РУМЯНЦЕВА ВИКТОРИЯ

Акафист

(ранее рассказ был опубликован под псевдонимом Элла Жежелла)

Признаться, раньше я не верила в живительную силу молитв, как и в сверхъестественное в целом, относила себя к агностикам: возможно, на Том свете что-то и есть, но точно никто не знает, поэтому жить нужно по совести, а не из желания заслужить благодарность от небесных сил или из страха, что попадешь в ад, где рогатые черти будут колоть тебя вилами в одно место.

Тем страннее, что я решила читать акафист Николаю Чудотворцу по совету моей верующей матушки.

Наверное, потому что тогда достигла дна. Жизнь изменилась в худшую сторону: меня сократили на работе, найти новую не получалось – на собеседования приглашали, но выбирали по итогу других кандидатов. Идти работать в CALL-центр, например, или кассиром, где диапазон приемлемости ниже, не хотелось – с этого я начинала в Москве, зачем возвращаться к истокам? Потом будет еще труднее объяснить взыскательным кадровикам свою «многоходовочку». Моя личная жизнь была катастрофична своим отсутствием в последний год. Да еще и соседка по квартире решила переехать к своему бойфренду. Причем объявила об этом за неделю до конца месяца, когда пришло время платить: «Ну, так вышло, ты… это… найди другую комнату. Или соседку. Твои проблемы, короче». А ведь я считала ее подругой. Всерьез задумалась о возвращении в родной город.  Деньги таяли.

Коллега помог решить одну из моих проблем – явилась на прошлую работу, чтобы забрать положенные отпускные, поныла ему о своей долюшке, а он обрадовал новостью:

— Моя бабушка как раз собирается комнату сдавать! Все спрашивала, не хочет ли кто из моих знакомых снять. Комната в двушке. Очень маленькая, правда, зато и просит бабуля немного. Самое главное: она уехала на дачу и пробудет там до конца лета. Может, и до октября – при хорошей погоде. Если пока с работой не выйдет или решишь уехать в родной город – предупреди заранее и ключи мне верни, да и все.

Это показалось просто подарком судьбы! Я переехала в тесную комнатенку на Нижней Масловке.  Мне стало казаться, что все не так плохо. Я уже забыла, что такое жить одной, как это может быть прекрасно!

Только радость моя оказалась недолгой – через неделю явилась хозяйка. Я проснулась утром, ощущая чей-то взгляд, и подпрыгнула на кровати, вскрикнув: в дверном проеме стояла сухопарая старушка, внимательно меня разглядывая.  Глаза ее сверкнули.

— Вы – Анна Юрьевна? – сообразила я.

— Она самая.

— А я и есть Марта, — да, глупо, но спросонья вообще соображаешь с трудом.

— Нервы-то у тебя слабые, Марта, — неприятненько хихикнула она. – Между прочим, уже двенадцать часов дня, а ты все спишь.

—Суббота ведь.

— Я вот привыкла в шесть утра вставать. Уже вовсю готовлю, убираюсь, а молодые… только бы поспать. Неудивительно, что ты не замужем. Мужчинам ленивые не нравятся! – одарила она меня нравоучением, открывая ключом дверь в свою комнату, хотя и пяти минут с момента знакомства не прошло. 

— А ваш внук говорил, что вы на даче до конца лета пробудете… — не смогла я сдержать разочарования.

— А вот я хочу с молодежью пообщаться. Энергией попитаться. Что мне там сидеть?

М-да. Коллега говорил, что Анна Юрьевна – добрая, интеллигентная бабуля, а так и не скажешь. Обманул, паразит, чтобы комнату сняла. Еще бы. Не каждая согласится жить в такой тесноте! Помещаются только шкаф и кровать. Теперь даже за столом на кухне не посидишь, раз хозяйка приехала.

Увы, первое впечатление не обмануло. Ко всем моим переживаниям добавилось и еще одно – Анна Юрьевна. Я ее буквально возненавидела уже в первые дни. Никакие увещевания самой себя, вроде «Она же старенькая, надо быть снисходительнее!» не помогали. Бабуля придиралась с видимым удовольствием. Верно она сама сказала, хочет питаться энергией. Вплоть до того, что, когда я готовила, квартирная хозяйка тут же прибегала на кухню и начинала комментировать каждое мое действие, попутно пугая одиночеством: «Макароны ты не так варишь, понятно, почему у тебя нет мужика!».  Могла ворваться и в душ, когда я мылась (щеколды не было) и начать отчитывать.

— Можно хотя бы мне вытереться, а?

