Евгений Сафронов

САФРОНОВ ЕВГЕНИЙ ВАЛЕРИЕВИЧ  родился 23 января 1981 года. Филолог, работает журналистом.

Рассказы и повести публиковались в журналах «Карамзинский сад», «Симбирскъ», местных газетах, интернет-журнале молодых писателей «Пролог», интернет-журнале «Иная реальность». Автор книги «Жонглер и другие рассказы» (Ульяновск, 2011 год).

Фольклорист, кандидат филологических наук.
Многие годы собирает сведения о людях, обладающих необычными, сверхъестественными способностями. В художественной форме обобщает свои наблюдения, почерпнутые из встреч и интервью с реальными рассказчиками. Основной жанр произведений – философская и научная фантастика.

Рассказы

«Визуальная антропология», «Коммунальный юродивый», «Неприкаянный»

Визуальная антропология

Посвящается МП и МГ, моим учителям

– Так какая, ты говоришь, антропология?

– Визуальная. Визуальная антропология. Ну, черт с ними, с терминами! Ты поедешь со мной или нет?

– Послушай, что ты там хочешь найти в этом полувымершем селе? Какой фильм? Ты знаешь, что этот… как его – Мокрый твой – он даже не на федеральной трассе располагается? Там самые лучшие дома стóят раз в сорок дешевле твоей никудышной видеокамеры!..

– Я знаю, что камера у меня плохая. Зато у тебя – самая замечательная! – Филимонов при этих словах сразу смягчился. – Так поедешь или нет? Слушай, там природа, воздух, – в конце концов, девчонку себе какую-нибудь сельскую присмотришь? А?

– Чур меня! У меня есть знакомый один, телемастер, – как раз из тех мест, так он мне неоднократно божился, что в тамошних лесах военные свалку из негодного химического оружия сделали! Представляешь, какие там девки водятся?

– Брось! Ну, что я тебя уговариваю: ведь сам без работы второй месяц сидишь, а тут – грант! Гра-ант, понимаешь? Денежки! Я тебе червонец за неделю фактического отдыха предлагаю!..

 – Знаю я твой отдых: вставать, наверное, часов в пять каждое утро придется…

В общем, Филимонов ворчал еще полчаса, но в итоге – и это важно – согласился.

Грант достался Большакову почти играючи: какая-то грантовская муза посетила, вероятно, Сашу в тот вечер, когда он за час состряпал заявку и отправил ее по e-mаil’у на удалую. Он сейчас уже сам с трудом вспоминал, что же составило содержание заявки и каковы будут, так сказать, результаты научной деятельности.

Он хотел снять фильм – только и всего.

Кандидатом ист. наук Большаков стал года три назад. Тема диссертации была связана с наличниками нескольких сел одного из районов нашей небольшой области. Работал он над диссером увлеченно, но после защиты к теме как-то охладел…

По глубокому убеждению Саши, снять фильм – дело мудрёное и простое одновременно. Тут всё зависело от удачи; однако после такого неожиданного случая с получением гранта Большаков в свою звезду поверил безоговорочно.

Село Мокрый Сункар было выбрано почти случайно, вероятно, по принципу: чем глуше – тем лучше. Однако (как потом заверял Большаков) при очередном осмотре карты области, когда взгляд его остановился на названии именно этого села, сердце его мучительно-сладко заныло, родственники грантовской музы запели совсем рядом – и он доверился своей интуиции целиком и полностью.

Столько сил на уговоры Филимонова – своего старого университетского приятеля с соседнего факультета – Саша затратил по нескольким причинам: во-первых, уговаривать все равно пришлось бы, так как Ленька уговоры любил; во-вторых, он считался одним из лучших телеоператоров города, хотя из-за своего характера долго нигде не задерживался. Наконец, вдвоем всегда сподручнее, тем более в таком ответственном деле, как Фильм: кто-то же должен контролировать камеру, о коей в процессе работы Большаков часто забывал.

Ехать решили на доставшейся от отца большаковской «копейке» (отец благополучно отъездил на ней тридцать лет и расставался с ней, как с любимой, но уже изрядно поднадоевшей женщиной, – стеная и радуясь одновременно). О возможном пристанище на неделю Саша хотел договориться на месте, когда приедут в село, но тут вечно ворчавший Филимонов вдруг предложил готовый вариант: оказывается, он созвонился со своим другом-телемастером, упомянутым выше, и тот согласился – можно сказать даром – предоставить свою пустующую избу в распоряжение друзей.

Большаков, было, засомневался: опыт показывал, что готовые варианты Филимонова часто заканчивались плачевно, однако лето есть лето: в золотую августовскую пору можно переночевать хоть в халупе. Приехав на место, Большаков убедился в справедливости своего последнего предположения.

Впрочем, вечерние мокросункарские виды быстро выветрили печаль по этому поводу из сердца начинающего визуального антрополога. Протарахтев на «копейке» через всё село, они уже в сумерках (или, как говорили местные, «в сутисках») стали обосновываться в избе телемастера.

Несмотря на обилие сваленных в сарае электроприборов, электричества не было. Филимонов наладил его только утром следующего дня, так что ужинать пришлось при свечах. С молчаливого согласия Большакова Ленька водрузил на стол перцовку и две походные рюмки. «Чтобы дело спорилось!» – предложил тост Филимонов, Саша кивнул и опрокинул рюмку. Совершив сей ритуал, они стали готовиться ко сну.

У окна стоял большой старый диван, который Большаков сразу окрестил «клоповником» и великодушно уступил его Леньке. Сам он решил избрать в качестве лежбища кровать с металлическими пружинами, стоявшую ближе к печке, оправдывая это тем, что у окна его обязательно продует. Филимонов, которому всегда было душно, согласился без обычного ворчания. Саша быстро устроился на свое место, решив перед сном поразмыслить о своих завтрашних планах. Кровать проседала почти до пола, оставляя голову где-то далеко вверху, но Саше это даже нравилось. В приятной полудреме (было умеренно свежо; свой убаюкивающий концерт затеяли местные насекомые) он еще долго слышал, как чертыхающийся Ленька искал во дворе туалет…

Проснулся он около восьми и, вскочив с кровати, сразу принялся за осмотр техники: так, диктофон есть, фотоаппарат, видеокассеты, блокнот…

Не хватало мелочи: определиться, куда пойти в первую очередь. Этнографический полевой опыт – пусть небольшой – у Саши имелся. Для начала он решил опросить соседей, а затем уже ближе к обеду выйти на местных звезд – здешнюю администрацию: им нужно представиться обязательно, иначе можно кровно обидеть. Всё-таки не каждый день к ним приезжают кандидаты наук фильмы снимать. Впрочем, опять же – как показывал опыт, местное руководство обычно хорошо справлялось с функциями благословления на работу и иногда помогало дельными советами, к кому сходить в первую очередь.

И, правда, кого же искал Большаков в этом селе? Этим вопросом он задавался постоянно, но ничего, кроме как неопределенного: «найти личность поярче», он сформулировать не мог. Ну, конечно, в первую очередь его интересовали местные старожилы, знатоки традиции, ремесла; быть может, – местные знахари и балагуры. Но все это – и то, и не совсем то. «Ищу личность!» – так сумбурно сформулировал для себя свою утреннюю цель Большаков и, допив кофе, отправился «в шабры». Филимонова он решил пока не брать, чтобы, как он объяснял себе сам, «не распугать местных»: Ленька был человек прямодушный и наставить – безо всяких объяснений и предупреждений – на человека объектив камеры было для него делом привычным и само собой разумеющимся…

В шабрах с населением оказалось негусто: слева пол-улицы заброшено, справа – через дом – жила баба Катя Фолунина. С ней Саша просидел до самого обеда, пока на сотовом, поставленном на беззвучный режим, не высветилось 11 пропущенных вызовов – дело рук заскучавшего Филимонова.

Баба Катя оказалась великолепной рассказчицей и даже песенницей. В середине разговора, несмотря на попытки остановить ее, предпринимавшиеся со стороны Саши (все-таки бабушка давно разменяла восьмой десяток), она полезла на подловку и приволокла оттуда заиндевевшую от старости прялку и донце к ней. Большаков забыл про все на свете – даже про фильм: дальше пошли рассказы про оборотней и колдунов, затем перешли на местных мастеровитых людей: оказалось, что Мокрый славится, в основном, кузнецами и гончарами. «Но щас, сынок, они зараз все повымерли: надо было тебе сюды лет тридцать назад приехать». Договорившись с бабой Катей, что, возможно, заглянет к ней еще раз, Саша неохотно распрощался с соседкой и вернулся в избу телемастера.

Филимонов встретил его на крыльце в обнимку со штативом и с сигаретой в зубах. В его глазах светилась нешуточная готовность работать… Саша в общих словах рассказал ему о своей первой удаче. Как ни странно, наиболее привлекательной ему показалась не совсем лестная в устах бабы Кати характеристика местного колдуна – личности, как он понял, незаурядной. Однако здесь всё нужно было проверить самому. Фолунина отзывалась о нем со всей непосредственностью: «Какой он колдун – так, пьянь одна. Приехал сюды откель его знает!.. Ну, ездиют к нему, ездиют, – лечатся, вроде как... Но ты, Саша, к нему не ходи: у нас есть вот на Верхней улице теть Маня Марусина, вот она помогат. А этот – ни рыба ни мясо…».

Саша, конечно, решил сходить и к колдуну, и к тете Мане Марусиной. Но сначала надо было все-таки совершить визит вежливости в местную администрацию. Тут представительный вид Леньки со штативом и большой видеокамерой как нельзя кстати.

Наскоро перекусив, друзья отправились в центр села. На белесо-розовом видавшем виды здании администрации висел пудовой замок, однако проходившая мимо женщина тут же посвятила приехавших во все тонкости местной дипломатии. Оказывается, сегодня день субботний и нерабочий, но, ежели очень надо, то Людмилу Анатольевну – главу администрации – всегда можно обнаружить в данное время на задах ее собственного дома, где она наверняка занимается обработкой лука.

Последовав указанию, гости быстро обнаружили искомый пятистенный шатровый дом. Людмила Анатольевна, оказавшись приятной во всех отношениях дамой лет сорока пяти, мило заулыбалась, вытерла испачканные после лука руки о свой передник и сразу же попросила друзей в дом на чашку чая.

Восшествовав в дом, Филимонов с победным видом разместил свой штатив и сумку с видеокамерой возле широкого дивана, на который пригласила его сесть великодушная хозяйка. Большаков, как всегда не утерпев, тут же начал расспрашивать главу про местную жизнь. В течение каких-то пяти минут Саша, используя, вероятно, магические слова «университет», «грант», «научно-исследовательская экспедиция», а главное – «фильм как итог работы», сумел так расположить к себе хозяйку, что та не отпускала их часа три. Филимонов даже несколько раз по специальному знаку Саши распаковывал видеокамеру и, как он громогласно объявлял на всю избу, «делал пробные съемки», объектом коих была, конечно, очаровательная глава.

Это окончательно растрогало Людмилу Анатольевну, и та пообещала «всяческое содействие данному научно-исследовательскому проекту». Это в свою очередь так растрогало Филимонова, что он потратил на видеосъемку почти целую кассету из десятка имеющихся. Когда они уже ближе к вечеру вернулись в избу, ставшую им временным домом, Ленька тайком от Большакова спрятал отснятое, потому что знал, что Сашка, скорее всего, заставит его стереть записанное: драгоценных видеокассет слишком мало, а впереди – недельная работа. Но Филимонов точно следовал своей давно установившейся верной примете: хочешь получить хорошую съемку – никогда не стирай первые материалы.

Мысленно подводя итоги дня, Большаков признал их удачными: есть несколько часов аудиозаписи бабы Кати и более-менее четкие сведения о том, кого посетить завтра.

