ВАЛЕРИЯ ПРОХОРОВА

Свидание

— Ну, привет…

— Привет…

Мальчик стоит на заснеженном крыльце недостроенного трехэтажного дома, топчет снег ногами в больших дутых сапогах. Он немного замерз в своем сером пальто, прячет подбородок в небрежно повязанный на шее шарф. Вечер сегодня снежный, морозный. Солнце давно село за новостройки. Он смотрит в их сторону в смущении и молчит. Девочка напротив никак не хочет поднять на него взгляд. Девочке тоже холодно. Она бегает глазами по носкам своих стареньких валенок и ковыряет пальцем дырку в кармане искусственной шубы. На голове у нее песцовая шапка с двумя пышными хвостами у подбородка. Снежинки падают на ее мех и теряются в нем.

— Я Артем…

— А я Вера…

Мальчик протягивает руку, спешно стянув с нее перчатку. Девочка смущенно улыбается и несмело ее жмет: рука его теплая-теплая. Он наверняка красив в этот прекрасный снежный вечер. У него, конечно, длинные ресницы, окаймляющие глубокие карие глаза, а сам он строен и статен, будто герой любимой книжки. Но девочка все не может поднять глаза, и они стыдливо прячутся от его взгляда и бегают по силуэтам подруг и друзей где-то очень далеко от их романтической встречи. Он сейчас непременно заговорит о чем-то отвлеченном и так очарует ее своим разговором, что она невольно вскинет ресницы и весело затараторит ему в такт. Но мальчик молчит. И снег украдкой садится им на плечи и обнимает чуть заметным колючим ветерком.

Нет! Нет! Нет! Все было совсем не так!

— Верка! — сильный намеренный толчок в спину заставил восьмиклассницу оторваться от тетрадей и безмолвно уставиться впереди себя. Через пару минут открытый урок: часы в затхлых стенах школьной библиотеки, восемь альбомных листов об Омаре Хайяме, трепет влажных рук и бесконечный внутренний мандраж — через пару минут ей выступать, но сзади снова ткнули меж лопаток.

— Верка! Что хочу сказать… — голос за спиной стал вкрадчивым и приглушенным. Вера обернулась: одноклассница, пригнувшись к парте грудью, приставила ладошку ко рту и зашептала.

— Тему Лосева помнишь? — глаза ее забегали из стороны в сторону, оценивая случайных свидетелей их разговора. Она отмахнулась от соседа по парте и пригнулась еще сильнее. Разговор перешел на шепот и приобретал долю секретности. — Тема… ну! Не помнишь? Ах… — и она с досадой громко хлопнула по столешнице. Ее звали Гузель, а за глаза обидно и грубо называли свахой.

— Ну, ты что! Биологичкин класс! Мы контрольную пересдавали, они с физры пришли! Длинный такой!..

Вера дернула плечами. Ей ужасно не хотелось забивать голову каким-то Темой, в то время как Омар Хайям, еще минуту назад занимавший все ее мысли, стал заметно отходить в сторону. Она развернулась к себе, но в спину снова прыснули.

— Давай после литры, — попыталась защищаться Вера, но Гузель ее не слышала:

— Ходить* с тобой хочет. Понравилась ты ему.

И на этом урок закончился, так и не успев начаться. Мерный гул развеселившегося восьмого «А», окружавший Веру со всех сторон, стал отдаляться и вдруг совсем рассеялся в густом, липком воздухе душного кабинета. Учительский голос притих почти до шепота и стал слишком далеко, чтобы разобрать разлетевшиеся на осколки рваные фразы. Даже Омар Хайям, верный друг и спутник прошедшей недели, теперь не громогласно проповедовал свою мудрость, а лишь безропотно и с толикой укора взирал на Веру с титульного листа реферата и молчал. Молчал…

Нет! Она его не помнила! Бесцеремонно ворвавшись в ее мысли, загадочный одиннадцатиклассник теперь издевательски мелькал перед ее глазами то кривой ухмылкой, то размытым образом, наспех нарисованным взбудораженным воображением. Она помнила все: строение и химический состав клетки человека, меланхолично плавающих в аквариуме рыбок, снегопад за окном и ярко-голубые туфли биологички. Но Темы Лосева в том дне не было!

— …да ты что! Блондин такой, у него рюкзак с Нирваной!

Вера вздохнула. Морозный воздух январского дня обжег горло, и она закашлялась.

— Он красивый, — не унималась в Гузель сваха. — Только вот очки носит.

Вера стояла в раздумьях. Что хотела от нее подруга в этот треклятый день со своим уже успевшим надоесть Темой Лосевым, испортившим ей и доклад, и настроение, и даже новую блузку с жабо, на которую она от волнения и дрожи в пальцах пролила на перемене компот?

— В восемь выходи. Пойдем в Кораблик**.

Вера молчала. Буравила свои заснеженные валенки ничего не понимающими глазами и чуть заметно улыбалась. Она стояла так минуту или две; кто-то, обходя по обочине, толкнул ее в плечо. Вера дрогнула, зацепила ожившим взглядом удаляющуюся Гузель и медленно почалила вперед, чуть мотая пакетом со сменкой. Сумбурные, оголтелые мысли уносили ее в кабинет биологии, она металась от Омара Хайяма к подруге, цепляясь за каждого как за спасательный круг. Она мысленно пробегалась по диалогам, она отвечала, а не слушала, она протестовала, а не терялась в словах, порой жестикулируя для пущей убедительности и смелости. Ей хотелось отказаться, спрятаться, провести вечер дома, и в то же время новое, дикое чувство странного, ни на что ранее не похожего любопытства ворвалось в ее сознание и мешало принять решение.

— Гу-уль! — закричала она на весь двор. Маленькая фигура в несуразной черной шубе в пол остановилась на углу соседнего дома, обернулась. — А если меня не пустят?

Фигура не двигалась. Гузель, нахмурившись, впивалась в подругу глазами.

— Дура ты, Петрова! — вдруг воскликнула она и взмахнула руками. — Такой шанс упускаешь!

…И вот они стоят на заснеженном крыльце недостроенного дома, а снег все сыпет и сыпет. На плечах Темы Лосева уже выросли сугробы, которые Вере хочется смахнуть, но она только чуть заметно хихикает в хвосты своей пушистой шапки и представляет его генералом.

— Стоят как два дурака, молчат! — это Гузель неподалеку нетерпеливо ждет развязки, топая в снегу от холода своими модными кожаными сапогами. И Тема вдруг говорит:

— Ты Mars любишь? — и протягивает Вере батончик.

Вера дергается как от удара. На ее замерзшие щеки брызжет краска, и они заливаются жаром. Она не смеет сказать ни слова, да и все слова предательски застревают в горле, и хочется кашлять. Он делает очередную попытку оживить ее и снова говорит про батончик. Целый батончик. Настоящего Mars’а. Просто так. И засовывает ей шоколадку в карман. А она молчит и вместо благодарности украдкой вскидывает на него глаза, обжигается о встречный взгляд и от смущения улыбается.

У него не карие глаза — маленькие серые за толстыми линзами очков. На нем дурацкая шапка вся в снегу и пальто. У него и правда кривая улыбка, и он высокий, как Веркин папа. Теме Лосеву шестнадцать, Сваха сказала, что он очень крут и живет в Японии (3), потому надо принять и шоколадку, и предложение ходить. Ей почему-то и страшно, и весело, и гложущее чувство любопытства так и подначивает в свои тринадцать быть как все и представить Тему своей второй половиной. Как в книжке. Или в кино. Но все время что-то мешает: то Омар Хайям, то строгое родительское «в девять дома», то веселый смех резвящихся в сугробах подруг.

