АЛЕКСАНДР ТИМАКОВ

ТИМАКОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Родился 2 августа 1959, город Саранск, республика Мордовия. Окончил среднюю школу №5 в 1976 году. Учился на медицинском факультете Мордовского государственного университета до1980 года, затем перевелся и окончил Военно-медицинский факультет Куйбышевского медицинского факультета. После окончания вуза проходил службу на медицинских должностях в Вооруженных Силах России (1982 – 2009).

В 2001 году был принят в Российский Союз профессиональных литераторов по первой книге стихов «Чеченский альбом» (1987). Живёт в Ульяновске. Участник боевых действий (1996, 2000гг.) и ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС(1987г.) Правительственные награды: орден «За военные заслуги» (1987г.), Медаль Суворова (2000г.) Подполковник медицинской службы запаса.  член Российского Союза профессиональных литераторов,поэт, автор-исполнитель, врач-реаниматолог. Автор четырех поэтических книг и песенного компакт-диска, изданных в Ульяновске, Саранске. С коллективом авторов участвовал в создании литературной страницы Ульяновской областной Памятной Книги «Солдаты Отчизны» – издания об ульяновцах, погибших в Чечне. Участник масштабного областного книжного проекта «Симбирский контекст» и сборника – антологии «Ульяновская Словесность». Начало XXI века.

 

По мнению автора, ранги в поэзии относительны,

а поэты воспринимаются только сердцем.

Карамолька

Подобные события происходили, в большинстве своём, в жизни каждого человека. Все мы знаем множество случаев заботы, материнской любви и самопожертвования. Тому есть сонмы повествований и рассказов. Однако, даже по прошествии четверти века, до сих пор помнится одна история, как раз и подтверждающая эти факты беспредельной любви.

Как-то весной девяностого года попал я в Военно-медицинскую академию в Ленинград... Здоровье шалило так, что никакого спасу. Бронхит обострился до безобразных пределов, ещё и астматический компонент присоединился в самом худшем своём проявлении... В общем, полный швах, а не здоровье! Я бы терпел и дальше, однако любезная моя супруга написала моей матушке всю правду и ничего более...

Короче, колесо завертелось! Матушка по службе обратилась в Москве в Минатомэнерго, те – в Министерство Обороны, а военные – люди надежные, отправили письмо в Группу советских войск в Германии, где в то время я и служил. В нем был приказ отправить обычного, не блатного, капитана медицинской службы в Академию на военно-врачебную комиссию, как участника ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Бумага была подписана вторым военно-медицинским лицом Вооружённых Сил России, так что о спуске проблемы на тормозах речи быть не могло. Стало быть, собираться мне два дня, не более. В общем, оставив семью в Германии, прибыл я в Питер в двадцатых апрелях в нашу «Альма-матер».

Сказать, что медики были рады моему прибытию, это не сказать ничего. Однако бумага с подписью мед начальника более чем сотворила своё доброе дело. Для информации стоит отметить, что факты участия в ликвидации аварии на Чернобыльской атомной электростанции особо не афишировались, а связь болячек с этой катастрофой тщательно замалчивалась и первые пять лет не светила никому. Да и не думалось как-то об этом в тридцать с небольшим лет... Лишь в московском институте радиологии, в его боксированных стерильных палатах находились те «счастливчики», кто собственной жизнью, запредельным облучением, злокачественными осложнениями заслужил эту связь на весьма короткий остаток их героической, но никому уже не нужной никчемной жизни.

Грязь и пыль подсыхающего весной неубранного города, мокрые кучи чёрного за зиму снега, обрывки газет, проросшие из-под снега пустые бутылки, более чем с лихвой нарисовали картину постперестроечного бытия, напрочь разрушив мою ленинградскую идиллию десятилетней давности. Образ колыбели революции дополняли обшарпанные ларьки кооператоров, попрошающие стайки вечно кочующих цыган и всеобъемлющий запах свежих огурцов как знак идущей в Неву на нерест корюшки...

Как бы то ни было, место в клиниках военно-полевой терапии мне нашли без особых проблем и надежд. Кроме вашего покорного слуги в палате было ещё двое. Майор, доказавший, что получил сто бэр, а стало быть, и увольнение по болезни со всеми вытекающими последствиями, льготами и полагающимися доплатами. Назавтра он выписывался и был доволен результатами своего, кажется, четвёртого визита в высшую медицинскую инстанцию. Однако, взглянув на него, мне стало ясно, что всеми этими «завоеваниями» пользоваться он будет весьма недолго... Уверенности в таком горьком заключении добавили выписные бумаги и анализы, что он мне сунул прочесть перед отъездом... После этого, второй обитатель палаты мне стал неинтересен, хотя бы потому, что разговаривал исключительно не литературно! И диалект этот весьма резал слух...

