УНЯНИНА ЖАМИЛЯ

Непутевый

Вся надежда у Петра Григорьевича была на внука Жорку.

«Неблагодарные сволочи!» – морщась, думал он про своих детей, – вот вам дулю, а не квартиру. Оставлю все Жорке, он хоть и шалопай, а меня не бросит.

Жена Петра Григорьевича, Татьяна, умерла пять лет назад, дочь Лидия жила в другом городе и приезжала только по праздникам, а сын Максим жил на соседней улице, но отношения у них были натянутые.

После смерти жены Петр Григорьевич стал просыпаться по утрам рано. Он долго лежал, глядя в потолок, думая о своей так быстро пролетевшей жизни. Но чаще всего он прокручивал в голове разговоры с дочерью и сыном, и чем больше он думал о них, тем больше сердился, накручивая себя. Потом до него доходило, что от этого нет никакого толку, сколько не лежи, сколько не сердись, а вставать надо, тогда он, кряхтя и постанывая, поднимался с постели и, шаркая ногами по полу в своих больших тапках, направлялся в зал.

– Здравствуй, Таня. Проснулся я..., спал опять плохо, совсем никуда не годное здоровье стало. Вчера сынок твой любимый приходил, – скрипучим недовольным голосом он начинал выговаривать жене. – Избаловала ты его, Таня, твое воспитание, никакого уважения к отцу. Молчишь..., молчишь, ты и раньше больше молчала. Ох-ох-ох, да не смотри ты на меня так укоризненно. Ладно, Таня, хватит уже пустые разговоры вести, пойду чайник ставить.

Такие беседы Петра Григорьевича с портретом жены уже давно вошли в привычку. Он ежедневно жаловался ей на сына, на дочь, на внука, на большие цены в магазинах, на плохую погоду, и становилось как-то легче на душе. После этого его хмурое лицо слегка разглаживалось, расправив плечи и гордо подняв голову, он твердой поступью отправлялся на кухню.

Пока чайник закипал на плите, он умывался в ванной, громко фыркая и разбрызгивая по сторонам воду. Потом, долго глядя в одну точку, пил чай с любимым сухим печеньем. В такие минуты длинная жизнь с радостями и огорчениями начинала отчетливо проявляться перед глазами Петра Григорьевича. Чаще всего он вспоминал не голодное детство, а как пришел молодой и красивый из армии и полюбил разбитную и весёлую вдову Раису. Всю свою жизнь вспоминал ее, думал, умирать будет, не разлюбит. И только потеряв свою безропотную Таню, понял, кого потерял, и кого надо было любить.

Раиса была красивая и статная, но уже с испорченной репутацией в селе женщиной. Она быстро поняла, что Петр в нее влюбился, живо окрутила его, не успел тот и опомниться. Счастливому хлопцу показалось – вот оно счастье пришло.

Мать Петра была строгой и властной женщиной, чего нельзя было сказать об отце, очень добром и спокойном. Он умер, когда Петр служил в армии, от старых ран, полученных еще на Первой Мировой войне. Смекнув, что сын может натворить дел и опозорить их на всю деревню, мать списалась со старшей дочерью, которая в то время была уже замужем и жила в небольшом южном городе. В это же время к соседям приехала в отпуск из города дочь Таня, девушка красивая, работящая и очень скромная. Семья их была уважаемой в деревне, отец Тани до войны был председателем колхоза, но погиб на фронте. Мать Петра сходила вечером к ним, поговорила с Таниной матерью, с самой Таней, и дело было решено. Петр, боясь гнева матери, согласился на этот брак, Таня ему понравилась, но он, затаив на мать обиду, думал: «Пусть будет по-твоему, мама, но Раису я не брошу». Но мать была дальновидной женщиной, и после регистрации брака в сельсовете они, собрав все, что могли, из дома ценного, переехали к дочери на юг.

Сначала они купили маленький домик с большим огородом недалеко от моря. Потом, накопив денег, за одно лето выстроили хороший добротный дом, а старый через год снесли. К зиме родилась Лидия, точная копия Тани: с такими же большими зелеными глазами.