— Ну… что делать будем? — Артем совсем замерз, и его тонкие губы надулись в еле слышном «бр-р-р». Он переминается с ноги на ногу и тоже поглядывает в сторону. Там, через дорогу, на территории детской площадки, так весело, что ни он, ни она, обремененные своей романтической встречей, не могут не обратить на это внимание.

Вера несмело дергает плечами и наконец переводит на него свой взор.

— Пойдем! — тихо говорит она и кивает в сторону счастливых одноклассниц. Он участливо кивает в ответ, глаза его вспыхивают огнем, и они друг за другом спешно спускаются по ступенькам.

— Там горку залили! — на бегу кричит Вера. — Пошли, покатаемся!

 

(1) Встречаться (молодежный сленг конца 1990х годов)

(2) Название двора

(3) Название двора

Белая ворона

В маленькой душной спальне было темно. Аня, сжавшись и втянув голову в плечи, сидела на краешке широкой кровати и оглядывалась. Бивший в занавешенное окно луч фонаря освещал потонувшую во мраке детскую качку и десятки плюшевых игрушек, слившихся в одно большое бесформенное тело. Аня нарочно не включала свет: скрывшись в полночной тьме, ей казалось, что поступок, на который она решилась, так и останется где-то за пределами ее сознания; ее светлые ангелы, от которых ей удалось удрать, так и останутся в Забвении и только она, обхитрив все свои грезы и мечты, будет знать об этой великой тайне.

 

Где-то за дверью из приглушенных динамиков старого двухкассетника пели о Вечной Любви. Их голоса тонули то в радостном выкрике подруг, то в громких мужских восклицаниях. У Ани было много друзей. С момента перехода в новую школу их стало вдвое больше: разношерстная компания девчат из нового 10-го «А» как-то быстро приняла ее в свои ряды и допустила до всех своих секретных мест. За недолгие две недели Аня успела побывать и на стройке, где их компания пряталась от нежелательных глаз, и в беседке бывшего детского сада у школы, где так удобно было прогуливать уроки. А вот теперь ее привели на квартирник.

 

То, что квартирники проходят у Кости-Звонкого, Аня узнала еще в первый день знакомства с новыми подругами. То, что Костя – мечта каждой уважающей себя девчонки, она слышала с завидным постоянством. Но то, что Костя старше их на целых семь лет, обухом ударило ей по голове лишь несколько минут назад до ее появления в крохотной незнакомой детской.

 

Ане безумно льстило внимание новых подруг: сначала она искала корысть в их поведении и с легкостью ее находила в своих умственных способностях, что были так нужны и выделяющемуся лидеру их небольшой компании – черноволосой грубоватой Катрин, как она сама себя называла; и безбашенной, похожей на мальчика, Ленке, набивавшейся ей в подруги с первого дня знакомства. Именно эта Ленка, вклинившись в доверие добродушной новенькой на уроке истории, узнала, что у Ани никогда не было парня. 

– Не было? Никогда? – почти хором воскликнули девочки, окружив испуганную подругу и вытаращив глаза. 

– Чувиха, тебе сколько лет?! – с вызовом кричала лидер Катрин. 

– Пятнадцать, – проблеяла Аня, сжавшись. Колкие взгляды новых подруг больно щипали ее со всех сторон. Она хмурилась, сердце ее оголтело барабанило о ребра, заглушаемое криками младших, снующих по коридору. – Мне же пятнадцать… – попыталась она, но ее тихий полустон- полушепот потонул в громком вызывающем смехе Катрин. За ней, держась за маленькую грудь, засмеялась высокая, худощавая Олеся, и вся компания, согнувшись пополам, залилась в оглушающем деланном смехе. 

– Мы, знаешь, как таких называем? – сквозь гогот восклицала Ленка. – Корень! 

– Корень? 

– Корень – корень!!! Корень позора ты наш… 

И Ане решили помочь. Созвав совет на уроке труда, который они провели на третьем недостроенном этаже панельного дома, Аню решили взять на квартирник. 

– Уж там-то будет тот, кто тебя вылечит! – с видом знающего человека говорила Катрин. Запуганная Аня только покорно кивала головой.

 

Костя оказался тем самым лекарем совершенно случайно. Когда пьяная вечеринка подходила к концу, и из стоявших на ногах парней остался только он, об Ане, наконец, вспомнили и долго сомневались, достойна ли она этого идеального во всех отношениях парня. В этот вечер Катрин немного перебрала: ее настроение менялось со скоростью света, но на решение вопроса с Аней она вдруг ощутила к ней родственные чувства. Костя был вызван на разговор, Аня отослана в детскую. Ее провожали аплодисментами и пьяными криками малознакомых людей.

 

– Ну, привет! – он вошел, сразу заперев за собой дверь и приклеившись к ней спиной, словно в поисках опоры. В полурасстёгнутой рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами, в широких длинных джинсах, в которых он то и дело заплетался, он не казался Ане столь красивым, как о нем взахлеб рассказывали новоиспеченные подруги. Он не казался ей даже привлекательным в своей манере томно смотреть исподлобья карими с прищуром глазами; он был хамоват и часто вел себя по крайней мере неприлично. 

Вздохнув и оторвавшись от двери, он за один неровный шаг достиг кровати и грузно упал на нее, давясь громким смехом. 

– Что молчишь? Боишься меня, что ли? – спросил он, утопая в мягком пледе и рыская в глубоких карманах джинс. 

– Нет, – сдавленно ответила Аня, чуть отодвинувшись на край. Слабая доза спиртного, разлившись по венам мягкой истомой, заглушила прежний страх. От него осталась только легкая дрожь в коленях, в которые она вцепилась руками и молча ждала. 

– Мне рассказали о твоей проблеме, – закуривая продолжал Костя. Голос его звучал высоко и надменно, он, наконец, сделал над собой усилие и сел. Его сверлящие, оценивающие глаза пронзали Аню насквозь. – Ну, ничего… помогу, чем смогу, – равнодушно бросил он и отвернулся. – Резинки-то есть? 

– Что? 

Он снова начал шарить по карманам, выудил оттуда мизерную блестящую упаковку и бросил рядом с собой. 

– Нашел, – устало сказал он и, жадно затянувшись, выдохнул в потолок сухое «раздевайся». 

Аня испуганно схватилась за пуговки кофты. 

– Не, верх можешь не снимать, мне все равно, – деревянным голосом отрезал Костя. Докурив сигарету, он заторможенным взглядом поискал, куда можно деть окурок, тяжело поднялся и неровной походкой подошел к окну. 

– Что б вы без меня все делали? – улыбнулся он. Отражение в замерзшем стекле игриво подмигнуло, Костя открыл форточку: порыв морозного воздуха хлестнул ему по лицу и он, отшатнувшись, припечатался к стене.

