллельно со щенком, они часто вместе играли, кормились друг у друга из миски и даже, бывало, засыпали рядышком, пригревшись на солнышке во дворе. Из этой щенячье-кошачьей  дружбы, видимо, и сложилось его дальнейшее лояльно-безбоязненное отношение ко всем собакам. Будучи уже взрослым котом, даже при виде чужих собак он вел себя абсолютно спокойно, даже где-то безразлично-вяло, словно давая им понять: «Ну и что ты брешешь? Не пугай, не боюсь!» И только если начинало попахивать реальной угрозой, и острые клыки уже клацали вблизи его наглой морды, он резко подрывал с места и пулей взлетал на ближайшее дерево или забор. Вскоре наши питомцы наели бока, подросли и повзрослели. И Филя, как настоящий кошак, начал гулять сам по себе. Уже следующей весной его потянуло «налево». Он впервые исчез из дома почти на неделю. Напрасно дочка бегала по переулкам и «кискала», Фильке было явно не до нас! Через несколько дней, изрядно похудевший, с ввалившимися боками, он притащился домой и, даже не притрагиваясь к налитому в миску молоку, увалился на диван и замурчал! Так тупо отсыпался несколько дней подряд.

Со временем мы заметили, что наш кот, оказывается, необычайно ловкий мышелов и птицеед! Он умудрялся чуть ли не налету ухватить когтями воробышка. Правда подолгу лежал пред прыжком в засаде, оттопырив свой лохматый зад, и посверкивающими зелеными глазищами караулил ворующих у домашних кур комбикорм шустрых воробьев. А мышей, роющих норки под деревьями в саду, видимо обожравшись, носил пачками и складывал под дверью на веранде. На его кошачьем языке это, наверное, означало что-то вроде: «Нате, угоститесь! Чего уж там!»

Вскоре к нашему ловеласу стали заглядывать в гости самых разных мастей соседские кошечки. Он снисходительно позволял некоторым даже зайти на веранду дома и лакомиться из его миски. Однажды из окна и вовсе наблюдали семейную кошачью идиллию! К нам во двор пожаловала серенькая, пушистая киска-симпатюля, а следом за нею  семенил маленький котенок! Похоже, мама привела детеныша на экскурсию к папаше! Филя долго обнюхивал пушистый комочек, потом несколько раз лизнул его в мордашку и, зажмурившись на солнышке, улегся на тротуар, притворившись ветошью.

Все дальнейшее его уже мало интересовало. Даже то, что незваные гости дочиста вылизали его пайку, не заставило папашу  повести ухом и открыть глаза. Филя спал, а может, делал вид, что спит…

Повзрослев и заматерев, он стал настоящим блудным котом.  Его загулы стали длительными и регулярными, причем пропадал он в любое время года. А после перемены нами места жительства, и вовсе переселился из дома на чердак новой бани. В двухэтажном коттедже ему явно было тесно! Там контроль, там не погуляешь когда хочешь, с кем хочешь и сколько душе угодно! А здесь, греясь у печной трубы, можно запросто зимовать и загуливать ночи напролет. Вот так и подорвала и потрепала бурная вольная жизнь Филькино здоровье и некогда презентабельный внешний вид! Внес свою лепту и оставил «заплатки» от острых когтей на Филиной шкуре и мерзкий соседский кот Мурлович. Он – наглая морда, повадился регулярно харчеваться в миске нашего кота и, пользуясь преимуществом своей весовой категории и более юным возрастом, частенько на его территории его же и трепал! Филя, как истинный боец, просто так не сдавался, бился отчаянно, до крови и выдранных клочьев шерсти. Мы не раз спасали его из лап агрессивного соседа, за что Филя потом благодарно, по-кошачьи, потирался своими облезлыми боками о хозяйские ноги.

Отцовские чувства неожиданно для всех проснулись в нем, когда старший сын с невесткой привезли нам персикового цвета мохнатика с забавной мордашкой. Из жалости к котенку, которого наша внучка, будучи в том младенческом возрасте, когда не осознается еще разница между плюшевой игрушкой и живым существом, играючи, чуть ли не выворачивала  наизнанку, нам ничего не оставалось, как взять малыша к себе. Но, честно говоря, в тот момент у нас были серьезные опасения, что старый добрый котяра не примет нового постояльца, тем более что он тоже мужского рода. Опасались мы, оказывается, напрасно! Филя всех просто изумил! Он стал малышу настоящей мамкой и нянькой! Облизывал его с головы до ног, даже не прикасался к еде, пока не наестся маленький обжора. Не позволял даже наглым мухам садиться на своего подопечного! Ну и, видимо, обучал его всем своим кошачьим премудростям. Котенка назвали Шкот, и это как нельзя точно отражало его характер. Шкотик быстро сообразил, что старичок позволяет ему все, поэтому терзал своего приемного папу, как только мог! Филя терпеливо переносил его шальные игры и, только если увлекшись, котенок делал ему уж очень больно, бил его лапой по морде или начинал, ощетинившись, противно и злобно мурчать.

Так они и живут по сей день вдвоем. Шкот повзрослел и тоже пошел «по бабам»! И хотя стареющий Филька все чаще тупо и лениво валяется то на крылечке, то на штабеле досок, греясь на солнышке, но вот в мартовских загулах он пока ничуть не отстает от юного собрата. Что же остается мне, когда вместо одного блудного кота серенады весенними ночами завывает уже спевшийся горластый дуэт? Вот так и мучаюсь, черт возьми!

Матушка

          Трепещущий огонек догорающей свечи робко обозначил в кромешной ночной темноте спящего дома хрупкий  женский силуэт. Сколько она простояла так, склонившись перед Святыми Образами, вознося к небу молитвы, идущие не из уст, а прямиком из материнского сердца? Ведь в этом привычном ночном диалоге с Господом ее боль и тревога, ее любовь и радость, смысл всей ее жизни – ее дети, о которых волнуется материнская душа.