В разговоре с главой администрации Большаков попытался осторожно навести справки насчет «колдуна» и подсказанной бабой Катей знахарки, но, как и ожидал, получил их весьма нелестные характеристики.

«Вам бы лучше съездить в Новостепаново, – мечтательно произнесла в этом месте беседы Людмила Анатольевна. – Сама я оттуда. Вот там действительно и этнография самая настоящая, и этот самый… фольклор. И люди там получше. А здесь… Не тот народ здесь. Говорят, что даже церковь здесь была раньше старообрядческая. А кулугуры – они, сами знаете, народ не больно общительный…».

Впрочем, поход к главе вовсе не был пустой тратой времени, поскольку она назвала целый ряд жителей, к кому, по ее мнению, надо было попасть в первую очередь. Как оказалось позднее, беседы с ними стали настоящим открытием для Большакова. И в то же время он понимал, что все эти материалы не смогут стать центральным сюжетом фильма. Здесь нужно было что-то еще, другое. И именно это «другое» он искал в первую очередь.

За ужином Филимонов достал початую перцовку и наполнил традиционные рюмки. «За продуктивно начатую экспедицию!» – произнес он. «Аминь», – поддержал его Большаков и пригубил перцовку. Уже опорожнивший свой сосуд Ленька осуждающе закачал головой: «Не принимается. Такой тост – до дна!». Саша обреченно перекрестил рюмку и допил.

Августовские ночи становились все холоднее. Слушая спящего и мерно посапывающего на своем диване Леньку, Большаков записывал в блокноте, который обычно выполнял у него функцию полевого дневника: «Если в центре сюжета фильма будет «колдун» (по-моему, б. Катя его назвала «Толей»), то необходимо зафиксировать на видео мнения о нем окружающих. Людмилу Анатольевну мы уже, кажется, засняли. Надо бы завтра сделать несколько кадров с бабой Катей и, наконец, организовать личную встречу со знахаркой и этим самым «Толей». Кроме того, нужно пройтись по всем, кого назвала глава. Беречь видеокассеты не стоит – чем больше материала, тем больше шансов добиться желаемого.

А чего я собственно хочу? Живой жизни хочется. Суметь показать жизнь целостной личности, уловить в нескольких минутах судьбу человека, а вовсе не снять очередную иллюстрацию к какому-то перечню традиционных знаний. Именно поэтому не концентрируюсь я, как обычно, на песенниках-рассказчиках, кузнецах-валяльщиках валенок и иже с ними. Конечно, любой из них может стать центром фильма, но любой ли сможет раскрыться до живой жизни? Здесь, вероятно, многое, если не всё, от меня зависит, а не от них… И здесь, скорее всего, не неделя нужна, а годы… Ладно, посмотрим».

Выронив ручку, Большаков зарылся в одеяло. Нижняя часть тела, как всегда, спружинив, ушла постепенно к полу, а голова вознеслась вверх. За печкой завел песню сверчок; ветер упрямо стучал в окно веткой невидимого дерева. Но Саша уже этого не слышал, погрузившись в сон.

Когда Большаков открыл глаза, была всё еще ночь. Филимонова слышно не было. Прислушавшись, Саша вообще не уловил ни единого звука, и это его насторожило: должно же как-то проявлять себя ночное село. Хоть бы соседская собака проснулась и хрипло заворчала бы на кого-нибудь или цепью погремела. Никого…

Спустив ноги с кровати, Саша решил прогуляться на двор. Свет от далекого и единственного на две улицы фонаря едва поблескивал в темноте, сливаясь со звездами. Вернувшись, Большаков увидел какого-то человека, склонившегося над столом и что-то записывающего в его, большаковский, блокнот. Услышав вошедшего, человек повернулся, и Саша на мгновение увидел худощавое лицо незнакомца…

Тут что-то назойливо запищало, запикало, и Большаков услышал ворчание Леньки: «Да выключи ты свой будильник, третий раз пиликать начинает!». Большаков вскочил с кровати и понял, что увиденное было только сном.

Одевшись, он побежал смывать с себя остатки сновидения. Однако прохладная вода не помогла, и воспоминания о сне стали лишь четче. Во время завтрака, заметив молчаливость Сашки, Филимонов встревожился: «Ты что это, брат, печалуешься? У нас работа только начинается, а ты уж хандришь». Большаков сослался на головную боль и предложил временно воздержаться от перцовки, что навело печаль уже на Леньку.

Чуть погодя визуальные антропологи отправились к соседке бабе Кате. Камеры она сперва стеснялась, но Саша быстро занял ее разговором, и та охотно пересказала несколько случаев излечения у местной знахарки. К тете Мане Марусиной Фолунина сама обращалась неоднократно: сначала с маленькой дочкой – у той был испуг, затем хворь получилась с коровой. Что касается колдуна «Тольки», то он всего «лет десять назад здесь объявился, и сама я никогда у него не была. Но люди калякают, что и гадает он, и порчу снимает. А какую порчу, – когда он в Бугульме полжизни клоуном проработал!».

Большаков сначала подумал, что ослышался: «Как клоуном?» – «Да так, милый, как клоунами по циркам работают – и он эдак же».

Саша снова уловил где-то внутри себя звуки песен сладкоголосых родственников грантовской музы…

Выяснив, где проживает «оный клоун», как выразился шутник-Филимонов, друзья отправились в сторону школы. Именно там, по словам Фолуниной, проживал местный колдун. Тетя Маня Марусина жила чуть дальше – на Верхней улице.

Школа была расположена недалеко от автобусной остановки на естественном возвышении. Не доходя до нее, друзья услышали крики, доносящиеся от одного небольшого, словно вросшего в землю дома. Спустя несколько минут по содержанию криков стал ясен общий смысл происходящего: чья-то жена выражала бурный протест против того, что муж злоупотребил уже с утра. По какому-то наитию Большаков догадался, что разыгрываемое действо вскоре должно переместиться на улицу. «Камеру! Немедленно доставай камеру!» – зашептал Большаков. Недоуменно покосившись на друга и заметив хорошо знакомый ему блеск в глазах Саши, Ленька начал неторопливо расстегивать сумку. «Да ну давай же, что ты возишься!» – торопил Большаков, пританцовывая от нетерпения. Филимонов, всё так же не торопясь, извлек свое сокровище на свет и начал доставать штатив. «Бог, Бог с ним с твоим штативом!.. Послушай, это очень важно: снимай всё то, что сейчас будет происходить возле того дома, займи удобную позицию!». Филимонов обреченно вздохнул и начал бормотать что-то про «баланс белого», но Большаков уже не слушал и застыл в ожидании.

Когда наконец камера была готова, словно по заказу дворовая дверь настежь распахнулась и оттуда, как черт из табакерки, вылетел тоненький, небольшого роста мужичок лет шестидесяти. Под мышкой он бережно держал что-то свернутое в газету. Через мгновение за ним следом выбежала грузная женщина с платком на голове. «Я тебе покажу, лечится он! Лечится-калечится! Пьянь!.. Пьянь!». Мужичонка, отбежав от двери и встав почти посередине улицы – одной ногой в колею, проделанную колесом автобуса, – прокричал ей в ответ: «Лечусь! Да, лечусь! Ты жизни моей не знаешь, какую я прóжил. Я, если пить не буду, всю болезню на себя возьму! Говорил же тебе сто раз!».

«Говори-ил!.. – передразнила его жена и вдруг как-то сразу успокоилась. Затем она глубоко вздохнула и, не сделав далее ни шагу, опустилась на лавку под окнами избы. – Пьянь ты, вот кто! Зла не хватает на тебя. И зачем… – она взяла правой рукой передник и вытерла им вспотевшее от крика и бега лицо. – И зачем я только за тебя пошла, знала ведь, знала судьбу свою…».

Тут только мужичонка обнаружил стоявших с камерой и, потеряв всякий интерес к жене, засеменил в их сторону. «Снял? Всё снял?» – прошептал Большаков. «Да куда оно денется?» – ответил Филимонов, всё еще глядя в объектив. «Это вы не по поводу колодцу нашего здеся?» – еще не доходя до друзей, спросил мужичок. У него был чуть тягучий и временами напоминающий женский голос. Большаков умело вывернулся из ситуации, ответив вопросом на вопрос: «Вы не Анатолий Михайлович?» – «Он самый буду! А вы откель?».

Через минуту антропологи уже сидели на лавочке рядом с супругами, которые, совершенно забыв про ссору, наперебой отвечали на вопросы Саши. Камеры они, казалось, не замечали, но потом «дядь Толя», как отныне именовали его друзья, повернулся в сторону стоявшего Филимонова и огорошил его ровно следующим: «Да сядь ты, поговорим! Всё равно ничего не будет писать твоя камера. Белое пятно будет!». Это было сказано с такой уверенностью, что забеспокоился даже всегда непоколебимый в отношении своей техники Ленька. Впрочем, по незаметному знаку Саши, Филимонов все-таки временно выключил камеру, и беседа благополучно продолжилась далее.

Спустя час разговор пришлось прервать, поскольку у супругов нашлись срочные огородные дела. Однако они охотно согласились встретиться с гостями вечером этого же дня.

Для предварительных сведений записанного было вполне достаточно. Как только друзья отошли от избы колдуна, Саша потребовал проверить, всё ли записалось. После того как Филимонов заверил, что все записи в порядке, Большаков радостно зашагал далее. Друзья решили вернуться к себе, дабы перекусить. Затем было решено добраться до дома знахарки тети Мани.

«Мне кажется, что супруга во многом сковывает его…» – сказал вдруг за обедом Саша. «Кого? Колдуна твоего, что ли?» – усмехнулся Филимонов. «Ну, да…» – «И сдался тебе этот клоун? Чего ты в нем нашел?» – «Нет-нет. Что-то есть: видишь, как он сегодня умело сворачивал с темы своей биографии, – одна и та же пластинка про приезжающих к нему клиентов…».

«Слушай, – неожиданно предложил Ленька, – а может, его к нам пригласить, в нашу мужскую компанию? Нальем ему перцовки, посидим, как мужики, вот он и запоет, как надо?» – «Да как… как надо? – Большаков недовольно отодвинулся от стола. – В том-то и дело, что необходимо создать какую-то естественную для него ситуацию, вот как сегодня, когда они нас не замечали».

«Не знаю, – пожал плечами Ленька. – Что может быть естественнее, чем выпить с мужиками?» – «Да вот и я не знаю… – задумчиво ответил Саша. – Давай всё-таки попробуем сегодня организовать съемку у него дома, а там – посмотрим».

Немного передохнув, визуальные антропологи двинулись на Верхнюю улицу. Встретив по дороге молодую женщину лет тридцати, они решили уточнить, где живет Марусина. Женщина, оказавшаяся учительницей мокросункарской школы, солидно расспросила гостей о целях их приезда и предупредила: «Вы только учтите, у ней недавно сын умер. Сегодня сорок дней справляют». Большаков замер: «Может, и не стоит тогда беспокоить?» – «Ну что вы, она будет только рада гостям, – что еще кто-нибудь ее Владика помянет…».

Поразмыслив, друзья все-таки решили навестить тетю Маню – скорее, для того, чтобы договориться о встрече на будущее, чем для беседы.

«Слушай, – сказал Филимонов другу, пока они шли к избе Марусиной. – Я вот слышал, что у знахарей да колдунов часто неблагополучие какое-то встречается либо по судьбе, либо со здоровьем они маются... Ты что по этому поводу думаешь?» – «Бог его знает! – поежился почему-то Саша. – Дело это темное: однозначно что-либо сказать нельзя…» – «Ну, вот, – заворчал Ленька, – а еще ученый называется. Моченый…».