 

В свои неполные шестнадцать Аня редко задумывалась о серьезных отношениях. Воспитанная строгими родителями, в мечтах которых она была, прежде всего, успешной ученицей гимназии и любящей дочерью, Смирнова Аня лишь изредка смотрела на сверстников как на объект симпатии. В своем напряженном графике между учебой и дополнительными кружками ей как-то было некогда замечать неоднозначные взгляды одноклассников. До перехода в новую школу ей были неведомы прогулки допоздна в компании малознакомых парней, проблемы личных отношений, и уж тем паче она не задумывалась о своем «недуге». Ей никогда не говорили в кругу семьи, что ее чистота – это святое для женщины, понятие невинности, восхваляемое классиками, было само собой разумеющееся. Сорвавшись со страниц любовных романов золотого века, Аня, как слепой котенок, пыталась выжить в мире настоящего. Этот мир пах алкоголем, требовал лжи и неоправданных жертв; в этом мире прославлялись сомнительные персонажи, а герой-любовник был непременно душой компании, немного нетрезв и груб, но искрометен и желанен всеми.

 

– Делов-то! – победоносно сказал он, устало сгребая себя с кровати. Его рваное дыхание, приходя в норму, забило горячей волной о ледяную поверхность стекла. Он жадно затягивался сигаретой, ветер, врываясь в открытую форточку, пощечинами хлестал его по лицу. Он улыбался, его двусмысленная ухмылка, приправленная резкими косыми взглядами в сторону Ани, застыла на влажных губах.

– Эй, у вас же там не брачная ночь! – забарабанило по двери сорвавшемся на хрип голосом Ленки и ударило по перепонкам тысячью болезненных игл. Аня под частые смешки героя-любовника глотала вязкий воздух ртом и спешно натягивала колготки. Она задыхалась: в горле, словно перетянутом петлей, стоял огромный больной комок из смеси горечи и крика. Руки судорожно тянули на коленки синтетическую ткань колгот. Согнувшись пополам, стянув рукой пылавший жаром живот, она спешно пыталась одеться.

– Понравилось? – острым ножом врезался в спину томный голос Кости. Он не требовал ответа. Запустив руки в глубокие карманы джинс, он возвышался над Аней, горделиво вздернув подбородок. И качнув головой и довольно оскалившись, чуть слышно хмыкнул, – мне тоже… 

Горько!

В просторной задней было тихо, только с улицы в распахнутые окна веранды доносились то радостные крики, то музыка из громадных колонок проигрывателя. Воздух, насквозь пропитанный торжеством, сотрясался от всеобщего «Горько!». Это «Горько!» настойчиво билось в запертые двери, стучало по стенам, колыхало маленький фитиль лампадки. Праздновали свадьбу. На это семейное, по-настоящему масштабное событие съехались все родственники, знакомые и незнакомые, соседи и друзья – в стороне не остался никто. Кроме Жени.

Изгнанная за непослушание и разбитый фужер с дедушкиной наливкой в опустевший дом, больше всего она хотела повернуть время вспять и не кружиться в танце с сестрой, чтобы не задеть локтем злополучный фужер и не сидеть в мертвой тишине во время веселья. Наказание, с горяча обрушившееся на Женькину попу сначала резким шлепком, обернулось еще и испытанием на прочность. Надув пухлые губы и вытирая кулачком ползущие по щекам ручейки, она сидела на большой, скрипучей софе и глотала горький ком обиды. Ноги ее болтались, не доставая крашеного деревянного пола; ссутулившись и втянув голову в плечи, она часто шмыгала носом, нарушая непристойную тишину ветхого дома, и вот уже десять минут смотрела озлобленными черными глазами в наглухо закрытую дверь. Дверь вела в каморку прабабки, узкую, скорее напоминающую гроб, чем отдельную комнату.

Сколько Женя себя помнила, вход в эту дверь был строго воспрещен по многим причинам: сначала там жил бабайка, уносящий непослушных детей в темные леса - и она несколько раз даже слышала его хриплые стоны, потом туда переселилась старая тучная женщина, никогда не встававшая со своей прогнувшейся кровати и смотревшая в щелку приоткрытой двери своими большими выпученными глазами. Бабу Раю девочка почти не помнила. Ее редкие визиты погостить ограничивались игрой на веранде или в большом яблоневом саду за баней. Несколько раз она слышала, как в этой каморке разговаривал дед, ворчал отец или кашлял сам ее обитатель. Но посмотреть на прабабушку она так и не решалась: всеобщее строгое «Нельзя!» стало для ее любопытства непреодолимым препятствием.

Поэтому когда из комнаты за белоснежной дверью послышался хриплый сдержанный кашель, девочка дрогнула. Ручейки как-то сами прекратили литься и она притихла.

- Саша...! - чуть слышно раздалось за стеной, так беспомощно и тихо, что тут же утонуло в звуках с улицы. Девочка испуганно не отзывалась. Сиплый голос за дверью, повторивший протяжно "Саша...", заставил девочку сжаться и забиться в угол софы.

Женька задумала бежать. Прыгнуть с софы и что есть силы рвануть в длинный коридор, через толпу танцующей под музыку родни куда-нибудь в огород. Она мужественно досчитала до трех и глухо стукнув пятками о деревянный пол, бросилась прочь. Но то ли слезы застлали глаза, то ли ноги так спешили унести ее подальше, что не рассчитали высоту высокого порога, - Женька, вытянув руки вперед только плашмя упала на пол. Упала и во весь голос завыла. От боли. От обиды и от того, что через долгие 2 минуты ее невыносимых страданий, музыка, лившаяся из всех форточек, так и не стихла и никто не распахнул дверь веранды, чтобы прийти ей на помощь. Только устрашающий голос за стеной продолжал тихо вопрошать:

- ...кто там? ...Володя?

Женя утерла слезы, коленка отдавала тупой болью и в ушах все еще звенело от какофонии звуков вокруг. Поднявшись и заглянув в заднюю, она помедлила немного и снова уселась на краешек софы. Голос из каморки стал более отчетливым, хоть и прерываемым сухим кашлем, он перебирал имена, повторяясь и вопрошая Сашу.

Девочка уже не плакала. Через несколько минут вместе со слезами испарился и страх, осталось одно гнетущее чувство любопытства. Она подвинулась к другому краю софы; болтая ножками, целилась глазами на стул. У окна с широким дубовым столом как трон возвышался большой дедушкин стул. Он был так опасно близко к загадочной двери, что Женька никогда на нем не сидела. Помешкав, отщипнув от пальца заусенец, она нерешительно слезла с софы и как мышка, трусливо и быстро, перебежала целую комнату и запрыгнула на него с ногами, оказавшись в полуметре от страшной двери. В двери не было ни щелки, ни замочной скважины, и Женя только таращила на нее свои большие черные глаза, восторженно дивясь своему столь отчаянному поступку. Справившись с дыханием, она несколько минут прислушивалась: голос за дверью стих. Девочка поерзала на сиденье, вытянула руку вперед – ладошка уперлась в холодную дверь - надавила и дверь поползла в сторону. Женька в этот миг вся сжалась и спряталась за коленками.

- Саша? – тут же разрезало тишину и растворилось в первых позывных очередного танца. – Саша?

Из разящей пасти загадочной комнаты в нос ударил затхлый запах спертого воздуха из смеси медикаментов и мочи. Женя выглянула из под коленок, как из под окопа, следя испуганными глазами за медленно поползшей вглубь комнаты дверью. Сначала ее взору открылся краешек кровати с укрытыми покрывалом ногами, затем дверь глухо стукнулась и она увидела самодельный столик, скорее напоминающий табурет с мизерными баночками и бинтами.

- Кто здесь?