Он был, как говорили, денежным тузом, и по совместительству, председателем потребсоюза какого-то большого края! Величина! Лечился он явно не бюджетно, пытался подлатать лекарствами свою испорченную печень. К тому ж, умудрялся ежедневно выпивать минимум бутылку водки! Вдобавок, он ещё был обладателем много говорящей фамилии – Похабнов! Так что все сошлось! Неплохое начало, подумалось мне! Представляя, через какие круги ада предстоит пройти, настроение незаметно сменило положительный заряд на противоположный.

Самое хорошее изо всего случившегося со мной, это то, что попал я к отличному врачу, бессеребреннику, интеллигенту, преданному своему делу специалисту, майору медицинской службы с редкой русской фамилией Иванов. Помимо блестящих академических знаний, он владел всеми возможными методиками нетрадиционной медицины! От знания различных чакр, тибетской медицины и траволечения до всевозможных аур, китайской иглотерапии и основ оккультизма. Короче, сегодня таких спецoв просто не существует в природе! Обладая всеми знаниями и опытом, которые выработало человечество, он основательно выслушал меня, затем так же основательно расспросил, и трёх дней для постановки окончательного диагноза ему не понадобилось. Затем он назначил мне надлежащие анализы, нашёл в моей ауре холодную дыру в области грудины, пассами и мантрами закрыл её и назначил какой-то новый на тот момент иммуно-стимулятор. Не скрою, отнесся я к этому весьма скептически, но, уважая решение коллеги, ничуть не усомнился в его назначениях и рекомендациях. Что вскоре обернулось значительными улучшениями моего здоровья.

Не так давно вспомнили мы с нашим терапевтом о дополнительном питании для новобранцев с дефицитом массы тела. У читателя могут возникнуть неправильные картины изобилия на столе мясных и рыбных блюд. В наше сегодня, может, отчасти это и правда, но тогда, в голодные девяностые, это выглядело примерно так. На завтрак дополнительно порция масла и два печенья к чаю, забеленному ложкой сгущенного молока. На обед ещё одна ложка винегрета с парой кусочков очень соленой сельди. И на ужин половинка плавленого сырка известного бренда «Дружба». Да, еще два вареных яйца в неделю! Такие изыски были достижением для академических кулинаров, и за это им отдельное человеческое спасибо! Став обладателем дополнительного рациона питания, я по рекомендации майора Иванова, начал добывать в близлежащих овощных, и не только, магазинах ингредиенты для сырых «тибетских» оздоравливающих салатов. И если с медом, свеклой, лимонами и грецкими орехами ещё было понятно, то с глиняной посудой, глазурованной изнутри, было на порядок труднее. Такой кувшинчик мне принёс на время мой доктор. В нем я заваривал некие травы, им же поставляемые. И уж совершенно невозможно было достать свежей моркови и обязательно с тупым носиком, похожим на фруктовую карамель… под названием… в сортах моркови в то время я не разбирался… кажется... «Карамоль»...

Спустя дней пять после госпитализации, в Ленинград приехала моя мамочка. Она сделала себе командировку на какой-то конгресс и, не задумываясь, сразу же посетила меня в Академии. Чему я несказанно обрадовался, ведь мы не виделись почти год! Мама, конечно, знала, что тому письму дали ход, но чтобы так скоро? Поэтому беспокойство о моем здоровье было написано у нее на лице. Дрожь в голосе также подтверждала ее чувства и была мне понятна. На улице к тому времени установилась теплая солнечная погода конца апреля, и мы долго гуляли по беговым дорожкам академического стадиона или сидели на его невысоких трибунах и разговаривали, разговаривали…