Дни и годы пролетели стремительно и незаметно в вечной суете, заботах и хлопотах. А давно ли ловко уворачивалась, прыгая по сугробам от метко летящих со всех сторон снежков, розовощекая веселушкаЛидушка – младшая любимица многодетной семьи! Девчушка появилась на свет нежданно-негаданно для всех! Мать, Варвара Петровна, давно уж считала себя отрожавшей да и почти состарившейся женщиной, поэтому, когда на склоне лет поняла, что скоро снова станет матерью, запаниковала, но целиком положилась на Божью волю. И чудо свершилось! Лидушка появилась на свет здоровенькой, румяной, спокойной и  очаровательной девчушкой. Старшие – пятеро братьев и три сестры – были для нее учителями, друзьями, защитой и опорой. Деревенское детство промелькнуло как один миг: запомнились матушкины лучистые глаза, запах парного молока, вкус молодой картошечки с укропом, которую уплетало все многочисленное семейство на покосе, заливистую гармонь, которую изредка доставал из огромного сундука батька Матвей Степаныч. Мать отошла в мир иной, когда Лидушке исполнилось 12 лет. Старшие уже давно жили своими семьями, рядом с Лидушкой остался только вмиг угасший после ухода матери отец. Вдвоем они прожили еще 6 лет, и батька тоже покинул младшую дочурку. К той поре она полностью была готова к самостоятельной жизни, все спорилось в руках: и сварить, и вскопать, и прополоть, и подоить, и засолить, и заштопать. Завидная невеста! Школа-восьмилетка, вот и все образование, что довелось ей получить. А ведь мечтала стать учителем русского языка и литературы. До дыр были зачитаны Лидушкой все книжки, которые попадались в руки, но жизнь распорядилась по-своему!  Любовь – первая и единственная, обрушилась на голову, как шальной майский дождь! Заглянул в гости к соседям молодой морячок, их племянник из далекого сибирского городка, да так и прикипел намертво к ясноглазой Лидушке! Свадьбу играли всем селом! Морячку по наследству досталась батькина гармонь, как нельзя кстати! Парень оказался на редкость талантлив, чем быстро завоевал любовь и уважение односельчан.Так и зажили молодые: в родительском доме, с полным подворьем животины,огромным огородом, садом и пасекой на 30 ульев! Иван человеком спокойным и надежным оказался, быстро к сельскому быту приноровился. Никогда за долгие годы жизни ни разу не пожалела Лидия, что выскочила тогда замуж без оглядки, за малознакомого, да еще и не из местных паренька. Нашли они друг друга – две половинки, слились в своей судьбе воедино, и в любви да согласии народили на свет деток своих: Алексея, Матвея, Анну, Юрия, Сергея, Полину и Настеньку. Сколько послал Господь шансов стать матерью, столько и стала – объясняла любопытным людям Лидия. Грех на душу не брала, лишать деток возможности жить ей внутренний голос и  вера не позволили! А муж не против был, его с первой встречи покорили теплые отношения в дружной  большой Лидушкиной семье. Чувство локтя и братской взаимопомощи присуще таким многодетным семьям испокон веков, и хотя Иван сам был единственным ребенком у своих родителей, безбоязненно взвалил на себя роль отца большого семейства. Работы и в совхозе, и в личном подворье всегда невпроворот было. Иван никакого труда не гнушался, Лида за ним как за каменной стеной жила, надежное мужское плечо во всем ощущала. Любовь и уважение друг к другу они через годы пронесли. Редкостный дар супружеской верности и для детей их примером явился.

Так годы и пролетели – в одно мгновение Лидушка в Матвеевну превратилась.

Уж и не припомнит сейчас, когда ее так окликать начали. А давно ли первенец Лидии и Ивана – Алешенька на свет появился! Он – единственный из 7 деток, кому даровал Господь светлые, лучистые материнские глаза и русые кудрявые, как у Лидии, волосы. «Счастливчик народился! – объявила бабка-повитуха Аграфена. – Весь в матушку». Остальные, все до единого, были чернявенькими – в отца! Но никто из детей родительским теплом  и заботой обделен не был, с первых дней жизни берегла их от бед и несчастий неутомимая материнская любовь и непрестанная на протяжении долгих лет молитва...

Когда почувствовала в себе Лидия необъяснимую связь с Небесами и потребность духовного общения с Богом, даже не припомнит. В семье ее родителей верующих не было, хотя украдкой мать, Варвара Степановна, иногда осеняла себя крестом и шептала что-то потихоньку у кроватки Лидушкиной, когда та хворала. Может, потому Лидия еще ребенком начала ощущать чье-то необъяснимое присутствие и покровительство в своей жизни. Интуитивно она просила этого невидимого о помощи и по-детски благодарила за полученную милость. Это была ее тайна, которой не делилась ни с кем и никогда! В полной мере осознала присутствие Бога в своей жизни, уже став матерью. Впервые пронзила тишину ночи трепетная материнская молитва об исцелении от недуга крошечного сыночка Алешеньки, синеющего от удушливого кашля! К утру малыш притих, порозовел и пошел на поправку. Тогда и распахнула Лидия настежь свое сердце и приняла в него Господа раз и навсегда! Но настигнувшее ее открытие долгое время скрывала, таилась даже от Ивана. Увидавшая свет, неведомо сколько десятилетий пролежавшая на дне родительского  сундука  старинная икона Казанской Божьей Матери заняла с тех пор свое место в изголовье супружеской кровати. Иван удивительно спокойно воспринял ее появление, а со временем искренне утвердился в вере, на радость супруге. Как-то они пришли к единогласному решению съездить в районный центр, где была небольшая церковь, и оба приняли крещение. Потом в этой же церкви  крестили всех своих деток. Здесь же, по прошествии почти двадцати лет совместной жизни, обвенчались Лидия и Иван перед лицом Господа. Так и жила эта большая  дружная семья в труде и заботах, по законам Божьим. Никогда в доме скандалов и ругани не было. Как у любых нормальных людей, конфликты иногда возникали, но только было одно золотое правило, которое неукоснительно соблюдалось – все выяснения отношений без крика и оскорблений решать и только в отсутствие детей.