У дома сидело несколько богомольного вида старушек в черных платках. Друзья поздоровались и, спросив «тёть Марусю», зашли в избу. Обед давно кончился, душу уже тоже проводили. В избе было очень тихо: слышен был только пощелкивающий звук старого черного электросчетчика и иногда раздавался треск лампадки, горевшей перед иконами.

Большаков решил, что в доме вообще никого нет, но тут он заметил какое-то движение на небольшой кухне, основную часть которой занимала русская печь. Спиной к ним стояла низенького роста бабушка, одетая во всё черное. Она тихо водила рукой по тарелке, на которую тонкой струйкой текла вода, и, вероятно, совсем забыла о том, где находится. Филимонов, не выдержав тишины, шумно опустил тяжелую сумку с видеокамерой на пол. Старушка обернулась и, ничуть не удивившись, кивнула им. Саша негромко поздоровался и в двух словах рассказал о цели прихода: что вот, мол, «интересуемся жизнью бывалошной, нельзя ли немного посидеть – поговорить». Тетя Маня внимательно посмотрела на Большакова и закивала: «Я вас щас накормлю, а посля расскажу, что знаю». Саша внутренне обрадовался. Старушка быстро засуетилась, откуда-то появилась совсем молодая девчушка лет двенадцати, видимо, внучка – всё у них вместе с бабушкой заспорилось, и через пять минут перед гостями стояли грибной суп, гороховая каша, кутья, кисель и, конечно, граненый стакан водки. Теперь внутренне обрадовался Лёнька…

Пригубив водку, Саша осторожно затеял разговор. Он очень не любил быть в тягость кому-нибудь и при малейшем сигнале об этом со стороны уже понравившейся ему бабушки собирался ретироваться. Однако тетя Маня, судя по всему, сама была рада отвлечься от своих горестных воспоминаний и с охотой отвечала на вопросы «сыноньки», – так она в мгновение ока окрестила Большакова.

Филимонов, окончив второе и добравшись до дна заветного стакана, с необыкновенной ловкостью установил на штатив видеокамеру и затих за объективом. Беседующие в это время плавно перешли на тему заговоров. «Заговариваю, сынонька, как же. Вот, бывалача, прúдут: у кого зубы болят, у кого в спине ломота – я пошепчу, поговорю; всё – как рукой сымет…».

В это самое мгновение, к большому удивлению Саши, со стороны молчаливо работающей видеокамеры что-то крякнуло и раздалось многозначительное: «Ага-а!». И в этом «ага!» Большаков с ужасом ощутил отдаленное эхо утренней перцовки, а главное – почти опорожненный стакан водки, которые, вероятно, поддерживая друг друга, наконец-то добрались до недавно столь ясного сознания Филимонова.

Ленька залихватски выглянул из-за камеры и слегка штормящей поступью приблизился к беседующим: «И вот, тёть Мань, у меня сёдня как раз зуб мудрости ломит! Ну, снизу который – я тебе, Сашка, сто раз говорил, помнишь? И ночью еще донимал. Полéчите, тёть Мань?». Не дожидаясь ответа, Филимонов бухнулся на табуретку рядом со старушкой и замер в ожидании исцеления.

Большаков почти зажмурился от негодования: со стороны казалось, что он ждет праведной молнии с небес, которая поражает всех так не вовремя напившихся Филимоновых. Однако, к повторному удивлению Саши, молнии не последовало, а бабушка тут же спрыгнула с лавки и начала уточнять расположение всех больных мест Леньки. Большаков рванулся к видеокамере…

Спустя два часа друзья уже шли по мокросункарской улице в направлении своего пристанища. Лицо Леньки сияло так, как может сиять лицо человека, только что сдавшего экзамен на отлично – это при том, что выучил он единственный билет, как раз тот, который достался.

Большаков уже обдумывал предстоящую беседу с колдуном. Для съемок разговора с бывшим клоуном он решил использовать сразу две видеокамеры: это позволит при монтаже более свободно сочетать различные ракурсы и, быть может, повысит шансы реализовать главную цель поездки…

Зайдя в избу телемастера, Саша сразу бросился проверять готовность второй видеокамеры. Филимонов стащил с себя сумку и кинулся ничком на диван. С минуту оттуда доносились жалобы на судьбину, затем несколько раз было упомянуто о переставшем болеть зубе. Спустя еще минуту со стороны дивана раздался богатырский храп такой силы, что, как показалось Большакову, даже давно высохшие мухи, третий год отбывавшие срок в межстекольной тюрьме, вдруг вздрогнули и запросились на волю.

Саша решил дать ему час выспаться, но затем понял, что совершил роковую ошибку. Разоспавшийся Филимонов был совершенно не способен призвать себя к ответственности и, несмотря на ощутимое воздействие большаковских попыток его поднять, героически отказывался просыпаться.

Когда уже совсем стемнело, Ленька раскрыл глаза и, встав с дивана, молча удалился во двор. Его не было так долго, что Саша забеспокоился и вышел его искать. Он обнаружил Филимонова, живописно расположившегося на крыльце – с сигаретой в зубах и бездонным взглядом, устремленным к звездам. Было тихо.

«Знаешь, – вдруг необычайно серьезным и хриплым после сна голосом произнес Ленька, обращаясь, скорее, ко всепрощающему крыльцу, нежели к стоявшему за его спиной Саше, – в детстве, лет пять мне было… А у соседей собака была – такая белая с большой красной пастью. Кажется, Бимкой звали. Так вот она однажды сорвалась и укусила меня – вот за лодыжку. – Филимонов засучил штанину и показал забытые временем небольшие шрамы. – Я тогда спать совсем перестал и заикаться начал. Меня мать к бабке одной возила – похожей на ту, у которой мы сегодня сидели… – он затянул в себя дым и помолчал. – Мы к ней раза три ходили… И всякий раз, как она пошепчет, я спать хочу – умираю просто. Мать меня полдороги обратно всё на руках тащила. Вот и щас то же самое…».

Некурящий Большаков спросил у друга сигарету, и они еще долго смотрели на постепенно пропадающее в вечерней мгле село, слушали переговоры мокросункарских собак и строили планы на завтра.

Проснувшись, Саша почувствовал на себе чей-то взгляд. В избе был сумрак, но очертания даже мелких предметов были хорошо различимы – словно кто-то невидимый придал им дополнительную четкость остро подточенным простым карандашом. Затем Большаков ощутил тяжесть где-то в ногах: некто сидящий на его кровати начал устраиваться поудобнее. Никакого страха или удивления Саша не испытывал. Тело отказывалось подчиняться, однако Большакову всё-таки удалось вытянуть шею и приподнять голову – для того, чтобы разглядеть гостя. Это был уже знакомый худощавый старик, прошлой ночью писавший что-то в блокноте. Несмотря на то, что на голове сидящего болтался нелепый шутовской колпак с заостренным верхом, Большаков мгновенно узнал местного колдуна.

«Мы к вам собирались – да вот видите: не смогли сегодня…» – начал почему-то оправдываться Саша. Колдун быстро поднес свой палец к губам и совершенно по-глупому зашипел: «Чщ-щ-щ! Филимонова разбудишь – уйти мне придется!» – затем он свесил голову с нелепым колпаком на бок и стал чесать рукой редкую бороденку. Саша начал сожалеть о том, что видеокамера очень далеко и руки совсем не слушаются.

«Я ведь вообще не хотел вас в село пускать, – снова зашептал бывший клоун, – а потом думаю: пусть его, молодым везде у нас дорога… Ты вот, Саш, скажи: я тебе махорку свою давал? – Большаков покачал головой. – Вот видишь: самое главное да и забыл. Ну, ничего завтра у Филимонова спросишь – он у меня уж успел стрельнуть. Махорка, брат, это такое дело: ее не каждый правильно сотворить сможет. Ежели захочете – научу…». Он надолго замолчал и закрыл глаза. Саше тоже очень захотелось закрыть глаза и, уже впадая в полудрему, он выдавил: «А фильм…». Колдун вскинул сухими ручонками и залился тихим смехом. Колпак раскачивался из стороны в сторону, как маятник на старых часах. Затем он сочувственно зашептал: «Вот ты, болезный, – всё-то тебе человека в человеке найти надо. Ты не ищи, не ищи – оно и придет. Вот махорочку завтра я тебе дам. Вот это дело!..» – и он снова тихо и убаюкивающе засмеялся. Большаков не смог больше бороться с дремой и закрыл глаза…

«Эге-гей! Труба зовет! Кто вчера рвался на запись, а сегодня непробудный, как медведь?» – Филимонов, все еще, видимо, испытывающий какое-то неудобство за вчерашнее, пытался компенсировать это бурной утренней деятельностью. Саша, как назло, чувствующий себя с утра неважно (затекла шея от постоянно вздернутого положения головы на чертовски неудобной кровати), воспринял пробуждение «от Филимонова» без особого энтузиазма. Однако поплескавшись у старого умывальника, работающего по принципу: чем чаще нажимаешь – тем меньше течет, Саша быстро улучшил себе настроение.

За завтраком они совсем развеселились и стали обмениваться привычными подколами: особенно старался Филимонов, который, между прочим, несколько раз прошелся по красоте местных «представительниц женского населения». «Кстати, – оживился Саша, – как тебе местная учительница?» – «У которой мы вчера дорогу спрашивали? Ну, ничего-ничего. Стара уже, конечно, но тем не менее, это лучшее, что я успел заметить!». Тут Филимонов нагнулся к своей заветной сумке с видеокамерой и из бокового кармашка достал небольшой сверток из газетной бумаги. У совсем забывшего про ночной визит Саши вдруг потемнело в глазах. Ленька, ничего не замечая, продолжал разглагольствовать о женской красоте. «Это у тебя… что?» – выдавил наконец Саша.

«А-а! Это ты пока вчера с супругой дяди Толи отвлекся на тары-бары, я делом занимался: знаешь, чего у него в сверточке под мышкой было? Э-э, брат, самого главного ты и не приметил: ма-хор-ка! Слыхал такое? Удалось стрельнуть: самосад чистейшей воды, яко слеза младенца. Будешь?». Саша справился с собой и не стал ни о чем рассказывать Леньке. Они вышли на крыльцо.

«Махорка – она подходу требует, – продолжал петь Ленька. – Как женщина, честно слово! Вот ты думаешь, я тебе скручу ее из газеты? Е-рун-да! Весь вкус утратишь. Смотри и учись!». Филимонов извлек из кармана пачку «Беломора», точными, почти ласковыми движениями удалил оттуда табак и стал понемногу, порция за порцией, забивать в образовавшуюся полость махорку. Через десять минут изделие в двух уникальных экземплярах было готово. Друзья закурили. Саша сначала неумело закашлялся, затем приспособился и стал дымить не хуже Филимонова. Некоторое время курили молча. Затем Ленька не выдержал и начал сопровождать действие покрякиванием и постаныванием, изображающем высшую степень удовольствия. У Саши драло горло, но общие ощущения были странно приятными. Голове стало легко-легко и почему-то вспомнилось лицо встретившей их вчера молоденькой учительницы.

«Идем!» – решительно произнес Саша, и они, собравшись, отправились к дому колдуна.

Подойдя к знакомой избе, друзья долго колотили в раму, пытаясь достучаться до хозяев. Через некоторое время из соседнего дома выглянула взъерошенная голова дородного старика, который голосом батюшки, проповедующего с амвона, произнес: «На огороде они, картошку подкапывают. Тропкой идите – они ждут вас». Идя по указанной тропинке, Филимонов комментировал: «Слыхал? Этот, с голосом, как паровозная труба, сказал, что ждут они нас? С чего вдруг? Ты что вчера бегал к ним, предупреждал? Нет? Удивительный случай! Может, и правда: колдун твой клоун? Шучу…».