Ноги в покрывале дрогнули, затряслись, сотрясаемые кашлем. Женя выжидающе молчала. Спрятанная от обозрения за стенкой, она ютилась на дедушкином стуле и раскрыв рот пялила большущие глаза на раскрывшуюся ей тайну.

- Тамара, ты…? Сашу бы, Сашу… - жалобно кряхтел голос. Женя подалась вперед, несмело опустила ножки со стула, робко заглядывая в комнату: полная женщина, накрытая стареньким покрывалом до подбородка, лежала на спине. Ее глаза были устремлены в низкий темный потолок, она не шевелилась. Женя прильнула к стене, прижалась к косяку – теперь ей было видно все, но от напуганных, округлившихся глаз ускользнул и громадный комод с десятком стеклянных банок, и обвисший с одного края цветастый ковер, и заклеенное газетой окошко. Девочка, прикованная взглядом к прабабушке, внимательно разглядывала ее. Это была тучная женщина, ее полноту не скрывал прохудившийся плед, залатанный ею же еще несколько лет назад, и она как большая гора возвышалась на низкой кровати. Голова ее утопала в сальной подушке, седые длинные волосы, забранные в жидкую косу, растрепались. Ее изрытое морщинами лицо, мертвецки бледное и неживое, с обвисшими щеками и широким носом не реагировало на шум и только синеватая полоска губ постоянно складывалась в приглушенное: «Саша».

- Я тут, - тихо проговорила Женя, делая акцент на «я».

Голова медленно повернулась на звук и в Женю уперлись большие бесцветные глаза. Девочка дрогнула, тут же спряталась за стенку.

- Кто? – утонуло в кашле, - …кто? Володя…?

- Женя, - также тихо ответила девочка. Пальчик ее водил по стене невидимые узоры. Женя, втянув голову в плечи, опять не решалась показаться. Но, вопреки всем ее страхам, кровать звонко скрипнула и голос радостно протянул:

- Женечка…

- Женечка… - вопрошала прабабушка, - подойди, дочка, дай поглядеть… - ее рваные слова в промежутках между кашлем складывались в один непонятный скомканный поток речи. Девочка испуганно жалась к дверному косяку, не издавая ни звука. Когда прабабушка стихла и голоса с улицы вновь соединились в единое «горько!», она осторожно заглянула в каморку и снова спряталась. Прабабушка, закрыв глаза, жадно дышала ртом, рука ее под покрывалом медленно двигалась.

- Сколько годков? – наконец, услышала Женя и тут же испуганно ответила:

- Семь…

- Большая… а я и не вижу… давно уж не вижу, дочка…

Она закашлялась, громко и со свистом в груди, так что Женя на миг сжалась и снова решилась выглянуть. Слова о том, что прабабушка не видит, немного ее приободрили и прибавили смелости.

- И тебя не вижу… Ты ли стоишь тут, али кто?

- Я… - протянула девочка, вцепившись мертвой хваткой в косяк.

- А папа где?

- Там…

- На празднике?

- Угу…

- Женятся… малехоньким помню Толечку, а уж женится…

Девочка хлопала большими глазами: синие губы прабабушки говорили и говорили, она многого не улавливала, но с интересом, приправленным львиной долей любопытства, смотрела. О своей прабабушке Женя знала лишь только то, что она была. У многих прабабушки не было, а у Жени была! К ней девочку не пускали, о ней не говорили, но со скудных слов двоюродных братьев Женя слышала, что ей аж 90 лет. Потому, уже без лишней робости, она дождалась паузы и вставила свое гордое:

- А ты моя прабабушка!

Прабабушка на это изошлась кашлем, ее покрытые пеленой, выпученные глаза смотрели впереди себя и не видели маленькую фигурку в красивом длинном платье до колен, слишком ярком, чтобы остаться незамеченным.

-… благослови тебя Бог! Живи, люби, замуж не торопись, как Валечка… и дай Бог тебе, дочка… я ведь тоже такая была…

Женя скривила губки – ей не верилось, что эта недвижимая, скрытая от людских глаз старушка когда-то была такой же красивой и маленькой. Она вытаращила глаза, недоверчиво нахмурив брови, и не верила.

- …прыгать любила… как любила… - снова из груди прабабушки раздался звонкий свист. На миг Жене показалось, что ее сухие синие губы сложились в чуть заметную улыбку. – …на Первомайской было…как война кончилась… и прыгали… до 17 лет…а там…замуж. Не хотела иттить… пошла в погреб к соседке да лампу керосиновую разбила… а она… дорогая… у нас с мамой таких денег не было… говорит мне тетя Тоня: выходи за моего Леньку… прощу лампу… а я… маленькая еще… плакала… маме жаловалась… а она: иди! Так и пошла… Леньку то два раза только видала…и пошла…а там семья, - она сделала ударение на первый слог, замолчала. Рука ее задвигалась под покрывалом. – Где папа?

- С дядей Митей в невесту с женихом переоделись и сидят за столом! – бодро проговорила Женя.

- …а деда?

- А дед танцует.

Прабабушка тяжело вздохнула, потом заглатывая ртом воздух что-то спросила шепотом – Женя не поняла. Осмелев, она подвинула к краю прохода дедушкин стул и уселась на него, взяв со стола большую тарелку с арбузными дольками.

- …не приходили даже… невеста-то…

Она замолчала, Женя, надкусив обветрившуюся верхушку арбуза, мусолила ее во рту.

- Жарко ли, дочк…?

- Угу…

- Дай Бог летом помереть… чтобы могилку легче копать было…

Девочка непонимающе смотрела в темную каморку: ее взгляд уже более не притягивала таинственная прабабушка, оказавшаяся совсем не страшной, неподвижной и доброй. Откусив в очередной раз сочную спелую мякоть, она болтала ножками и с ужасом думала, что будет с ней за разбитый фужер с наливкой, не отдадут ли ее, как прабабушку, замуж, не заругают ли за разговоры с ней. Мысленно порешив, что дед, слишком пьяный, чтобы на утро вспомнить о разлитой наливке, она успокоилась и весело спросила:

- А хочешь арбуз?

Прабабушка долго не отвечала. Она чуть водила носом, пробуя воздух, как слепой котенок, и, когда из ее потухших, ничего не видящих глаз, закапали слезы, сорвавшимся на шепот голосом ответила:

- Нельзя мне… в туалет захочу… деда потревожу…

Женя молча опустила недоеденный арбуз в тарелку. Слезы из глаз прабабушки так и лились нескончаемым потоком, она с усилием отвернула голову от девочки, зашлась в долгом, почти нескончаемом кашле. Пока она кашляла, Женя, сжавшись на своем большом стуле, испуганно размышляла над ее словами и буравила пальцем мякоть ягоды.

С улицы донеслось очередное «горько!», дверь веранды глухо стукнула, быстрые, уверенные шаги затопали по деревянным половицам и уже через мгновение на пороге задней выросла фигура мамы. Она остановилась на высоком пороге, завидев Женю, хлопнула себя по бедру и громко, разорвав священную тишину ветхого дома, воскликнула:

- Вот ты где! Кто тебе разрешал?! – мама кивнула на распахнутую дверь каморки, выхватила из рук девочки тарелку и рванула ее на себя. – Иди, с девочками играй. Дома получишь у меня! – при этом она шлепнула Женю по попке и, заглянув в комнату прабабушки, тихо и осторожно потянула на себя дверь.

- Надо чего, баб Рай? – запоздало спросила она уже в закрытую дверь.