Рождение детей в семье Лидии и Ивана воспринималось как великий Божий дар. Каждый ребенок был долгожданным и любимым. Старшие заботились о малышах. В особой роскоши никогда не жили, поэтому не зазорным было  то, что младшим доставались одежка и игрушки от старших. Особенно любили дети праздники, когда вся семья садилась за огромный деревянный стол, и мама на большом блюде вносила свои фирменные ароматные, с хрустящей корочкой пироги с рыбой, капустой и яблоками! Едоков много, потому и  стол всегда накрывали обильно. Дом этот и для гостей всегда был хлебосольным, только пьянок в семье не любили. Всех своих деток Матвеевна с мужем к самостоятельной жизни подготовили. Школу в родном селе они успешно закончили, а уж дальше каждый свою дорогу избрал. Но никогда, ни при каких обстоятельствах не терялась между матерью и детьми та невидимая связующая души ниточка, та неразрывная пуповина, через которую чувствует любящее материнское сердце все, что происходит с ее ребенком. Время шло, и вылетали ее воробышки один за другим из родительского гнезда, и молилась ночами матушка, прося Господа устроить судьбу каждого из них.

Старший  Алешенька с детства борцом за справедливость и защитником слабых был, потому наверное и избрал себе нелегкую воинскую службу. Все его выбор одобрили, лишь материнское сердце сжалось от тревоги и предчувствия, а вскоре полоснула по нему, будто  ножом, война в Чечне. Полгода, пока находился сынок в самом пекле боевых действий, не просыхали от слез глаза Матвеевны. И Господь услыхал молитвы матери! Весь израненный осколками мины, с почти оторванной рукой, выжил Алешенька один в том ужасном бою, где полегли больше двух десятков его сослуживцев. В память о тех страшных днях осталась очередная звезда на погонах сына, медаль «За Отвагу» и ранняя седина на висках. Со временем утихла боль, затянулись раны, и Алеша  уже на заслуженном отдыхе пчел разводит да с внуками на рыбалку ходит. Матвей остался жить и работать на селе. Крепко на ноги встал, большим фермерским хозяйством управляет. Аннушка воплотила в жизнь мечту своей матери – стала учителем, дети ее просто обожают. Юрий ушел служить на флот, да так и прикипел душой к морю. Сейчас он – опытный штурман, весь мир повидал! У Сергея талант к рисованию с детства проявился, вот и стал он архитектором, строит дома, создает красоту. Полиночка в медицину пошла, детским врачом работает. Ну, а младшая Настя, видимо, вся в маму – деток рожает! Их у нее уже четверо! Живет дочка рядом, на соседней улице в родном селе, и малыши ее не дают скучать Матвеевне. Вот и нынче кое-как бабушка спать уложила неугомонных двойняшек Егора и Данила. Наконец, заснули сорванцы. Тишина в доме. Самое время помолиться матушке, поблагодарить Господа за жизнь долгую и за счастье материнства, которое всего дороже. Она всегда жила ради деток своих: их мечтами и проблемами, их неудачами и победами. Ее  сегодняшнее богатство – внуки и правнуки! Их столько, что уже не вмещаются за большим столом старенького родительского дома в три захода! Но какое это счастье, когда обвивают шею маленькие, теплые, пухлые ручонки, когда полон дом гостей, звонкого детского смеха и пахнет из печи всеми любимыми пирогами! А значит, жизнь прожита не зря, и свой материнский долг она исполнила сполна, можно и помирать спокойно.   Наверное, уже заждался ее там не так давно ушедший в мир иной любимый муж Иван. Каждый день зажигает Матвеевна свечу за упокой его души и надеется на скорое вечное свидание.

На протяжении веков чудным образом внемлет Небо пронзительным и искренним материнским молитвам... Так было, так есть, и так будет всегда, ибо нет преград материнской любви!..

Подкидыш

 Сколько помнила себя Юлька, у нее никогда и никого не было из родных по крови людей. Мамой, как и все окружающие дети, звала чужую тетю в детском доме. В необъяснимом, не поддающемся детской логике желании почувствовать тепло и ласку человеческих рук, интуитивно, и порой бесцеремонно, прижималась ко всем, кто оказывался рядом. За это ее злорадно прозвали «липучкой» такие же брошенные родителями, как она! Но малышка не обижалась на них, вернее, делала вид, что ей все равно,  а потом часто плакала по ночам, зарывшись с головой под старое комковатое ватное одеяло. Но даже ночь, когда все погружалось в тишину и безмятежный сон, не приносила ей полного уединения и успокоения. Чем старше становилась Юлька, тем больше донимали ее издевками и дразнилками сопливые и агрессивные названные братья и сестры. Ей было уже 8 лет, а она, не ведомо по какой причине, не поддаваясь ни на угрозы, ни на уговоры старших, сосала  по ночам угол пододеяльника. Эта укоренившаяся с младенчества привычка основательно портила жизнь, но была неистребимой и неконтролируемой. Стоило Юльке коснуться головой подушки, она тут же начинала суетливо перебирать крохотными пальчиками край ватного одеяла, словно в поисках неведомой материнской груди. Жадно вздрагивали пухлые влажные губки. Причмокивая во сне, девчушка с неподдельным аппетитом сосала угол застиранного, линялого казенного пододеяльника. Видимо это заменяло ей соску-пустышку, которых никогда не водилось в их детском доме. Другие малыши как-то безболезненно обходились без этой «роскоши», а вот Юлькин сосательный инстинкт доставлял ей немало проблем.

Да что там говорить, рядом с ней за долгие годы, проведенные в стенах детского дома, и не такое бывало: и обмоченные простыни, и обделанные матрасы, и неестественный детский храп по ночам из-за хронических аденоидов и полипов в сопливых носах, и громкие бормотания во сне, но  бельмом в глазу у всех была она – Юлька! Ее за что-то не любили, шпыняли и тюкали  сверстники и взрослые. Она была тем самым «гадким утенком»,  на котором  отвязывались по полной все, кому не лень! Юлька довольно рано поняла, что сопротивляться и огрызаться – себе дороже! Хочешь жить – прикинься ветошью, коси под дурочку, что она успешно практиковала долгие годы своего казенного детства. Она и не мечтала никогда, что на нее кто-то всерьез обратит внимание, что за ней придут долгожданные мама с папой! Кому была нужна серенькая, неприметная девочка-худышка, похожая на растрепанного, суетливого, испуганного воробья. Юлька была трусихой, но никогда не была плаксой, не хлюпала носом по любому поводу, как другие. Маленький, взъерошенный подранок с неустойчивой детской психикой, находила в себе силы скрывать обиду и боль, наносимые ей людьми.Она молча и безропотно сносила все нападки, давая волю искренним детским слезам, лишь спрятавшись где-нибудь в укромном уголке. Часто ее, плачущую, размазывающую по грязным щекам горькие слезы, находила в темной каморке, где хранились ведра, тряпки и швабры для мытья полов, завхоз детского дома – тетя Нина.

