Ирина Шевчук

Урюк

Дед был старым, сморщенным, как сухофрукт, нелепым и смешным. Он почти не менялся с годами, иногда казалось, что и родился уже таким: худощавым, с вечно неопрятной, лохматой головой-кочерыжкой, передвигающийся на полусогнутых ногах какими-то резкими скачками и прыжками, с обезьяньими ужимками и гримасами. Но кличка «Урюк» прилипла к нему не только из-за его помято-вяленого внешнего вида; это незатейливое слово, как  неистребимый сорняк, разбитной дедуля вставлял в свои замысловатые речевые обороты по поводу и без него, где придется и сколько хотелось! Может, от этого во рту у него становилось слаще, может, это было его любимым лакомством – никто так до последнего и не узнал. Но при встрече с односельчанами, вместо привычного и общепринятого «Здравствуйте», он звонко цокал языком и хриплым, прокуренным голосом, растянув рот в беззубом оскале, смачно цедил свое фирменное: «Урюк!»  Ну, а дальше, запускал в ход «изысканный» словесный монолог, сопровождаемый неконтролируемой жестикуляцией и телодвижениями, с неограниченной амплитудой колебаний!

          Словом, при жизни дед Урюк был главным клоуном на деревне! Как правило, он выныривал там, где его никто не ждал и, выделывая невероятные «кренделя» своей единственной рабочей рукой, старался непременно кого-то ущипнуть, ухватить за нос или ткнуть костлявым пальцем в бок! Причем, приставал, по большей части, к молодым девчатам, но при их отсутствии в поле зрения не брезговал и бабенками постарше. «Кадрить девок» дед не переставал практически до последнего дня своей жизни! Эти брачные игры престарелого ловеласа напоминали  ритуальные танцы папуасов-аборигенов, сопровождаемые  дикими возгласами: «Эх, молодуху бы мне!» В такие моменты объекты дедовых домогательств разбегались кто куда! Реально его никто и никогда не боялся! Урюк хоть и был до безобразия прилипчив, но при этом абсолютно безобиден! А вот ему иногда перепадало от какой-нибудь особо темпераментной молодки, зазевавшейся по сторонам и подпустившей старого диверсанта близко к телу! Ущипнутая в пышный бок, она могла запросто «отоварить» кадрилу тем, что попадало под руку! Дед обычно позорно бежал, втянув свою головенку в торчащие костяшки плеч и согнувшись в три погибели. Но ретировавшись на безопасное расстояние, резко оборачивался назад и строил такие рожи, что злиться на него не было сил!

          Левая рука, висящая бездвижной сухой плетью, телепалась сама по себе, словно какой-то отдельный и не принадлежащий деду рудимент. При резких движениях, она раскачивалась по сторонам и стукалась о корпус худощавого тела скрюченной кистью. Мало кто знал, из-за чего у деда были эти неполадки с организмом. Он особо никогда не распространялся о своем «боевом» прошлом и, лишь изрядно заложив за воротник, мог всплакнуть, размазывая слезы по сморщенным  щекам, вспоминая проклятую Советскую власть с ее волчьими законами.

          А крутанула судьба-злодейка его когда-то, как крутанула  многих в те далекие довоенные годы. Шестнадцать лет сталинских лагерей схлопотал в свое время Урюк за умыкнутый им при разгрузке вагонов мешок с зерном! Можно сказать – еще легко отделался! Вот там и прошел он школу жизни по полной программе, изрядно потрепала ему судьба-злодейка перышки! Придавленная на лесоповале бревном левая рука так и не ожила за долгие годы. Повисла плетью, напоминая каждый день о том злосчастном мешке, словно немой  укор за совершенное воровство. После тех жестоких лагерных уроков он и под ружьем бы, и, наверное, даже умирая с голоду, не взял бы никогда чужого! Отмотав срок, вышел на свободу с женой под руку. Встретил там, в суровой неволе, свою половину – такую же горемычную, позарившуюся на казенное добро бабенку. Стараясь вычеркнуть из памяти те лихие времена, рванули подальше, в глушь, где их никто не знал и не ткнул бы пальцем в спину. Сляпали себе домишко, народили дитя и зажили тихо: не лучше, но и не хуже других.

          Тяжкие испытания не сумели извести под корень природное чувство юмора. Урюк, даже если ему бывало совсем худо, старался юморить и вечно лыбился своим беззубым ртом. Вставные зубы в ту пору, да еще в такой глуши, были невиданной роскошью, поэтому дед довольствовался тем, что осталось. А осталось – несколько одиноко торчащих вразнобой гнилушек, которыми он умудрялся не только как-то жевать, но и еще до безобразия громко скрипеть и скрежетать! Этот его фирменный скрежет зубами многих вгонял в трепет. В такие моменты земляков одолевали сомнения: что означает это жестокое движение сомкнутых челюстей? Может, маскируемая за ширмой юмора, накопленная злость, а, может, просто банальная вредная привычка?                                 Инвалидность и однорукость не мешали Урюку лихо управляться с нехитрым хозяйством: и коровку они с бабкой держали, и свинку, и курочек, огород и садик – все, как у людей!

           Но любимым его увлечением, другом  четвероногим, был единственный на всю деревню конь по кличке «Огонек». Лошадей в наших краях как-то не особо жаловали, поэтому сухопарый и жилистый, весь в хозяина, конек-Огонек, был забавой и любимцем всей окрестной детворы! Тяпнувший очередную порцию браги Урюк выкатывал на центральную улицу на деревянной телеге, грохочущей по колдобинам колесами на железных ободах и, нежно постегивая  Огонька, гарцевал, собирая в повозку желающих покататься. Восторгу малышни не было предела! Они весело тряслись в повозке вместе с дедом, объезжая все местные закутки и улочки кругами, по десять раз  взад – вперед! И неизвестно кому эта бестолковая езда доставляла больше радости – визжащей малышне или гордо восседающему кучеру? Так и телепалась повозка – местный аттракцион развлечений тех лет, пока Огонек не надумал сдохнуть от старости. Дед долго горевал, запивая свою беду наливками собственного изготовления, которых у него было запрятано по тайникам великое множество. Закуркованные за каждым кустом и сараем от зоркого бабкиного глаза, они регулярно опустошались и пополнялись свежим содержимым – Урюк  был предусмотрительно запаслив! Замены преданному коню не было, да и быть не могло!  Вскоре боль потери поутихла, и дед снова начал балагурить и хохмить.

           Была у него одна странная, многим не понятная привычка, видимо, с тех же тюремно-лагерных времен: отправляясь летом в лютую жару на покос, брал для себя и для помощников, без которых с одной рукой было просто не обойтись, по соленой селедине. Сразу по прибытию на место, кромсал соленую рыбину ножом на куски и заставлял всех съесть, как минимум, по одному, не запивая водой. Те, кто впервые подвергался этой экзекуции, вызвавшись помочь деду с заготовкой кормов на зиму, крутили пальцем у виска и называли его недобитым фашистом! Ведь по логике вещей, после соленой селедки, да в такую жару – обопьешься и потеть будешь, как конь загнанный. Но, перетерпев отведенное дедом время, к своему изумлению убеждались, что пить-то и не особо тянет, да и потеешь при этом меньше! Урюк, наученный жизнью выживать в экстремальных условиях, только хитро щурил глаз и молча ухмылялся, выслушивая похвалу в свой адрес.

           Он любил молодежь, и его всегда тянуло туда, где они кучковались. Подросшие внуки частенько собирались с друзьями и девчонками на лавочке около его дома! И тут уж, вырвавшись из цепких лап вечно ворчащей бабки, он отрывался по полной! Хорохорился и выпендривался, прямо как юный дембель! Внуки на него не сердились, но когда деда начинало заносить через край, молча брали его под руки и насильно утаскивали в избу – другого способа завершить моноспектакль просто не было! Ну а там уж за чистку мозгов бралась бабка! И он ей безропотно подчинялся, хотя кряхтел, бухтел и скрипел… Скорее всего, его показушная бравада выплескивалась исключительно на людях, а дома он был другим – возможно, настоящим! Но это не было ведомо постороннему глазу.

             Дед помер от старости и немощи как когда-то его коняга Огонек. Вслед за ним упокоилась бабка. Это было давно, уж лет сорок назад. Поросли за эти годы травой могильные холмики, одиноко торчат покосившиеся кресты, а я каждый раз, до сих пор при слове «урюк» вспоминаю того колоритного неординарного персонажа из своего далекого беспечного детства, и становится на душе одновременно грустно и светло… 

Борькина обида

Ранние зимние сумерки расползлись по тихим улочкам деревни. Свежий хрустящий снежок белым ковром застелил тропки-дорожки. Засветились яркими маячками окна в домах, и дружно запыхтели клубами дыма печные трубы. Трудовая неделя подошла к концу, завтра суббота, с утра загремят соседи ведрами у колонки с водой, предстоят постирушки-убирушки, ну а вечером – банька-парилка да сало-горилка! Это не изменяемый с годами, привычный уклад провинциальной жизни: не мы его заводили, не нам его отменять! Ведь какие особые радости есть на селе? День-деньской суета-работа, вечером – привычные домашние хлопоты. Баров-ресторанов в этой глуши не водится, да если б и водились: копеечку здесь считать всегда умели! Вряд ли бы стали селяне сорить кровно заработанными деньгами, чтобы куркуль какой-то их себе в карман складывал! В 80-х народ еще во всю «совковым» менталитетом руководствовался. Трудности со спиртным да «сухой закон» деревенского мужика не коснулись. Ерунда все это! Может, порой в какой избе хлеба и не хватало, да на прилавках в сельпо шаром покати, но вот чего-чего, а уж «бальзама» для увеселения и сугрева души при желании всегда раздобыть можно! В редкой избе фляга с брагой не стояла! Самогонный аппарат – техника, конечно посерьезней будет, не каждый этой роскошью обладал, но уж адреса, пароли и явки всяк без промаха, знал!

          По одному такому адресу в тот зимний вечер и постучали в дверь. Хозяйка Надежда – моложавая, пышногрудая и звонкоголосая продавщица из местного сельпо – не успела еще толком сменить вахту: только что от прилавка оторвалась и взялась, было, за кастрюли, а тут уже «клиентура» в двери барабанит. Надежда привычным жестом задернула занавеску в темную клетушку за кухонной печью, где по полочкам располагался запас «стратегического сырья», и зычным голосом прикрикнула: «Сейчас открою, дверь не ломайте, идиоты!» Муж ее Николай молчком возился с дровами у печи, отсыревшие спички ломались и не хотели гореть. На стук в дверь он даже ухом не повел – это Надькин бизнес! Его комбайн нынче на зимних каникулах, в мастерских работы почти нет. Так, собираются с мужиками иногда видимость ремонта создать, языки почесать, да в картишки перекинуться… А чем еще себя занять? Зима!

          Надежда с силой толкнула входную дверь и рявкнула в темноту:

          – Ну, входите, что ли!

          За дверью кто-то неуверенно шуршал снегом, слышался торопливый шепот, какая-то возня, но вовнутрь так никто и не входил. Поток морозного воздуха белым паром пополз по деревянному полу, цветным лоскутным половикам, шевельнул легкие занавески на окнах. Надежда рыкнула уже совсем грозно: «Что ошалели там? Заходите в дом или проваливайте к едрене фене!» Снова захрустел снег, и тут в дверь ввалились два изрядно подмороженных солдатика. Шапки-ушанки завязаны наглухо, длиннополые шинельки почти до колен облеплены белым крошевом, колом стали на морозе кирзовые сапоги.