Сколько ей было тогда, моей дорогой мамочке? Чуть за пятьдесят, меньше чем мне сейчас! Вы только представьте, любезный читатель, красивая женщина бальзаковского возраста беспокоится за своего тридцатилетнего сыночка-капитана, попавшего три года назад на радиоактивный бал в Украинском полесье!.. Аки за Митрофанушку, дубинушку стоеросового. Примерно так думал я своей больной головой. На деле ж, старался успокоить ее, и говорил, что беспокоиться не стоит, и со здоровьем моим все в порядке! Не скрою, мне было жаль, что мамочка моя вот так, в одночасье, сменила свою размеренную, не торопливо текущую, спокойную жизнь в провинциальном городке и примчалась в северную столицу, «за семь верст», не ведая про завтра. Она ведь даже и в гостиницу не устроилась, а перво-наперво прилетела ко мне! Но это все осознал я несколько позже, а тогда воспринял как факт, сам собой разумеющийся. Не скрою, мой рацион дополнительного питания стал на порядок круче! Мамочка накупила и привезла много всякой всячины. И где она смогла найти в чужом городе столько дефицитных продуктов?! Жизнь стала налаживаться. Скажу честно, мысль о финансовой стороне вопроса, к моему стыду, тогда во мне даже не проснулась.

Но все же, выход из отделения был ограничен режимом и несколькими близлежащими кварталами, поэтому моркови для салата я так и не смог найти. Карамолька – Карамоль, где ж тебя искать?.. Без особого сожаления я рассказал маме об этой проблеме. Мол, доктор мой прописал мне смесь из протертых на терке сырой свеклы, лимона с цедрой, грецких орехов, меда и, конечно, моркови.

 

– Но, мамочка, обрати внимание, – повторял я. – Морковка не простая, а с тупым носиком, и называется ... «Карамоль».

 

Не представляя, чего это будет ей стоить, я простился с ней до завтра…

Но назавтра мама не пришла. Мобильных телефонов в то время не было, и обратной связи, разумеется, тоже! Сие обстоятельство добавило мне на сутки величайших треволнений! Понятно, что черные мысли я гнал от себя, но время было неспокойное. И хотя до создания фильма «Бандитский Петербург» было еще десять лет, тот факт спокойствия моим мыслям явно не добавлял! А тут еще и погода испортилась… туман, изморось, весна. Отопление уже не работало, и в палате стало ощутимо холодно, серо и бесцветно. Впрочем, как и на душе, ибо в том возрасте я был бескорыстно впечатлительным малым и, по сути, слабо различал оттенки серого. В тот день я ещё как-то отгонял от себя это грустное чувство цвета бриллиантовой зелени. Но когда мама не пришла и на третий день, тоска всецело овладела мной.

К исходу дня мама появилась и в растрепанных чувствах поведала о том, что обежала почти все рынки города, но моркови сорта «Карамоль» так и не нашла. Что конгресс проходил за городом, в каком-то санатории, на берегу Финского залива, где на сельском рынке ей и предложили этот сорт моркови. В довершение всего, следуя ко мне, она еще сломала каблук, так что пришлось задержаться на время поиска и срочного ремонта в мастерской, коих очень мало в городе. При этом она извлекла из пакета образец, полностью соответствующий идеалу моих представлений! Чуть конической формы оранжевый корнеплод с идеально закруглённым носиком сам за себя говорил о своей сочности, вкусе и несомненной полезности! Во всяком случае, на тот момент мой внутренний голос подсказал, что кроме как выздороветь, других шансов у меня нет! Так вот ты какая, Карамолька – Карамоль!

Но свои минусы были как в любом деле, завтра мама уезжала... Мы гуляли по стадиону крайний вечер, и мама вынула из сумочки аудио-плеер с наушниками и парой кассет. Его, вместе с пожеланиями поправиться, передал мне мой младший брат. В те времена аппарат был мечтой молодежи, и с комплектом запасных батареек стал для меня истинно королевским подарком. Мы душевно простились, и в последний день апреля мама уехала. Я лежал в палате и слушал песню о том, «как скучно и как грустно, если мамы дома нет!» После обхода я рассказал своему доктору, что мама наконец-то разыскала «Карамольку», и что теперь, в итоге, можно приготовить его «чудодейственный» тибетский салат! Мы были одни в кабинете, и доктор вдруг откровенно и от души рассмеялся!

 

– Вы говорите: «Карамоль»? А ведь нет такого сорта, любезный коллега! – сказал он, едва смахнув слёзы смеха... – Вы, видимо, перепутали, есть сорт «Каротель», «Каротелька»! Но можно использовать и другие сорта, только этот более сочный, сладкий и дольше хранится.

 

Если бы он был американцем, он бы ещё добавил: «Мне очень жаль!» Но он был русским доктором Ивановым, кандидатом медицинских наук, патриотом и лучшим аспирантом кафедры военно-полевой терапии Академии. Возможно, мой растеряно-жалко-недоумевающий вид подействовал на него отрезвляюще, и он даже спросил: «В чем дело?» И когда рассказ мой о поиске «Карамольки» в цветах и красках был окончен, доктор как истинный психолог быстро успокоил меня и напомнил, что материнская любовь вкупе с самоотверженностью творят такие вещи, «что и не снились нашим мудрецам!»