Пышнотелая, грузно переваливающаяся при ходьбе с ноги на ногу, словно старая гусыня, тетя Нина молча вытаскивала рыдающую Юльку из тайного убежища, утирала краем своего халата ее мокрый нос, а потом, усевшись на перевернутое  вверх дном эмалированное ведро, брала девчонку к себе на колени. Крепко прижав малявку к большой груди, женщина сидела так, молча поглаживая ребенка по голове, пока та не переставала вздрагивать и шмыгать носом. Несколько раз Юлька тихо засыпала так, обвив своими худенькими ручонками крепкую шею тети Нины. Боясь шелохнуться, женщина терпеливо ожидала, когда Юлька очнется от своего кратковременного погружения в безмятежное забытье... О чем думала в эти минуты сердобольная тетя Нина – неведомо. Возможно, ее тихая нежность и жалость к хрупкой и беспомощной сиротке рождала в голове мысли об опекунстве,  а может она вспоминала свое, пусть и полуголодное, но такое счастливое и беспечное детство в большой, дружной семье на окраине утопающего в кипенье вишневых садов маленького украинского хуторка. Она хоть и была шестым ребенком, и за ней в очереди  стояли еще  три младших брата и сеструха – рыжий бесенок, никогда не чувствовала себя обделенной материнской заботой, любовью и лаской. Потому и болела душа, и наворачивались слезы на глаза, когда день изо дня шла на работу в этот сиротский приют, стараясь хоть чем-то заменить несчастным малышам тепло родительского дома.

К пятнадцати годам Юлька окрепла и морально, и физически, неожиданно для всех превратившись из невзрачного заморыша в миловидную светловолосую девушку с точеной фигуркой. В ней начала проглядываться какая-то необыкновенная стать и породистость. Она оставалась такой же закрытой для всех, но в вечной грусти ее красивых голубых глаз уже явно читалась какая то тайна...

Счастье нашло Юльку нежданно-негаданно через два года, после того как выпустил их в свободное плаванье «родимый» детский дом. Учеба всегда давалась ей легко, но училась Юлька «так себе», заранее зная, что никогда не пойдет туда, где нужны твердые познания в точных науках.Она с детства мечтала стать доктором, поэтому, поступив в медицинское училище, сочла себя самой счастливой! С выбором она не ошиблась. Ее чуткое сердечко живо и трепетно откликалось на чужую боль и беду. Девушка умела сострадать, не впадая в панику. Сестринская практика в стационаре травматологического отделения местной больницы круто изменила все в ее дальнейшей судьбе.

Впервые увидала своего Олежку ранним утром, разнося по палатам термометры для измерения температуры. Он оказался одним из вновь поступивших «кузнечиков», так в травматологии называют пациентов с переломами нижних конечностей. Олежка загремел в травму после  неудачной тренировки в альпинистском клубе. Едва войдя в палату, Юлька сразу ощутила на себе чей-то пронзительный взгляд, но без лишней суеты, не оглядываясь по сторонам, привычно спокойно начала раздавать градусники полусонным пострадавшим. Олежка молча сверлил взглядом молоденькую сестричку. Пробежавшая меж ними искра породила в дальнейшем настоящий пожар в юных сердцах. Оставалось загадкой – что привлекло в Юльке этого успешного во всем симпатичного молодого человека из довольно обеспеченной интеллигентной семьи?

Их больничный роман закрутился стремительно, безудержно, пьяняще дурманя головы. Юлька поддалась нахлынувшему чувству легко, бездумно и безбоязненно, что было абсолютно ей несвойственно. Первая любовь окрылила юную медсестричку. Все происходящее с ней напоминало любимую Юлькину сказку про Золушку! Она просыпалась утром и боялась открыть глаза, чтобы не спугнуть вдруг нечаянное счастье.

После выписки из больницы Олежка стал ей по-настоящему близок! Его не пугало ни Юлькино сиротство, ни ее неведомая родословная, ни полное отсутствие приданного и нормального житейского опыта избранницы. Они сняли меблированную «двушку» недалеко от Юлькиной больнички и зажили там, упиваясь искренним и трепетным чувством. Наконец-то у Юльки появился свой семейный уголок, и, хотя она еще не жена, ей так непередаваемо хорошо! Олежкина нежность и забота растопили лед недоверия и помогли  поверить в то, что все происходящее с ней – не сон! А накануне Нового года он познакомил ее с родителями, и у Юльки появилась семья! Они оказались удивительно похожими с Олежкиной мамой – миловидной стройной  женщиной с лучистыми глазами и доброй улыбкой. Свадьбу молодые наметили на весну. А на днях счастливая Юлька поняла, что их скоро станет трое! Для себя, сейчас,  она твердо знает одно – что бы не случилось в жизни, как бы не повернулась судьба и, если даже их с Олежкой безмятежное счастье когда-нибудь рухнет, не выдержав испытания на прочность, никогда ее маленькая кроха не станет подкидышем, и ей не придется вместо материнской груди сосать, причмокивая, угол застиранного казенного пододеяльника...

Подранок

Ванька дрался отчаянно, остервенело, с какой-то совсем не детской злостью. Прикусив до крови нижнюю губу, рычал и фыркал, словно волчонок, нанося противнику беспорядочные, размашистые удары крепко сжатыми грязными кулачонками с содранной на костяшках кожей. Его обидчик, очевидно старший по возрасту, долговязый взъерошенный пацан, с ехидной усмешкой и явным физическим превосходством, особо не суетясь, лихо уворачивался от «ветряной мельницы» Ванькиных рук. Бил неспешно, но прицельно, как будто нехотя, в полсилы и, скорее всего, даже не столько с целью наподдать щеглу, сколько остудить его пыл и унизить. Нанося очередной удар извалявшемуся с головы до ног в грязном подтаявшем снегу мальцу, плюнул ему прямо в лицо и что-то злобно прошипел как ядовитый змееныш. От его слов Ванька вообще взбесился! Слезы обиды и отчаянья брызнули из глаз, он неожиданно для врага пригнулся, втянул голову в плечи и, сгруппировавшись, как шальная пружина, кинулся вперед, нанеся неожиданный нокаут сопернику, воткнувшись ему со всей силы головой прямо в живот. Долговязый, не устояв на скользкой снежной каше, рухнул на свой тощий зад. Поймав выгодный момент, Ванька накинулся на поверженного обидчика и начал его отчаянно пинать ногами.