— Я у себя дома!

Впрочем, и в «своей» комнате мне покоя не было. Она могла войти без стука и, остановившись на пороге, бубнить:

— У тебя простынь плохо отглажена. Вот мою видела? А я видела из окна, как ты домой возвращалась. Словно медведь переваливаешься! Разве женщины так должны ходить?

Возможно, это не кажется таким уж раздражающим, но у меня и без нее нервы были на пределе. Словно она и правда из меня высасывала жизненные силы. Сама же Анна Юрьевна выглядела после этого румянее и будто бы даже полнее. И ее взгляд. Он пугал. Иногда снилось, что Анна Юрьевна смотрит на меня, стоя неподвижно в дверях – как тогда, в день знакомства.

Иногда я ей высказывала:

— У нас, кажется… рыночные отношения, а не дружеские. Я плачу вам деньги за комнату. Вы мне помещение предоставляете. Нам совершенно необязательно общаться постоянно.

Она только хмыкала, глядя на меня:

— Я у себя дома!

Как-то проснулась среди ночи. Мне снова виделся кошмар – первый день приезда Анны Юрьевны, ее взгляд. Я пошла попить водички на кухню и… буквально столкнулась хозяйкой лоб в лоб – она стояла около моей двери и смотрела на нее.

— А, Марта проснулась! – оживилась Анна Юрьевна. – А вот я в твои годы по ночам не вставала. Что-то не так у тебя со здоровьем. 

Было не по себе. Я пролила воду, когда наливала ее в стакан – руки подрагивали.

— О, руки-крюки! Какая ты неуклюжая… – комментировала хозяйка.

Я, ничего не отвечая, пошла в «свою» комнату, легла в кровать. Анна Юрьевна – за мной, остановившись на пороге.

— Я хочу спать! Завтра у меня важное собеседование!

— Ага, — ответила она, продолжая стоять в проеме, глядя на меня.

Я не могла отделаться от сосущего чувства под ложечкой. Пришлось встать и закрыть дверь прямо перед ее носом. Я не сомневалась, что она так и простояла там всю ночь. Ибо утром снова застала ее «на посту», выходя из комнаты.

В общем, жизнь казалась адом, поэтому, когда моя матушка посоветовала мне получить благословение священника и начать читать акафист, я согласилась.

Помню, какое лазоревое чувство легкости охватило меня, когда я, сидя в комнате, начала читать акафист. Специально гасила свет, зажигала церковные свечи.  Не знаю, в силе молитвы дело, или же я просто была напряжена, а монотонное чтение как-то успокаивало.  Отвлекало.

На сороковой день я дочитала акафист в последний раз перед сном. 

На душе было легко и тепло.

Как только легла в кровать, раздался стук в дверь. Сначала решила, будто показалось. Стук повторился.

— Марта, — голос Анны Юрьевны, — открой.

Я удивилась. Обычно ей не требовалось разрешения. Недоуменно пожав плечами, я открыла. Анна Юрьевна стояла напротив меня. Бледная, сверкая глазами.

— Что-то случилось? Почему вы стучите? У себя же дома, — не могла не съязвить я.

— Плохо себя чувствую я что-то, Марта, – ответила она, покачиваясь. – Даже сил нет дверь открыть. Ты могла бы мне помочь? Иди сюда! – вкрадчиво прошептала она.

У меня внутри все сжалось. Снова стало не по себе. Я решила включить свет. Его не было.

— Может, Скорую вызвать? – предложила я, медля.  Выходить к ней почему-то не хотелось.

— Да. Точно. Иди в мою комнату, там телефон! — сказала Анна Юрьевна и, обхватив живот руками, рухнула на пол. Первым порывом было подбежать к ней, я уже занесла ногу за порог, но тут она подняла голову и издала гортанный вопль.

У меня ноги отнялись.

— Иди же, позвони! – завопила она и легла на спину.

— Могу с сотового набрать! – сказала я, не узнавая свой голос.  Он стал чужим. Деревянные ноги меня не слушались. Я взяла сумку, пытаясь найти дрожащими руками телефон.

— Тебе не удастся! – крикнула она и рассмеялась, ударившись затылком об пол. Волосы, которые Анна Юрьевна убирала назад, разметались вокруг нее. В темноте они казались черными, а не седыми. – Ты не сможешь никому позвонить! – взвизгнула Анна Юрьевна, пытаясь встать, но снова схватилась за живот и упала на ковер. – Только из моей комнаты! Иди туда, сказала! Быстро!

Ее руки словно свела судорога – их выкручивало в разные стороны.