          – Чего оба-то заперлись? – возмутилась Надежда, но глянув еще раз на посиневшие носы и покрытые инеем от дыхания приподнятые воротнички шинелей, смягчилась немного. – Ладно, отогрейтесь!

           Гонцы за «сугревом» из расположенной на задворках села воинской части – привычное явление. Почти всех солдатиков, а уж тем более офицеров, местные жители по именам знают. Это давнее соседство никому особо не мешало, сосуществовали деревня и воинская часть тихо-мирно, разве что иногда потрясали застойную сельскую жизнь бурные любовные страсти-мордасти! Но, без этого «изюма» и вовсе была бы тоска! Разборки между гражданскими и «погонами» чаще всего возникали на танцульках в местном клубе, но, как правило, до серьезного мордобоя редко доходило. Ведь всех учили в те времена: «Народ и армия едины!»

Солдатики продолжали неуверенно переминаться у порога, переглядываясь и перешептываясь о чем-то, явно не решаясь напрямую заговорить о цели визита. Надежда не выдержала:

           – Чего топчете половики! Мне еще ужин готовить, семью кормить, у меня ребенок малой с обеда титьку ждет, а я тут с вами в няньки играю!

          Словно услыхав про титьку, истошно заголосила в соседней комнате младшенькая Танюшка. Год уже кулемушке, топать начала, первые слова гулит, а все за мамкиным молоком трясется, от каши нос воротит! Днем, пока Надежда на работе, с ней бабка Варвара управляется с горем пополам, но на кормежку Надежда по расписанию домой бежит, накинув замок на дверь сельпо.

Неожиданно у одного из солдатиков какое-то непонятное движение под шинелью началось, задергалось что-то за пазухой, заерзало и заверещало мерзко так, пискляво!

          – О, Боже! – взмолилась Надежда. – Чего это у вас там?

          – Да вот, теть Надь, поросеночек! – еле выдавил из себя совсем оробевший служивый.

          – Мать моя женщина! Да где же вы его раздобыли, черти?

          – Да это все Серега надоумил! – толкнул локтем в бочину молчащего как рыба сослуживца его товарищ. – Мы нынче по свинарнику наряд получили, чистили там, кормили, а у наших свинок к зиме столько поросят привалило! Кто их там считал? Ну, вот мы и решили одного умыкнуть – выпить хочется. У Сереги день рождения завтра, а денег – по нулям! Выручайте, теть Надь! Махнем, не глядя: вы нам пол-литра, мы вам – хрюшку!

           Взвизгивание под шинелью усилилось, и между пуговиц на груди протиснулся розовый влажный пятачок, а следом показались два глаза-бусинки. – Да вы чего, одурели? Какой поросенок? Несите его обратно в свинарник! Ему же всего несколько дней от роду, ему мамка нужна! Какой дурак на зиму глядя поросят заводит? Это только у вас, вояк, все шиворот навыворот. Куда я его дену? В сарай на снег посажу? Все, никаких переговоров! Чешите в часть, балбесы!

          Тут неожиданно в разговор вклинился молчащий до этого Николай:

          – А ну, покажи поросенка!

          – Это еще зачем? – заблажила Надежда. – Чего удумал, дурачина?

Но поросенок уже хрюкал в огромных, загрубевших от работы руках хозяина. Он был такой малюсенький, розовый, беспомощный и тепленький, что слезы умиления накатились на глаза сентиментального Николая:

           – Да куда ж они с ним сейчас? На проходной засветятся, загремят как медный таз за кражу! Дура, что ли? Пожалей пацанов, отдай им бутылку, пусть идут. Только наукой вам должно быть – не тащите впредь чужое! Хреново это! За это можно было бы и по морде, ну да ладно, молодые, дурные, сам таким был…

          – Ишь ты, добрый какой! Свинью он пожалел, солдатиков приласкал! А ты своей башкой пустой подумал, что дальше с ним делать будешь? Может, своей титькой выкормишь? Он же совсем малой еще, где жить будет?

          – Да не ори ты, – парировал Николай, – что-нибудь придумаем!

          Затем он сам вынес солдатикам поллитровку и, не выпуская поросенка из рук, снова уселся у печи, пытаясь разжечь огонь.

          Служивые от счастья, что все срослось, утратили дар речи и рванули разом, не сговариваясь, в дверь, едва не застряв там. От них осталась только лужа растаявшего снега у порога и скомканный сапогами половичок. С минуту в избе стояла зловещая тишина, которую прервал истошный вопль Надежды, щедро скрашенный непечатными эпитетами и другими изысканными словесными оборотами в адрес мужа. Прервал ее бурный монолог голодный рев Танюшки из соседней комнаты и истошный визг поросенка. Надежда, швырнув кухонное полотенце в дальний угол, ушла успокаивать ребенка. Достав Танюшку из зарешеченной деревянной кроватки, повалилась устало на диван и ткнула своему орущему созданию грудь. Танюшка, будучи уже вполне самостоятельным чадом, всю остальную процедуру собственного кормления осуществила необычайно ловко. Насосавшись вдоволь, отправила мамкину грудь на место, за пазуху, сползла с ее коленок на пол и не совсем уверенным шагом двинулась в кухню, где кряхтел у печи отец и хрюкал поросенок.

          Танюшкиной радости не было предела! Таких игрушек она еще не видела! Игрушка шевелилась, трясла ушками, вертела хвостиком и глазела на ребенка! Танюшка, издав нечленораздельный звук восторга, вцепилась своими ручонками в поросячьи бока. Хрюша дико заверещал. Вышедшая из комнаты Надежда, коротко оценила ситуацию:

          – Дурдом!

          И это было только начало!

          Беспомощному пятачку требовалось убежище и питание. В первые дни заботу о хрюкающем питомце взял на себя Николай. Он притащил в дом деревянную кадушку из-под квашеной капусты, помыл и вычистил ее добела, засыпал дно опилками и мелкой соломкой, поставил бочку в уголок за печкой и определил туда нового постояльца. Сверху бочку накрыл фланелевой Танюшкиной пеленкой. Поросенок долго возился там, сопел, что-то нюхал, а потом затих. Николай тем временем разыскал в шкафу опять же дочкину бутылочку с соской. Благо, корова в семье была своя, проблем с молоком не возникло. Проснувшегося порося приложили к бутылочке, и он моментально заглотил резиновую соску, будто сосал ее с первого дня. Процесс пошел! Его, как и множество других поросят мужского пола, особо не мудрствуя, назвали Борькой. Ел Борька много и жадно, при этом его тепленькое розовое тельце, вальяжно распластавшееся у кормящего на коленях, ежесекундно вздрагивало то ли от тихого восторга, а может от своего, нам, двуногим, неведомого поросячьего страха. Глазки-бусинки в это время, практически не моргая, зорко и настороженно следили за окружающими. Порося оказался на редкость шустрой и сообразительной скотинкой. Он быстро освоился и в своем домике-бочке, и на руках кормящих его людей, да и остальная территория дома стала для него прогулочной площадкой. Маленькая Танюшка настолько привязалась к своему хвостато-ушастому дружочку, что не желала без него ни играть, ни кушать. Постепенно Борька стал в семье вторым маленьким ребенком. Его, как и Танюшку, купали вечером у натопленной печи в отдельном тазике с детской ароматной пенкой, чистили ему уши, разрешали бегать по квартире за мячиком, со временем он даже научился вскарабкиваться на диван. Надежда быстро смирилась с новым квартирантом, и совершенно незаметно случилось так, что стала ему вместо мамы. Борька соответственно проникся к ней необыкновенно трепетным свинским чувством: он просто обожал тереться своим брюшком и влажным пятачком о ноги своей хозяйки! Как только Надежда появлялась с работы на пороге дома, навстречу ей выбегал, топоча копытцами по деревянному полу, поросенок, а следом – раскрасневшаяся от беготни, с растрепанными кудряшками Танюшка. Девчушке долго не давалось имя Борька, поэтому она звала поросенка просто Хлю. Так и подрастали детенок и поросенок на молоке и в бесконечной беготне по дому. Часто засыпали рядом, прижавшись друг к другу прямо на мягком коврике у дивана.

          Вскоре кормление Борьки из бутылочки стало утомительным, и тогда Надежда попробовала налить ему молоко в тарелку и поставила на пол, рядом с кошкиной миской. Борька не сразу понял, чего от него хотят, тыкая пятаком в тарелку, но голод не тетка, и он сообразил. Теперь Борька столовался рядом с кошкой Муськой и часто, увлекшись, уплетал и свою, и кошкину пайку. Та кокетливо отходила в сторону и, умывая мордочку лапкой, хитро косила глазом на маленького обжору.

          Обожал Борька, как и все свиньи, когда его чешут за ушком или по спинке, в такие моменты он заваливался на бочок, закатывал глазки и млел, тихо похрюкивая. Но верхом блаженства для дитя и порося были моменты, когда Надежда, сидя на диване перед телевизором, позволяла этой парочке забираться к ней на колени. Танюшка привычно припадала к мамкиной груди, а Борька, сунув пятачок под мышку хозяйки с другой стороны, впадал в какой-то гипнотический сон с диким храпом. Надежда и Николай едва сдерживали смех, умиляясь этой картиной.

          Так незаметно пролетели Новогодние праздники. Борька набирал вес, становился все активнее и шумнее. Гоняя мячик по комнатам, он уже иногда умудрялся сбить Танюшку с ног! Та валилась на пол кулем и громко ревела. Скоро свин перестал вмещаться в бочку. Николай сколотил для него деревянный ящик, но и там растущему не по дням, а по часам кабанчику скоро стало тесно. Нужно учесть еще и то, что Борька, помимо того, что много кушал, еще и регулярно справлял свои естественные потребности, причем мог это бесцеремонно сделать в самое неподходящее время и в любом месте. Это была самая большая неприятность от его пребывания в доме. И хотя его по-прежнему старались регулярно купать, уже еле впихивая в детскую ванночку, запах животного – это вам не дезодорант!

          Так незаметно дожили до весны. Стаял снег, зажурчали ручьи и проклюнулись почки на деревьях. Тут Надежда взмолилась:

          – Переводи своего хряка в сарай! Сил больше нет! Слышишь, Коль!

Но при этом сама втайне мучилась переживаниями: как сможет привыкнуть к другим условиям обитания их животинка. И, оказалось, переживала не напрасно! Наступил день, когда Николай вдвоем со старшим сыном, заманив Борьку в ящик и накрыв его брезентом, кое-как уволокли повзрослевшего хряка в сарай. Там для него заботливой хозяйской рукой был приготовлен теплый, уютный настил, кормушка и поилка. Но Борька стараний явно не оценил! Первые несколько дней после переезда, его словно подменили. Из шумного веселого порося он превратился в угрюмо лежащего в дальнем углу сарая ленивого бегемотика. Видимо, захлестнула свинскую душу нестерпимая тоска-обида! «За что?» – беззвучно вопрошали его грустные глаза. Когда в сарай заходил хозяин, Борька просто неподвижно лежал в углу, а при появлении Надежды еще и демонстративно отворачивал морду. Борька никак не реагировал ни на вкусную похлебку, ни на попытки почесать ему бочок. Так продолжалось около недели, думали уже, что заболел свин всерьез, может даже сдохнет. Но оголодавшие кишки подтолкнули-таки скотинку к корытцу с едой: не притрагиваясь к пище в течение дня, за ночь он вылизывал все до блеска. Но прежнего Борьки словно не стало, он упорно не желал подходить к людям близко и не позволял себе никаких проявлений нежности.