Неизвестно чем бы закончилось это «ледовое побоище», если бы из-за угла дома во двор не вышел бригадир строителей, ремонтирующих ветхий двухэтажный деревянный дом, в котором проживал Ванька со своей матерью. Крепкий, лет пятидесяти мужчина с седой, аккуратно стриженой бородой и усами, одетый в утепленную камуфляжную куртку и вязаную шапку, кинулся разнимать юных «петухов». Одной рукой подхватил барахтающегося Ваньку и прижал его, дрыгающего ногами, себе подмышку, другой рукой схватил за шиворот долговязого и, слегка поддав ему коленом под зад, приказал отвалить восвояси, пообещав оборвать уши, если еще раз посмеет изголяться над Ванькой.  Длинный тут же исчез из вида, а весь перепачканный, возбужденный Ванька еще долго не мог успокоиться, хлюпал носом, пытался отряхнуть от въевшейся грязи школьные брюки, метался по двору, собирая в коричневый рюкзак разбросанные тетради и учебники.

- Зачем ты меня остановил, дядя Егор? Я тебя просил? Чё ты лезешь не в свои дела? Я все равно убью этого гада! Он – гад! Он – настоящий паршивый гад!

   Мужчина, присев на корточки, снисходительно улыбался, поглаживая свои седые усы, и молча внимал Ванькиной истерике. Когда малой немного успокоился, подошел к нему, приобнял за щуплое плечо крепкой рукой и спросил:

- Ну, и что это было? Давай, валяй, делись секретами. Я – могила. Никому, ничего, ты же знаешь…

   И тут пацана понесло:

- Я ведь мужик? Ну, скажи, дядя Егор, мужик?

 - Кто бы сомневался! – с улыбкой молвил бородач.

- Мне хоть и десять лет всего, а я – настоящий мужик! Не то, что мой батя – козел! Это из-за него все! Если бы он нас с мамкой не бросил, все бы по-другому было. А то сбежал и прячется где-то, как крыса. Даже не вспомнил ни разу, что у него сын растет! Мамка – бедная, старается, но она же – баба! А что баба может? У нас же, сам видишь, дом какой – печку топить надо, все удобства – во дворе, вода – в колонке. Все дорого, блин! Дрова или уголь купить надо, в школу меня собрать – надо. Кормиться тоже как-то надо! А у мамки работа – копейки платят! А тут еще этот урод Генка и его дружки меня постоянно достают.

- А чего им от тебя надо-то?

- Да спроси их! Генка и в школе меня постоянно дергает и пинает. Телефон заберут и дразнят потом: «Догони и отбери свой «крутой» мобильник! Или беги к мамке в столовку, пожалуйся, пусть сопли вытрет!». Ничего он у меня и не задрипанный! – словно в доказательство сказанных слов, достал Ванька из кармана школьных штанов свой простенький, давно устаревшей модели сотовый телефон. Заботливо потер маленький экран и кнопки рукавом, для чего-то включил подсветку, продемонстрировал дяде Егору звуковой сигнал, похожий на свисток закипающего чайника, включил режим вибрации и, довольный и успокоенный, сунул изрядно пошарпанный гаджет обратно в карман.

- Ну, что, плохой, что ли, телефон? Да у других пацанов и такого нет! Ясно, что они со своими «Айфонами» выпендриваются. Ну, так у него батя в пограничной части служит, при звездах на погонах, на «Крузаке» катается, а моя мамка тарелки в школьной столовке моет. Мне, что теперь – от зависти удавиться, что ли?

- Брось ты, Ванька, кипятиться! Сам же говоришь, что ты – мужик, а не слабак какой-то тряпичный. Ну так утри нос и кончай причитать как старухи на лавке. Я тебе, парень, вот что скажу – что из человека получится – время покажет! Еще не факт, что этот Генка – мамкой и папкой облизанный со всех сторон, чего-то путного в своей жизни добьется. Оно ведь, Вань, как легко дается, так легко и спускается. Я уж, Слава Богу, пожил и кое-что в людях видеть научился. Ты, главное, злобу в себе не копи. Злым быть – последнее дело! Да и за что, и на кого злиться? На отца твоего, который сбежал? Да и флаг ему – в руки и перо – в одно место, для скорости, если ветер дунет. Шучу, конечно! Знать его не знаю, да и судить не берусь. Жизнь всех рассудит. А ты мамку жалей! Вот ее оскорблять и обижать – сам не смей и никому не позволяй! Надо будет – даже в глотку вцепись! Понял, пацан? Ладно, я тут с тобой лясы точу, а у меня там машина с металлом для крыши сейчас прийти должна. Пойду своих работничков гонять, просто беда – только отвернешься, то накосячат, то сидят в носу ковыряют, то местные ваши у них что-то свиснут. Народ тут – гнилой! Для них же стараемся, торчим в командировке в этом медвежьем углу, домишки ваши «дореволюционные» в божеский вид привести пытаемся, так нет же – воруют все, что под руку попадет. Сами же у себя и прут – идиоты! Ну, ты, парень, не в счет, с тобой мы – почти кореша стали!  Я прав?

- Точно, дядь Егор! Я Вас сразу зауважал. Вы – клевый мужик! И даже водку не пьете, и даже не курите!

- Ну, спасибо, дружбан, за уважение! Давай «пять» и пошел я воевать дальше.

   Шлепнув большой шершавой ладонью о Ванькину измазюканную пятерню, Егор Данилыч похлопал пацана по плечу и ушел на свою строительную «передовую».