На задах за домами располагались бескрайние огороды местных жителей. Вскоре друзья обнаружили две маячившие фигурки супругов: худая и маленькая держала в руках лопату; та, что побольше и потолще, копошилась с ведром и мешком.

Антропологов заметили издалека. Естественно, ни о какой полноценной записи, пока идет такая работа, речи быть не могло. Тем не менее, Большаков шепотом попросил Леньку немного поснимать. Сам он подошел к дяде Толе, поздоровался и уже, было, собрался предложить свою помощь, как колдун улыбнулся и махнул рукой в сторону лопаты, лежавшей неподалеку. Большаков решил ничему не удивляться. Они неплохо поработали в поле: раскрасневшегося Сашу сменил удалой Филимонов, после чего уже через 15 минут супругам пришлось останавливать работягу, поскольку всю картошку они выкапывать сейчас не хотели.

Затем дядя Толя услал жену готовить обед «молодцам», а сам удобно расположился на траве в тени.

И тогда включенные видеокамеры, два штатива и вдохновленные работой на природе собеседники наконец-то услышали историю бывшего клоуна.

Его жизнь была проста и терпка, как махорка, которую он выращивал у себя в огороде: вырос в большой семье, сам-седьмой; когда родился, думали что не жилец: оставили возле печки – отойдет-не отойдет. Ребенок пригрелся, потянулся, закричал – «до сих пор жив-здоров». 3 года отслужил во флоте на Дальнем Востоке. «Владик» (Владивосток) до сих пор вспоминает с удовольствием, хотя прошло более сорока лет. Там встретился со своей первой любовью – «Любочкой»; там же, как он предполагает, оставил ей и своего сына: уезжал – была на седьмом месяце.

Затем – возвращение в свое родное село (оно расположено недалеко от Мокрого Сункара). Два раза был женат – «до тех пор, пока вот Веру свою не встретил, жену нонешнюю – третью и самую любимую». Детей у него больше не было – «Бог нé дал». Когда был женат в первый раз, три года отсидел в тюрьме: «лес воровали вместе, пятеро нас было, не поделили чего-то – одного и порешили. Я-то не убивал да вот со всеми вместе и загремел».

Потом Большаков вспомнил про Бугульму. «А-а, – улыбнулся дядя Толя. – Вы и про то знаете! Было дело. Деваться некуда, а душа к этому склонна – люблю я балагурить да народ веселить. Это мы со второй женой: она меня в Бугульму увезла, городская вся такая. Вот я там через тестя моего тогдашнего в клоуны и заделался. Лет, наверно, восемь в клоунах ходил!.. А ты знаешь! Хочешь, покажу, как я по воздуху ходить могу? Хочешь?» – и глаза его загорелись каким-то детским, задорным блеском.

Большаков кивнул и сделал знак Филимонову, чтобы снял всё самым лучшим образом. Дядя Толя вскочил, сдернул с себя обувь, носки и, встав на утоптанную тропинку голыми ногами, сказал: «Снимай, снимай, Ленька! А ты, Саш, смотри, нигде такого больше не увидишь!». Он повернулся к друзьям спиной, поставил одну ногу вперед и стал, раскачиваясь и странным образом изгибая невероятно гибкие ступни ног, плавно перемещаться вперед. Филимонов следил за ним с камерой на плече. «Ну, что! – в глазах старика светилось торжество. – Видел такое, Сашка! Видел? Никогда и нигде не увидишь больше!».

Именно этот момент – когда в глазах дяди Толи светилось настоящее счастье – навсегда врезался в память Большакова. Он понял, что центр для сюжета Фильма найден. И он был так искренне рад этому, как, наверное, радовался в то самое мгновение, когда ему сказали, что у него родилась дочь…

С дядей Толей друзья встречались еще несколько раз. При прощании с ними он предсказал, что Саша и Ленька обязательно еще раз вернуться: так и было в действительности – они возвращались, чтобы добрать материал.

Во второй раз дядя Толя вышел провожать их до самого края села: «Жаль, ребятишки, что больше уже не увидимся, – сказал он, пожимая антропологам руки. – Но такова уж судьба. На роду нам так с вами написано. Махорку вам даю как напоминание: часто ее не курите. А так, когда соберетесь вместе, вспомните про Мокрый да про дядю Толю – вот тогда и дымите себе на здоровье. Ну, бывайте! Жена ждет…».

Он торопливо махнул рукой в сторону друзей и засеменил прочь. Саша завел мотор, но долго еще не двигался с места, глядя в сторону. Филимонов молчал, затем вздохнул, крякнул и заворчал: «Да поехали уж! Темно скоро будет. А махоркой – я с тобой поделюсь, обещаю».

Коммунальный юродивый

 По серой бетонной стене пробежала шустрая человеческая тень. За ней проехала маленькая фигурка автомобиля – крышей вниз, колесами вверх. Юрка Колокольцев улыбнулся и прислонился полукружьем позвоночника к холодному чугуну трубы, по которой вот уже лет двадцать уходили в небытие жизненные отходы обитателей девятиэтажки.

Он открыл для себя подвальные «кинофильмы» еще десятилетним мальчишкой. Как-то вместе с другом Лешкой, учившимся в параллельном коррекционном классе, он в очередной раз забрался в подвал: под ступенями подъездного крыльца у них располагался штаб – тайная комната, о которой знали только посвященные, то есть он да Лешка. С помощью железного совка, ножика и дырявого ведра они вычистили штаб от бетонной пыли и мусора, затащили туда картонки и старое одеяло, сворованное из родительской кладовки. И потом почти два дня не вылезали оттуда, наслаждаясь всесилием дворовых богов: сквозь щели ступеней они видели всё, а об их подглядывании никто не догадывался.

У новоявленных шпионов дух захватывало от потрясающего ракурса, открывавшего совершенно по-новому играющих «в резиночки» девчонок. Восьмилетние пигалицы прыгали у подъездной лавочки, пытаясь не задеть белую резинку. А Юрка с Лешкой без зазрения совести пялились снизу на мелькавшие из-под юбок и платьев разноцветные трусики.

Правда, это занятие им быстро осточертело, и вот как-то, вытащив задеревеневшее тело из штаба, Юрка мельком взглянул на серую стену подвала и замер. Его друг, который пытался просунуться вслед за ним, недовольно заворчал. Колокольцев инстинктивно отодвинулся, и сразу же показалась непричесанная голова его сотоварища. Лешка сначала не заметил движущихся фигур, но застывший взгляд Юрки был так красноречив, что и он узрел невиданное.

С тех пор они часто сидели у стены и любовались игрой света и теней. Мальчишек совсем не интересовало, как и почему получалось так, что сквозь зарешеченные подвальные оконца реальность пробивалась в столь причудливом, перевернутом виде. Их захватывал сам процесс: вот идут соседки с колясками; их глухие голоса подвал превращает в таинственные звуки на непонятном языке. Тени, перевернутые головами вниз, скользят по подвальному «экрану» всего пару секунд, а затем их сменяют силуэты машин, верхушки колыхающихся деревьев и быстрые фигурки летящих птиц.

Маленьким зрителям подвальные «мультики» не надоедали никогда. Они даже оборудовали свой зрительный зал мягкими картонками, обнаруженными на местной свалке.

– Да, хорошие были времена, – бормочет Колокольцев и старается вспомнить овальное бледное лицо Лешки из коррекционного класса. Что с ним случилось за прошедшие десятилетия? Куда он делся после того, как семья Юрки переехала на другой берег Волги?

Первое, что Колокольцев сделал в подвале своей девятиэтажки, где он жил уже лет десять, – нашел-таки подвальный «кинозал». Вообще-то, Юрка полагал, что таинственный театр теней можно увидеть в каждом многоквартирном доме, надо просто хорошо поискать место «трансляции».

Конечно, тот, детский, их кинозал был намного лучше. По крайней мере, так всегда казалось Колокольцеву.

– В детстве всё лучше – и деревья больше, и конфеты слаще, – улыбаясь, говорит сам себе Юрка и прислушивается к шепоту элеваторного узла. В его девятиэтажке – три подъезда и под каждым – свой элеваторный узел. Три бьющихся по-разному многоквартирных сердца, от которых куда-то ввысь устремляются трубы-сосуды. А затем – по обратке – остывшая кровь-вода снова возвращается в элеваторный.

Юрка давно привык говорить сам с собой: подвал располагает к размышлениям вслух.

– Нижняя ХВС немного подкапывает, – бормочет он и нежно гладит трубу, по которой в каждую квартиру третьего подъезда бежит поток холодной питьевой воды. Он мысленно проходит весь ее нелегкий путь: вот на водозаборе – оголовке, торчащем далеко от берега, всасывается желтоватая взвесь волжской воды. Затем, преодолев многочисленные фильтры водоканала, всю эту алхимию песочно-хлорной очистки, поток пересиливает сотни километров и изгибов недавно замененных или насквозь проржавленных труб.

– И вот она приближается к дому, идет-идет, бежит-звенит – и сюда. К нам. Дальше-дальше, наверх-наверх, – шепчет Юрка и снова гладит влажный водоносный сосуд третьего подъезда.

В доме отродясь не водилось старшего. Молодым жильцам всегда было некогда: они ходили в детсады, школы и на работу. А пожилые – смотрели телевизор, получали мизерную пенсию и ругали окружающую жисть. Про Колокольцева знали многие, но всё как-то мельком да едва-едва.

– Чегой-то наш дурачок опять полез в подвал! – бывало, говорила Роза Ибрагимовна своей соседке Свете со второго подъезда.

– А пусть его! – махала рукой сорокалетняя Света, кассирша «Магнита» и мать двоих сыновей-троечников. – Вреда-то нет.

– Вреда нет! – соглашалась Ибрагимовна, прихлебывая соседский чай. – Да только и пользы не видно. Кто знает, чего он там копошится дни напролет? Может, в ЖЭУ нажаловаться?

– Да их вживую никто и не видал – этих, из управляющей компании которые, – беспечно отзывалась мать двоих детей, подправляя черным карандашом тонкие, вскинутые кверху полумесяцы бровей. – А Колокольчик наш хоть хулиганов в подвал не пускает: они его побаиваются.

– Боятся, да. Потому что он ходит и бормочет себе что-то под нос. Я и сама-то иной раз пугаюсь из-за него. Из ниоткуда нарисуется – как тень на стене, ей-богу. И ходит ведь не слышно, будто кошка.

– Ага, – Света широко зевает: ей наскучило говорить про незаметного дурачка Колокольцева. – Тебе чего из магазина вечером принести?

– Хлеба да молока, – отвечает Ибрагимовна. – До пенсии надо еще дотянуть – тут уж не до печений и кофию…

Никто в доме и не подозревал, во что превратился подвал за десятилетие Юркиной тихой возни. Много раз Колокольчик представлял, как он торжественно проводит экскурсию по своему царству – для того единственного воображаемого гостя, который неожиданно очень заинтересовался бы каждой деталькой подвальной жизни.

Началось всё с тех же мультфильмов: сначала ему захотелось просто продлить свои «сеансы». Долго на картонках и старых коробках не просидишь, а тут – удача: в первом подъезде случился переезд, въехала молодая зажиточная семья армян. Они выставили у мусоропровода запыленный диван и кресла прежних хозяев, и вечером того же дня это богатство перекочевало в Юркин подвал.

Потом расформировали местное военное училище, окна которого серели недалеко от перекрестка, где располагался «Магнит» соседки Светы. Из бывшего училища вынесли на местную свалку целую батарею старых, полусломанных стульев. Юрка полдня таскал их в подвал, а затем доводил до ума: где подкрасить, где подкрутить. А тут – снова удача: после выборов меняли рекламный баннер на перекрестке, и Колокольцев выпросил у рабочих полотно с огромным лицом лысого кандидата, сулившего избирателям что-то несбыточно-привлекательное. Подвальный хозяин обтянул добротным материалом баннера потрескавшуюся поверхность курсантских стульев, и те зажили новой, гражданской жизнью. Так у Колокольчика образовался полноценный кинотеатр.