          Борькину обиду переживали всей семьей, садились ужинать, вспоминали о поросе, и кусок застревал в горле. Но время лечит, и вскоре все проблемы утряслись.

          К концу осени Борька был уже толстым, увесистым хряком, которого собранием взрослых членов семьи было решено пустить под нож. Подросшая Танюшка частенько навещала своего друга. Она – единственный человек, которого он, похоже, простил, так как только из ее ручонок позволял себе иногда взять кусочек хлебушка. Приняв нелегкое решение о дальнейшей борькиной судьбе, Николай решительно заявил, что у него самого рука на это дело никогда не поднимется. Поэтому для осуществления задуманного Надежда пригласила кума Петровича. Петрович, особенно после 100 грамм первача, первоклассный специалист в этих вопросах. Сколько свинячьих тушек за свою жизнь разделал – со счета сбился.

          В назначенный день все семейство, не сговариваясь, разбежалось кто куда: Николаю вдруг срочно понадобилось смотаться в райцентр за какими-то запчастями для трактора; у Надежды случилась необходимость провести в сельпо сандень; старшие дети разбрелись по друзьям; Танюшку отвели к бабке Варваре. Короче, кум Петрович и сосед Серега командовали вдвоем и сработали, как положено! К приезду хозяев свежина уже шкворчала на сковородке, а разобранная на части тушка кабанчика была аккуратно уложена по тазикам и коробкам. Вернувшиеся домой, Надежда и Николай почему-то не находили себе места, избегали смотреть друг другу в глаза и все как-то бестолково суетились, пытаясь чем-то себя занять. За стол со свежиной уселись только кум с кумой и сосед Серега. Им борькино мясо поперек горла не встало, особенно под рюмашку да с соленым огурчиком. Николай молча курил, пуская клубы дыма в приоткрытую печную дверцу. Надежда с Танюшкой ушли в соседнюю комнату к телевизору. Танюшка словно почувствовала что-то своим детским сердечком, хотя ей ничего не сказали про Борьку, она была весь вечер необыкновенно тиха и грустила, сидя у матери на коленях. Никто из семьи так и не посмел прикоснуться к ароматному жареному мясу. А наутро Николай упросил кума забрать все мясо себе. Тот сначала остолбенел, а потом  обрадовался и, покрутив за спиной соседа пальцем у виска, гулял потом по этому поводу почти неделю, от всей души поминая Борьку…

Письмо деду

Совсем скоро окутает землю белым кипеньем цветущих садов очередная весна и наступит он – семьдесят пятый Победный май!  Засверкают праздничные салюты, взорвут тишину парадных площадей торжественные марши и  устремятся безбрежными реками по всей стране многомиллионные Бессмертные полки! Немеркнущая память людских сердец вновь унесет нас в те далекие сороковые, когда теплой июньской ночью началась разорвавшая мирную жизнь огромной страны в клочья кровопролитная и жестокая война. Дни, месяцы, годы той страшной всенародной беды, той дикой беспощадной мясорубки, словно насечки на гранитной плите, отпечатались намертво в памяти многих поколений и будут вечной болью жить в людских сердцах.

Тихо живет эта неистребимая временем боль и в моей душе – не вернулся домой с той страшной войны мой родной дед…

          Не совсем понимаю, с чего начать это письмо? Как вообще можно писать в прошлое? Я не могу сказать тебе банальное: «Здравствуй», потому что знаю, что тебя давно нет… Не уверена, что моя попытка будет удачной. Это, наверное, из области фантастики – прорваться сквозь время, сквозь десятилетия, докричаться до тебя, быть услышанной и узнанной? Ведь ты ничего не знал обо мне и ушел в никуда, даже не предполагая, что когда-нибудь, через много-много лет после твоего ухода, я напишу тебе это письмо…

          Мне сложно представить тебя таким, каким ты был при жизни. Все, что осталось у нас, в память о тебе – старенькая, пожелтевшая, склеенная фотография, где ты сидишь на стуле рядом со своим отцом Андреем, такой молодой, но очень серьезный, в пиджаке и в рубахе с воротом под горло. А рядом стоит моя бабушка, твоя молодая жена Акилина Ильинична и твоя сестра Настя.  Этот снимок был сделан в далеком 1935 году, после вашей  свадьбы. Тогда бабушка работала бригадиром полеводческой бригады в совхозе «Волфино». На всю жизнь запомнился ей торжественный день, когда прямо на свекольном поле, в присутствие ее товарищей, ей вручили партбилет члена ВКП(б), в этот же день партбилет был вручен и тебе. После этого памятного дня вы уже не разлучались! Оба, активные, грамотные, молодые коммунисты – были всегда на передовых рубежах трудового (тогда еще)  фронта. Вскоре бабушку избрали секретарем партийной организации и председателем женсовета. Затем она стала заместителем управляющего совхозом. В 1937 году у вас родилась первая дочь Людмила, а в 1939 году – моя мама Светлана. Я знаю, что вы жили дружно, душа в душу. Но страну захлестнула беда. Началась Великая Отечественная война.

           Ты, Ефим Андреевич Муха, в ту пору был председателем совхоза «Волфино» Глушковского района, Курской области. По заданию партии тебе было поручено ответственное дело – эвакуировать все многочисленное поголовье крупного рогатого скота в город Нижний Кисляй. Вражеские самолеты уже бомбили приграничные территории, уничтожали поезда с мирными людьми, спасающимися от надвигающейся беды  вглубь страны. Ты успешно справился с поставленной задачей, несмотря на жестокие авианалеты и постоянные бомбежки, практически без потерь, эвакуировал совхозное стадо, а вместе с ним переправил в безопасное место свою семью. Но вы тогда еще не предполагали, что расстаетесь навсегда...   После этого, ты вернулся в свой район и сразу отправился в военкомат, чтобы проситься на фронт. Но как опытному руководителю и коммунисту, тебе было поручено возглавить партизанское движение на родной курской земле. Какое-то время полностью была потеряна связь с тобой. Родственники ничего не знали о том, где ты и жив ли? Немецкие войска стремительно продвигались, занимая все новые города и села. На оккупированных врагом территориях военные действия вели бесстрашные партизанские отряды. Однажды ночью ты, в сопровождении еще двух партизан, появился в родном совхозе. Была глубокая осень, лил дождь вперемешку со снегом, было слякотно и грязно, колеса повозки вязли в подмороженной колее. Ты постучал в окно своим бывшим  соседям. Испуганная соседка, узнав тебя, успокоилась, но не сразу поняла, зачем ты пришел посреди ночи. И тогда ты попросил отпустить с вами ее 12 летнего сына Ивана, чтобы он смог принести домой продовольствие. Ты, как бывший руководитель совхоза, отлично знал, где располагались потайные склады, заполненные зерном, подсолнечным маслом, медом и другим продовольствием. Необходимо было раздать провиант людям, пока его не отыскали фашисты. Соседка отпустила с вами сына Ваню. Вы уже развезли по совхозным дворам добрую половину складских запасов, когда кто-то донес об этом немцам. Отстреливаясь, ты с двумя своими товарищами бежал в лес, бросив подводу с лощадью. Парнишка Иван успел скрыться и остался жив. Свидетели происходящего, из местных жителей, много лет спустя рассказывали твоей супруге Акилине, что двое из партизан укрылись в избушке лесника, а третий, отстреливаясь, скрылся где-то в лесу. Тех, что спрятались в маленьком деревянном домике, фашисты сожгли заживо. Никто не видел, был ли ты среди этих двоих? Страшная весть дошла до бабушки от родственников, когда она с детьми уже была эвакуирована в Сибирь. Горе, пережитое ею, нельзя измерить ничем! Но не умерла в сердце надежда! Она свято верила, что ты не мог быть одним из тех двоих. Она знала, что ты жив! И чудо свершилось! Летом 1943 года она получила от тебя единственное письмо, в котором ты сообщил, что остался жив, попал на фронт, и в данное время сражаешься в родной Курской области под Прохоровкой. Это только спустя годы люди узнали всю правду и подробности тех страшных танковых сражений на Курской дуге. Там человеческие тела заживо смешивались с грязью под гусеницами танков. Это было чудовищное зрелище! И где-то там был ты, мой дорогой дед Ефим Андреевич! А осенью 1943 года, как раз после боев под Прохоровкой, моя бабушка получила извещение, что ее муж Муха Ефим Андреевич пропал без вести в августе 43-го года…

           Она ждала тебя до последнего вздоха, дорогой мой дед, пропавший в огненном вихре той далекой, жестокой, кровавой войны. Моя любимая бабушка Лина прожила долгую, трудную, но наполненную светом негаснущей любви и надежды жизнь. Воспитала достойными людьми ваших дочерей, дарила свою нерастраченную нежность и заботу нам – вашим внукам. Акилина Ильинична до преклонного возраста вела активную общественную работу, была уважаемым и почитаемым человеком. Ее уже давно нет рядом с нами, но мы всей семьей регулярно навещаем ее могилку. А где обрел вечный покой ты, доблестный воин Великой Отечественной, не знает никто! Моя бабушка всю жизнь надеялась на чудо, ведь извещение о пропавшем без вести солдате – это еще не похоронка! Часто пропавшие во время войны бойцы даже через много лет  возвращались домой. Кто-то находился во вражеском плену, кто-то был тяжело ранен и из-за тяжелого увечья не хотел стать обузой своим родным, кто-то совсем потерял память.

Так и не дождавшись тебя, она покинула этот мир морозным январским днем 1986 года, в возрасте 82-х лет. Ты навсегда остался ее единственной, чистой и светлой любовью! Я верю, что встретившись на небесах, вы наконец-то обрели друг друга и вечный покой.

           Знай, дорогой Ефим Андреевич, что живут на этой земле, хранят добрую память о тебе твои, уже далеко не молодые, дочери Людмила и Светлана, их дети – твои внуки, твои многочисленные правнуки и даже праправнуки! Ты, ценой своей жизни, подарил ее нам! И мы никогда  этого не сможем забыть! Я бесконечно благодарна вам с бабушкой за то, что течет в моих венах ваша горячая кровь и бьется в груди неугомонное трепетное сердце. За то, что наградила меня судьба скромным даром писать стихи. И я пишу их, потому что так велит мне моя душа. А может быть, мои стихи о войне – это транслируемое  через мое подсознание из недосягаемой вечности твое прощальное послание к нам, твоим потомкам? Как бы там не было, я твердо знаю, что эти стихи – о тебе и для тебя! Я не буду ждать от тебя ответ, понимаю, что никогда не дождусь…

 

                          Твоя внучка Ирина Шевчук.

Месть…

Максим внезапно очнулся от дикой, пронзающей все тело боли. Попытался открыть глаза, но увидел темноту.