Кровать за стеной скрипнула. Еле слышное «Сашу» утонуло в громогласном «горько!» и так и не донеслось до слуха торопившейся на праздник женщины.

Матвевна

В память тети Ани Соколовой


Когда старинные ходики отсчитали полдень, и деревянная кукушка, скрипя, высунула клюв из своего импровизированного дупла, в комнате Ивана Алексеевича все еще было темно. Тяжелые шторы, сквозь щель которых пробивался пасмурный день, оставляли ощущение позднего вечера. Иван Алексеевич, лежа на кушетке в ворохе одеял, впивался неподвижным взглядом в ноябрьский полдень и не мог оторваться. Там, в щелке меж массивных штор, в грязное стекло старого окна билась ледяная крупа, и завывал ветер. Стеклянные глаза Ивана Алексеевича почти не моргали, желтая грубая кожа лица, открытый рот, сложенные на груди руки – весь он напоминал труп; и лишь когда за мутным стеклом мелькнул размытым пятном знакомый зеленый платок, старик глубоко вздохнул, и его сухие губы дрогнули в подобии улыбки.


Через минуту тишину комнаты нарушил скрип крыльца. В сенях хлопнула дверь, и послышались глухие, тяжелые шаги.
Иван Алексеевич весь превратился в слух. С каждым новым звуком он отчетливо представлял, как низкая сгорбленная старуха в шерстяном зеленом платке отряхивает обувь, шаркая по деревянным половицам, застеленным картоном вместо половика, затем снимает старые бурки, одетые в грязные калоши, и тяжело переступает высокие пороги.
Она вошла тихо. Держась за косяк двери, за резной комод и тумбу, помогая себе кривой клюкой, достигла стула, что значился гостевым у постели Ивана Алексеевича, и грузно на него опустилась. Стул жалобно скрипнул, женщина выдохнула и задышала тяжело и часто, будто только что выбралась из воды. Прислонив клюку к постели Ивана Алексеевича, она, наконец, отдышалась и позволила себе расстегнуть верхнюю пуговицу старой мужской фуфайки. Из-под фуфайки вылезали полы зеленой болоньевой куртки. Вся она в своем ветхом одеянье, осунувшись и сгорбившись на стуле, напоминала гору ненужного тряпья, брошенного одно на другое: фуфайка, куртка, фартук, пестрый фланелевый халат, теплые шерстяные гамаши, вязаные носки; на голове зеленый клетчатый платок, под ним еще один, чуть тоньше – оба они туго завязаны, чтоб плотно удерживать старую мужнюю формовку. Матвевну, или тетю Нюру, как звали ее соседи, уже несколько десятилетий никто не видел простоволосой. Зимой она кутала голову в несколько платков и формовку, летом выходила во двор в вязаной шерстяной шапке, а в ветреную погоду повязывала сверху теплый платок. Говорят, она перенесла менингит и всю свою жизнь берегла голову.
– Владьке завтра память, – тетя Нюра зашуршала пакетами в застиранной тряпичной сумке. Ее хриплый голос долгожданно разорвал томящую тишину комнаты и утонул в шорохе полиэтиленовых пакетов. Наконец, она выпрямилась, замерев со свертком в руках, и стала похожа на истукан. Глаза ее с мутной поволокой уставились в невидимую точку, сухие губы чуть вытянулись вперед.
– Чего принесла? – тихо спросил Иван Алексеевич. Он не смотрел на тетю Нюру – водя глазами по шторам, он нетерпеливо ждал, когда она привычно заговорит о чем-нибудь, ноздри его раздувались, на скулах дергались желваки. Тетя Нюра перевела взгляд на старика, сверток в ее руках дрогнул.
– Владьке завтра память… – спокойно ответила она, перекладывая теплый, ароматный пирог на грязную табуретку у дивана. Старик равнодушно повел глазами, следя за движениями женщины, и остался неподвижен. Когда до него донесся пряный запах свежей сдобы, он пожевал губами и громко сглотнул.
– Память завтра, а притащилась сегодня, – голос его надорвался, он закашлялся, закрывая рот трясущейся рукой, и вскоре снова уставился на гостью. – Помирать, что ли, собралась?
Женщина взялась за край старенького халата.
– Как Господь призовет, так и помру, – ответила она и перекрестилась.
– Видать, забыл про тебя Бог! – злобно огрызнулся старик. Тело его под тяжелыми одеялами дернулось, он сделал попытку отвернуться к спинке дивана, но только неуклюже вытянулся вперед и застыл.
– Всех пережила, Матвевна, – прорычал старик в край подушки. – …и Владьку, и Егорыча… На кой ляд ты на свете живешь? – он снова дернулся и вдруг обмяк в своей постели: голова его с редкими седыми волосами утонула в сальной подушке, руки спрятались под одеяла.
– Богу угодно, вот и живу, – смиренно произнесла тетя Нюра, словно ставя точку в их беседе. И в душной комнате вновь воцарилась тишина. Во время их молчания старик закрыл глаза, тяжело дыша через рот. Когда он молчал, легкие его издавали тихий сиплый свист, а в горле чуть слышно клокотала мокрота. Матвевна сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Над их головами тихо отсчитывали время ветхие ходики.
– Ольга не приходила? – через несколько минут спросил старик и приоткрыл глаза. В его надломленном болезнью голосе уже исчезли нотки злой обиды. Он обреченно смотрел впереди себя, насколько позволяло его лежачее положение. Тетя Нюра вопрос слышала, но отвечать не спешила и только теребила полу халата скрюченными пальцами.
– Давно ль твои-то были? – не унимался старик. Тетя Нюра перевела на него стеклянный взгляд и молча развела руками.
– Поганцы! Коська твой – поганец! И Павлик – поганец! Не было от тебя, Матвевна, всю жизнь никакого толку! Один Владька – человек – и тот дурак! – старик резко развернулся к стене, злобно фыркнул и продолжил. – Живешь сто лет, а попусту землю топчешь! Сколько людей померло... – он громко закашлял, отхаркивая мокроту в кулак, сотрясаясь всем телом под горой одеял и словно наполняя комнату густым, как желе, страшным нечеловеческим рыком. Когда он прокашлялся и затих, Матвевна потянулась к ковшу на табуретке и налила в стакан воды. Не предложив старику, она молча придвинула стакан к краю табуретки и снова застыла на своем стуле.
– Пойду к Магдалине, – с поклоном привстала она, сгребая с пола свою заметно опустевшую сумку. Старик молчал. – Потом к Николавне. От Маруси Лапиной тебе привет и пожелания доброго здоровья.
Старик хмыкнул, отвернулся.
– Не померла еще?
– Лежит.
Матвевна затянула потуже теплый зеленый платок, оправилась.
– Здравствуй, Иван. Пойду, – осторожно шагнула через высокий порог, держась за косяк, и уже в сенях, топочась мокрыми калошами по грязному картону, зашептала молитву и перекрестила впереди себя.
– Матвевна! – донеслось из задней. – Коли не помрешь, приходи завтра!.. А уж помрешь, так…