Морозное декабрьское утро встречало первых прохожих рыхлым, пушистым снегом, белым покрывалом укрывшим вчерашнюю грязь и распутицу во дворах и на окрестных дорогах. Мир как-то обновился, все вокруг стало немного чище, тише и новее. Рабочий день едва начался, а бригада суетливых корейцев под руководством опытного строителя Егора Данилыча уже копошилась на монтажных лесах, буквально на глазах преображая фасад деревянного дома, еще в 50-е годы прошлого века наспех срубленного зеками из местной колонии общего режима. Похоже, с тех самых пор эти жилища не видели ни одного капитального ремонта. Обшарпанные кирпичные печные трубы, в два ряда по четыре штуки в каждом, не один десяток лет коптили небо черной угольной гарью, сиротливо усевшись на прогнивших и растрескавшихся от старости, латанных-перелатанных горемычными жильцами шиферных крышах. Людей заезжих это небольшое приморское поселение, расположенное на берегу Амурского залива, своим непрезентабельным внешним видом явно никогда не впечатляло. А уж последние года обветшавшие, покосившиеся домишки со всеми удобствами во дворе даже на неприхотливых местных жителей стали навевать уныние и тоску. И без того редко просыхающее от хронических запоев население все чаще стало списывать свое беспробудное пьянство на невыносимые для человеческого проживания жилищные условия, отсутствие работы и жуткую скукотищу. Ни клуба, ни библиотеки, ни какого-либо другого заведения для культурного досуга здесь давно не припомнят. Несколько частных продуктовых магазинчиков-лавочек, небольшой детский сад и школа – вот, пожалуй, и все признаки цивилизации в этом богом забытом уголке. Основное трудоспособное население составляют две категории служащих – одни служат в пограничной части, охраняют Российско-Китайскую границу, а другие – вольные поселенцы из числа осужденных законом сограждан.

   Размытое последним осенним тайфуном и без того похожая на ребристую стиральную доску грунтовая дорога, соединяющая поселок с ближайшим более-менее крупным населенным пунктом, доставляет местному населению еще большие проблемы и неудобства, чем убогое жилье. Расстояние, чуть более 15 км, люди здесь преодолевают как круглогодичную полосу препятствий, поминая местную власть и дорожные службы самыми «изысканными»  эпитетами! Никакого регулярного автобусного сообщения с цивилизацией здесь давно не припомнят. Добираются до районного центра на прием к врачу или для приобретения чего-то более серьезного, чем хлеб, консервы и крупы – кто как может. Поэтому для таких пацанов как Ванька выезд за пределы места постоянного обитания – настоящий праздник, который случается от силы несколько раз в год, чаще в период летних каникул. Но мечтает и готовится к таким событиям Ванька за долго и основательно, складывая звенящие рублики в пустую ярко-красную жестяную банку из-под «Пепси-Колы». Наполняется импровизированная копилка жутко медленно, ведь падающие туда рублики мальцу приходится выкраивать из выделяемых мамкой раз в неделю незначительных сумм на карманные расходы. А так хочется иногда и «Сникерс» пожевать, и чипсами похрустеть…

   Стрелка настенных часов едва перепрыгнула цифру 10, а Ванька уже выскочил из подъезда на улицу, хотя учится со второй смены. Это не потому, что в поселении так много детей, а потому что школа маленькая, и не все классы отапливаются. В связи с этим всех школяров разделили на две смены: старшие «грызут гранит науки» с утра пораньше, а дети с 1-5 класс приходят на занятия к обеду. Но торчать дома одному до самого обеда – для пацана настоящая пытка! Несмотря на все старания матери вправить ему мозги, он почти никогда не выдерживал долгую паузу полного одиночества, и в любую погоду выдвигался в школу задолго до начала уроков. Неторопливым шагом идти от Ванькиного дома до школьного крыльца минут 10, но пацан умело растягивал этот маршрут до беспредела! Иногда даже умудряясь опоздать на первый урок. Сначала  обходил по периметру родную двухэтажку, обязательно заглянув для чего-то в соседний обшарпанный подъезд, где обитали, кроме двух одиноких старушек, в основном алкаши и бездельники. Дальнейший маршрут неизменно пролегал мимо продуктового магазина, расположенного напротив. Затем, вопреки логике и здравому смыслу, Ванькины ноги несли его в противоположную от школы сторону поселка. Он топал вдоль дороги до ближайшей частной торговой точки, где кроме скудного ассортимента съедобного «закусона», круглосуточно, из-под полы велась торговля местным самогоном. Покрутившись некоторое время на пороге «заведения», пацан иногда заглядывал и вовнутрь. Хозяйка лавки – тетя Люба – давняя приятельница его матери, поэтому праздно шатающегося, болтливого пацана, хотя и сдавала потом матери со всеми потрохами, но и почти всегда чем-нибудь угощала, то ли от доброты души, то ли от жалости. Получив дежурный чупа-чупс и попрощавшись, Ванька перебегал через дорогу на незатейливую детскую площадку, возведенную недавно местной администрацией для поселковой малышни. Поболтавшись на скрипучих качелях, перебирался на деревянную шведскую стенку, висел на перекладинах, пытался подтягиваться и качать пресс на турнике, неведомо перед кем выпендриваясь. А уж если на горизонте появлялись нежданные прохожие или на площадку заглядывали девчонки из ближайших домов, то Ваньку по-настоящему несло! Он всеми возможными способами пытался привлечь к себе внимание, начинал громко свистеть или петь, заговаривал уши девчонкам, на ходу сочиняя какие-нибудь небылицы.

   Вот и этим утром Ванькин маршрут начался с обхода придомовой территории. Обойдя строение с тыла, начал поочередно цепляться к копошащимся на строительных лесах корейцам. Те уже привыкли к надоедливому пацану, мало понимая его безудержную словесную трескотню, дружелюбно улыбались, махали руками в знак приветствия и молча продолжали жужжать шуруповертами, крепя сайдинг к деревянным стенам дома. Ванькиного друга – Егора Даниловича, там не было, видно укатил в город по делам. Бесцельно потоптавшись по сугробам, Ванек принялся набивать карманы куртки валяющимися на бетонной отмостке, прямо у стен дома, шурупами и саморезами. Роняя их сверху озябшими на морозе руками, корейские строители не утруждали себя заботой собрать потом то, что приобреталось не за их деньги, а потому не представляло для них никакой ценности. Напрасно  Егор Данилыч читал им лекции, что разбрасываться материалами – свинство! Они только ехидно хихикали, щуря и без того узкие глазки, и продолжали гнать объемы, не заморачиваясь на такие мелочи.