С трудом подняв правую руку, ощупал лицо и вдруг понял, что оно полностью чем-то обмотано. Еле разжав губы, выдавил из себя какой-то нечленораздельный звук и тут же застонал от нестерпимой, жгучей болевой атаки...

Откуда-то со стороны раздались звуки приближающихся шагов, открывающейся двери и чужие, незнакомые женские голоса:

- Позовите доктора, девчата, похоже, парень в себя пришел.

Через минуту чья-то теплая рука коснулась плеча Максима.

- Ну, что, бедолага? Ты меня слышишь? Не пытайся говорить, тебе это сейчас вряд ли удастся, а вот больно будет точно.

Максим, не осознавая, где он и что с ним происходит, беспокойно закрутил головой, попытался приподняться, но тут же снова впал в забытьё.

Сознание вернулось оттого, что кто-то пытался повернуть на бок его бесчувственное тело.

- Потерпи, парень, нам нужно тебя на каталку переложить. На рентген сейчас поедем, кости твои посмотреть надо.

Сердце Максима бешено колотилось в груди, боль, рвущая тело, и жуткий страх сковали руки и ноги. Он снова попытался заговорить с невидимыми им людьми, но вместо вопроса: «Где я?», сам отчетливо услышал булькающее хрипение.

Но его, кажется, поняли.

- Успокойся, парень! Ты в больнице, все самое страшное позади, и ты – везунчик, будешь жить! – твердо и уверенно произнес колдующий над ним доктор. - Меня зовут Сергей Николаевич. Я – твой лечащий врач. Ты хоть помнишь, что с тобой произошло? Только не вздумай говорить, просто покачай головой – да или нет?

Макс не помнил ничего…

- Ясно – констатировал доктор. - Последствия шока – возможна кратковременная потеря памяти.

Все восстановится, хотя лучше бы тебе этого никогда не вспоминать. Медведь тебя порвал, хлопец! И здорово порвал! Счастье, что ты жив остался и что нашли тебя быстро. Лицо сильно пострадало, скальп почти полностью снят, но мы будем сражаться. Держись. Бинты не трогай, ради Бога, там все еще кровит. Остальные раны промыли, зашили. Нужно еще кости проверить. Так что крепись, дружище, тебе здесь долго загорать придется…

 

Память начала возвращаться к Максиму не сразу. Мозг внезапно озаряло яркими вспышками и перед закрытыми пеленой бинтов глазами, словно на большом белом экране, всплывали жуткие картинки того дня, далекого безоблачного детства и всей его такой еще очень недолгой жизни…

 

Детство Максима и его младшей сестренки Танюшки прошло в маленьком таежном поселке, уютно расположившемся вдоль поймы непредсказуемого и своенравного горного ручья. Пробившись на поверхность земли среди высоких сопок, он, журча ледяной, кристально-чистой водой, спускался вниз по каменистому руслу, в тени огромных лохматых кедров, в узкий распадок. На сотни километров вокруг раскинулась дикая, первозданная приморская тайга, завораживающая своим величием и красотой. Соприкосновение и единение

с природой было естественным и постоянным, поскольку рос парнишка в семье заядлого охотника и рыбака.

С малых лет батя – Иван Макарыч Тимохин, внушал сыну одну простую истину: тайга – их главный кормилец!

Ее нужно любить, почитать и беречь! А бояться следует не диких зверей, а подлых людей. Он таскал за собой подрастающего сына буквально повсюду: за грибами и ягодой, на поиски целебного женьшеня и лечебных трав, на рыбалку и охоту. Мать поначалу пыталась было образумить отца, оградить сынишку от возможной опасности, подстерегающей человека в тайге на каждом шагу. Но Максима с ранних лет пьянил и манил к себе волшебный мир исполинских кедров, холодных горных рек, крутых склонов сопок, утопающих в розовом кипенье цветущего багульника, земляничных полян, усыпанных ароматной сладкой ягодой.

Поход за кедровым орехом был настоящим событием, неким прикосновением к чему-то таинственному и сказочному. Максим не понимал еще тогда своим детским умом, что побуждало так неистово колотиться его сердечко, отчего так манил к себе этот волшебный таежный мир. Он ощущал себя маленькой беззащитной букашкой среди огромных вечно-зеленых кедров, устремленных пушистыми кронами в такое высокое и ослепительно-синее осеннее небо. При этом в его душе не возникало ни малейшего страха перед диким лесом. Идти по кедрачу – словно гулять по парку. Мягкая, игольчатая, благоухающая подстилка под ногами похожа на персидский ковер. Шустрые белки безбоязненно снуют буквально под ногами, запасаясь на зиму щедро уродившимся кедровым орехом. В тайге тихо, безветренно, и это сказочное безмолвие нарушает только хруст веток под ногами да звук падающих с высоты смолянистых шишек. Иногда маленькие Максим и Танюха превращали сбор шишек в настоящее соревнование, отправляясь с отцом в лес словно на поиски таинственного клада. Они искренне радовались каждой находке, носились от дерева к дереву с неподдельным азартом и радостью, кубарем устремлялись вниз по крутому склону в погоне за покатившейся шишкой, в стремлении опередить друг друга и скорее наполнить выданный отцом холщевый мешок. Испачканные липкой, духмяной, кедровой смолой руки не мешали потом с таким же азартом чистить вареные яйца и картошку в мундире, припасенные с собой на обед из дома. В лесу у них всегда разыгрывался дикий аппетит, и то, что не было бы съедено за домашним столом, уплеталось на природе за считанные минуты. Лет с шести Максим уже лихо удил рыбу, натренировавшись на всеядных, клюющих даже на хлебный мякиш гольянах, облюбовавших мелководный водоем на окраине поселка. С нескрываемой гордостью он приносил домой свой драгоценный улов, который впоследствии не ел никто, кроме кота Васьки.

 – Эх, вы! – вздыхал обиженно юный рыболов. – Я так старался, а вы!

Но кто станет жарить заморенных гольянов, когда батька торбами носит чудно пахнущую, свежайшую, серебристую речную форель и пеструшку? Кот и батькиной рыбкой обжирался вдоволь, но, видимо, из большой любви к маленькому добытчику не брезговал и его мелюзгой.

 

Рыбачить «по-взрослому» Макс начал, как только мамка, от щедрости души, отдала ему свои резиновые сапоги. В папкиных «болотниках» он бы утонул с головой, учитывая то, что они были в высоту ему по маковку, так еще и 45-го размера! И хотя маманькина обутка – далеко не рыбацкая амуниция, но зато они были парню по колено, да еще и позволяли по размеру теплые вязаные носки из собачьей шерсти на ноги надеть. Форель и пеструшку папка ловил, не слишком далеко удаляясь от дома, вниз по течению реки, в которую впадал их поселковый ручей. А вот за рыбешкой покрупнее и посерьезнее они с отцом и кумом Борисом Федорычем выезжали на его «Жигуленке» за десятки километров, ближе к морскому побережью, куда в устье реки, впадающей в море, заходили на нерест кета и горбуша. Мужики заводили в воду широкие сети и потом выбирали из них столько трепыхающейся рыбы, что Максима буквально распирало от восторга! Но лишнего никогда не ловили.

Во времена его детства такой безудержной «хапучестью» рыбаки не страдали. Добывали ровно столько, сколько необходимо было для обеспечения запасов семейства на ближайшее время. Сколько помнил себя Максим, на столе в их доме рыба и мясо никогда не переводились. И пусть жили люди не особо богато,

в роскоши не купались, дорогими побрякушками друг перед другом не бряцали, но были в ту пору все дома хлебосольными, гостеприимными, на угощение и веселье щедрыми. Праздники отмечали дружно и весело,

в гости ходили не на час – другой, а уж если садились за стол, то расползались по домам, в лучшем случае, к утру, а то и ночевали в тесноте да не в обиде, всем гуртом! Укладывались кто - где пристроится, а поутру веселье начиналось по второму кругу! Столы ломились от вкусноты, приготовленной руками умелых хозяек, и чего там только не было: и заливное из пеленгаса, и жареные рябчики, и свиные ребрышки, и необыкновенно сочные котлеты из дичи. Хрустели на зубах под рюмочку «беленькой» мохнатенькие соленые груздочки! Даже красная икра, обильно сдобренная подсолнечным маслом и репчатым лучком, не была в те годы особым деликатесом – всем этим изобилием щедро делилась с людьми богатая приморская тайга. И, хотя полки продовольственного магазина в поселке не блистали особым ассортиментом товара, но голодать тогда даже ленивым и пьющим не приходилось. Жили люди открыто – дома и души нараспашку! Никаких замков на входные двери домов тогда не вешали. В лучшем случае, уходя куда-то, в дверной засов вставляли деревянную палочку, что означало – никого нет дома. Соседи ходили друг к другу запросто за любым пустяком: за щепотью соли, за горбушкой хлеба, за «трёшкой» до следующей зарплаты. Все были друг у друга на виду, жили легко, просто, без «кренделей» и «закидонов», никаких особых секретов друг от друга не имели. Да и как там особо спрячешься, когда баня в поселке и та была одна на всех? Лишь у нескольких особняком живущих на окраине семей были свои деревянные, неказистые баньки. Все же остальное население отмывало и парило свои «тушки» в казенной баньке, которая была своеобразным местным центром общения.

 

Банные дни были четко расписаны: женское население, от мала до велика, с котомками и березовыми вениками телепалось на помывку с раннего утра до позднего вечера в пятницу, мужикам была отдана суббота. У них моцион омовения грешных тел растягивался на часы, веники преобладали дубовые, а в паузах между заходами в парилку, в большой гардеробной, на деревянных лавках, разливалось по бокалам холодное пенное пивко и травились «кудрявые» анекдоты. Мужики, приходящие в баню с сыновьями, особо с ними не церемонились: «в темпе вальса» пару раз намыливали чадо жесткой мочалкой, окатывали с головы до ног водой из оцинкованного тазика, наспех промакивали мокрое тело мохнатым полотенцем и, шлепнув напоследок весело под зад, отправляли дитя, толком не обсохшее, домой, к мамке. Суббота – их законный мужицкий день, когда можно не только отмыть с грешного тела недельную грязь, но и просто расслабиться, отвести душу в кругу собратьев по разуму в обстановке, где все равны. Ведь только в бане начальник, сверкая голым задом, сидит в парилке на одном полке со своим подчиненным и хлопает его, по – дружески, распаренным веником по упитанным бокам. А потом наоборот, разомлевший крепыш – мужичок так пройдется дубовым веником по тощему заду своего шефа, что тот начнет сначала повизгивать, а потом, красный, как редиска, выскочит из парилки, чтобы окатить себя холодной водой.

 

Максим любил эти субботние походы с батькой в баню. Отец всегда основательно и серьезно готовился к этому мероприятию. Летом все было проще: бросил в котомку полотенце, «свежие» семейные трусы, пару носков, мочалку с мылом и главное – веник. А вот зимой он дотошно ковырялся в шкафу, перебирая свои утепленные кальсоны, ворошил стопку застиранных морских тельняшек и рылся в мешке со свернутыми «в рогалик» штопаными носками. Жене в этом вопросе Иван Макарыч перестал доверять с тех самых пор, как однажды опозорился в бане, напялив, не глядя, заботливо уложенные супругой кальсоны и наклонился, стоя задом к группе земляков, заедающих пивко вяленой рыбкой, чтобы надеть на ноги носки. Дружное ржание за его спиной ничего хорошего не предвещало. Мало того, кто-то из особо шустрых успел подскочить к Макарычу и пощекотать его через дыру в подштанниках, на самой центральной выпуклости задней части человеческого тела! Мужики гоготали заливисто и с издевкой:

 - Что, Макарыч, видать тебя баба намедни горохом перекормила? В пулеметчики никак записался? А иначе дырень такая откуда?