Дальше – больше. Сверкающее великолепие почти новых зрительских кресел слишком противоречило убогой серости бетонных стен и вонючей земляной полутверди под ногами. Целый год Юрка копил силы и средства: он тогда еще работал электромехаником в «лифтерной» – небольшой компании, занимающейся ремонтом безнадежно устаревших лифтов.

На местной свалке, которую он любовно именовал «эльдорадо», частенько обнаруживались самые нужные стройматериалы – то баночка еще годной краски, то остатки пластиковых панелей, а то – о, подвальные боги! – металлические решетки и ручки от старых оконных рам. Ничего зря не пропадало – всё шло в дело.

Однако до развода ему приходилось туговато: жена эту подвально-свалочную жизнь совсем не одобряла.

– Опять тебя видели на помойке! – не раз шептала ему на кухне худощавая Ленка, боясь разбудить тогда еще маленькую Пусю, их дочку. – Постыдись, Юра! Что же ты нас позоришь, юродивый ты этакий!

Колокольчик смотрел прозрачно-синими глазами на ее потертый халатик, наблюдал, как от злости судорожно поднимаются ее остренькие груди, и покорно молчал. Ленку он боялся – как и вообще всех женщин, которые кричали и ругались на него. Сначала это была его мать, иногда совсем не больно бившая его по голове тоненькими ручками – из-за плохих оценок или потому, что в очередной раз бесследно пропала его вторая обувь. Затем – учительница по биологии, которая любила вызывать его к доске и сверлить строгим взглядом. У доски он обычно молчал, смотрел на ноги одноклассников и размышлял о том, какие же разные бывают на свете ботинки, и о тех чудесных узорах, в которые складываются трещинки старого школьного линолеума.

Ленка училась в параллельном классе и была на год старше. Во время ссор – а они перед разводом стали случаться почти каждый день – она кричала: «Я тебя, дурачка, из жалости подобрала!». И Юрка, смотря на ее халатик, не смел даже кивнуть головой, хотя был полностью согласен с ней.

Конечно, из жалости! Ведь если бы она его тогда не взяла «на поруки», не стала помогать, тянуть по учебе – он, может, и школу бы не закончил. По крайней мере, про это ему твердили все учителя.

Ленка же с детства была такая – подбирала на улице щенят и котят, кормила их, расчесывала им шерстку. Правда, недолго: у нее ведь аллергия и на шерсть, и на запах, поэтому ее мать, улучив момент, куда-то сплавляла найденышей. Вот и на Юрку Ленкиного терпения хватило лет на восемь в общей сложности: два года в школе и шесть – после того как поженились.

Зато его любила Пуся. Вообще-то, жена запрещала ему так называть дочку: в свидетельстве о рождении ее имя обозначалось как «Наталия». Колокольчик же умудрялся ежедневно придумывать ей новые прозвища: Пухленыш, Кукосик, Стряся, Наля, а чаще всего – Пуся. Только ее, Пусю, он и допускал до сокровенных тайн подвала.

Дочке это очень нравилось, но лишь лет до семи. После развода она всё реже приходила в его «однушку», а от подвального царства Колокольцева и вовсе воротила свой пухленький носик.

А ведь как раньше было хорошо! Как хорошо было, когда вдруг в полутемноте подвала раздавался ее звонкий голосок: «Папа? Ты здесь? Мама меня отпустила погулять! А в подвал сказала не ходить. А мы ей не скажем! Правда?». От радости он смеялся, брал ее за руку и вел, переступая через сплетенья труб, в святая святых – свой кинотеатр. Он сажал дочку на самое лучшее место – третье кресло во втором ряду, и они вместе смотрели «мультики». Это были самые лучшие моменты его жизни.

Но потом всё изменилось. Жена ушла, забрала дочку. Пуся выросла в Наталию и к отцу совсем перестала приезжать…

Колокольцев обвел глазами покрытые белым пластиком стены подвала, сухой бетонный пол и новые трубы. Каждая из них – словно ребенок для него. Трубы ГВС и отопления любовно обернуты в блестящий изоляционный материал; все вентили – новые; возле каждого из них маркером нарисована цифра этажа и квартиры, чтобы любой специалист – например, из аварийной бригады – знал, где, что и как. Не нужно теперь отключать весь дом, – лишь стояк. Он обновлял и менял здесь что-то почти каждый день, он чувствовал себя директором большого предприятия – завода по производству коммунальной жизни…

Приближался вечер. Юрка всё реже теперь поднимался на свой третий этаж, а ночевал в подвале. Тут было намного уютнее: мягкий диван, свежий воздух, совсем не пахнувший подвалом. Крыс, тараканов и прочую нечисть он давным-давно выгнал из своего царства. Собственная квартира представлялась ему чужой, а здесь, под полом первого этажа, он чувствовал себя, как в животе у мамы.

 

*** 

– Елена Николаевна, извините, конечно, что беспокою вас, – Ленка сразу узнала голос Ибрагимовны – уж больно та смешно пришепётывала. – Я звоню вам, потому что только вы сможете хоть как-то повлиять на него…

– На кого, Роза Ибрагимовна? – спросила мать Пуси, хотя, конечно, сразу догадалась о ком речь.

– Да на мужа вашего бывшего – Колокольчика непутевого… Ой, извините, – спохватилась их бывшая соседка. – Это у меня случайно вырвалось – мы уж привыкли его «Колокольчиком» звать. Ведь вы в курсе его ситуации?

– Н-нет… – испуганно протянула Лена. – Что случилось?

– Так ведь он вообще не платит за квартиру и коммуналку уж года два! Совсем сбрендил со своим подвалом. Ему до пенсии-то сколько осталось? Лет пять, наверное. Вы знаете, что его уволили?

– Н-нет, – Пусина мама совсем растерялась: честно говоря, она уже как-то отвыкла думать о Колокольцеве и его проблемах – особенно после того, как года два назад вышла замуж за Головина – замдиректора местной гимназии, солидного и основательного бородача.

– Вот, я так и думала. Ведь там уж долгу за сто тысяч перевалило. Его и от воды, и от электричества отключили. Говорят, он вообще теперь из своего подвала не выходит. А ведь от отопления его не отключишь – и за него всем остальным приходится платить! Знаете, какие у нас ОДН набегают? Ради Бога, Елена Николаевна!

 

*** 

Лена открыла знакомую коричневую дверь своим ключом. В коридоре квартиры вроде бы ничего не изменилось, зато пахло как-то незнакомо – чем-то нежилым и забытым. На улице была уже плюсовая температура, но снимать верхнюю одежду бывшей жене Колокольцева совсем не хотелось.

Какое-то тревожное чувство заставило ее ускорить шаги. Зайдя на кухню, Ленка ахнула и прикрыла рот рукой: разбитое окно болтается на одной створке; обеденный стол устилают прошлогодние листья. Из холодильника тянет немытой пустотой.

Еще раз окинув хозяйским взглядом кухню, она заглянула в ванну и туалет (ободок унитаза успел покрыться зеленой дрянью), а затем пошла в зал. Остальные окна еще целехоньки, но женщину это нисколько не успокоило.

– В подвале он, точно, в подвале, – бормотала она, спускаясь по подъездным ступеням. – Где ему еще быть, шуту гороховому...

Подвальная дверь оказалась закрытой изнутри. Лена этому не удивилась: Колокольчик часто так делал. Она подошла к одному из подвальных продухов и, поморщившись, наклонилась к оконцу:

– Юрка! Я знаю, что ты там. Открой мне, это Лена!

Дверца распахнулась еще до того как она вернулась к спуску в подвал. Она ожидала, что он выйдет к ней, но Колокольчик не показывался, и бывшая супруга, вздохнув, стала спускаться в полумрак.

Глазам не пришлось долго привыкать, потому что везде горели желтые лампы. Лена, застыв, осматривалась кругом и не верила своим глазам. Стены и потолок сверкали офисной белизной пластиковых панелей. На бетонном полу – линолеум, попадались и участки с ламинатом. Трубы весело и по-новому блестели теплоизоляцией; вентили краснели и синели, как бы приветствуя долгожданную гостью.

Она прошла дальше, стараясь не задеть головой потолок и трубы. Подвальные проходы-арки украшали пульсирующие зелено-синим светодиодные гирлянды: вероятно, они после очередных новогодних праздников перекочевали в местное «эльдорадо», а затем в Колокольчиково царство. Еще через несколько шагов ей попались многочисленные полки, стеснительно прикрытые ширмами и шторочками. На них – различные инструменты, деревяшки, банки с краской и металлолом. Всё аккуратно рассортировано, всё наверняка пригодится для дела.

– Юра! – хриплым голосом позвала гостья. – Где ты?

Что-то эхом откликнулось на ее призыв – из самой глубины таинственного царства. Она, помедлив, двинулась дальше, захваченная сказочностью происходящего. Когда-то в детстве, в полусне, она воображала себя пленницей разбойников, которые вели ее по своей удивительной пещере, полной награбленных сокровищ. Сейчас это детское чувство ненадолго вернулось к ней, и Лена шла, совсем не замечая того, что ее губы то и дело растягиваются в глупую счастливую улыбку.

Он сидел в первом ряду своего зрительного зала и смотрел на сероватый прямоугольник бетонной стены. Она присела рядом, и Юрка, едва качнув ей головой, продолжил пялиться на свой «экран».

– Юра, я…

– Постой! Сейчас самое интересное! – прошептал он с той интонацией, которая появляется у ребенка, когда родители пытаются отвлечь его от захватывающего фильма. – Смотри туда.

Бывшая жена Колокольчика мельком взглянула на экран и только тут заметила темноватые тени, скользящие по стене. Перевернутые вниз головами люди, вытянутые фигурки птиц и машин…

– Правда, хорошо? – снова зашептал Юрка. Но сознание Лены уже начало возвращаться к повседневному ритму: детские воспоминания о пещере разбойников поблекли и растворились в мыслях о зеленом ободке унитаза и многотысячном долге.

– Юра! – строго произнесла гостья и повернулась к нему всем корпусом. – Ты когда последний раз поднимался к себе? Ты хоть знаешь, что у тебя там творится? И почему ты не платишь за квартиру?

Колокольчик опустил глаза и привычно начал искать трещины в полу.

– О Господи, горе луковое! – бывшая жена откинулась на спинку зрительского стула. – Я уж отвыкла от общения с тобой: ему говоришь, а он молчит…

 – А Пуся не пришла?

– Какая Пуся! – взорвалась Ленка. – Она и не помнит про тебя, дурака! Ты хоть в курсе, сколько ей лет исполнилось?

– Тринадцать… – пробормотал Колокольчик тем самым виноватым тоном, которым он, бывало, отвечал на уроках биологии у доски.

– Тринадцать, – передразнила его бывшая супруга. – Да, тринадцать! И приходить ей к тебе нечего – у нее есть нормальный отец. И благодари Бога, что я алименты от тебя не требую – да и что требовать с этакого юродивого…

Они помолчали. Спектакль из света и теней продолжался; антракт там начинался только глубокой ночью.

– Ну что прикажешь делать? Мне, может, за тебя долг заплатить? Почему тебя уволили?

– Меня не уволили… – Колокольчик стеснительно поднял бесцветные глаза; его щеки, покрытые светлой порослью, порозовели. – Я теперь в другом месте работаю – в компании, которая мусор вывозит.

– Ой ли? – с сомнением произнесла строгая гостья. – А куда ж ты деньги-то деваешь? Ты, наверное, и не ешь по-человечески, горе луковое!