— Мне плохо! – орала она. – Иди сюда!

Я захлопнула дверь, дрожа от ужаса и паники, метавшейся внутри. Села на кровать, поджав ноги.

Крики стихли.

Я укрылась одеялом с головой.

Снаружи что-то стало царапать дверь.

— Марта! Девочка! Выйди ко мне, — раздался ласковый голос Анны Юрьевны.

— Изыди! – заверещала я, не в силах справиться со своим ужасом. Он выплескивался наружу криком. 

— Открой дверь! — продолжала она вкрадчиво.

Наверное, от стресса, пережитого ужаса, я быстро уснула, зажав уши руками.

Проснулась рано. Солнечный свет выплескивался сквозь занавески. Словно ничего и не было.

Долго я себя заставляла встать с кровати, но не могла. Раздался телефонный звонок. Как? Телефон же «умер» вчера!

Я достала его из сумки — зарядки достаточно. Странно, однако.

Звонила HR одной из компании, где я проходила собеседование месяц назад. Кандидат, которого они выбрали, не прошел испытательный срок, теперь хотели пригласить меня.

Я подпрыгнула до потолка.

Неужели и правда акафист помог?

Вспомнив о событиях вчерашней ночи, я вздрогнула. Но, обрадованная новостью, решилась открыть дверь (вооружившись, правда, шваброй, чудом оказавшейся в «моей» комнате). Вышла в коридор. Никого. Комната Анны Юрьевны была закрыта на ключ. Я постучала.

— Анна Юрьевна!

Ответом была тишина.

Меня охватило волнение. Может, она сама вызвала Скорую, и ее увезли в больницу?

В самом деле, что на меня нашло, на истеричку? Бабушке стало плохо. А мое больное воображение, опутанное стрессом, додумало, должно быть, несуществующие подробности.

Только как бы выяснить, куда ее увезли? Она, конечно, вреднющая, но…

Щелкнул замок.

В коридор вошла полненькая седая бабуля с огромными авоськами и широкой улыбкой на лице:

— Ох, еле дотащила. Яблочки свои, сливки даже. И малинку тебе привезла! – поприветствовала она меня.

Я так и стояла… ни живая, ни мертвая.

— Здравствуй! Тебя, кажется, Мартой зовут? А я – Анна Юрьевна! – представилась бабуля. – Вот, навестить заехала. О, ты уже с утра со шваброй? Надо же. Какая чистоплотная девочка! Любо-дорого смотреть.

— Приятно познакомиться, — не своим голосом произнесла я. — Давайте, помогу сумки на кухню отнести.

— Спасибо!

Я потащила тюки на кухню, бабуля открыла дверь в свою комнату.

—Извини, что напугала. Я ведь вчера звонила тебе, чтобы предупредить о приезде. Мне внук-то дал телефон твой. Только абонент – не абонент…

— Да, разрядился телефон вчера, — заторможено произнесла я.

— Батюшки, что тут в моей комнате творится?! Все разбросано, окна настежь… Домовой, поди, расшалился, он у нас такой. Или ураган пронесся?

— Да, — ответила я. – Был. Но сейчас все хорошо.

Теперь я уже не так категорична в отношении сверхъественных сил, сами понимаете.

По имени «Одеяло»

Когда она вошла к прокуренную квартиру – мокрая, испачканная в грязи, в обнимку с игрушечным дельфинчиком, которого называла «Одеяло», – то понадеялась, что взрослых охватит шок. Они увидят, в каком состоянии дрожащая девчонка, ужаснутся, а потом прижмут к себе. Хоть раз в жизни! Мама будет говорить слова любви и целовать ее мокрое личико.

Мать, ее сожитель и гости, не обращая внимания на Инну, продолжали пить и обсуждать сложности жизни.

— Я пришла, – крикнула девочка. – Хочу есть.

Но никто не откликнулся.

Тринадцатилетнюю Инну охватила нечеловеческая злость. «Пьяницы проклятые!», – она с силой ударила по двери. Мамин сожитель повел ухом, но не обернулся. Да он и раньше ее «не слышал».

—Я там голодаю, а вам всё равно! Даже еды не оставили! Шла пешком через весь город, а вы забыли! – приступы ярости часто охватывали Инну. Поэтому ее побаивались дети, а их родители запрещали водиться с девочкой, учителя же, бывало, отчитывали, что, мол, надо быть добрее, не то она будет обречена на одиночество.