Макарыч, конечно, весельчаков быстро осадил! Послал их туда, где его фольклорный тезка «телят не пас»!

А потом, не скупясь на эпитеты, объяснил, что с дыркой на штанах и со своею бабой он без советчиков разберется, а вот им посоветовал меньше пива хлебать, чтобы по холодку добираясь из баньки домой, ненароком не обмочиться, да свои главные мужские «причиндалы» не обморозить. Жене своей - Тамаре, он потом дома изрядно «хвоста накрутил»! Долго ей те дырявые кальсоны вспоминал! А потому и сборы в баню больше никому не доверял. Банька – для любого мужика была делом святым. Даже рыбалку и охоту отец так планировал, чтобы с банным днём это мероприятие не пересекалось. Но все же иногда ритуал нарушать приходилось. Бывало это не часто, но по исключительно важным причинам. Как можно было настоящему охотнику перво-снежный выход в тайгу пропустить? Все следы на первом снегу, как на карте читаются! Для опытных таежников перво-снежная охота – открытая книга звериных передвижений, самое время сезон открывать. После осенней разминки по гусям, рябчикам и прочей пернатой мелочи, зарядить, наконец, карабин серьезными патронами и погонять по лесу серьезную добычу – ведь самая охота в эти дни!

 

Стрелять за огородом по консервным банкам пульками из «воздушки» - было любимым занятием всех пацанов в округе. Но подобное «богатство» имелось только у Максима, чем он необычайно гордился и даже немного больше… Когда к нему с просьбой пострелять из ружья подкатывали соседские мальчишки, он гордо задирал нос, строил «умную мину» и на полном серьезе спрашивал:

- А мне что с того будет?

- Ну, проси, чего хочешь…

И тут Макс начинал сосредоточенно тереть лоб, как бы соображая, чего такого ему – баловню судьбы - не хватает, и чего с этих обормотов можно затребовать, чтобы себя порадовать? Требования, как правило, особым разнообразием не блистали. Все ведь друг у друга, как на ладони были, потому возможности семей и их благополучие или наоборот, – были всеобщим достоянием. Так что попросить только у Вовки реально можно было больше, чем у всех других. У него был классный велосипед, коньки и настоящая клюшка! С остальными стрелками вопрос решался проще: кто-то откупался конфетами, кто-то мамкиными пирожками, а кто-то кульком семечек или кедровых орехов. Словом, коммерческая жилка у Максима была весьма развита с юных лет. Правда, батя, узнав о его четко отлаженном товарообмене, от всей души отвесил сыну подзатыльник и коротко констатировал:

- Ну, ты и барыга, сынок!

Максим понял, что родитель явно не одобряет его предприимчивость, но при этом конкретного запрета на происходящее из отцовских уст не прозвучало… А потому, желающим «популять», Максим так же выдавал на прокат свою старенькую «воздушку» и максимум по 3 пульки, но уже более осторожно, подгадывая, чтобы время стрельб совпало с отсутствием родителя дома. Запас пулек был ограничен, поэтому пацаны стреляли по самодельным мишеням всем, что под руку попадет. Подходили для этого и маленькие шарики, скатанные из жёваной бумаги, и березовые почки, и разломанные на несколько частей зеленые «колбаски» цветущего подорожника.

 

Лидерами заокольных стрельб были (кто бы сомневался!): сам Максим, его одноклассник Серега и единственный среди всех очкарик и замухрышка Петька. Для Петрухи даже столь небольшого веса и размера ружьишко было весьма увесистой игрушкой. Целился он долго, стоя чуть согнувшись на широко расставленных тоненьких ножульках, прищурив правый близорукий глаз, левый при этом выпучивая так, что он чуть ли не вываливался наружу! Но его пулька всегда, без промаха, достигала цели. Пацаны бесконечно, но беззлобно подтрунивали над везучим очкариком, при этом каждый жалел его в глубине души, зная, как нелегко живется пацану в семействе, где беспробудно пьянствуют оба горе-родителя. А заморыш-Петька не только стрелял лучше многих других, но и в школе учился на зависть сверстникам! Ходил Петька всегда в чьих-то обносках, штопанную и застиранную одежку от своих выросших сыновей отдавали сердобольные земляки, его вечно хмельной мамашке. Может, нежную детскую Петькину душу и травмировал этот факт, но он никогда не показывал вида и ходил с гордо поднятой головой, несоразмерно большой, относительно субтильного тельца. Жалости к себе этот пацан категорически не терпел! На попытки добродушной школьной технички тетки Нюры прижать его к себе или погладить мимоходом взлохмаченную Петькину шевелюру, фыркал и ощетинивался, как маленький ежик.

 

Когда Максиму стукнуло 12 лет, Иван Макарыч торжественно объявил сыну:

- Ну, что, парень, пришла пора из тебя настоящего мужика лепить! Рыбалку ты освоил - уже с голоду не помрешь, но жить в тайге и не быть охотником – просто бред! Пулять по бутылкам – ума много не надо! Пора тебе руку набить на серьезных мишенях.

Максим аж взвизгнул от восторга:

- Ну, наконец-то, батя! Я уже устал тебя просить взять с собой на охоту!

- Не время значит было. Мне виднее, – буркнул отец и полез в свой заветный обшарпанный сундук, где хранил под замком стратегический оружейный запас.

Максим с ранних лет знал наперечет все эти котомки и коробочки, в которых хранились пустые гильзы, боевые патроны, дробь, пыжи, лежали отдельной стопкой разноцветные фланелевые тряпочки, шомпол для чистки ствола и всякие другие охотничьи «примочки». Он терпеливо и с большим любопытством часами наблюдал за тем, как батька колдует со всем этим несметным богатством, собираясь на охоту. Иногда Максу поручались нехитрые операции, вроде таких как - накатать из мятых газетных обрывков кругляши определенного диаметра или почистить и протереть мягкой тряпочкой батькину любимую двустволку 28–го калибра. Но особый восторг и тайную зависть вызывал у парня новенький карабин «Сайга» - настоящая отцовская гордость!

 

В тот день Максим проснулся задолго до рассвета. Предчувствие чего-то необычного и такого долгожданного щекотало легким холодком сердечко и беспорядочно путало мысли. Он тщетно в темноте пытался разглядеть циферблат настенных часов с кукушкой, которой они с любопытной сеструхой еще несколько лет назад «свернули шею». Отделались шалуны тогда по легкой, но вот часы с тех пор замолчали. Тикать-то они продолжали, но кукушка торчала из своего дупла с немым укором, уставившись тупо в одну точку…

Наконец скрипнули половицы под тяжелыми отцовскими шагами в соседней комнате. Это послужило сигналом – пора! Максим с такой скоростью напялил на себя всю амуницию, заготовленную с вечера заботливой материнской рукой, что отец, вздрогнув от неожиданности, изумленно присвистнул:

- Ну, ты даешь, сын! Что, спал стоя? В полном снаряжении?

- Да нет, пап, я только что встал.

- Солдат! Молодец! Не люблю, когда колупаются, как клуши, и резину тянут! Щас я лицо сполосну, куснем на дорожку, и топать пора!

Мать, услышав голоса и шебуршание на кухне, поспешила к плите, чтобы покормить своих мужиков.

- Чего закопошились ни свет, ни заря? Вань, ведь темно еще, куда спешишь? Дай хоть солнце встанет.

- В самый раз, мать! Все рассчитано! Нам топать – тебе и не снилось сколько, а еще засветло бы назад вернуться. Я ведь на первый раз сыночка твоего своим ходом домой доставить должен, а то с непривычки подорвет пупок, тащи потом на себе этого кабанчика! Вон вымахал какой, скоро батю перегонит!

- Шутник! Ты мне это брось, а то упрусь сейчас и потопаешь один свою дичь гонять. Я тебе самое дорогое доверяю, а ты еще издеваешься! И так ночь не спала, вся испереживалась – куда, дура, ребенка в такую погоду отпускаю? Охотники, елки-палки!

- Мам, да я уже мужик! Что ты всё со мной, как с лялькой? Вон Таньку нянькай! Я столько времени отца уговаривал взять меня на охоту, а ты всё слезы пускаешь! Ну, мам?..

- Ладно! Собрались, так идите, только душу мне не рвите! Без дури там и, чтобы к закату, кровь из носа, но дома были! Ясно?

- Есть, командир! – шутливо «взял под козырек» счастливый Максим.

Отец умылся, оделся и сел подкрепиться перед дальней дорогой. Мать разложила по тарелкам золотистую жареную на свином сале картошечку, поставила на стол квашеную капустку, щедро сдобренную растительным маслом и нарезанным полукольцами репчатым луком, налила своим мужикам по полной кружке свежезаваренного, душистого, малинового чая.

- Я вам с собой харчей на день уложила, чтоб не морил парня голодом! Слышишь, Иван? В твой рюкзак всё засунула, в котелок. Да спички не забудь!

- Вечно мне полрюкзака провианта натолкаешь, таскаю потом, как дурень! Оно мне надо? Ведь половины не съедаю, тащу назад, потому как выбросить жалко…

 

Максим и Танюха, только повзрослев, понимать стали, что за гостинцы от «зайца» приносил им батька, возвратясь с охоты. Уставший, с заиндевелыми усами, озябшими руками, вытряхивая из заплечного мешка сначала добытую дичь, а потом, откуда-то из потайного уголка, вытаскивал упакованный в газету «лесной подарок». Они заворожённо наблюдали за отцовскими фокусами и получали, наконец, от «встреченного на заснеженной опушке зайца» то заледенелый от мороза пряник, то горсть удивительно знакомых карамелек, то необыкновенно вкусный бутерброд из горбушки ржаного хлеба с куском свиного сала. Дети недоумевали: откуда у зайца в лесу водятся такие лакомства? И как он вообще узнал об их существовании? Всё принесенное отцом казалось им необыкновенно вкусным! Жаль, что очень скоро закончилась детская сказка и, как волшебный сон, безвозвратно растаяла в один миг вера в говорящих лисиц и зайцев, в Деда Мороза и Снегурочку…

 

Для зимней охоты у отца была специальная, годами проверенная амуниция. Одежда для многокилометровых пробежек по лесу, порой в лютый мороз и колючую вьюгу, должна быть одновременно очень теплой и легкой. Батя, готовя сына к «боевому крещению», несколько дней внушал жене, чтобы не паковала его, как кисейную барышню:

- Ты мне это брось, слышь, Том? Чё, ты кучу штанов наложила пацану? Он мужик или баба, чтобы зад в пуховой перине парить? По тайге как сохатому бегать надо! Там так сопреешь, что хоть раздевайся! А когда вспотеешь, то в мокрой одежке вмиг околеть можно, как сосулька. Поняла или как?

- Да поняла я всё! Пакуйтесь сами, вечно тебе не угодишь! Ворчишь, как старый хрыч!