Отчаянный возглас Ивана Алексеевича прервал громкий надрывный кашель. Он словно заметался в легких старика, никак не находя выхода, и рвался через сухое горло то нечеловеческим криком, то удушливым лаяньем. Матвевна стояла в сенях и кивала своей покорно склоненной головой, губы ее беззвучно шептали слова молитвы. Крестясь, она глухо хлопнула дверью, и Иван Алексеевич, откашлявшись наконец в край влажной подушки, замер, боясь шелохнуться и нарушить хрупкую тишину, в которой утонуло и мерное тиканье настенных ходиков, и стук ноябрьского полдня в окно. Все вдруг замерло в стылом липком воздухе темной комнаты. Иван Алексеевич беззвучно вытянулся на постели, прислушиваясь к тихому скрипу то половиц веранды, то ветхого крыльца. Мысленно он провожал Матвевну из двора до массивной двери, закрывал за ней вечно лязгающий засов, смотрел ей в след и даже слышал, как едва уловимо затворилась покосившаяся калитка сада, ведущая в тесный проулок меж их домами. Он потянулся вперед, глаза его выжидающе впились в узкую яркую полоску дневного света. В ней после тягостной минуты ожидания мелькнуло зеленое пятно платка тети Нюры. И старик выдохнул. Ветер швырнул в окно пригоршню ледяной крупы, ходики побежали вперед, и под обмякшим телом старика еле слышно скрипнули пружины дивана. Он лежал неподвижно, уставившись стеклянными глазами в крашеный потолок, не шевелясь и не моргая, сложив руки на груди, и весь напоминая труп. И только в горле, в тихом звуке клокочущей мокроты еще долго раздавался его горький надсадный вой.

Следующий

Стоял мороз. Колючие снежинки, кружась в бесконечном танце ветра, больно били по замерзшим щекам. Алешка крепко держался за руку деда. От его большой, сухой ладони исходило тепло, и он чувствовал его через пуховые варежки. Дед не носил перчаток. Весь его могучий вид был словно вызовом развеселившейся к полудню вьюге. Его старая куртка-телогрейка была распахнута, а небрежно повязанный вокруг дряблой шеи шарф развевался на ветру. При виде такого бесстрашия Алешка ежился и еще крепче сжимал его руку. Время от времени он запрокидывал голову кверху, чтобы посмотреть, не замерз ли дед, и каждый раз гордился им. Дед возвышался над маленьким Лешкой как нерушимая скала, его тусклые с прищуром глаза смотрели в изгибающуюся на повороте полоску трамвайных путей и ждали.

– Ничего, скоро придет, – кряхтя говорил он; Лешке становилось радостно от этих слов.

Выцветший нос трамвая показался на горизонте, когда Алешка совсем замерз и думал, что, наверное, превратился бы в ледышку, не будь с ним его деда. Резво взлетев по ступенькам, он бодро осмотрелся: свободных мест было мало, но он успел прыгнуть на холодное сиденье и занять место его спасителю-деду, прикрыв седушку ладонью, как учила мама. Счастливый, он весело засмеялся, замотал ногами в серых валенках и, стряхнув с шапки снег, тут же уставился в окно, на котором мороз уже оставил свои загадочные узоры.

– Петро! – услышал Лешка громкое, потонувшее в шуме тронувшегося трамвая.

Дед, развернувшись к нему спиной, приветствовал съежившегося от мороза человека. Человек, кутаясь в черный полушубок, прятал свое вытянутое коричневое лицо под массивную ушанку; глаза его вдруг вспыхнули при виде деда, кривой рот растянулся в беззубую улыбку. Он закашлялся и весь затрясся в ответном приветствии, судорожно пожимая деду руку своей костлявой в крапинку ладонью.

– Петро, ты ли?! Столько лет! Дай обнять старого товарища!

Но объятий не получилось – деду мешала ручка сиденья, да и Петро, охотно потянувшись вперед, только привстал и достал деда до плеча. Лешка в замешательстве наблюдал за тем, как дед, радуясь встрече, вдруг совсем ожил и сгоряча даже стянул с шеи шарф.

– Ты куда собрался? – громко говорил он.

Петро пожимал плечами – с его высохшего морщинистого лица так и не сходила некрасивая улыбка.

– Ты все там же...?

Петро кивнул. Когда он кивал, то закрывал веки, и на них отчетливо проступала синева.

– Жена твоя как?

– Померла...

Дед издал протяжный свист, снял шапку, демонстрируя всем присутствующим свои редкие седые волосы, тут же вставшие торчком на затылке.

– Как же, Петро...

– А так...Три года уж как. Инфаркт, да...

Дед снова просвистел, натянул назад шапку.

– Вот ведь... а моя жива, ага, слава Богу...

Когда речь зашла о бабушке, Алешка оживился, смелее глядя на странного Петро, снова закутавшегося в свою шубу и втянувшего голову в плечи. Петро не смотрел на него: его потухшие глаза все время были опущены на руки, сложенные на трости впереди себя, он лишь изредка поднимал свой печальный взгляд на деда. Тот на миг поутих, произнеся горько "даа..." и снова заговорил:

– А Генка-то! Геннадий Поливанов, помнишь? С тобой рядом жил, а...?

– Помер, – не дослушав, прервал Петро.

– Как так...

– От... – Петро вытянул шею, щелкнул по ней своими длинными пальцами и дед осунулся снова.

– Да как же...

– А так... В гараже и окочурился.

Услышав такое смешное слово, которым бабушка всегда ругала деда, Алешка подскочил на месте и хихикнул.

Петро улыбнулся.

– Внучок?

– Лешка. Шестой годок уже. Самый младшенький, ага!

Поняв, что речь про него, Алешка радостно заерзал на месте и заулыбался во весь рот – у него тоже не хватало зубов.

– А, Петро! А помнишь Витьку хромого из шестого подъезда... переехал-то еще в восемьдесят третьем? Я ж встретил его... в больнице лежали вместе, в кардиологии... Так и живет один. Нет у него никого. Бобылем, ага...

– Витька-то... Молчанов... как не помнить...жив, что ли?

– А что ему станется? Жены нет, умерла ж еще при нас...

– И брат его помер в январе...

– Да ну?

– Да вот... – и Петро снова щелкнул по шее.

Дед тяжело вздохнул, утер лицо шапкой и снова надел ее.

– Ты прям расстроил меня, Петро... – хрипло сказал он. – И не осталось-то никого...

Петро снова закивал, не поднимая глаз на деда, сипло спросил:

– Кто следующий? Я иль ты? – бесцветные губы его сложились в кривую усмешку, он закашлялся в ворот полушубка и замолчал.

– Да ну тебя, Петро...

Петро вышел на следующей остановке. Трамвай устало выдохнул, заскрипел, остановился, и он, опираясь на свою трость, спешно спустился по ступеням. Дед еще долго смотрел ему вслед, не поворачиваясь к Лешке, непонимающему скорбь своего сломленного героя. Дед сидел, сильно сгорбившись, неподвижно и безмолвно, словно совсем забыл о нем. Когда трамвай, шатаясь, тронулся, он повернулся и повязал обратно шарф, в два оборота, как всегда просила бабушка. Потом, приподнявшись и достав полы своей телогрейки, застегнулся. Лешка смущенно проверил и свои пуговицы, посмотрел на деда: тот сидел как истукан, гордо и смело глядя впереди себя. И никто кроме Лешки не видел застывшие в уголках его глаз две прозрачные капельки.

 

Первый снег

Под убаюкивающую и ненавязчивую «Wonderfurl World» Луи Армстронга группа молодых людей, облокотившись и откинувшись на резные стульчики, взирала друг на друга. Они не виделись целую неделю: житейские дела раскидали их по городу и вот теперь вновь собрали в уютной кофейне с красивым названием «Сладкая жизнь».