– В общем, скажите лишний раз спасибо Вашей матушке, она же вложила всю душу и сердце, в то чтоб Вы стали здоровым! – Он говорил, а я вдруг поймал себя на мысли, что не смогу ей об этом в скором времени сказать. И что глаза мои полны слёз, и что та искренность и желание помочь сыну открыли мне новые черты в её характере, о коих раньше и думать-то не думал, и мыслить-то не мыслил! Не приходилось, знаете ли! Рациональность, сухость, практицизм, непредсказуемость военной службы, а в некоторых случаях, и элементы стороннего дебилизма, напрочь выхолостили простые человеческие чувства! По крайней мере, глубоко их запрятали в душе и завалили всякой наносной всячиной...

Праздничные дни Первомая пролетели быстро, почти не оставив следа в двадцати-пятилетней-тому назад капитанской памяти. Ну, если не считать похода в видеосалон на какой-то крутой боевик с «соседом по камере» – Похабновым, председателем крайпотребсоюза, оказавшимся очень крутым доставалой! Стоило ему спуститься на первый этаж и позвонить, как через полчаса подвезли дефицитнейший десятилетний коньяк «Каспий» неимоверно богатого и благородного вкуса, между прочим! Продемонстрировав толк в коньяках, он захотел показать толк и в женщинах. Короче, если я сейчас еду с ним, то нам в гостиницу «Советская» подвезут еще вместе с коньяком и «женщин для беседы»... Не страдая особо гусарством, я как мог вежливо отказался, почему-то сославшись на режим. Без тени разочарования или обиды он прямо из горла допил коньячный раритет и спустился из палаты вниз вызывать себе такси. А я, пожевав свой чудодейственный салат, вышел в холл смотреть хоккейный матч чемпионата мира. Тут еще наши выиграли у чехов 5:0 и добавили толику веселья к употребленному ранее раритету благородного вкуса.

Через пару дней, как раз между Первомаем и днем Победы, майор Иванов представил меня профессору, заведующему кафедрой на комиссию. Последний внимательно слушал майора, утвердительно закрыв глаза, и чуть заметно, слегка кивал. Но стоило майору озвучить дозу полученной мною радиации, как профессор попросил меня погулять и подождать вне кабинета… Когда ж мой доктор вышел, по его решительно-сожалеющему взгляду мне стало ясно, что полученная доза и мои болезни будут и далее существовать независимо друг от друга. Ну что тут скажешь, если даже в моей медицинской книжке профессор собственноручно переправил значение дозы на ту, с которой я прибыл на лечение…

Но, однако же, оно – это лечение, мне здорово помогло, и сам не заметив когда, я вдруг отметил, что никаких приступов не ощущаю, вновь появился вкус к жизни. Да и доктор мой тоже был оптимистом! Он сказал, что все будет хорошо! Что летом он останется за старшего на кафедре, и что если я заеду в это время к нему, он напишет документ должного содержания. Ведь даже в анализах установлено шестикратное превышение полученной мной дозы радиации, а лукавить он не умеет. И поскольку сам работал после аварии на Чернобыльской станции, он знает, где и сколько можно получить радиации и по сей день! В итоге, на этом мы и порешили, а майор Иванов, дай бог ему здоровья, помог мне еще и с авиабилетами, коих было не достать перед праздниками днем с огнем. Вот ведь, запало в душу!

– Вам надо поехать в агентство Аэрофлота у пяти углов, найдете там девушку Нину Алексееву, 25-ти лет, – сказал мне он. – Не смотрите на седину, это у нее после авиакатастрофы. Все погибли, одна она уцелела, побилась только. Лечила позвоночник у нас. Она все устроит.

Все так и вышло. И тогда я в очередной раз поверил своему доктору-кудеснику. Восьмого мая, простившись с доктором и обменявшись телефонами, я вылетал из Пулково. В багаж не сдал только плеер. Удобно устроившись в кресле, глядя в иллюминатор, я включил запись концерта Юрия Лозы. Тогда он был в большом фаворе. Песен было много… «Я умею мечтать», «Плот», «Пой, моя гитара», «Зима», «Сто часов», еще, еще…

И вдруг! Тихая мелодия… и слова, выворачивающие душу наизнанку…

 

…Мать пишет, что цел ещё наш домик на опушке,

Но опустел и одинок, и что хранит мои игрушки,

А я читаю между строк,

Я очень жду тебя сынок.