Увозя Петра подальше от Раисы, мать думала, что сын образумится, но он, вкусив запретной любви, находил подобных женщин и здесь. Таня очень страдала, она любила Петра и терпела его выходки, но когда Лиде исполнилось пять лет, она, собрав свои вещи, решила вернуться домой. Мать Петра валялась у нее в ногах, просила не уезжать, да и Петр обещал ей, что больше этого не повторится. Максим родился через год, и Петр поутих на несколько лет. Он все же любил своих детей, да и с Таней они жили всегда вполне спокойно и мирно.

Потом мать Петра после долгой болезни умерла на руках Тани. Лиде тогда исполнилось четырнадцать лет, и она во многом уже была опорой для матери.

С этого времени у Петра словно развязались руки. Он каждый год брал путевки в дома отдыха и там обязательно находил себе женщину подобную все той же Раисе.

Лида выросла очень красивой девушкой и в двадцать лет вышла замуж. Через некоторое время они с мужем переехали в соседний город. Дочь очень жалела свою мать и каждый раз, приезжая в гости, просила её развестись с отцом. Временами она его просто ненавидела и однажды, когда отец чем-то обидел мать, не вытерпела и высказала ему все, что наболело внутри.

– Ты и ногтя маминого не стоишь, ты..., ты всю жизнь ей исковеркал, всю жизнь таскался по бабам. Что ты думаешь, если я была маленькая, то ничего не видела, не понимала? Да там и понимать было нечего, я все видела, как ты начищался, одеколонился и уходил. Попробуй маму обидеть еще хоть раз, я увезу ее к себе.

У Максима своя семья, свои заботы, а ты будешь жить один никому не нужный. Непутевый!

Петр Григорьевич оторопело смотрел на дочь, она хоть и похожа была на мать внешне, но характером была огонь! Зеленые глаза, как у Тани, смотрели не печально, а метали молнии на отца. Он стушевался и вышел во двор. Слово «непутевый» больно обожгло его. Петр не ожидал такого отпора от дочери, а угроза остаться одному, когда здоровье уже пошатнулось, его напугала.

Потом наступили времена, когда старые дома на побережье стали скупать за большие деньги. Петр Григорьевич продал свой дом и купил большую трехкомнатную квартиру в хорошем районе города. Прожили они с женой в этом жилище около десяти лет, и вот уже пять лет как он остался в нем один. Сын ходил

к нему часто, приносил продукты, но почти каждая их встреча кончалась руганью, Петр Григорьевич вечно был чем-то недоволен. Максим, хлопнув дверью, уходил, но, остыв, приходил через несколько дней, какой бы не был отец, а все же родной.

Внук Жорка заходил практически каждый день, иногда являлся очень поздно и оставался ночевать. Петр Григорьевич ворчал, а бывало, и ругал его на чем свет стоит.

– Где тебя носит по ночам? Почему я из-за тебя спать не должен?

– Спи, дед! Кто тебе мешает?

– Как я буду спать, если сначала жду тебя, а потом только усну, ты приходишь, гремишь и будишь меня. Шалопай, я в твоем возрасте уже работал.

– Дед, мы со Светкой решили пожениться, – сказал Жорка, не слушая дедову ежедневную «песню».

– Жорка, ты что, правду говоришь или шутишь? Тебе ведь еще год учиться, а потом, наверное, в армию.

– Вот именно, дед, в армию. Надо успеть жениться и родить ребенка, а там еще что-нибудь придумаем.

– В наше время от армии не прятались, но сейчас не та армия. Женись, у меня жить будете, я на тебя дарственную оформлю.

Свадьбу сыграли к зиме, молодежь и родня радовались: вопрос с жильем не стоял. Но радовались они недолго: дед вскоре занемог. Света ухаживала за ним, как могла, но потом родился ребенок, и заботы ее удвоились.

Дальше – больше, дед перестал ходить до туалета, его кормили из ложечки, и все дела стал справлять в постель. Молодая сноха с трудом уже держалась, но терпела. Однажды, уйдя на прогулку с ребенком, Света забыла какую-то вещь и вернулась. «Смертельно» больной дед спокойно разгуливал по квартире и, напевая веселую песню, помешивал ложкой чай в бокале. От неожиданности он выронил его из рук, но тут же опомнившись, обошел лужу и направился в свою комнату.

– Петр Григорьевич! Как же вы так могли? – из глаз Светы брызнули крупные слёзы.