Молодой человек, парень лет двадцати в нежно розовой футболке и клетчатом шарфе, небрежно повязанном вокруг шеи, улыбался уголками губ, переводя томный взгляд своих темных глаз то на друга, то на подругу. Перед ним остывал крепкий кофе, и он, ни разу к нему не прикоснувшись, только дотрагивался до горячего фарфора фирменной кружки и грел руки.

Девушка напротив с длинными заплетенными в густую косу рыжими волосами, наоборот, постоянно пробовала губами свой капучино, вдыхая еле уловимый аромат миндаля, и тоже грела руки. На ее солнечном, покрытом веснушками лице сияла счастливая улыбка. Иногда ее игривые глаза бегло заглядывали в чашку друга, от которой соблазнительно пахло горячим шоколадом, а потом она быстро черпала сладость из его чашки и, довольно облизывая ложечку, заливисто смеялась.

Ее друг, парень в теплой жилетке цвета мокрого асфальта, позволял ей эту шалость, как и добрые смешки в свой адрес, спуская все с рук в связи с долгожданной встречей и каким-то странным предпраздничным настроением. К тому же за окном сыпали первые хлопья снега, вызывая вокруг бурю теплых восхищенных эмоций.

– Как красиво, – потянула последний слог девушка. Ее светло серые глаза заворожено смотрели в окно, не замечая ни приглушенного света рекламного щита, ни разноцветных лампочек гирлянд на раме. Она восторженно проводила взглядом человека за стеклом и тут же развернулась, чтобы встретить его на пороге кафе. Едва колокольчик над дверью звякнул, в кофейню спешно зашел мужчина, стряхивая с плеч мокрые пушистые снежинки.

– Видите? Там столько снега!

Парень в розовой футболке подтянулся к столу и сложил на него локти.

– Как там, у Сплинов… Первый снег был самым чистым…

– Чище, чем мы все, – подхватил друг.

Девушка радостно сморщила носик – она была почти влюблена в эту сказочную обстановку. Ей уже мерещились сугробы и веселые снежки, в которые они традиционно играли с друзьями; и за два месяца вперед она уже чувствовала атмосферу Нового Года с его праздничным настроением и ожиданием чуда, запахом мандаринов и подарками. К тому же обстановка в кофейне располагала к размышлениям.

– Я завел пса! – воскликнул парень в розовом, словно очнувшись. Он схватился за телефон и некоторое время, не обращая внимания на восторженную улыбку подруги, искал фото. – Вот, смотрите! Я назвал его Чемодан!

Умиление на лице девушки, растянувшее ее губы в улыбке, наконец, вылилось в свет протяжным одобрительным «о-ох», и она засмеялась.

– Взял из приюта? А почему Чемодан?

– Да на прошлой неделе возил туда корм, вот не удержался. Смотрите, какой он фотогеничный… и коричневый! У деда когда-то был такого цвета чемодан, и вот…

Девушка, не выпуская из рук телефон, снова вздохнула, по-детски сжав тонкие губы в полоску, парень в жилетке был более сдержанным и в знак одобрения только похлопал друга по плечу.

– Я всегда знал, что ты не сухарь! – добавил он и вновь откинулся на резную спинку стула.

– А у тебя что нового? – вдруг переключилась на него девушка. Глаза ее, окаймленные пушистыми рыжими ресницами, в ожидании сощурились и едва он развел руками в стороны, как она недоверчиво протянула, – Да ла-адно! Как работа?

– Пытаюсь найти вдохновение… – томно ответил парень и медленно приподнял ложечку из чашки с горячим шоколадом. Шоколад соблазнительной струей потек вниз, приковывая взгляды друзей и на миг отвлекая от темы.

– Вдохновение и журналистика?.. Как-то не сочетается… – отреагировал парень в розовом, едва ложечка, чуть звякнув о край фарфора, вновь оказалась на месте.

– …был недавно в доме престарелых…думал написать статью о старости, но… нет, это нереально! Я чуть не расчувствовался – они все звали меня «сынок», и… они все такие несчастные!

Парень снова схватился за ложечку, стараясь не смотреть в померкнувшие глаза друзей. Испепеляющий взгляд девушки, еще мгновение назад светившийся от радости встречи ярким солнечным заревом, теперь пытливо пронзал его в самое сердце, и он, сложив руки на столик, только уперся глазами в остывающий горячий напиток.

Когда молчание в кругу друзей вновь загнало их в свои мысли, а девушка, оторвав завороженный взгляд от окна, наконец, улыбнулась, все трое посмотрели друг на друга и смущенно хмыкнули.

– А на следующей неделе состоится вег-парад. Мы, наконец-то, этого добились! – вдруг восторженно произнесла девушка. – Участвуют не только веганы, но и вегетарианцы, так что вы тоже обязаны там быть. Может хоть один или два человека задумаются о том, что животные – это не еда. А это для нас уже победа! Так вы придете?

Парни участливо закивали головами.

– …если не трудно, черкните пару строк на нашем сайте, что вы думаете по этому поводу.

– Что я думаю… - отозвался парень в розовом. – Мясоеды – это убийцы, вот и все! – он вальяжно развалился на своем стульчике и отвел глаза.

– Вот и хорошо! Спасибо! На мне все плакаты и организация!

– Я могу помочь, – с энтузиазмом сказал парень в жилетке.

Девушка восхищенно хлопнула в ладоши, радуясь отзывчивости друзей по-детски открыто и всей душой. Ее большие серые глаза заволокло пеленой умиления и она, теряясь в словах и эмоциях, только положила свою руку на плечо друга. – Какие вы молодцы! – выдохнула она и снова завороженно перевела взгляд на окно: белые хлопья в порывах ветра игриво кружились в своем нескончаемом танце и звали на улицу.

За совместным молчанием и собственными размышлениями друзья не заметили ни сменившего Армстронга Фрэнка Синатры, ни подошедшего к ним молодого официанта.

Щуплый парнишка в черной фирменной футболке и длинном фартуке с бейджиком на груди стоял за спиной рыжеволосой девушки и молчал.

– Счет, пожалуйста, – очнулся парень в розовом и на быстрый испуганный кивок официанта только засмеялся.

– Такой милый! – буркнула ему девушка вслед.

– Пришибленный какой-то! – нахмурился парень в жилетке.

– Ну, он же стажер! Я оставлю ему чаевые, он мне понравился! Надо поддерживать молоденьких официантов, им и так нелегко! – и она, спешно вытащив из кармана две сотни, аккуратно положила их под чашку недопитого капучино.

В ожидании счета друзья неторопливо одевались, отпускали шутки, допивали напитки. Девушка, повязав вокруг шеи широкий вязаный шарф, подолгу смотрела сквозь окно на снежную сказку, в которую она с минуты на минуту окунется с головой. Прыгнет со ступеней небольшого крыльца любимой кофейни и тут же окажется в эпицентре игривого вихря снежинок. В голове ее уже зарождались самые смелые идеи и мысли, и она в радостном порыве поделиться ими с друзьями, только вскочила с места и застыла. Идея продолжить вечер под хлопьями первого снега так и не сорвалась с языка. Оторопев и стерев с лица улыбку, девушка безмолвно смотрела в окно: за ним, припав к холодному стеклу маленькой бурой ладошкой, стоял ребенок. В полурасстегнутой, широкой не по размеру телогрейке, в большой шапке, надетой на цветастый платок, он казался злобным карликом, испортившим волшебство сказки своим появлением. Он был не к месту и не ко времени в этом стремительном беге к хэппи энду. Его большие рыскающие глаза с любопытством бегали из стороны в сторону, на смуглом грязном лице застыло неподдельное изумление. Подтянув вторую ладошку кверху, он вытянул длинную шею, воровато заглядывая в светлое помещение, и вдруг столкнулся с глазами рыжей, как летнее солнце, девушки.