 

…Будто холодною водою из ушата! Вот ты служишь в Западной Группе войск в Германии, такой самостоятельный, много раз решавший чью-то судьбу, в погоне за призрачным счастьем не слышишь таких простых человечных слов, останавливающих на ходу, заставляющих в корне пересмотреть свою жизнь… Я снова ощутил нехватку воздуха, но уже от переизбытка чувств, что-то оборвалось внутри, ком подступил к горлу… Нет, это не от высоты!

 

…Мать пишет, что далеко ещё седая старость,

Что гонит хвори за порог, что не берёт её усталость,

А я читаю между строк

Мне плохо без тебя сынок.

 

…Моя дорогая мамочка, сколько же тебе пришлось испытать тревог и пережить волнений за своего взрослого, думающего, что живет правильно, непутевого чада! Глаза наполняются слезами неимоверной любви, жалости, доброты и умиления… Где-то был платок! Нет, это не от дыма, в самолете не жгут костров!

 

…Мать пишет, что снова за окном звенят капели,

Опять весна приходит в срок, грачи на гнезда прилетели,

А я читаю между строк Дождусь ли я тебя сынок…

 

…Вот оно! Прозрение! И капели за окном, и весна, и ты летишь в вечернем небе, слушаешь пронзительные в своей простоте слова, посвященные самому родному, самому близкому на земле человеку, и чувствуешь, что не можешь сдержать искренних, чистых слез. Слез благодарности за все, что мама сделала для тебя и, может статься, еще немало сделает… Где же платок? За прекрасные порывы души, даже за поиск несуществующей в природе «Карамольки», за самоотречение во имя здоровья, а стало быть, и счастья своего «блудного сына». Есть ли в мире кто-либо кроме матери, кто может так любить и понимать… Скупая слеза скатилась на рубашку.

– Вам плохо? – услышал я тревожный голос соседа.

– Нет, все нормально, спасибо, – ответил я, снимая наушники и утирая глаза.

– Все хорошо! – повторил я. Затем глубоко вздохнул и задумчиво поглядел в иллюминатор,

– Теперь все будет хорошо...

 

2016г.

 

ПЕС ВОЙНЫ

…Хотите верьте, хотите нет, вспомнились вашему покорному слуге события времен первой чеченской кампании. А причиной тому послужила фотография, которую обнаружил я, перебирая невесть куда запрятанные и без того немногочисленные фото тех лет…

На ней, под автоперевязочной лежит свирепая с виду огромная кавказская овчарка. Белого окраса, густой шерсти, с большими темно-серыми пятнами на голове, спине и боках, по кличке Чен. Роста он был исполинского, в холке вровень с иными солдатиками, про коих говорили «метр с кепкой», и лапы у него были с кулак немого Герасима, главного героя рассказа Тургенева… Его щенком подобрали наши предшественники, полковые медики в Грозном, и на веревке провезли упиравшегося несмышленыша по трудным военным дорогам. Аж до самой вотчины полевого командира Басаева, где над селом Ведено и стал наш полк. В походах Чен окреп, возмужал, заматерел и стал, собственно, той «собакой Баскервилей», что первой встретила нас, по приезде в полк.

Лазарет наш находился близ пункта хозяйственного довольствия, иначе столовой, так что недостатка в пище пес не испытывал. Кормить его пытались многие, однако сдружился он с нашим старшиной Уманским. Он был на голову выше самого Чена, стоящего на задних лапах, ну и заслужил искреннее собачье уважение. Проще говоря, почуял в старшине вожака стаи, коей считал команду лазарета. Чуть завидев старшину либо, заслышав его громкий голос, Чен мчался к нему, прижимая купированные уши и виляя крупом с обрубком хвоста. Он ластился и повизгивал от радости встречи, выказывая тем самым полную покорность и преданность долговязому сухому мужику. Сам же Уманский приседал с криком «Чен, сынок!», разводил в стороны свои длиннющие руки-весла и хватал его за шею, горячо приговаривал: – « У, ти, мой маленький!..». И всегда угощал его чем-ни-ть вкусненьким, как то, бутерброд с добрым куском тушенки или даже колбасы…

 

Лазарет наш был обнесен спереди глубоким рвом, а за ним саперами был отсыпан земляной бруствер, спасавший брезентовые стены наших палаток от шальных пуль, весело посвистывающих и летающих бесцельно мимо. Временами их становилось до неприличия много, и без этого вала команде нашей было бы трудно оказывать помощь раненым, не думая о собственной безопасности.