– А вы что думали, так вам квартира достанется? Нет, ребята, вы ее заработать должны!

– Но зачем же так-то, Петр Григорьевич?

Света выскочила из квартиры, забыв, зачем возвращалась.

Начались ссоры с Жоркой, дело доходило до развода, и Света объявила ультиматум: или я, или дед. Жорка выбрал жену. Было решено искать съемную квартиру, она уже не хотела жить даже с родителями.

К выходным квартира была найдена, с утра подогнали машину к подъезду, и друзья в быстром темпе стали выносить имущество молодой семьи. Петр Григорьевич всю неделю ходил с невозмутимым видом и сейчас, не до конца осознав свое положение, спокойно наблюдал за происходящим. Он не мог понять, как можно отказаться от квартиры, сами-то ведь никогда не купят! Но когда Жорка отдал ему ключи и вышел на улицу, Петр Григорьевич опомнился и побежал за ним по лестнице вдогонку. Выскочив из подъезда, он увидел, как внук садится в машину и, задыхаясь, из последних сил закричал:

– Сынок! Жорка! Погоди не уезжай! Сынок, прости меня непутевого! Сынок!

Слушайте, детки

По вечерам в палате кардиологического отделения городской больницы было непривычно тихо.

– Мария Никифоровна, расскажите еще что-нибудь, – соседки по больничной палате с интересом смотрели на пожилую женщину.

Марии Никифоровне скоро восемьдесят восемь лет. Седые волосы красиво уложены, живые глаза светились добротой, речь спокойная, голос совсем молодой и ласковый, как будто и не было за плечами трудной жизни. Когда-то у нее была дружная и счастливая семья, а теперь остался один двадцатилетний внук, ее любовь и печаль. Сначала она похоронила своего любимого мужа, потом сына. Её первенец, красавец сын Сергей, служил в МЧС. Он погиб, спасая людей, провалившихся под лед на машине. В тот выходной день он был на рыбалке. Зима была теплая, и в конце февраля лед уже был не такой крепкий. Но некоторые рыбаки, несмотря на это, проезжали на машинах до середины реки. Сергей уже собирался идти домой, когда невдалеке от того места, где он рыбачил, раздался треск раскалывающегося льда, не выдержавшего тяжести машины. Он, не раздумывая, побежал к полынье и помог выбраться двум пассажирам, но тяжелый намокший тулуп и валенки потянули его обессилевшее тело на дно.

Не успела Мария Никифоровна оправиться от горя, как заболела ее дочь.

Она умерла от рака совсем молодой, оставив ей шестилетнего сына. «Живи долго, мама, за всех нас», – умирая, сказала ее кровинка.

– После смерти дочери, думала, не переживу, весь мир как будто обрушился. За что мне такая судьба? Не хотелось жить, лучше и мне умереть. Но вскоре зять снова женился, и в новой семье не было места внуку. С тех пор и воспитываю его, и живу ради него. Вот только сердце мое устало, каждая смерть сделала на нем рубец.

 

В палате повисла тишина.

– Что же вам еще-то поведать? – помолчав немного, старушка неторопливо начала свой рассказ.

– Ну так слушайте, детки. Когда началась война, мне было почти пятнадцать лет.

 

Жили мы на Украине в небольшом селе неподалёку от сахарного завода. Детей было много, кроме меня еще семь братьев взрослых, и я самая младшая. Всех семерых забрали сразу на фронт, все семеро и погибли. Старший брат Гриша был женат, и жена его Мотька была уже беременная.

 

Отцу было уже много лет, его не призвали, а до войны он работал на сахарном заводе, и зарплату чаще отдавали сахаром. Как раз перед самым объявлением войны выдали ему два мешка сахара в счет зарплаты. Потом папа, когда началась война, зарыл один мешок в землю, а второй тратили, не жалея, думали, война ненадолго, разобьют немцев быстро.

Жили мы не очень богато. Дом пятистенок: в горнице две кровати стояли да стол, покрытый вязаной скатертью, на стене зеркало висело, а на окнах красиво расшитые занавески. Но зато у нас всегда было очень чисто и множество цветов, и на улице и в доме. Все подоконники были заставлены горшками с цветами, а окон у нас было много, поэтому в хате было светло и нарядно. И когда в село вошли немцы, наш дом облюбовали для главного офицера. Мы перешли жить в мазанку, но в дом нам разрешали заходить, мама топила русскую печку, а заодно и готовила нам еду.