- Вот то-то и оно. Мы без бабских сантиментов разберемся. Запомни, сын, главное, чтобы одежка на тебе ветром не продувалась и сухой оставалась. Усвоил?

- Да ясно, батя! Давай выдвигаться скорее. Уже и рассвело, пока вы тут с мамкой ругаетесь…

 

Холодным пронзающим ветром встретили охотников предрассветные декабрьские сумерки. Свежий хрустящий снег укутал белым покрывалом землю. За ночь замело, засыпало все просёлочные дороги, не говоря уже про узкие таёжные тропы. Но для «аборигена» здешних мест – Ивана Макарыча, ни компас, ни карта, ни дорожные указатели не требовались. В любую непогоду, даже с закрытыми глазами, он бы не сбился с верного пути, ведь с детства ему здесь знаком каждый овраг и каждый взгорок, сопки и распадки, каждое дерево и каждая поляна! Идти по хрустящему, рыхлому снегу необычайно тяжело, ноги утопают в белом крошеве почти по колено, а впереди – не один километр пути. Поэтому в арсенале настоящего охотника просто необходимо такое уникальное приспособление как снегоступы – некое подобие коротких и широких лыж. Макарыч – мужик рукастый, и для него смастерить такую нужную для любимого занятия штуковину – дело плёвое! Изготовленные им легкие деревянные лыжи пользовались огромным спросом у местных любителей зимней охоты.

- Ну, с Богом, сын! Удачной нам охоты, – неумело перекрестясь, молвил Иван Макарыч, выдохнув в морозную тишину клубы пара, тут же осевшие легким белым инеем на его усах и бороде.

И охотники двинулись на восток, навстречу первым солнечным лучам, серебристыми бликами мерцающих среди заснеженных вершин густого кедрового леса. Максим на всю жизнь запомнил день своего «боевого крещения»: долгую и трудную дорогу по заснеженной тайге, пронзающие порывы холодного ветра, обжигающие лицо колющей болью, костер, умело разведенный отцом прямо на снегу, в укромной ложбине между сопок, и свои первые настоящие охотничьи трофеи – двух лихо подстреленных белок и рябчика! Отец в тот раз был не особо увлечен погоней за добычей, хотя наткнулись они пару раз и на свежий след дикого кабана, и наблюдали, как шустро прыгали по крутому склону две быстроногие косули. Цель этого похода для Ивана Макаровича была одна – показать сыну, как нужно вести себя на зимней охоте, как читать следы зверей на снегу, как выдержать, не замерзнуть и просто вернуться домой живым и невредимым. Ступили на порог родного дома уставшие и замерзшие охотники уже затемно. Выскочила в одном халатике на крыльцо взволнованная мать и запричитала, закудахтала, отчитывая мужа за истрепанные нервы и пролитые в ожидании слезы.

 

Сколько их потом еще было: удачных и не очень дальних походов, исхоженных километров лесных тропинок, израсходованных боевых патронов, добытых таежных трофеев – Максим давно сбился со счета. Охота и рыбалка, со временем, стали для него любимым увлечением, унаследованным от отца, и неотъемлемой частью его жизни. Ровесники крутили пальцем у виска, объясняя Максиму, что в их возрасте есть масса других, чисто молодёжных забав, а шарахаться с «берданкой» по лесу – удел пенсионеров! Но он не обращал внимания на ехидные комментарии своих приятелей и с большей охотой, при первой же возможности, бежал в лес, в то время как они либо гоняли мяч на школьном стадионе, либо бряцали на гитаре с сигареткой в зубах в скверике, на задворках поселкового клуба, либо трясли тушками на танцульках по выходным.

Тайга будто приворожила парня своей первозданной красотой, тишиной и необъятными просторами. Он открыл для себя этот таинственный мир окружающей природы и ощущал себя наедине с ней необыкновенно спокойно, уверенно и гармонично. Так продолжалось до тех пор, пока с ним не случилось чудовищное несчастье…

 

Накануне того памятного дня, который во многом перевернул жизнь не только юного Максима, но и всей его семьи, ему стукнуло 15 лет. Шелестел осенним разноцветьем опадающей листвы необыкновенно теплый октябрь. В свои 15 лет Макс ростом уже догнал отца, хотя в плечах и крепости рук до бати ему еще очень далеко. Но он уже чувствовал себя настоящим мужиком. Часто сеструха-пигалица с издевкой подтрунивала над ним, когда неожиданно заставала его с серьезным видом рассматривающего себя в зеркале.

- Что, жених, усы ищешь? Да нет там ничего, наверное, плохо удобряешь!

- Уйди, козявка, пока подзатыльник не отхватила! Лучше на себя в зеркало глянь, нос у тебя, как у Буратинки, и косички жидкие, как крысиные хвостики. А мои усы – не твоего куриного ума дело! Лучше своих кукол выгуливай.

Танька, обиженно поджав губки, убегала реветь, а потом еще и матери ябедничала, что брат ее Буратинкой обзывает. Вообще-то они с сестрой были нежно привязаны друг к другу, но при этом без конфликтов и дразнилок не обходилось. Разница в возрасте была непреодолимым препятствием к более тесному общению. Для Максима Танька всегда была маленькой, белокурой глупышкой, за которую он стоял горой и защищал от чужих нападок, но при этом разговаривать с ней на равных, о чем-то серьезном, считал невозможным и бесполезным занятием. На 15-летие старшего брата она долго, втихую, под мамкиным руководством, готовила ему шикарный подарок – теплый шерстяной вязаный шарф из разноцветных ниток. Брат был глубоко тронут таким вниманием к себе. Главное, его удивило то, что непоседливая, как кукла-неваляшка, сеструха умудрилась усидеть какое-то время на одном месте, чтобы связать свой первый в жизни шарфик. Подарков имениннику привалило много; но самым дорогим и долгожданным было новенькое, блестящее охотничье ружьё, торжественно преподнесенное отцом прямо за праздничным столом. Его собственное - Максима Иваныча Тимохина ружье! Максим просто сгорал от нетерпения поскорее опробовать свой новый «ствол». На охоту с отцом они отправились в ближайший выходной день. Парня просто распирало от гордости и восторга, душу бередили предчувствия предстоящих таежных приключений.

 

В тот субботний день они отправились в лес втроем: кум дядя Боря, отец Иван Макарыч и Максим. Шли гуськом по узкой таежной тропе, петляющей по склону сопки и убегающей вверх к ее вершине. Такой изысканно-красивой и нарядной приморская тайга бывает только осенью! Ослепительной синевой расплескалось над головой, между высокими горными вершинами, ясное безоблачное небо. Словно невидимый волшебный художник своей огромной мягкой кистью разукрасил природу яркими мазками разноцветных акварелей. Среди желтой листвы белоствольных берез вдруг бардовым всполохом затрепетал на ветру тонкими ветвями с яркими остроконечными листочками молодой даурский клен. А вон склонила низко ветви рябина под тяжестью дозревающих алых кистей горьких ягод. Мягким ковром стелется под ногами пожухлая осенняя трава, в которой заливаются прощальной звенящей трелью неугомонные кузнечики и цикады. Весело щебечут птицы, порхая дружными стайками от дерева к дереву. Балует землю напоследок теплыми ясными деньками затянувшееся восхитительное бабье лето! Но для охотников осенний листопад – не лучшее время для промысла. Чуткие звери издалека слышат шуршание листвы под ногами путников и близко к себе никого не подпустят. Есть, конечно, у знатоков охоты свои секреты и хитрости, способные обмануть даже особенно чутких лесных обитателей, но это искусство постигается годами и дается не каждому.

 

Максим помнил, как долго они поднимались по крутому склону, а потом спускались вниз, перевалив вершину горного хребта. Шли по узкому распадку, густо заросшему кустарником колючего шиповника, потом преодолели еще один таежный перевал и вышли наконец в широкую долину, по которой устремлялась в сторону морского побережья полноводная горная река. Сюда, в низину, на водопой и сочные луга устремлялись стайки быстроногих косуль, выходили гордо-несущие свои ветвистые рога красавцы изюбры, плюхались на береговых отмелях в грязевых ваннах дикие кабаны. Спустившись к воде и сбросив оттянувшие плечи рюкзаки и ружья, охотники решили устроить привал, перекусить и двигаться дальше, вниз по течению реки. Иван Макарыч живо запалил небольшой костерок из веток прибрежного сухостоя, которых было полно на берегу, подвесил над ним закопченный походный котелок с речной водой и вскоре заварил свой фирменный таежный чаек с веточками лимонника, малиновым и земляничным листом. Наскоро отобедав и чуток передохнув, двинулись дальше. Через пару километров пути открытая широкая долина закончилась. Русло реки делало резкий поворот и уходило в распадок между вереницей невысоких взгорков, переходящих плавно в горный хребет, почти вплотную примыкающий к левому берегу. Идти становилось все трудней. Открытый каменистый берег уступал напирающей тайге. Приходилось с трудом пробираться то через сплошной бурелом из поваленных бурным течением реки деревьев, то карабкаться по скалистой, почти отвесной круче. Река петляла и бурлила, становясь то более узкой и глубокой, то снова разливаясь вширь и мелькая темными островками каменистых отмелей. Преодолевая очередную преграду, возникшую на пути, кум Борис, идущий первым, зацепился рюкзаком за торчащую из каменистого утеса корягу, потерял равновесие и рухнул вниз. На его счастье в этом месте, у самого подножия утеса, река была сильно запружена поваленными деревьями, ветками и корягами, нанесенными бушующим потоком после летнего сезона проливных дождей. Борис Федорович зацепился за корчи и, вымокнув в ледяной воде по пояс, при помощи Максима выбрался наверх.

- Ладно, Борис, не волнуйся, там за утесом отмель будет, костер запалим, обсохнешь на берегу.

 - Да, не сахарный, не растаю. Слава Богу, весь не искупался, дурень старый! Как я этот корч не увидал? Макс, давай двигай первым, мы тут вдвоем не разойдемся.

- Осторожней только, сын! Под ноги смотри, за этим поворотом берег пологий, там тормознем.

Максим потихоньку двинулся дальше, кум Борис и отец шли следом. Обогнув опасный, коварный выступ, Максим увидел пологий каменистый берег, густо заросший ивняком. Спрыгнув вниз на землю с обрывающегося резко подобия тропы, Максим с облегчением выдохнул:

- Ну, вот! Так и альпинистом стану. Пап, вы там где? Идете?

Из-за скалы крикнул отец:

- Да, ползем, как черепахи. Не гони, а то ноги переломаем.

Максим отряхнул с одежды грязь, сухие листья и траву, налипшие во время «обнимашек» с каменистым утесом, поднял с земли рюкзак, поправил ружье и двинулся к береговой отмели, решив скорее развести костер.

Берег был сплошь усеян круглыми камнями, отесанными и обласканными водой, кое-где с небольшими островками мелкой речной гальки.

Подойдя к воде, Максим повернул голову, чтобы оглядеться по сторонам, но тут же замер, как вкопанный. В метрах десяти от него, у самой кромки воды, стоял медведь и, не мигая, смотрел прямо на него.