– Кушаю я в столовой, – тихо ответил хозяин подвала. – Тут неподалеку. А деньги – сюда вот всё. Тут покупать много чего надо.

Юра обвел глазами свои подвальные владения, но тут же снова опустил их к трещинам в линолеуме.

– Надо? Кому это надо? Ты что думаешь: тебе премию выпишут за то, что ты тут из подвала офис сотворил? Или ты ждешь, что к тебе телевидение приедет: «Вот полюбуйтесь, какой у нас Юра Колокольцев молодец! Везде порядок и красота!». Да только вот в квартире у него все мыши удавились, и окно на кухне всю зиму разбитое проболталось. Вот это его нисколько не волнует!

– Не надо телевидения! – вдруг испугался Колокольчик и даже привстал со стула. – Это не для них, это для меня, мне надо.

– А дочку с женой тебе не надо? А жизнь тебе нормальную не надо?! – закричала Лена и замахнулась на него рукой. Гулкое, тревожное подвальное эхо многократно отразило ее крик, и рука невольно замерла на полпути.

Они замолчали, и оба, не сговариваясь, взглянули на экран, где шел тот же спектакль. Гостья вздохнула, обняла за шею бывшего мужа и притянула его лысеющую голову себе на плечо.

– Колокольчик ты мой непутевый! И как ты только такой уродился? Ведь и родители у тебя были хорошие люди, и учились мы вроде в одной школе… Платить-то будешь или нет?

Юрка закивал в ответ.

– Ведь засудят тебя, последние портки продадут и еще из квартиры выпинут. Понял? Сгинешь ты со своим подвалом, вот что я думаю. Ладно, – она отстранила его от себя, быстро встала и, щелкая по линолеуму и бетону каблуками, пошла к выходу. Хозяин подвала провожал ее бесцветным, тоскующим взором: он искренне желал, чтобы она осталась, и в то же время ему почему-то очень хотелось побыть одному.

– А про Наташку, Пусю как ты ее называешь, – даже думать не смей, слышишь? – сказала ему Лена, внезапно остановившись у арочного прохода. – Она тебя, слава Богу, почти забыла уже. Нечего ей к такому отцу ходить. Живи, как хочешь, – а нас не втягивай в свою… подвальную жизнь.

Затем она простучала каблуками еще несколько пролетов и, скрипнув дверью, ушла к своему замдиректору местной гимназии. Юрка еще некоторое время думал о странной гостье, гладил ладонью стул, сохранивший тепло ее тела, а затем посмотрел на экран. Приближался вечерний эпизод великого спектакля, и Колокольчик вскоре позабыл обо всем, захваченный любимым зрелищем.

 

*** 

На этот раз реакция управляющей компании была необыкновенно быстрой. Даже в аварийных ситуациях, которых, кстати, в доме не случалось уже много лет, специалистов УК никто никогда не мог дождаться. Приезжала «аварийка», бригада что-то меняла, подкручивала и – всё. От самой управляющей компании не было ни слуху ни духу.

Сейчас же реакция была совсем иной.

– Как так сам меняет? Какие пластиковые панели в подвале? А если пожар? Кто ему разрешал? Его кто-то старшим выбирал? Проверим, обязательно проверим! – отвечал авторитетный голос начальника участка Розе Ибрагимовне. Рассказ о том, что жена Колокольчика увидела в подвале, очень встревожил соседку Юрки: «А правильно ли это всё? А можно ли?!». Вот она и позвонила в родную УК.

Информация о случившемся быстро дошла до самого директора управляющей компании, который, видимо, и распорядился о скорейшей проверке.

– Да там он, там! – говорила Ибрагимовна двум парням в синих спецовках, приехавших на «УАЗике»-буханке. – Он всегда изнутри запирается и сидит день-деньской. И даже ночует там – как сыч, ей-богу.

– И что же – нам дверь ломать? – пожимает плечами один из приехавших – с черными усиками под самым носом.

– А почему бы и не сломать? – отзывалась соседка Юрки. – Может, он там набедокурил чего или сбрендил совсем! А мы тут живем, между прочим, – я и спать теперь по ночам не смогу, зная, что он натворил в подвале.

– Ладно! – согласился коллега усатого. – Потом замок навесной сделаем. Неси лом.

Колокольчик слышал глухие голоса за дверью, но не относил к себе и своему подвалу. Мало ли что происходит там, снаружи? К нему и его миру это отношения не имеет, поэтому он молча занимался своим делом – ремонтировал временно отключенный стояк с ХВС, тот, что немного подкапывал. Затем раздались глухие удары. 

 

*** 

– Свети, давай! – говорил усатый своему напарнику. – И как этот черт здесь видит что-то: света-то нет! И впрямь смотри – панели пластиковые, а на полу-то – ламинат! Вот хрен, никогда такого подвала не видел. А это что еще за иллюминация?

Парни в синих спецовках уставились на переливающиеся гирлянды возле арочного прохода.

– Во дает! – присвистнул один из нежданных гостей. – Он тут точно живет: смотри и диван, и полочки, а тут что? Это же целый конференц-зал!

Колокольчика они в тот раз так и не нашли, хотя обыскали весь подвал. Ибрагимовна, спустившаяся-таки в Колокольчиково царство, только охала и всплескивала руками, поражаясь тому, что сделал незаметный дурачок за годы подвальной жизни. Как включить свет, сотрудники УК к тому времени сообразили и, покачивая головами, тоже ходили по подвалу, словно по краеведческому музею.

Через три дня к дому подкатил тот же «УАЗик», и из него вышли четверо в синих спецовках – двое из тех, что уже приходили, и двое поопытнее-постарше. Оказалось, что навесной замок куда-то делся, а засов изнутри кем-то восстановлен. Из-за этого им пришлось повозиться с дверью минут пятнадцать. В подвал они ввалились уже разозленные и раззадоренные молчаливым сопротивлением здешнего хозяина. А затем как по команде начали обрывать пластиковые панели со стен и сворачивать линолеум с бетонного пола. Тот, у которого под носом торчали черные усики, с удовольствием сдернул с арочного прохода светодиодную гирлянду, и она, мигнув напоследок, потухла.

Тогда только откуда-то сбоку навстречу им выступила тихая фигура Колокольчика с поднятыми кверху руками.

– Э-эй, ты чего? – испугался пожилой – его звали Алексеем Иванычем, он числился бригадиром участка. – Чего ты барагозишь? Не видишь: люди работают!

Юрка молча смотрел на сломанные панели и порванный линолеум.

– Давай-ка, дядя, выходи отсюда! Не мешай! – продолжил Иваныч, к которому вернулась привычная самоуверенность. – У нас распоряжение такое – убрать нарушение пожарной безопасности в подвале. Твоих ведь рук дело-то?

Колокольчик опустил руки и бесцветные глаза вниз и побрел к выходу. Его тень ненадолго заслонила просвет в искореженной подвальной двери, а затем исчезла. Рабочие в синих спецовках продолжили свое дело, и вскоре наверх полетели стулья из зрительного зала. Они тоже попали под пожарный запрет: все-таки дерево ведь, да еще обтянутое какой-то сине-белой хренью. 

 

*** 

– Представляешь, ведь в розыск даже подала Ленка-то – пропал Колокольчик! Ни в квартире, ни в подвале своем любимом не появляется, – говорила Роза Ибрагимовна, потягивая соседский чай.

Мать двоих троечников подводила полумесяцы бровей и зевала в ответ.

– Каких только дураков земля не рождает! – снова качала головой Ибрагимовна. – Ведь у него, говорят, там даже какой-то «кинотеатр» был! Так мне говорили. Вот что без жены бывает: съезжает крыша у мужиков.

– Тебе что сегодня принести из магазина? – не слушая ее, спрашивала продавщица Света.

– Хлеба да молока. Щас не до печений и кофию – до пенсии бы дожить!

Первая авария в доме случилась года через полтора, как пропал Колокольцев. А затем – пошло-поехало: и горячая вода стала, как парное молоко, – их дом то и дело на обратку переводили. И канализация прохудилась. Потом откуда-то снизу полезли тараканы: Ибрагимовна грешила всё на подвал.

– Там ведь, Свет, такое творится: слякоть одна да вонь. Скоро крысы будут выпрыгивать из унитаза прям, а до этих, из управляющей компании которые, не дозвонишься совсем! – жаловалась на коммунальные проблемы бывшая соседка Юрки.

Еще через два года Ленка с грехом пополам продала квартиру Колокольцева и заплатила космическую сумму набежавшего долга.

Однажды Роза Ибрагимовна, вся запыхавшаяся, ворвалась в квартиру своей соседки и с расширенными от пережитого волнения глазами сообщила:

– Светка, я ведь Колокольцева видала! Вот ей-богу – как живого! Ведь сколько лет-то прошло – пять? Или шесть?

– Ну и что он? – лениво отозвалась Света, у которой сыновья поступили в местный педуниверситет и учились там на твердые тройки.

– Да я откуда знаю? Я его только мельком – полысел совсем. Но все равно я его узнала – точно он, Колокольчик наш! Пакетик какой-то нес, а там – вроде как трубы какие-то, – отвечала Роза Ибрагимовна, торопливо наливая соседский чай.

И пока соседки болтали, на другом конце города Юрка Колокольцев сидел в зрительном зале, который он почти довел до ума. Не все стулья и кресла были в хорошем состоянии, но материал от баннера он уже припас. Бетонный пол в подвале везде сухой, и новые вентили краснеют и синеют повсюду.

Бесцветные глаза Колокольчика смотрят на серую стену, по которой плывут перевернутые фигурки людей, птиц и машин. Он вспоминает своего давнего друга Лешку из коррекционного класса, а иногда – любимую Пусю. И сердце его бьется спокойно и размеренно – в унисон с элеваторным сердцем подвального царства. И он размышляет обо всем на свете – воде, струящейся по водоносным сосудам города, трещинках в линолеуме, напоминающих созвездия. Радость стучится в нем, наполняет лысеющую голову, и тогда он тихонько засыпает и видит свои коммунальные сны.

Неприкаянный

– Ну, хотя бы вот этот: что, что в нем можно найти такого, чего нет в других? Такого, чтобы сразу захотелось наблюдать за ним, советовать, сниться ему, хранить его в конце концов! Ни-че-го. Ничегошеньки.

Инженер на заводе, по паспорту (аккуратный такой, в серой обложке, с идиотской фотографией, – как у всех) – Александр Петрович Сурнакин. Живет на Новосондецком, новый дом, шестой этаж, можно на лифте, как выходишь – направо. С мусоропроводом и со всеми удобствами. Живет там уже 15 лет и 4 месяца, вместе с женой и двумя детьми. Дети – сыновья – Владик и Володя. Тоже обычные, самые обычные – тузят друг друга, обзываются, мирятся. Случалось, ловил их на полноценной ненависти к друг другу. Жена – Васса Александровна (хоть имя немного выбивается из среднестатистического). Она, конечно, его любит. Но всё как-то уже с  привычкой и с прохладцей. Иногда даже снятся сны эротического содержания с героем в главной роли, совсем Александра Петровича не напоминающего. 

Ко всему названному имеется гараж с погребом. Туда Сурнакин ходит по выходным. Чего он там делает, никому в семье не интересно, даже ему самому.

Из интеллектуальных удовольствий: у него – телевизор и чертежи по работе, у неё… Ну, телевизор, конечно; пару раз заставал ее в постели с каким-то низкопробным детективом.

Правда, вот Владик иногда радует сердце: у него при виде заката душа светлеть начинает, в ауре появляется золотистое свечение.