– Тихо! Не оборачивайтесь! – зашептала девушка, резко опустившись на стул и пригнувшись к столешнице. Парни удивленно повели головами, но беспокойный взмах руки заставил их повиноваться и замереть в исступлении.

– Что там?

– Там… там пацан… беженец! Так страшно… он просто стоит и смотрит на меня… как в фильме ужасов! – обезоруживающий страх забился в ее глазах и она, метнув взгляд в сторону, снова пригнулась. – Он так и смотрит…

– Да, ладно… это всего лишь…

– Не оборачивайся! Я их боюсь… их глаза… они гипнотизируют!

Парень в розовом откинулся на спинку: он был уже одет и молния на пуховой куртке, врезавшись в подбородок, неприятно стягивала его шею. Это волновало его больше, чем возникшая вдруг проблема. Он скривил недовольную гримасу – испуганный вид друзей его откровенно настораживал, но повернуться назад к окну он не решался. Как и парень в жилетке, так и не сводивший с подруги обеспокоенных глаз. Он хмурился, но следовал всем ее указаниям.

– Смотрит? – только тихо шепнул он, когда молчание затянулось.

– Да. О, я боюсь его! Вдруг он зайдет?

– Думаешь, он подойдет к нам? – с улыбкой спросил парень в розовом.

– Не знаю…

– А что ему надо?

– На жалость давит сто процентов! Лишь бы не зашел… лишь бы не зашел… – девушка подтянула на колени сумку, обхватила ее руками.

– Да ладно, его сюда никто не пустит! Он нищий, он и сам не посмеет зайти в такое место! – возмущенно воскликнул парень в розовом, призывая друзей к благоразумию. Друзья молчали: девушка, втянув голову в плечи, пряталась за его фигурой; парень в жилетке, стараясь вести себя естественно, не сводил с нее глаз. Вся эта нелепая ситуация уже начинала надоедать, и друг, так и не дождавшись ответа, вновь застегнулся на молнию и резко повернулся назад.

– Ну, и где? – громогласно прозвучало над их головами, и он развернулся к чуть вспотевшему окну всем телом. Темное стекло переливалось в радуге разноцветных гирлянд, за ним стеной валил снег.

Девушка вытянулась, словно выглядывая из окопа; в глазах ее все еще метался страх, она уставилась в окно, потом на входную дверь, в ужасе ожидая, что она откроется и все ее опасения предстанут на пороге в образе маленького, замерзшего оборванца. Дверь не открывалась, колокольчик над ней замер и только дружеское «бу!» и хлопок по плечу заставил ее дрогнуть и, наконец, расслабить плечи. Она тяжело выдохнула, все еще сомневаясь и вглядываясь в темные очертания улицы, не замечая, что от прежнего напряжения не осталось и следа, а друзья уже превратили в шутку столь неприятный, щекочущий нервы момент.

– Я спасу тебя, если что! – смеялся парень в розовом.

– Мы закидаем его первыми снежками! – поддержал парень в жилетке.

Напряженное лицо девушки тронула робкая улыбка: снег за окном, не переставая, валил пушистыми хлопьями, вновь пробуждая покоренное на миг чувство беззаботной радости. Странный мальчик с большими черными глазами исчез, будто растворившись в ворохе снега, вернув утраченное на мгновение ощущение полноты жизни. И все вокруг снова оживилось: немногочисленные посетители мелодично звенели ложками, разговаривали во весь голос, кофе-машина мерно шумела у стойки, казалось, даже Элвис Пресли запел громче и веселее, а белые хлопья за окном, закружившись под "Don`t be cruel", прибавили темп. С прежней беспечной улыбкой на лице ей весело подмигивал парень в жилетке, и уже ничто не напоминало о крохотной капле дегтя в сахарной вате первого снега. Только бодрый, смеющийся голос друга пронесся у самого уха успокаивающе:

– Пойдем, трусиха-активистка! Никто тебя не тронет!

 

Комментарии: 8
  • #8

    Светлана (Суббота, 02 Сентябрь 2017 19:36)

    Новый рассказ Валерии "Свидание". какая чистота. целомудренность отношений! А ведь так было когда-то!
    Спасибо за "окошечко" в детство.

  • #7

    Наталья (Четверг, 26 Июнь 2014 06:57)

    Здравствуйте Валерия! Спасибо за ответ на моё письмо. Я сразу почувствовала, что это личная история. Думаю, что Ваша Бабуля была бы рада такой памяти о себе. Видимо бабушка повлияла на Вас так же, как на меня дед! Случай из его детства я записала тоже в память о нем. Мне бы хотелось поделиться этим циклом рассказов с Вами. Если Вы пришлёте адрес буду рада или можете почитать на этом же сайте Симонова Наталья,рассказ Путешественники. Валерия, ещё я прочла Ваши стихи об осени. Великолепные! Напишите если Вам понравится рассказ.

  • #6

    Валерия (Пятница, 20 Июнь 2014 11:17)

    Спасибо, Наталья, за добрые слова! Случай биографичен практически на 90%. История бабушки о замужестве - это ее рассказ из жизни. Последние ее годы прошли в крохотной каморке и болезни. Мне очень хотелось оставить мою бабушку в памяти, потому я старалась передать даже малейшие детали ее жизни и особенности ее речи. Я обещала ей, что она будет жить очень долго и я рада признанию этого рассказа в конкурсе Первая роса. Всем огромное спасибо!

  • #5

    Наталья (Четверг, 19 Июнь 2014 19:33)

    Валерия! мне очень понравился рассказ Горько. Действительно становится горько, когда в жизни встречаешься с безразличием близких. Я как наяву увидела старушку, больную прабабушку Жени.
    Такие истории учат человечности. Надо больше говорить о доброте. Интересно этот случай из жизни? Добра и вдохновения Вам!

  • #4

    Валерия Прохорова (Воскресенье, 08 Июнь 2014 05:08)

    Спасибо всем за отзывы! обязательно прислушаюсь к критике! Всех вам благ!

  • #3

    Элла Жежелла (Понедельник, 21 Апрель 2014 14:28)

    Действительно, прекрасный рассказ, трогательный, интересный, да еще и с моралью.
    Единственное (ну, нельзя же исключительно хвалить, надо и придраться!) - название. Конечно, не стоит усложнять, придумывая что-то вычурное, но и "Горько!", хоть и подходит, безусловно, отвлеченно для данного рассказа.
    Но это уж в качестве "ложечки дегтя", чтобы не выглядеть излишне восторженной.

  • #2

    Mary Kiakhidy (Среда, 15 Январь 2014 13:40)

    Прекрасный рассказ. Жизненный, трогающий до слёз, с глубокой моралью. Достоин первого места. Автору большое спасибо и конечно удачи в конкурсе!

  • #1

    Людмила (Вторник, 03 Сентябрь 2013 19:15)

    Прекрасный грустный рассказ. Желаю удачи автору!