От неожиданности увиденного, Максима внезапно охватил дикий испуг и паника. В голове, как в шумном пчелином улье, замельтешили путаные мысли, а руки почти автоматически выхватили висевшее за плечом ружье. Даже закричать Максим почему-то не смог. Горло словно пережало чьей-то крепкой, безжалостной рукой. Медведь пошевелился, но не отводил взгляда от парня. Максим тогда не думал ни о чем, он слышал только сумасшедшее биение собственного сердца, отдающееся прямо в ушах, и внутренний голос, громко кричавший ему: «Стреляй! Стреляй!»

Макс резким движением вскинул к плечу новенькую двустволку и выстрелил мгновенно, практически не целясь. Выстрел гулким эхом шарахнулся о прибрежные скалы и вернувшейся ударной волной вывел парня из шока. Максим увидел, как дернулось мохнатое бурое тело и завалилось на бок, уткнувшись мордой в воду. Через несколько секунд на берег с выпученными глазами выбежал Борис Федорович, а следом отец, держа ружье на изготове.

- Что? Что случилось? В кого стрелял, ядрена-вошь?

Максим молча ткнул рукой в сторону убитого медведя. И только сейчас все трое заметили, что у бездвижно лежащего у кромки воды тела топчется маленький медвежонок. Отец рванул к нему и замер, оказавшись рядом. Взгляд его был прикован к противоположенному берегу, с которого вдруг раздался дикий рев…

На другом берегу реки металась огромная медведица, а в паре шагов от нее жался к мокрым камням еще один мохнатый малыш. Медведица сделала несколько резких прыжков в сторону воды и вдруг поднялась на задние лапы, издав душераздирающий звериный крик. Иван Макарыч среагировал мгновенно: два выстрела, прогремевших один за другим, настигли отчаянную медведицу-мать и сразили ее замертво…

Несколько минут все молчали, приходя в себя. Первым очнулся отец:

- Ну, ты даешь, сын! Что же ты натворил, парень? Ты хоть понял, что произошло?

У Максима вдруг обмякли ноги, руки, он буквально мешком бухнулся на камни, а потом с трудом выдавил из себя:

- А что я натворил, пап? Ну, медведя убил…

- Да нет, парень, не медведя ты убил, а медвежонка.

- Ты чё, пап?! Медвежонка я не видел, он же вон – живой.

- Борис, скорее заходи с той стороны. Да быстрее, кум, лови его, а то убежит.

Мужики, не сговариваясь, рванули к подстреленному Максимом медведю, за телом которого дрожал темно-коричневый неуклюжий мохнатый комок. Медвежонка поймали легко, он даже не пытался убегать, видимо, тоже был в шоке. Борис Федорович, сам мокрый по пояс, прижал к себе дрожащее, жалобно поскуливающее существо и погладил его по голове.

- Совсем малыш. Месяца два от роду. Осиротели вы, братцы! Иван, а со вторым что делать будем? Вон на том берегу мечется. Мамашка-то всё, хана…

- Попробую перейти реку, может, поймаю.

- Да не лезь ты в воду, Бог с ним! – крикнул кум.

Но Иван Макарыч уже полез штурмовать поток ледяной воды. Видимо почуяв неладное, малыш, метавшийся по камням у тела убитой медведицы на противоположном берегу, вдруг подорвал, как ужаленный, и побежал в сторону леса.

- Вань, остановись! Удрал медвежонок! Ищи его там теперь! Возвращайся назад.

- Да и то верно – повернув обратно, тяжело выдохнул Иван Макарыч.

- Ну, что, сушиться будем, что ли? Разводи костер, ворошиловский стрелок, – крикнул он сыну.

 

Языки трескучего пламени согревали озябшие руки Максима, мокрые ноги Бориса Федоровича, дрожащего всем телом на коленях отца медвежонка. Какое-то время все сидели молча. Лишь монотонно журчала на перекатах свидетель всего произошедшего – холодная река, сопел, уткнувшись мордочкой в передние лапки, осиротевший медвежонок, и потрескивали в жарком пламени костра сухие ветки. Первым заговорил кум Борис:

- Ну, что делать-то будем, мужики? Я ума не приложу! К чему угодно был готов, но два с бухты-барахты убитых медведя, даже для меня – шок!

- Да, попали, – грустно выдавил из себя Иван Макарыч, – ты хоть понял, Максим, что произошло?

- Да что вы так на меня смотрите, пап? Что я сделал не так? Ну, не скрываю, струхнул слегка, но в медведя-то попал!

- В том-то и дело, что зря попал, парень! Я уже пытался объяснить, что с перепугу он тебе медведем показался, а это – пестун – медвежонок трехлетка.

- Не понял? Как это?

- Да все просто, моя вина, что я тебя в этом вопросе не успел просветить. Не подумал дурень, что такая встреча в это время и в таком месте – вполне вероятна. Понимаешь, бывает так, что медведица, ну вот та, к примеру, что лежит теперь на том берегу, одного из своих медвежат при себе оставляет на год-другой. Обычно подросшие медвежата «пинка под зад» получают и в самостоятельное «плавание» отправляются. Если же одного мать оставила, то для того, чтобы он нянькой потом при новых детенышах был. Понял? Это его обязанность такая: пестовать малых братишек-сестренок, таскать за загривок через реку, например, следить, чтобы не лезли куда попало. Вот, похоже, так и было сегодня. Пока мамаша одного из медвежат на другой берег перетаскивала, пестун второго охранял, а тут ты – снайпер, на них наткнулся и бабахнул с дури!

- Ну, пап! Я-то откуда знал? Ты мне говорил, что бежать от медведя нельзя, что спиной к нему повернуться – значит дать сигнал к нападению. Орать надо было что ли: «Папочка! Мамочка! Где вы?»

- Да не пили парня, Иван! Что сделано, то сделано. Он прав, ведь что-то другое с испуга сообразить не каждый взрослый сумеет. Жалко, конечно, двоих детенышей, считай, угробили, а третьего осиротили.

- Чё это двоих угробили, дядь Борь? Один ведь в лес удрал.

- Да куда он удрал? Малыш совсем. Он без мамки максимум несколько дней проживет… А этого теперь домой тащить придется, – отец почесал за ушком спящего медвежонка.

- Вань, ну а с мясом что?

- Кум, не сыпь мне соль на рану. К малому я и притронуться не смогу. Давай зароем, что-ли? Ну, а с мамашкой… Ну, разделаем, допустим, только много ли унесем? Да и насчет медвежатины – Тамарка у меня не особо это мясо уважает. Брезгливая баба…

- А моя – ничего! Котлеты из медвежатины да под рюмочку – лучший закусон.

- Ладно, хватит лясы точить. Давай шевелиться. Время не на нас работает. На сегодня мы отохотились, кажись. Пошли, Борис! А ты, сын, сиди тут, карауль своего подопечного. Запомни, теперь ты ему – и мамка, и папка!

 

Всё, что происходило дальше, Максим вспоминал как состарившуюся со временем, размытую дождем и разъеденную туманом старую кинопленку…

Сначала отец с дядькой Борисом утащили в заросли ивняка тело молодого медведя, с полчаса шуршали там ветками и камнями. Потом перешли вброд по мелководью реку и, достав охотничьи ножи, принялись за тушу медведицы. Максим отводил глаза от происходящего зрелища. Он не один раз помогал отцу разделывать домашнюю животину: и свинью, и корову, но эта экзекуция на берегу реки была для его неокрепшей психики чем-то уму не постижимым.

 

Взвалив на плечи тяжелые рюкзаки, наполненные медвежьим мясом, предварительно завернутым в полиэтиленовые мешки, Иван Макарыч и Борис Федырыч двинулись в путь. Максиму было поручено нести беспокойного медвежонка. Обратный путь решили сократить, выйдя километра через три, напрямую через лес к проселочной дороге. Пылящая грунтовка вывела путников к кедровому перевалу, преодолев который, они спустились в родной поселок. Дорога назад была трудной и морально, и физически. Казавшийся в начале пути ношей не слишком тяжелой и где-то даже забавной, к вечеру осиротевший и изголодавший медвежонок совсем измучил Максима.

 

Домой они пришли затемно, измотанные и неразговорчивые. Мать – мудрая женщина, никогда не приставала к отцу с расспросами в такие минуты, знала, что может отхватить «нежности» по полной программе. Нетронутый рюкзак с мясом оставили на ночь в летней кухне. Медвежонка Максим занес в дом и опустил на тканый коврик у печи.

Только тут мать поняла, что это живой звереныш! Молча, зажав себе рот ладонями обеих рук, рухнула на табурет. Сидела так минут пять, не моргая, глядя на шевелящийся мохнатый комок. Она, видимо, сразу всё поняла без особых объяснений. Сорвалась с места, что-то долго искала в ящике шкафа в своей комнате, потом принесла с веранды пустую стеклянную бутылочку, достала из холодильника банку коровьего молока. Старая резиновая Танюхина соска, из которой она кормила иногда своих кукол, стала для малыша настоящим спасением. Сначала медвежонок фыркал, пятился назад, крутил головенкой, не понимая, чего от него хотят. Но голод – не тетка, и запах молока сделал свое дело! Он жадно заглотил резиновую «титьку» и начал сосать шумно, с причмокиванием.

- Как же так-то, а сын? Где же мамка этой крохи? Неужели у отца рука поднялась? На него не похоже…

- Мамка где?.. – промямлил невнятно Максим, – в рюкзаке на летней кухне.

И тут в комнату влетела Танька в пижаме:

- Ой, чё это вы тут шумите? А это что такое? Медвежонок? Откуда?

- От верблюда, – фыркнул Максим в ответ на глупый сеструхин вопрос…

 

Поселили мохнатика в сарайке, по соседству с любимицей всей семьи - коровой Мартой и ее дочкой – тёлочкой Фенькой. Отец отгородил для нового постояльца уютный закуток, поставил там деревянный домик типа собачьей будки, натолкав внутрь свежего душистого сена. Танька на следующее же утро, как сорока, разнесла по всем подружкам радостную новость, что у нее есть теперь настоящий, живой медвежонок, и она его кормит, а он ее любит и гладить себя разрешает, а зовут его Михаил Потапыч!

 

Мишка быстро освоился на новом месте. Молоко коровы Марты пришлось ему по вкусу. Он охотно уплетал по несколько бутылочек теплого питья за день. Про убитых медведей в семье не говорили, тема была закрыта…

Рос Михаил Потапыч как на дрожжах. Пообвыкнув на отведенной ему территории, резвился и играл, грыз всё, что попадалось на глаза, позволял гладить и почесывать себя всем, кто его не боялся. Похожий на большую плюшевую игрушку с черными бусинами любопытных глаз, забавно переваливающийся при ходьбе и трогательно обнимающий передними лапками с острыми коготками заветную бутылку с молоком, он вызывал у всех чувство неподдельного умиления и восторга. Со временем его молочный рацион сменили на более разнообразное питание. С удовольствием подрастающий медвежонок уплетал сладости, причем любые! Обожал пряники и конфеты, ну, а про сгущенку вообще говорить нечего! За это лакомство он готов был буквально на все! Но сгущенное молоко ему редко перепадало, поскольку в семье и без Мишки сладкоежек хватало. «Уважал» мохнатый друг и свежепойманную Максимом рыбку. Он так забавно заглатывал скользкую, с блестящей чешуей мелкую пеструшку, что Танюха в шутку называла его бакланом. Любил он и овощи, и фрукты, да, словом, ничем не брезговал и на аппетит не жаловался. Пока медвежонок был маленьким, его иногда выпускали побегать во дворе, за оградой, под присмотром кого-то из взрослых. Но выгул пусть и маленького, но все-таки дикого зверя, не особо приветствовался Иваном Макарычем и вызывал явную агрессию у домашнего охранника – пса Бурана. Он отчаянно облаивал чужака, пытался куснуть его за мягкие бока и ни в какую не желал мириться с его присутствием на своей суверенной территории. Однажды медвежонок даже серьезно пострадал от взбесившегося пса, который мертвой хваткой вцепился ему в левое ухо. Максиму с трудом удалось оттащить собаку от испуганного медвежонка с окровавленной головой. Рана была серьезная, Буран умудрился оторвать Мишутке почти половину левого уха. Раненый малыш жалобно скулил, мотал от боли головой и вздрагивал всем своим плюшево-коричневым тельцем. Рану на ухе обработали раствором перекиси, кровь остановилась, и звереныш скоро успокоился, но его оборванное ушко осталось отметиной на всю жизнь. Видимо, с тех пор и невзлюбил медвежонок искусавшую его собаку, а потом перенес эту нелюбовь на всех остальных псин, встречавшихся на его жизненном пути.