Мне один из наших на субботнем слёте, в смысле – Совете, сказал, что вырастет, возможно, из него художник средней руки. Я прямо-таки обиделся: почему сразу средней? Конечно, мы все видим, в основном, года на три вперёд, некоторые – на пять. Но ведь, когда часто наблюдаешь кого-то, можно и на обычную интуицию положиться. Я иногда во сне советую ему литературу посерьезнее: порекомендовал ему несколько немецких философских повестей, из современных. Почти заставил их мамашу Библию в картинках им подарить – авось, не зря…

Но опять – ведь тоска смертная! Другие мне на Совете говорят: вот, мол, повезло, куда хочешь, туда и лети, кого хочешь, того и наблюдай. Красота! Да в том-то и дело, что ничего хорошего. Они, остальные, хоть знают: выпало им наблюдать конкретного человека, то уж никуда не денешься. А я – мучайся, выбирай, терзайся неудовлетворенностью…

Да и что за скучные всё люди попадаются! Лет семьдесят назад, помню, прицепился я к одному священнику. Его ангела уговорил пока немного отдохнуть: мол, сам все дела его запишу-перепишу, все в лучшем виде потом представлю. Он и рад-радёшенек. Говорит: «Все равно его через полгода расстрелять должны как врага народа, так что много не напишешь». Ну, не напишу, так хоть понаблюдаю.

В первое время думал: ничего, занятный священник попался. Я прямо-таки оторопел от обилия благочестиво-философских размышлений. Пару раз ему даже в видениях являлся: хотелось настоящего диалога. Однажды целый диспут развели: о гностиках, об Авиценне говорили (я из-за этого Авиценны внеочередную консультацию у одного ангела по дружбе взял). А в следующий раз он мне говорит: ты, мол, мне испытание и соблазнение, ибо нет четкого свидетельства твоей, так сказать, ангельской природы. Я даже плюнул в сердцах. И так ему за всё оставшееся время и не показался больше.

Ближе к расстрелу позвал с третьего неба его ангела, рассказал все как на духу и оставил провожать душу.

И опять – ну зачем, какой смысл во всем этом?

Неважный из меня соглядатай. А ведь хочется найти себя, понять, зачем ты в этом мире. Самое главное – ответить себе на вопрос, мучающий постоянно: почему я – неприкаянный? Чем я такое заслужил?

Мне пять-шесть тысяч лет, мы все здесь погодки. Сколько я себя помню – всегда был ангелом без определенного, так сказать, места жительства. Все остальные – и душу в тело посадят и из тела проводят, на мытарствах все благодеяния назовут… А я? Чуть не по нраву мне человек – улетаю. Некоторые ангелы охотно со мной частью обязанностей делятся, а других не допросишься. Ну, на нет – и суда нет.

Помню, в 1644 году по новому исчислению наблюдал одну бабушку из новообращенных в какой-то африканской колонии. Вот были времена! Мы с ней целые ночи напролет беседовали: не бабка – дар небес. Я даже, грешен, по хозяйству ей несколько раз помогал – там тесто, листьев каких-то принести. А всё почему? У неё душа на меня похожа: сама не знает, чего ей надо.

Когда ей осталось год до перехода, я ей всё, как есть, доложил и предложил оставшееся время заполнить путешествиями и приключениями. И что? Она сразу – о родственниках да о подготовке к смерти. Скучно…

Рисунок Татьяны Полововой
Рисунок Татьяны Полововой

***

Сегодня в каком-то городе в окне девочку увидел. Сидит, смотрит на ночной город, а в глазах – тоска смертная. Глянул на ауру – через пять дней, причина – самоубийство. Заинтересовался. Подсел к ней и дал ей способность видеть. Она даже не удивилась.

«Ты, – говорит, – кто?». Я говорю: «Ангел небесный. А ты?» – «А я…» – и заплакала. Я обнял её, покачал в белых крыльях и говорю: «Да брось ты! Будут у тебя и мама и папа! Хочешь, тебя завтра же удочерят?» – «Дурак», – говорит. И отвернулась. Я не обиделся.

 Потом на Совете узнал: мать и отец у неё три года назад в автокатастрофе погибли. Ей тогда семь было. Людям бывает больно, когда такое случается. Три дня подождал и опять явился. Говорю: «Можно мне просто поболтать с тобой?» – «Валяй», – говорит. «Слушай, давай договоримся так: мне надоело мыкаться по свету, и тебе, гляжу, здесь задерживаться не хочется – всё-таки детдом не из лучших. Если за оставшиеся два дня я тебя уговорю не травиться уксусом, который ты собираешься стащить в столовой, ты обещаешь мне разговаривать со мной и дальше?». Судя по ее удивленным глазам, эффект неожиданности был достигнут. Я всё-таки неплохой психолог. «Ладно!» – и ударили по рукам.

Начал я так: «О чем тебе рассказать… Пожалуй, вот такую историю. Две тысячи лет назад я знал одну девочку, очень похожую на тебя. У нее отец погиб на каменоломнях, когда она была двух месяцев от роду. Мать засек надсмотрщик за какую-то провинность, причем на глазах девочки. До сих пор помню: он сечет, мать кричит, а девочка (ей тогда было семь лет) – смотрит. Ее маленькие руки повисли по бокам, как плети, глаза – большие и чёрные. И – аура. Это главное. Он сечет и, знаешь, с каждым новым криком и стоном матери аура у девочки все тусклее и тусклее. У детей обычно она чуть голубоватая с золотом по краям. Восход на озере или на море видела? Нет? Ну, мы это дело поправим. Так вот, пока она смотрела, аура у ней стала грязно-желтой, затем – совсем серой. Она такого цвета бывает обычно у безнадежно больных, но девочка прожила еще десять лет. Я иногда ее навещал, вот совсем как тебя сегодня…».

«А что с ней случилось через десять лет?» – «Ее убили при попытке к бегству. Перед побегом она неудачно пыталась задушить одного из старых надсмотрщиков, ну, того, ты помнишь, что засек ее мать. Он-то и поднял тревогу, в результате – ее поймали и закололи мечом…» – «Зачем?..» – «Что зачем?» – «Зачем ты к ней приходил?» – «Ну, знаешь, мне было, прежде всего, любопытно: во-первых, она хороший собеседник, совсем как ты. Во-вторых, с такой аурой не живут дольше недели, а тут – десять лет! Само по себе любопытно…».

Девочка свернулась калачиком на детдомовской кроватке (я приходил к ней ближе к ночи) и вдруг сказала, – так, как будто предлагала мне что-то: «Уйди, пожалуйста. Не приходи ко мне больше!». Я напомнил о договоре. Она: «Плевать!».

Я ушел, но мне снова стало любопытно: во-первых, аура у нее сияла зелено-голубым. Так бывает, когда человек понял для себя нечто важное, то, что способно поменять его судьбу и судьбу окружающих. Во-вторых, более любопытных объектов для наблюдения у меня в ближайшее время не предвиделось.

Я решил последить за ней, не досаждая беседами.

Идею с уксусом она отвергла окончательно. Зато значительно изменила свое внутреннее отношение к миру, что было заметно по реакции окружающих. В детдом она попала около двух лет назад, поскольку единственная из оставшихся родственников – старая бабушка по отцу – не в состоянии была ухаживать и следить за ребенком. Девочка вела себя дичком, всех сторонилась, что, конечно, привело сначала к ее неприятию остальными детьми, а затем – к насмешкам и издевательствам с их стороны. Их можно понять: внутренняя агрессия и неприятие мира (а у девочки в душе тогда светилось именно это) всегда ведут к подобным результатам.

После моих визитов и не совсем приятного расставания с нею она стала как-то более открыта и отзывчива. Несколько раз замечал у нее золотисто-красные цвета, что является знаком постоянной готовности помочь. Ангелов это обычно радует: мол, вот это наш человек, такой – придет срок – мытарства, как семечки, преодолеет. Я же обычно не обращал на такие мелочи внимания.

В этот раз поймал себя на чувстве, похожем на радость.

Старею?

Кстати, меня встревожило еще одно обстоятельство: сколько себя помню, перед тем, как наблюдать за человеком, мне всегда приходилось договариваться с их постоянными соглядатаями.

А у этой куда он делся?

Спросил на Совете, те пожимают плечами: мол, бывает такое. Редко, но бывает: живет человек, а ангела у него нет – ни за левым плечом, ни за правым. Мне это показалось странным и достойным особого внимания. Я стал следить за девочкой пристальнее.

***

Сегодня старшие, человек десять (девчонки и парни из подросткового интерната, – соседнее здание рядом с детдомом), схватили ее с подружкой, заперли в туалете и говорят: «Вы должны друг с другом подраться. Так, чтоб кровь была. Не будете драться – убьем». У моей Юли аура сразу вся красными пятнами пошла. Говорит: «Черти вы последние, я Катеринку бить не буду!». Тогда они всей толпой кинулись на нее. Один из них – Витька, такой белобрысый, самый крупный из всех и самый злой, начал пинать ее штиблетами в живот. Мне это не понравилось, и я быстренько устроил приход воспитателей (усилил их некоторые естественные потребности). Те разогнали толпу и отправили Юлю в лазарет. Девочке было очень больно, идти отказывалась, размазывала грязь по щекам и пыталась успокоить подругу. По дороге у нее в области печени что-то невыносимо загорелось, и ее понесли в лазарет уже без сознания. Я воспользовался случаем и повел ее душу на свое любимое место – между вторым и третьим небом. Там я часто отдыхал в одиночестве, ибо об этих местах мало кто ведает из нашей братии.

Принес ее, а душка у нее маленькая, светленькая – почти как у некрещеных младенцев, когда их переносишь после смерти (я как-то раз напросился участвовать в этом – так, ради расширения опыта). Говорю ей: «Слушай, Юль, давай помиримся. Честно слово, не с кем и поговорить нормально! А просто так наблюдать за тобой – никакого удовольствия». Она головкой согласно покивала и спрашивает: «А с Катей все хорошо?». Я поморщился, однако же связался с Катиным соглядатаем. «Да всё отлично, сидит твоя подруга на своей кровати и за тебя переживает!». Душка захлопала в ладоши: «Покажи мне здесь что-нибудь?!» – «Да пожалуйста!» – говорю. Посадил ее на плеча и отвез в преддушье. А там – светло, зелено, солнечно, речка бежит-звенит, воздух глубокий-чистый, – в общем, как всегда.

«Ой, как хорошо! А что это за детишки возле речки играют?» – «А это, – говорю, – души младенчиков умерших. Некоторые из них скоро на землю снова собираются» – «А кто с ними?» – спрашивает. «С ними, – говорю, – тетя Наташа, ваша соседка, помнишь, которая в яслях работала, ее поездом на станции зарезало?» – «Как же, – говорит, – помню. Она такая добрая, мы ее очень все любили…» – «Вот теперь она за детьми присматривает. Здесь ее тоже любят… Тебе, кстати, пора, долго здесь оставаться нельзя, а то вернуться не сможешь. Если захочешь, я потом тебе еще что-нибудь покажу», – и отправил ее назад, в тело. Там уж «Скорую» вызвали, испугались: что-то внутри ей повредил стервец своей штиблетой!..

***

К стервецу пришел ночью, вырвал душу за уши и говорю: «Пойдем, покажу тебе, где таких, как ты, держат!». Перетащил его по мосту. Ну, там внизу – стоны, руки-ноги всплывают, скрежет зубовный, всё как полагается. Он спрашивает: «А там, под мостом, кто?». Я говорю: «Известно кто – те, кто младенцев из утробы вытравливал, души губил иль молоко с водой смешивал. Ну, да это не твоё, твоё – вот!» – и сбросил его в яму для душегубцев и насильников. Там кругом цепи висят да крючья, и черти вымещают злобу на спинах и внутренностях попавших сюда. Постоял на краю, разрешил им немного попугать его (с ангелом его, понятно, договорился, да тот и не возражал, наоборот, помочь вызвался). Затем вытаскиваю его душу за уши и говорю: «Ну, видел, где измыватели да насильники век коротают?». Трепещет душа его. «Если, – говорю, – ещё раз поймаю на подобных занятиях, здесь и оставлю», – и швырнул душу в тело, – едва не промахнулся.