 

Чен не любил взрывов и выстрелов, однако относился к ним философски, примерно так – пролетела, и черт с ней! Но при возникновении реальной опасности, нехотя, все же спускался в блиндаж и пережидал обстрел и прочие неприятности. По его поведению можно было безошибочно определить серьезность налета. К тому ж, если там был Уманский, то последний открывал в полу блиндажа лючок, в котором как в холодильнике хранились яйца, сметана, сыр и колбаска для отощавших голодных бойцов, и непременно угощал своего четвероногого «`сынку». Уманский с удовольствием откидывался своей костлявой спиной на распустившуюся яркую зелень бревенчато-буковой стены блиндажа и с непередаваемым кайфом смотрел, как Чен уплетает очередной гостинец. Пес знал о тайнике, но никогда не позволял себе воспользоваться этим знанием.

 

Совсем другим становился он после девяти часов вечера, когда наступало время караульной службы. Минут за десять до времени «Ч» он шел в штабную палатку, смотрел программу «Спокойной ночи, малыши!», благо в горах принималась только эта программа, а потом с чувством собственного достоинства занимал самую высокую точку на бруствере, откуда и наблюдал за территорией медпункта всю ночь, не надеясь на солдат-часовых…

В это время он не ел, не пил, почти не отзывался на кличку и команды. Завидев, либо учуяв незнакомого, он издавал негромкий глухой рык, всегда слышный старшине. Мы, кто первый слышал этот рык, выбегали из палатки и кричали: – «Чен?!» Этого было достаточно, чтобы пес потерял всякий интерес к проходящему. Если же мы не успевали подать псу этот сигнал, или незнакомец продолжал движение, в конечном итоге, он оказывался поверженным наземь, лицом в какую-нибудь колею (хорошо, если сухую) и без оружия. Ибо Чен просто вырывал автомат из рук, хватал за ствол и откидывал подальше. Делал все это он с необычайным проворством и легкостью, поскольку сам был трижды ранен и знал, что оружие – вещь опасная. После отъема «ружья», Чен становился передними лапами на спину бойца, своим семидесятикилограммовым весом, лишая его возможности подняться, и оглашал окрестность победным лаем. Нам оставалось лишь приволочь незадачливого нарушителя в палатку и, разобравшись, кто такой, откуда-куда-зачем, проводить за границу поста.

И когда на очередном «разборе полетов», начштаба полка, не стесняясь в выражениях, комментировал очередные результаты проверки караулов, Чен непостижимо оказывался на этих разборах, и казалось, светился гордостью, когда начштаба говорил:

– «Только к медслужбе нет претензий, раз-так вашу! Там Чен всю службу тащит. К ним вообще до утра не зайти! Порвет!» В общем, с тем, что всю караулку Чен добровольно взял на себя, мы были безмолвно согласны с начальником штаба…

Очень любил Чен ездить на БМП, в рейды. Надо ли было встретить колонну с продовольствием, либо проехать по блокпостам, старшина всегда просил водителя заехать за Ченом. И вот, представьте картину: к медпункту на скорости 50-60 километров в час, подлетает БМП с воинами на броне. Уманский хватает одной рукой фельдшерскую сумку, другой бросает на броню старый ватный матрас для «мягкости»…, а Чена звать уже и не надо! Он занял место за башней и для Уманского тоже... Через минуту машина исчезала за столбом казалось никогда не оседающей пыли. К исходу дня наши герои так же неожиданно возвращались, только обильно покрытые этой самой жирной желтой пылью.

Обыденный ритм жизни притупляет остроту присутствия на войне. Поэтому в тот раз мы и не заметили, как наши друзья в очередной раз отбыли на броне на задание.

 

… Далее мне пришлось живописать со слов старшины. Поскольку второй друг, даже если и что-либо поведал на своем собачьем языке, вряд ли бы мы узнали о том, любезный читатель. А произошло следующее.

Наш командир получил по рации от соседей просьбу о помощи. Батальон просил помочь продовольствием, у них кроме соли и перловки на два приема больше ничего не осталось. А учитывая нерегулярность да и скудность снабжения в горах, с сожалением констатирую, что это есть большая проблема для небольшой воинской части! Они стояли за горой, через ущелье, вне зоны видимости. Колонну с продуктами ждать еще неделю, и наш командир решил отправить им пару грузовиков с провизией в сопровождении группы огневой поддержки. А в группе – ясное дело, должен быть медик! С ним-то и направился наш старшина со своим лохматым другом.