 

Время бежит стремительно, и не успели обернуться, как почти игрушечный Мишутка превратился в молодого увесистого медведя, подходить близко к которому уже не каждый осмеливался. Еду и воду косолапому все больше подавали через маленькую дверку, закрывающуюся плотной щеколдой. Укрепил Иван Макарыч к тому времени и стены медвежьего вольера. Дури молодому медведю не занимать: иногда так расходился в своем животном, азартном веселье, что все вокруг летало, трещало и скрипело. Для подросшей Танюхи Мишка превратился из живой мягкой игрушки в неуправляемого, дикого молодого медведя, стал не особо интересен, и она начала его даже побаиваться. А однажды случилось непредвиденное: одуревший в неволе зверь два дня подряд буйствовал в загоне - крепкими, сильными когтями сдирал с деревянной загородки куски стен, превращая их в щепки и завитую стружку, при этом вставал на задние лапы, мотал своей одноухой мордой и рычал прорезавшимся медвежьим баском.

- Иван, что-то ваш Потапыч в последнее время дурит! Мне аж жутковато бывает, - сказала мать, - он бесится, а за перегородкой коровы от страха мечутся! У меня Марта совсем доиться перестала, ест плохо. Ее доить приходишь, а она боками вздрагивает, хвостом машет, глаза – из орбит, как ошалелая. Пугает коров этот лохматый увалень, уже бы решил что-то с ним. Растет ведь! Сожрет нас всех скоро!

- Успокойся, мать! - отвечал Иван Макарыч, – всему свое время, может и выпущу скоро на волю. Но не факт, что выживет в лесу, молодой еще, ничему не обучен, привык корма на халяву получать.

Мать вспылила:

- Нет, ну молодец ты! За медведя он переживает, а мы тебе – по боку? Прокорми, попробуй этого борова? Ест-то он, как взрослый! Я бы лучше двух кабанчиков выкормила, так хоть знаешь для чего – подрастут, и мясо, и сало – семье подмога. А этот, что? Объясни?

- Цирк открою и на велосипеде его ездить научу! Будем «бабки» зарабатывать! Устраивает тебя такой расклад? – со злостью парировал на выпадки жены Иван Макарович.

Но жизнь, как правило, мало кого о мечтах на будущее расспрашивает. У нее на всё свои планы, и каждому судьба его от рождения в невидимой «книге жизни» расписана, и предназначение его определено. Так уж мироздание устроено…

 

Больше двух лет «квартировал» Михаил Потапыч в сарайке по соседству с коровами. Но видимо надоело вольному животному это насильственное заключение, а может зов природы его кровь взбудоражил. Словом, однажды ночью всю семью разбудил дикий лай Бурана, мычание коров и странный шум во дворе. Первым, держа в руках включенный шахтовый фонарь, в одних портках выскочил Иван Макарыч. Следом выбежали Максим и взлохмаченная матушка. Отец метнулся к коровьему загону, а оттуда, плюясь и чертыхаясь, побежал к собачьей будке.

- Вот тварюга, Бурана задрал!

- Кто? – не понимая, что произошло, крикнула, не сходя с крыльца, мать.

- Кто-кто?.. Конь в пальто! – отец побежал к летней кухне, телепался в его руках фонарь, бросая в кромешную темноту беспорядочные, мятущиеся по сторонам лучи света.

- Ушел-таки! Звериное нутро взыграло! Вот гаденыш, не уследили. Что стоишь столбом? – крикнул он Максиму. – Сюда иди, собаку в мешок всунуть поможешь.

- Господи! – заскулила мать, – так что, Бурана загрыз ваш любимый зверюга? Я знала, знала, что добром это не кончится!

- Хватит выть! Радуйся, что коров не тронул, а мог бы…, - тяжело вздохнув, Иван Макарыч начал заталкивать в холщёвый мешок бездыханное тело старого надежного охранника и четвероногого друга – пса Бурана, который больше десяти лет прослужил им верой и правдой.

Молодой медведь выломал огромную дыру в отделявшей его от другого мира загородке и, жестоко расправившись с бросившимся на него Бураном, рванул в тайгу, где его ждала новая жизнь и полная свобода…

 

Прошли годы. Максим окончил школу, отслужил в армии, отучился в техникуме, устроился на работу в местное лесничество в качестве егеря, женился на своей бывшей однокласснице Маринке и даже успел стать отцом. Его первенец – Егорка, рос малышом смышленым, шустрым и забавным. Дед Иван и бабушка Тамара в нем души не чаяли. Поселились Максим с Мариной недалеко от родительского дома, на той же улице, поэтому внучок, прикормленный бабушкиными пирожками и блинчиками, целыми днями торчал в гостях у стариков. Иван Макарыч, несмотря на возраст и дающие о себе знать проблемы со здоровьем, не отказывался от радости прогуляться с ружьем по таежным тропам.

Работа егеря для Максима была и должностной обязанностью, и делом всей его жизни, и осуществленной детской мечтой. Он считал себя необыкновенно счастливым человеком, поскольку так удачно совпали в судьбе его работа и его хобби. Он и супруге своей неоднократно говаривал:

- Представляешь, Мариш, я на работу, как на праздник хожу! Не знаю, смог ли бы я где-то в другом месте трудиться? Наверное, с тоски бы помер!

- Ну вот и радуйся теперь, – отшучивалась жена. – Зато у других мужья – люди как люди, суббота и воскресенье у них законные выходные, дома с семьей и детьми. А у нас с тобой что? Ты в свою тайгу каждый день бежишь. Для тебя даже дождь и снег – фигня! Лишь бы своих зайчиков и кабанчиков повидать!

Так и трудился Максим – в любое время года, при любой погоде, отмахивал он не один десяток километров, обходя свои таежные владения.

 

Отправляясь в то погожее летнее утро по намеченному маршруту, Максим планировал, спустившись по другую сторону горного хребта в пойму реки, к месту водопоя диких кабанов, понаблюдать с охотничьей вышки за их передвижениями, прикинуть количество копытного молодняка в этом сезоне.

 Июнь выдался непривычно жаркий и влажный – раздолье для мошки и комаров. Они звенящими тучками непрестанно кружили в воздухе, опускаясь в сочную траву лишь в часы полуденной жары. Обильно обмазав лицо и руки пихтовым маслом, отпугивающим назойливых кровопийц и привычным жестом вскинув на плечо ремень любимого карабина, Максим отправился в лес.

То, что с ним произошло тогда буквально через час, вспыхивало в памяти яркими картинками и волной горячей боли пронзало мозг и тело. Как и почему это случилось именно с ним – опытным охотником?

Огромный бурый медведь возник на тропе из зарослей густого кустарника абсолютно неожиданно, буквально

в паре метров от него. Максим не слышал ни хруста веток, ни свиста перепуганных птиц: ошарашенный внезапным появлением явно агрессивного хищника, даже не успел вскинуть ствол, заряженный боевыми патронами. Но при этом успел четко разглядеть оскалившуюся огромными клыками медвежью морду с черными бусинами бешеных глаз и одним оборванным ухом. Зверь пронзительно смотрел ему прямо в глаза. Сердце Максима ошалело стучало где-то в ушах. В голове промелькнула ужасная догадка: «Неужели Потапыч?..»

Но в это мгновение медведь резко встал на задние лапы и с диким рыком обрушился грузной массой лохматой туши на остолбеневшего егеря. Острые лезвия огромных когтей начали рвать обмякшее человеческое тело. Максим взвыл от боли, пытаясь руками прикрыть голову и лицо, но медведь перекатывал его по траве как тряпичный мешок. Максим отчетливо помнил, как горячей струей потекла по лицу липкая кровь, как хрустнуло, словно березовая ветка, левое плечо, как пронзила разорванную спину дикая боль, и он провалился в полную темноту…

 

Очнулся парень не скоро. Рот и глаза были забиты травой и землей, налипшей на сплошное кровавое месиво. Болело все, но помутневшее от боли сознание все же подало искалеченному телу сигнал к действию.

Максим, истекающий кровью, медленно пополз по тропе в сторону дома. Отброшенный в схватке с медведем карабин остался лежать в зарослях высокой травы. Максим не помнил, сколько он пытался ползти, как терял от боли сознание и вновь открывал затекшие глаза, как кружили над его истерзанным телом полчища одуревших от запаха крови москитов. И одному Богу известно, чем закончилась бы эта нежданная встреча человека и зверя, если бы не наткнулись на едва живого егеря поселковые мальчишки, подавшиеся в лес за земляникой…

 

Похожее на древне-египетскую мумию, опутанное окровавленными бинтами тело Максима стало в районной больнице объектом особого любопытства для всех ее пациентов и медицинского персонала. Поглазеть на чудом выжившего парня ходили табунами, но Максиму не было до этого никакого дела. Он, наконец-то, здраво осознал, что жив, хоть и изрядно покалечен. Окончательно придя в себя и вспомнив все с ним произошедшее, парень понял, что это – не простая случайность! Роковая встреча с бывшим мохнатым подопечным была предначертана судьбой, и живым он остался вовсе не случайно! Если бы вместо Потапыча на лесной тропе его встретил другой медведь, он бы не пощадил Максима! Порвал бы на куски и, присыпав землей, оставил доходить «до кондиции», чтобы потом вернуться и полакомиться. Неужели и медведь узнал его и поэтому оставил жить? Но не упустил случая, чтобы жестоко отомстить возомнившему себя хозяином тайги человеку за свое сиротское детство и убитых по нелепой случайности матери и двух косолапых братьев…

2016 год.

Comments: 1
  • #1

    Ольга (Thursday, 09 January 2020 15:00)

    Ирина Валерьевна, прочитала на одном дыхании.Читая, погружаешся сам в этот таежный лес и чувствуешь этот запах смолы на кедрах. Переживаешь за героев, как будто бы, чем то можешь помочь, когда надвигается опасность. Ох этот рассказ "Месть", очень волнительные моменты. Так можете писать, только вы,пропуская все через свое сердце и донося до нас, читателей таким простым, доступным языком, показывая все величие природы, и простого человеческого счастья. Спасибо вам. Вы - необыкновенная.