И хоть бы кто вник, что трудно оставаться доброй, когда домой идти не хочется. Не знаешь, какой сюрприз тебя ждет – просто стенания пьяной матери на жизнь неудавшуюся и глупые сальные шутки ее собутыльников, или разгром, посреди которого, в батарее бутылок, спит кто-то похожий на бомжа, а изо рта его стекает слюна.

Единственное существо, которого она любила – игрушечный дельфинчик «Одеяло». Его подарили в раннем детстве, когда о ней еще, кажется, заботились. Она смутно помнила то время. Ее всякий раз охватывала щемящая нежность. Инна тогда обнимала подаренного большого дельфинчика, засыпала, положив его себе на грудь. «Он на тебе как одеяло!», – сказала мама. Маленькая Инна думала, что дельфины так и называются – «одеялы».  Потом, конечно, разобралась, но кличка так и осталась. Это был кусочек мира, которого она не знала, но придумала. Уютного, где тебя любят, обнимают, в доме сладко пахнет пирогами или кофе с корицей.

— Никому я не нужна, – пожаловалась Инна Одеялу, ударившись мизинцем. Ей нравилось прижимать к груди что-то теплое, хотелось тепла и в ответ. Любить тоже. – Промок, бедный! – Инна качала дельфинчика, как ребенка, и теплые чувства поднимались в ней. Те, заложенные в раннем детстве. Или придуманные позже. – Они оставили меня, Одеяло, оставили, – это было унизительно. Инна сидела среди других детей. Был день поминания усопших, Радоница. Великий праздник. Всех ребят вызывали и кормили. Кроме нее. Про Инну мать забыла. На кладбище не съездила. Все трапезничали, рассказывая о своей семье, а она смотрела на остальных так мрачно, что никто и не спрашивал.

Всего год прошел, а ее уже забыли. Да и не знали никогда, что уж выдумывать.

Инна выскользнула из квартиры.

— Никогда не приду сюда больше, – всхлипнула она.

На свой страх и риск, Инна решила сегодня повидать родню, надеясь, что ее увидят и услышат. Но нет…

Она боялась посмертного распределения. С подростками всегда сложно – чтобы понять, куда их направить, ведутся долгие беседы, дабы составить портрет незрелой личности и осознать, что же пресловутый маленький человек представлял собой в мире.  

Инна всю жизнь испытывала ненависть к своей пьющей матери и ее бесчисленным ухажерам-собутыльникам, к окружающим, насмехавшимся над ней из-за этого. Она знала, что главное – унести из жизни любовь. Да, оставшись в вакууме, Инна читала взрослые книжки. Искала ответы на недетские вопросы. Любви не было в ее жизни. Не создала.

Инна хотела увидеть родню, узнать, что они скорбят по ней, пусть и не оставляют ей гостинцев, цветов, испытать спасительную нежность, а разозлилась больше.

— Я буду гореть в аду, – заключила она покорно.

Мостик, по которому нельзя проходить (из Земной жизни – Туда, где ее пока держали до принятия решения), растаял. Разверзалась огромная пропасть, где плескалась кристальная вода. Она знала, куда ведет ручей. В Райские кущи. Но ей туда не попасть.

Инна была так расстроена, что даже не удивилась, когда дельфинчик заговорил с ней человеческим голосом:

— Почему ты так думаешь?

— Я сеяла ненависть всю жизнь.

— Ты же не виновата.

— Да как сказать… Я в книге читала, что надо, даже если все доводят, оставаться доброй. Я же ненавидела всех.

— Дорога перед тобой. Эта же речка, по которой можно доплыть туда. Если бы тебе не надлежало попасть в Рай, ты бы ее не увидела.

— Я не умею плавать. Это так, насмешка, – она покрепче прижала Одеяло, но он выскользнул из ее рук:

— А я на что? Садись – доплывем!

И, обратившись настоящим дельфином, Одеяло прыгнул в кристальную воду.

— Садись на меня. Домчимся.

— Меня не примут туда.

— Ты хотела посеять любовь. Даже испытывала ее. Пусть ко мне, к игрушечному дельфину. Кто виноват, что тебе было некого любить? Главное – ты знаешь это чувство. Поехали! Я хочу играться. Ты ведь в детстве не играла?

Не веря своему счастью, Инночка села на дельфина, он устремился туда, в свой новый дом, где есть счастье и любовь.

То, что девочка так искала при жизни. То, что хотела отдать, но пока не смогла.

Комментарии: 1
  • #1

    Ия (Вторник, 17 Апрель 2018 16:27)

    Боже какой трогательный второй рассказ про дельфинчика! Я всплакнула даже! Прекрасно! Спасибо Вам!