   Хозяйская жилка у Ваньки проявлялась с детства: он подбирал и тащил в дом все, что попадало под руку. Мать, наводя в доме порядок, ворча и чертыхаясь, выгребала у сына из-под кровати, из ящиков письменного стола и шкафа с одеждой груды ненужного хлама. Чего только "домовитый" малец не пер в дом: и гнутые гвозди, и пластиковые бутылки, и картонные коробочки, какие-то подшипники, гайки, запчасти от велосипеда, найденные на помойке старые утюги, чайники, дверные замки... Откуда в нем была это тяга – мать недоумевала. Сама – воспитанница детского дома, не ведающая роскоши и достатка, была достаточно замкнутой, немногословной, привыкшей самостоятельно решать все житейские проблемы, но при этом оставаясь болезненно гордой, не допускающей к себе жалости женщиной. Предательство и бегство мужа пережила стойко, доверяя свою бабью слабость лишь старой перьевой подушке по ночам. Родила Ваньку, уже будучи далеко не молодухой. Даже в юные годы желающие приударить за ней в очередь никогда не выстраивались. Причиной всему была, мягко говоря, ее неброская внешность. Ни красотой, ни фигурой, ни ростом, ни интеллектом Томка не блистала, а потому, особо не раздумывая, повелась на первую же попытку закадрить бабенку одного подвыпившего местного "гусара" – из бывших сидельцев. Их краткосрочный роман закончился ровно на 3-м месяце Томкиной беременности. Тупо уставившийся в пол, явно ошарашенный неожиданной новостью, "Казанова" просидел еще так – в позе медитирующего Будды с полчаса, потом молча встал и вышел с дымящейся сигаретой во двор. Больше его никто не видел. Как корова языком слизала будущего папашу! Вариантов у Тамары не было. Как не было ни родных, ни близких, кто бы дал дельный совет или поддержал материально. Но, реально осознавая, что второй попытки стать матерью у нее уже, скорее всего, никогда не будет – твердо решила рожать! Слава Богу, родился Ванька, хоть и немного недоношенным, с маленьким весом, но вполне себе здоровеньким, прожорливым и горластым. Уж что-что, а поорать он просто обожал! Какими только народными премудростями и хитростями не пыталась унять его писк и визг молодая мамашка, но орал он день и ночь, не ведомо по какой причине. За первые полгода Ванькиной жизни с ума едва не съехали все соседи, доведенные до бешенства постоянным ревом неугомонного детеныша. Прекратил голосить маленький Ванька лишь после того, как «поколдовала» над ним сердобольная старушка Лаврентьевна, живущая в соседнем доме. Все в округе знали, что эта бабушка – «божий одуванчик», умеет делать что-то такое, здравым смыслом и логикой не объяснимое, после чего некоторые мужики раз и навсегда бросали пить...

   Раннее свое детство Ванятка не помнил – и хорошо! Не сладко пришлось ему – малому, и его мамке – одиночке. Но, на трудности и проблемы не взирая, подняла сынка одна, без нянек и бабок. Вот только жизнь эта – со своими перекосами и перегибами, явный след на характере пацана отпечатала. Маленький, взъерошенный, колючий как ежик, взбалмошный и гиперактивный – он всем своим существом пытается самоутвердиться в этом жестоком мире, маскируя свою слабость и неуверенность за ширмой шумной бравады и клоунады. Оттого легко объяснима его такая скорая, искренняя и где-то даже настойчиво-прилипчивая симпатия к немолодому уже седобородому строителю дяде Егору. Что уж там напридумывал себе Ванька, каких нафантазировал картинок дальнейшей жизни – неведомо. Но однажды, на полном серьезе, вызвал своего нового взрослого друга на мужской разговор.

    Пару дней отсутствовал Егор Данилыч в поселке, укатив по колдобистой дороге в районный центр за недостающими стройматериалами.  Во время его отсутствия Ванька как-то притих и погрустнел. Все так же бесцельно пиная сугробы и бороздя сточные канавы с грязной, толком не застывшей водой вдоль дорог, маячил в центре поселка, кажется, не вспоминая про учебу. На третий день, ближе к обеду, к дому подкатил большой синий грузовик с крановой установкой, загруженный по самые борта. Ванька заметил машину одним из первых. Сиганул вниз со строительных лесов на уровне второго этажа, где сидел, болтая ногами и одновременно языком, развлекая задубевших, как воробьи на ветках, вечно не по погоде одетых корейцев. Те тоже бросили работу и начали спускаться вниз, встречать своего «капитана» и разгружать машину. Не успел Егор Данилыч вытряхнутся из кабины грузовика и размять затекшие ноги и спину, как Ванька буквально повис у него на шее.

- Наконец-то, дядь Егор, прикатил! Мы уже тут с твоими «кореандрами» ждать устали! И че они у тебя все такие тупые? Как ты вообще с ними разговариваешь? Я им объясняю по-русски, нифига не понимают, лыбятся и че-то там курлычат. Я им тут рассказывал, как мы с мамкой в городе в «корейскую кухню» зашли и ели их салат из морковки. Злой как дракон! У меня еще два дня все в животе горело, но мне понравилось! Я их хвалю, а они – тупые, ничего не поняли!

- Вань, слушай, утихни хоть на секунду. Некогда мне сейчас лясы точить, надо быстро разгрузку организовать и машину назад отправить. А потом ты мне все доложишь, как положено, во всех подробностях. Договорились?

- Да ладно! Что я – дите, что ли? Все понял. Я подожду. Просто скучно без вас было, дядь Егор...

      Шустрые корейцы, как муравьи, быстро и молча, без лишней суеты организовали разгрузку привезенного материала. Двое, вскарабкавшись на кузов, лихо заводили стропы, цепляли их за крюк подъемного крана и жестами подавали команду водителю, остальные принимали груз внизу. На все про все ушло меньше получаса. Водитель грузовика, махнув Данилычу на прощанье рукой из приоткрытого окна кабины, дал по газам.

   Егор Данилыч устало присел на деревянный поддон с мешками сухой штукатурной смеси. Ванька тут же вынырнул откуда-то из-за угла и деловито плюхнулся рядом.

- Ну что, притомился? Может я за чаем домой сгоняю?

- Да не суетись, Вань. Чаем я не наемся. Сейчас задание своим, как ты их там обозвал «кориандрам» выдам, и пойду, пообедаю. Жена ждет, наготовила, как всегда, чего-нибудь вкусненького.