Однажды, когда офицер спал, в хату вошел немец с котелком, видно, кто-то ему сказал, что у нас есть сахар. Да мама и сама пожалела солдата, пусть, говорит, пьют чай с сахаром, и насыпала ему полный котелок. Через несколько минут идет еще один немец с котелком: давай, говорит, матка, цукер. Пришлось и этому насыпать. Потом идут еще двое с котелками и с порога маме, показывая пальцем на котелок, говорят: «Цукер, цукер» и пальцем тычут в висок «Паф, паф», а то, мол, сейчас застрелим.

 

Мама не выдержала и заголосила:

– Да что же это такое, и так уж чуть не все унесли!

На шум из горницы вышел офицер, солдаты вытянулись перед ним, он у них, видно, спросил, в чем дело? Они молчат, а котелки-то с сахаром уже в руках, и так понятно. Папа молчал, а мама начала жаловаться, мол, идут и идут. Он спросил: сколько их было? Мама ответила, а папа в ужасе зашептал:

– Молчи, молчи! Бог с ним с сахаром.

Офицер у них по-своему что-то спросил и показал на папу, а у него штаны все заплатка на заплатке. Он еще что-то говорил им строгим голосом. Потом они ушли, и пришли те, первые, и принесли сахар назад.

Офицер сел на табуретку и сказал папе, показывая на его штаны:

– Вы живете не гут. У нас в Германии рабочему дают три костюма: один дома ходить, второй на работу, третий в гости. У нас зер гут, у вас швах.

 

Еще помню, как однажды немцы пили коньяк. Сидят в горнице за столом несколько человек, небольшая бутылочка коньяка на всех и рюмочки маленькие, как наперсточки. Мама с папой на кухне стояли за занавеской и подсматривали. Мама говорит:

– Смотри, отец, из чего они пьют! Может, дать им нормальных рюмок?

– Молчи, мать, и не лезь. Угомону на тебя нет! Пусть пьют, как хотят, все тебе неймётся.

 

Потом стали женщин угонять в Германию. Полицай принес и мне бумагу. Я села прямо на пол и заплакала навзрыд. Сижу, реву в голос, а тут офицер как раз пришел. Узнал, в чем дело, взял повестку и разорвал, а полицаю сказал, чтобы больше сюда не приходил. Так я и спаслась. Так что, детки, не все немцы были плохие.

 

А потом столпотворение началось! Деревня несколько раз переходила то к нашим, то к немцам. Ни одного дома не осталось целого.

В погребе спасались, боялись выглянуть. Сидим так в один день: мама, папа, я и Мотька беременная. Снаряды летают над головой туда-сюда, рвутся рядом. Страх! Потом вдруг стало тихо. Слышим, говорят, но не поймем кто, оглохли совсем от взрывов. Потом кто-то заглянул в погреб. Наши! Обрадовались, хотели вылезать, вдруг слышим, кто-то громко сказал:

– Нечего и смотреть! Брось гранату в погреб. Шлюхи там немецкие!

Мотька услышала это, прямо рассвирепела вся, полезла из погреба, придерживая свой огромный живот, а мы за ней.

– Ах, ты окаянный! Это мы-то шлюхи немецкие? Вы нас оставили под немцем и отступили, а мы тут без защиты остались! Это она шлюха немецкая? – и показала на мать. – У нее семь сыновей на фронте, – потом меня схватила за руку и толкнула прямо на этого солдата. – Это ребенка ты шлюхой называешь? А её чуть в Германию не угнали!

И плюнула в него. Тут подошел советский офицер. Он вынул из кобуры пистолет и на наших глазах застрелил этого солдата.

 

Страшно было, детки! Думала, никогда не забуду, но времени много прошло, все-таки стала понемногу забывать.

В палате воцарилась тишина. Мария Никифоровна, видимо, вспоминая еще что-то из далёкого прошлого, смотрела задумчиво куда-то вдаль. Сколько еще невысказанной грусти и боли хранит ее память...

Комментарии: 0