Юлька через три дня – как огурчик. Сидим ночью – болтаем.

«Я ведь почему на тебя разозлилась, – говорит, а аура коричнивеет: стыдится девчонка, значит, – ведь ты словно и чувствовать ничего не умеешь!». Меня это заинтересовало, попросил поподробнее с сего места. «Ну, вот смотри, – и умильно так лоб свой с родинкой тереть начала: всегда так делает, когда задумывается. – Ведь та девочка на каменоломнях, про которую ты рассказывал, ведь у неё никого, совсем никого не осталось. И ты видел этот момент, – момент, когда вот еще кто-то у нее есть, а через несколько минут уже не будет. И ей позволил видеть это. И тебе было только любопытно…» – «А что же я должен испытывать – жалость, что ли? Нам запрещено вмешиваться в судьбу людей! Они должны совершать свой выбор сами. Если ее матери суждено было погибнуть от рук надсмотрщика, а девочке – увидеть это, – кто смог бы этому помешать?» – «Ну, ведь ты помог мне? Ты же сам рассказывал: заставил прибежать воспитателей, проучил Витьку? Так?» – «Так-то так, – я был обескуражен и раздражен, – да не совсем так. С тобой по-другому. Так, как с тобой, у меня еще никогда за эти шесть тысяч лет не было…» – «А что же изменилось?». Я пришел в такое смятение от ее вопросов, что впервые за всю мою ангельскую практику, вынужден был покинуть наблюдаемого без предупреждения.

Ушел к себе, на любимое место между вторым и третьим небом.

«Да что это я?» – я был чрезвычайно недоволен собой. Столько раз думал обо всех этих вопросах, о своей неприкаянности, о том, как правильно относиться к подобным ситуациям – и нá тебе! – пожалуйста: десятилетняя девчонка выбивает меня из основательно накатанной за эти тысячелетия колеи.

Дело не в том, что меня беспокоили вопросы, кого спасать, а кого не спасать: действительно, не мое это дело, а Того, кто волосок подвесил. Меня мучил именно этот конкретный вопрос и эта конкретная ситуация: «А что же изменилось?».

Я – существо разумное и решил спокойно сопоставить эти две ситуации. Я даже решил разыграть в своем воображении две сцены: избиение матери у той девочки две тысячи лет назад и избиение в туалете совсем недавно.

По общему смыслу события мало чем отличаются – и там, и там было зверское, несправедливое, то, что надо было остановить, то, чего не должно быть. Но мое отношение к ним – совершенно различное. Там, две тысячи лет назад, я был объективен и спокоен. Там я созерцал ауру девочки, и ее переливы захватывали меня больше всего. В отношении Юли мне, в общем, на ауру было, как она ни скажет, наплевать!

Ну, нет! Ну, не привязался же я к ней за такое короткое время?! Меня на Совете, – скажи кому, – засмеют!

Я решил исправить дело временем и не являться ей и не следить за ней каких-нибудь лет пятьдесят. Благо, в отличие от других, я могу это себе позволить. Кому какое дело! Я – неприкаянный. Я на Совете никакого места не занимаю. Меня никто никогда не слушает. Мне на-пле-вать!

***

Объявился у неё на третий день. Она скорее зарылась у меня в крыльях: «Ну где ты был? Куда ты подевался? Я так соскучилась, у меня столько произошло!». Это за три дня-то?! Ну что там произошло: ну, Витька приходил извиняться, ну, оценку хорошую получила. Эка невидаль! А по какому предмету? Математика? О-о, уважаю точные науки.

В общем, поболтали, причесал ее, ногти постриг – откуда она столько грязи находит, чтобы под ногти забивать?!

«Ты, – говорит, – обещал мне ещё что-нибудь показать» – «Обещал, – говорю, – значит, обязательно покажу». И уволок ее в обычные обители, где наши с некоторыми людскими душами обитают. Показал: на зеленых-зеленых холмах стоят маленькие белые домики, церквушка с позолоченным куполком посреди селения. Зашли, посмотрели. «А почему, – спрашивает, – икон нет?» – «А зачем, – говорю, – здесь иконы? Здесь все свои служат – в живую» – «Давно хотела тебя попросить, но не знаю…» – «Зато я знаю…» – и сам недовольство изображаю, а светящиеся глаза свои спрятать не могу: ведь уже несколько дней специально к этому готовился, всё узнавал и организовывал.

Повел её в домик через три улицы – тот, что налево от церкви.

Домик чистенький-чистенький, и всё в нем белое: и стены, и занавески, и потолки, а чувствуешь себя уютно. Как увидела она своих родителей, бросилась к ним, целует их – и руки и лица, и плачут все втроем! Я сам отвернулся и правым крылом немного закрылся, чтобы не дай Бог не увидели, как я слезу пустил.

Сели с ними за стол, угостились, чем Бог послал. «Мама, – спрашивает Юля, – а почему у вас еда так похожа на ту, что мы сейчас в детдоме едим?» – «Это потому, дочка, что ты, как ешь, так о нас вспоминаешь – вот и помин нам, доходит до нас… А ведь это только недавно у нас совсем хорошо стало, а раньше мы с папой всё время по пояс мокрые ходили: протекал у нас домик. А теперь – вроде бы получше, течет, но реже». Поели, посмеялись, поболтали. «Ну, всё, Юля, – говорю, – пора нам. И без того мы больше, чем положено, здесь пробыли!». Юля посерьёзнела и кивнула. Они попрощались, я вывел её на двор, а сам – к родителям и тихо спрашиваю: «Я гляжу: домик-то у вас с тремя комнатами. Третья для кого? Я правильно догадался?». Те кивают – и радостно, и грустно одновременно. Тут я посерьёзнел.

Помахали мы, родители из окна нам тоже сделали ручкой. Веду я Юлю к выходу, а она говорит: «Анг, – это она мне такую «кликуху» придумала: у всех в детдоме, говорит, клички есть, и у тебя должна быть; я смеялся и не возражал. – Анг, – говорит, – а кто решает, сколько нам оставаться положено?». Я сразу понял, куда ветер ветку клонит: «Вот что, Юля, я твою просьбу исполнил. Часто ты их навещать не сможешь. Придёт время – и вы снова будете вместе. Третью, маленькую комнатку видела? Это тебе приготовили. Придёт твое время, и ты с ними будешь жить там вместе – в счастье и радости». Она помолчала. А потом снова говорит: «Анг, но ведь если бы не ты, я бы давно уже была там – либо кислоты напилась, либо убили бы меня тогда в туалете?..» – «Дура! – это я сгоряча. – После самоубийства не сюда попадают!» – я ведь вспыльчив иногда. Схватил её и провалился с ней на шесть уровней вниз. Поднялся на обожженный пригорок и говорю: «Смотри!». А там – обыкновенное дело. Черти на самоубийцах воду да смолу возят. Плетки макают в жижу вонючую и погоняют побольнее, чтобы резвее тащили.

«Вон ту видишь? Узнаёшь? Узнаёшь, говорю?» – а сам грозен сделался: с ангелами шутки плохи, когда они гневаются. Посерели мои крылья от адского пламени, вытянулась шея, как у грозной птицы. «Узнаю, – говорит, а сама дрожит мелкой дрожью, – это тётя Шура, та, что повесилась два года назад» – «То-то!».

Юлина тётка должна была взять ее под опеку после гибели родителей, да вот – не вышло… Я швырнул девочку в тело. А сам встал неподалеку, повернувшись к ночному окну. Минут через десять она подошла и потянула меня за крыло: «Ну, не обижайся, Анг! Я больше не буду, я глупая…». Я поднял ее на крылья: «Ты не глупая, ты – маленькая и хорошая…». Мы снова были радостны и болтливы.

«Анг, – сказала она уже потом, – а тёте Шуре уже никак не помочь?». Я покачал головой: «Давай не будем об этом».

***

Однако приготовленная третья комната у меня не шла из головы. С накопившимися вопросами я поплелся на очередной Совет. Может, там что посоветуют…

Посоветовали мало: если, говорят, комната приготовлена, значит, ее ждут. Но кто знает – когда? Может, лет через пятьдесят?

Я бы тоже так хотел думать, но что-то мне запрещало смотреть даже в ближайшее будущее девочки. Промучившись с неделю, я решил прибегнуть к последнему средству и поднялся на второе небо, где бывал редко: уж больно там светло и многоангельно.

Зашел к одному знакомому архангелу: он всё-таки чином повыше да и разбирается во всем этом получше.

Зашел – поговорили. Встретил он меня прохладно: всё-таки я не залетал к нему уже около полутора тысяч лет. Среди наших это считается не очень приличным. Ну да ладно. Когда перешли к сути, он расхохотался, как больной: «Не узнаю тебя, брат! Да неужели и тебя зацепило?! Это тебя-то, неприкаянного?!». Я только руками замахал: «Да причем тут это? Скажи лучше, как быть?» – «Как, – говорит, – быть: все очень просто: когда ей суждено, тогда и перейдёт она в свою комнатку. Всё, как положено. Или ты забыл, что решать, когда жить и когда умереть, – в наши обязанности не входит?» – «Да знаю я, – я прямо крыльями захлопал от волнения, – да вот беда: ведь если уйдёт она в родительскую обитель, я ей уж и не нужен буду!». Архангел засмеялся так, что закачались все семь небес: «Да ты рехнулся, что ли? – он слегка стукнул меня крылом по голове. – Так и должно быть: её срок придёт, ты проведёшь её душу по мытарствам, а там – концы в воду – летай, ищи себе нового наблюдаемого!» – «Да знаю-знаю… – я устал и был раздражен его менторским тоном и громоподобным хохотом. – Мне просто хочется побыть с ней подольше. Я впервые… впервые что-то такое почувствовал, какое-то жжение вот здесь – за неё» – и показываю ему на грудь, где крылья срослись. Тут он согнал улыбку с лица: «Это хорошо, брат. Так и должно быть. Все мы когда-нибудь приходим к этому, испытываем это. Это хорошо…» – «Да что хорошего? Что испытываем?!» – «Сам, – говорит, – всё поймешь…». Я вылетел от него чрезвычайно злой и недовольный собой.

Когда был у неё, она печаль мою сразу заметила. Я ей выложил всё начистоту: не могу кривить душой. Она, кажется, всё поняла. Оказалось, может, даже больше моего… Обняла меня за шею и говорит: «И я тебя люблю, ангелочек мой!». Так и сказала: «Ангелочек»… Не помню даже, как снова очутился на третьем небе.

А когда вернулся, она спала, свернувшись калачиком. Я будить не стал, навеял ей пару снов про что-то приятное…

***

Прожила она еще два года. Что-то внутри её непоправимо нарушилось от того сокрушительного удара штиблетой. Я в этом плохо разбираюсь, врачебное это дело, а не ангельское. Мы шли за ее гробом вместе – я и она. А потом было ещё сорок счастливых дней, когда я водил её душу по всем местам, где она была раньше. Мытарства мы прошли легко, отстояли молебен в церквушке с золоченым куполом. Затем пошли к домику, в котором нас ждали ее родители. Она сжимала мою руку своей ладошкой, волнуясь в предчувствии встречи. Все было как тогда, но радостнее. Их души светились красным и позолотой – так бывает, когда искренне любишь.

Когда мы прощались, я обнял её крыльями и поблагодарил. «За что же? Я должна говорить спасибо!» – «Нет, – отвечаю, – я. Ведь я теперь уже не неприкаянный. Теперь просто – ангел. И нисколько об этом не жалею».

Comments: 0