- Дядь Егор, ты не обижайся, но я не могу понять, а чего твоя жена за тобой по командировкам таскается? Боится, что уведут?

- Ну, во-первых, не таскается, а ездит! А во-вторых, я без нее, как и она без меня – вообще никуда и никогда! Вот бывает так, пацан! Мы, как ниточка и иголочка. И так уже 25 лет! Прикинь! В настоящей семье так и должно быть.

   Ванька сразу как-то сжался, отвел глаза в сторону и вроде даже зашмыгал носом.

- Ты чего это насупился, слышь, Вань? Я тебя обидел чем-то?

- Да, не... Просто конечно... Я тут дурак было... А у вас – все и так в шоколаде...

- Ты это о чем? – потянув Ваньку за рукав куртки, спросил Егор Данилыч.

Ванька резко вскочил с мешков, отряхнул руками белую пыль со штанов и, как-то зло сверкнув глазенками, выпалил:

- Да ясно все с вами! Я – дурак, конечно, но так хотел вас с мамкой своей познакомить. Ведь она у меня очень хорошая баба, и работящая, и добрая! Ну, не красавица – это я, как мужик понимаю, но ведь хорошая...

- Вань! Ты вообще о чем? Я так догадываюсь, что ты, типа, сватать меня собирался?

- Че вы смеетесь? Ничего и не сватать, я же вам не эта – Розочка Сябитова!

   Егор Данилыч еле сдерживал смех, но боялся обидеть разоткровенничавшегося мальчишку и потому сидел, как вкопанный, и слушал Ванькин бред с умным видом.

- Я вашу жену, конечно, не видел, может она и лучше мамки моей, но моя зато – такая непривередливая! И она бы с вас пыль сдувала!

- Вань, а чего это ты вдруг так резко со мной на «вы» перешел? Мы же, вроде, кореша с тобой и с первого дня на «ты» были.

- Да так, чего уж там кореша... Я-то, дядь Егор, как с тобой познакомился, сразу зауважал и мечтал все время – мне бы такого батю!

- Видишь ли, дружище, ты мне тоже очень понравился. Ты – такой настоящий, хотя еще маленький, но уже – мужик! Я слюнтяев и лицемеров терпеть не могу! А ты лепишь все, что видишь, прямо в глаза, это, конечно, не всегда хорошо. Повзрослеешь – поймешь. Но давай по-взрослому, Ванек, без всяких обид. Ты – отличный парень. И с характером – это для мужика важно! И мать у тебя наверняка хорошая и добрая. Но, видишь ли, каждому в этой жизни своя судьба Богом уготовлена. Я давно женат и счастлив при этом! И дети у меня уже взрослые, и даже внуки почти такие, как ты по возрасту. Куда же я от них, а Вань? И тебя у мамки не заберешь,  ведь она без тебя не выживет! Или я не прав?

   Ванька шмыгнул сопливым носом, неуклюже уткнулся раскрасневшейся мордахой в плечо Егора Данилыча и, еще несколько раз всхлипнув, тихо выдавил из себя:

- Не сердись, дядь Егор! Я не хотел... Че-то слюни пустил, как девка.

Данилыч обнял пацана за плечи, слегка встряхнул, заглянул ему в слезящиеся глаза и по-отцовски поцеловал в лоб.

- Все у тебя будет как надо! Поверь мне! Я жизнь прожил, людей и всяких тварей повидал. Ты, Ванька – настоящий! И мы с тобой навсегда друзьями останемся! Нам скоро работы здесь сворачивать и по домам, но у тебя мой номер мобильного есть. Я - 24 часа в сутки на связи. Ты это знай! Главное, мать береги и никогда не становись подлецом! Обещаешь?

   Ванька, ничего не ответив Данилычу, чмокнул его в щетинистую щеку и убежал домой.

   Сдав приемочной комиссии преображенные, отремонтированные дома, строители собрались восвояси. Егор Данилыч с супругой уже загружал последние коробки со своими пожитками, освобождая съемную квартиру, когда в их дверь кто-то робко постучал. Данилыч толкнул дверь. Там, потупившись глазами в пол, стоял Ванька.

   -  А, дружище, ты? Ну, заходи! Правда уже и посадить тебя не на что, и угостить нечем, все в машину загрузили, но я рад тебя видеть.

Ванька переступив порог протянул Данилычу пятерню и еле слышно поздоровался с его женой. Мудрая женщина, которая была с первого дня в курсе этой трогательной дружбы супруга с местным пацаном, потихоньку ушла в другую комнату.

- Я вот помочь пришел. Может, что загрузить еще надо? – промямлил Ванька.

- А на-ка, держи, вот еще коробка с тарелками и кастрюльками осталась, как раз поможешь.

   На улице, отдав ключи от съемного жилья хозяйке, Егор Данилыч и его жена пожелали всем доброго здоровья и просили не поминать лихом.   Напоследок седобородый строитель подошел к своему юному другу:

   -  Ну, что, Ванек? Все путем?

   -  Да, дядь Егор! Все будет четко! Я знаешь, чего сегодня ночью решил? Я после пятого класса в Суворовское училище пойду! Военным хочу быть! А потом – генералом! И потом мамку к себе заберу! И жена у меня будет, как у тебя! Ну, помоложе конечно, но – хорошая! И любить меня будет! А я тебя никогда не забуду, дядь Егор... – не сдержав нечаянно нахлынувших предательских детских слез, Ванька встрепенулся, утер рукавом куртки мокрый нос и, как молодой жеребенок на своих неокрепших, разъезжающихся в снежном месиве ножульках, рванул, не разбирая дороги, куда глаза глядят...

Comments: 1
  • #1

    Ольга (Thursday, 09 January 2020 15:00)

    Ирина Валерьевна, прочитала на одном дыхании.Читая, погружаешся сам в этот таежный лес и чувствуешь этот запах смолы на кедрах. Переживаешь за героев, как будто бы, чем то можешь помочь, когда надвигается опасность. Ох этот рассказ "Месть", очень волнительные моменты. Так можете писать, только вы,пропуская все через свое сердце и донося до нас, читателей таким простым, доступным языком, показывая все величие природы, и простого человеческого счастья. Спасибо вам. Вы - необыкновенная.