Ехать было недолго, минут сорок вокруг горы Эртен-кош. Дорога шла по гребню холма и лишь пару раз спускалась и петляла по ущелью, повторяя путь небольшой горной речки. Лето было относительно сухое, и реку можно было перейти, не замочив колен. Вот переехала реку и пошла на подъем первая БМП с пехотой на броне, далее два «Урала»… А по последней, еще не выехавшей из реки машине пехоты, вдарил снаряд от гранатомета, но, видимо, из самодельной трубы! Это-то и спасло водителя и экипаж. Видимо, у стрелявшего духа дрогнула рука, снаряд гулко ударил в башню по касательной и ушел круто вверх, взорвавшись на высоте. Однако сидевших на броне разметало и осыпало осколками. Завязался скоротечный бой. Первой машине повезло меньше, она вспыхнула, слетела гусеница, но механик успел выскочить из горящей машины, прежде чем рванул боекомплект. Наши ребята были зажаты между пылающей и стоящей техникой и крутым склоном, забираться на который не имело смысла, а огонь велся из зеленки, что росла вдоль правой стороны дороги. Почти кинжальный огонь…

Уманский, прошедший Афган, понимал, что прятаться под техникой нельзя, и чтобы осмотреться, залег за крупный валун на левой стороне дороги. В пылу событий он совсем позабыл про Чена. Старшина громко позвал его и увидел пса, вытаскивающего из реки за шиворот солдатика, похоже, оглушенного. Ну, совсем как в медпункте, при задержании постороннего. Только Чен не встал на него, а упорно тащил раненого к Уманскому… Вдруг в грохоте боя старшина услыхал причитания и всхлипывания: – «Мама – мама!..». Он обернулся и только сейчас заметил в ямке сидящего на земле молодого парнишку, держащего за ствол автомат. Лицо его было посечено мелкими осколками, глаза закрыты, и только по шевелению губ можно было понять,  что парень в сознании, но скован сильным страхом…

– Ты, что же, сукин сын! Тебе Родина оружие доверила, а ты? – вывел парнишку из оцепенения рвущийся голос старшины.

– А я не знаю, куда пулять, товарищ старший прапорщик, – ответил солдат, приходя в себя.

 – Давай, сынок, «пуляй» как я! По зеленке… над дорогой! Короткими очередями! Только ниже не бери, а то всю корму мне разворотишь!

И старшина выстрелил по кустам, откуда велся огонь, трассерами из своего автомата. Затем он быстро пополз к раненым, лежащим на дороге за БМП. Приведя парой пощечин в сознание одного, вкатив промедол и перевязав ему прострелянную ногу, Уманский отправил его ползти за камень. А сам добрался до второго. У второго дела были похуже. Тяжелая контузия, баротравма, кровь из носа и ушей. Этого пришлось тащить за камень на себе. У «маменькиного сынка», тем временем, кончились все патроны, и о прикрытии не могло быть и речи. Тогда Уманский отдал ему боекомплект раненого и свой, а сам взяв пару лимонок, пополз к следующему сынку, слабо подающему признаки жизни. Когда старшина, в крови и пыли, свалил его с себя за валуном, то обнаружил там четвертого бойца, которого Чен притащил на перевязку. Вид у пса был деловой и сосредоточенный. Он лишь раз неспешно облизал кровь с лица старшины, как бы говоря, «на, перевязывай!» Оказав помощь, Уманский снова было ринулся за подбитый БМП. Но боец Либерман с разбитой головой очнулся и сам дополз до них. Так что нужно было только его перевязать. Не хватало еще троих, найти бы их! Но они дали знать о себе стрельбой длинными очередями по тем же кустам. И тут у старшины зашипело и забулькало в кармане радио «уоки-токи»! Он разобрал только несколько слов командира группы, где-то выше стрелявшего по духам…

– Через три минуты… крокодилы… огонь…в укрытие!

– Ни хрена, себе… В укрытие! …Куда ж тут спрячешься? Огонь будет по зеленке в пятнадцати метрах от них! Вверх по склону – круто, да и перебьют всех, как тараканов на стенке!

Сверху из-за горы послышался рокот боевых вертолетов и характерное хлопанье лопастей снижающихся машин, заходящих на круг…И тут вторая БМП вдруг завелась, изрыгнув порцию сизого дыма, и, проскрежетав, стала между зеленкой и валуном… Решение пришло само собой!

– Все в машину! – скомандовал старшина и не услышал свой голос. Грохот первых разрывов НУРСов заглушил его. Они сидели и лежали в трясущейся бронемашине, осколки снарядов пели в воздухе и молотили по броне совсем рядом. Через три захода все было кончено. Наступила оглушительная тишина.

– Как там наши, кто не успел. Сколько двухсотых? – подумал старшина и не заметил, что сказал это вслух, чтобы перебить громкий бешеный стук своего сердца. Они открыли двери десантного отделения и не узнали местности… Лес справа от дороги был скошен, словно гигантской косой… зарослей не было! Теперь с дороги открывался чудесный вид через ущелье на восточный кряж, пылающий закатными красками. Пара розовых облаков на чистом небе предгорья, дополняла идиллический, никак не вяжущийся со всем только что произошедшим пейзаж.

– Ну вот и отстрелялись, пулемет пустой, бля... Сказал неведомо кому механик-водитель БМП по кличке Вжик, вылезая из люка. Уманский вздохнул полной грудью чистый горный воздух, открыл флягу, отхлебнул и передал ее раненым.

– Спасибо тебе, Толик, – сказал он водителю, – если бы не ты, и не точная стрельба летунов, много было бы фарша для Чена!..

–…Чен, ты где? Чен!

– Здесь мы, – раздался голос из-под бронемашины, а следом, в тишине, все явственно услышали тяжелый, нечеловечий вздох…

Внутри у старшины что-то оборвалось, он медленно опустился на корточки и так же медленно, как бы готовя себя ко столько раз виденной непотребной жути, заглянул под брюхо БМП. Камни не впитывают кровь… В огромной луже крови, под машиной, в обнимку, недвижно лежали радист Караев и Чен. Правой ступни у Караева не было.

Рана не кровоточила… Сам же солдат был полностью прикрыт огромными лапами собаки. Чен своим подголовьем прикрыл голову солдата, будто Караев был его лучшим другом. На морде пса застыла умиротворенная оскал-улыбка, выражавшая чувство выполненного долга. До старшины не сразу дошло, что при таком ранении столько крови не бывает…

 

Их вытаскивали вместе.

 

– Вертолеты начали косить зелень…я спускался к вам…товарищ старший …прапорщик… и споткнулся… Смотрю… а стопы-то нет …. Не дополз бы… а тут Чен… меня …под машину и затащил… Только я вколол… в ногу шприц… справа Чен меня как обнимет!.. Как чуял…братан…

– А после мне так тепло стало, пригрелся я, и в отруб… А Вы Чена позвали и разбудили нас. Нет… меня …одного…прости…– произнес Караев, обращаясь то ли к старшине, то ли к собаке… Сзади весь камуфляж его был в крови.

– Чен, сынок, маленький мой! – В горле Уманского застрял ком. Он взял в руки голову пса, положил ее на колени и заплакал. Словно предвидя близость финала, Чен лизнул сухую, в запекшейся крови ладонь старшины и последний раз тяжело вздохнул…

– Выходит, он не только телом тебя прикрыл, а еще и кровью согрел, – сказал Вжик, – двоих спас, братишка! А вот и наши!

 

Услышав грохот боя, с батальона пришло боевое подкрепление. Один грузовик разгрузили, застелили ветками и на нем всех раненых отправили к нам в полк. С ними же привезли и Чена…

Когда Уманский вылез из кабины, боль утраты была написана у него на лице. Таким мы его еще не видели. Чена зарыли на краю обрыва, над ущельем, старшина трижды выстрелил в воздух. Этим он отдал дань не только памяти солдату, спасшему и прикрывшему собой раненого, но и дань бескорыстной любви бесстрашному четвероногому другу-санитару. Он долго еще сидел на краю обрыва, склонив голову над холмиком с лежащей на нем каской. Мы не стали тревожить его. Утром рядом с каской на холмике появилась небольшая плита из куска брони, а на ней надпись, оставленная газовой горелкой…

 

Много воды утекло с тех пор, а я не могу заставить себя проехать «по местам боевой славы». Слишком свежо все это. Слишком близко …

Может, кто-то потом и побывал в тех краях Веденского ущелья, видел тот холмик с железной плитой, на которой еще можно различить покрытую ржавчиной надпись:

«Чен – пес войны. Погиб геройски 26.06.1996г., спасая раненых».

Поклонись за меня, читатель… Быть добру!

22.01.2014

Комментарии: 0