Николай Полотнянко

НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ПОЛОТНЯНКО.

Родился 30 мая 1943 года в Алтайском крае. 

Окончил Литературный институт имени А.М. Горького.

Николай Алексеевич является автором романов: «Государев наместник»,  «Атаман всея гулевой Руси», «Клад Емельяна Пугачева», «Жертва сладости немецкой», «Бесстыжий остров», «Загон для отверженных», «Минувшего лепет и шелест», «Счастлив посмертно», комедии «Симбирский греховодник»,

а также поэтических сборников: «Братина» (1977), «Просёлок» (1982), «Круги земные» (1989), «Журавлиный оклик» (2008), «Русское зарево» (2011) «Бунт совести» (2015), «Судьба России» (2016), «Как хорошо, что жизнь прошла» (2017), «Прекрасная Дама»(2017) и других.

С 2006 года – основатель и главный редактор журнала «Литературный Ульяновск».

В 2008 году Николай Полотнянко  награждён Всероссийской литературной премией имени И.А. Гончарова, в 2011 году – Почётной медалью имени Н.М. Карамзина, в 2014 году – орденом Достоевского 1-й степени, в 2015 – премией Н.Н. Благова.

КНИГА БЛАЖЕНСТВ

К вечеру задымились сугробы, пошёл жёсткий, крупяной снег, и началась метель. Быстро темнело, заходившее солнце еле пробивалось сквозь синеватую молозивную пелену взбаламученного снега тусклой сизо-багровостью, суля на завтра ещё большую непогоду. Буран с какой-то весёлой радостью накинулся на посёлок, застучали брызги ледяной крошки в окнах, завыл ветер в печных трубах, и старые прикопчёные заводской пылью сугробы вмиг побелели, омоложенные свежим снегом.

Аккумуляторщик Вася Затонов брёл по узенькой тропочке домой и ощущал в груди приятное беспокойство от предчувствия весёлого вечера, который обычно проводил в заводском общежитии у девчат. Жениться Вася в ближайшее время не собирался, да и не задумывался над этим, как он говорил, безнадёжным вопросом. Холостяковал, хотя все парни его возраста уже поженились, и ещё не успел приучить себя к мысли, что нужно заводить семью и обрастать ребятишками. Жил он в посёлке при керамзитном заводе. Вдвоем с матерью они занимали в бараке узкую, как траншея, шестнадцатиметровую комнатёнку. Мать работала уборщицей в заводоуправлении.

 

Возле барака Вася привычно обстучал валенки об косяк и вошёл в коридор. Привалясь спиной к стене возле затоновской квартиры сидел на корточках двоюрдный брат Борис и курил. Борис был непривычно трезвый и понурый.

— Ты чего здесь рассупонился? — спросил Вася.

— Телеграмму дядя Фёдор отбил. Бабушка померла.

— Да что ты! — испуганно выдохнул Вася.

— Час назад принесли…

В комнатёнке Затоновых на обеих кроватях кучно сидели родня. Тётки плакали, мать увязывала какие-то вещи в мешок, Борисовы мальчонки испуганно таращились на всеобщую сумятицу и хныкали.

— Иди, сынок, проси машину, — сказала мать.

 

Директор машину дал без лишней волокиты, но долго пришлось уламывать шофёра, молодого, только отслужившего в армии Генку Федотова, который ныл, ругался, потом ещё дольше возился в моторе разбитого уазика, регулируя карбюратор.

— Это надо же придумать за двести вёрст на ночь переться! — ворчал Генка. — Надо было твоей бабке так не вовремя загибаться. Ни за что мы не доедем, видишь, что творится?..

Пуржило уже вовсю, снег шёл сплошной белой шатучей стеной, сквозь щели гаражных дверей залетали блескучие жёсткие снежинки.

— Давай, Генка, покороче, — торопил Вася шофёра, — бабы мои, наверное, заждались.

— А что торопиться?.. Все одно не приедем, — твердил свое Генка.

— Куда-то вы, ребята, налаживаетесь? — спросил у проходной сторож. — Видал, как закручивает…

— К его бабке на поминки, блины в масло макать поедем! — огрызнулся Генка и захлопнул дверцу.

Когда выехали на шоссейку, Генка последний раз плюнул себе под ноги, включил радиоприёмник и сказал:

— Моей «Яве» аккумулятор переберёшь, и мы квиты…

— Сделано, — согласился Вася. — Давай к моему бараку.

 

Мать и тётки сидели, что называется, на узлах. Смерти бабушки ждали, поэтому уже впрок было заготовлено достаточно риса и изюма для кутьи. Колбасу и водку купили, пока Вася ходил за машиной.

— Это место не занимать, — сказал Генка, когда тётки, кряхтя, стали умащиваться на сиденьях, и поманил Васю рукой к себе.

— Понимаешь, Вася, я тут хочу одну девчонку прихватить с собой. Ты как? Не против?..

— А что за девка? — не понял Вася.

— Да так, одна. Она в магазине работает. Сегодня меняется, два дня у неё свободных. По пути подскочим, она сиденья не продавит, а то, что я с вами делать буду?.. Мне эти свадьбы и поминки надоели.

— Ну, бери, — поморщился Вася. — Только сам устраивайся с ней, как знаешь, не на гулянку едем.

— Это закон! — ухмыльнулся Генка и нажал на стартер.

 

Ослеплённый метелью город летел навстречу по обе стороны дороги, размытой светом уличных фонарей. Снег шёл сверху тяжёлой зыбучей массой, и было видно, что будет идти он долго, пока набитые под завязку облака не облегчатся от своей ноши и не лягут вслед за снегом на землю плотным морозным туманом.

Возле магазина, где-то на окраине города, Генка притормозил, крикнул: «Айн момент!» и побежал к своей продавщице.

— Куда это он?.. — забеспокоилась мать.

— Да так, тут попутчица одна напросилась, — нехотя ответил Вася. — Говорит, что в Катериновке живёт её тетка.

— Катериновка же дальше…

— Подбросит, что ему делать…

В полутьме машины Вася продавщицу поначалу не рассмотрел. Она плюхнулась рядом с ним на сиденье и на первом же резком повороте привалила к нему свою тяжёлую жаркую ногу. Перебивая бензиновую гарь, в машине запахло водкой.

— Вот сволочь! — чертыхнулся про себя Вася, но тут же подумал, что, когда он приходит в общагу на поддаче, от него пахнет точно так же. — Своё дерьмо не воняет, — спокойно заключил он и опять подумал, что девка видно ничего, кости не выпирают, ладно на него всем боком улеглась.

От близости к этой горячей, несомненно доступной женщины Вася почувствовал в себе какую-то неуютность и даже вспотел слегка, потому что продавщица продолжала к нему тесниться, давая возможность чувствовать все изгибы своего молодого сильного тела. Искоса поглядывая на неё, Вася заметил, что глаза у нее закрыты, она чему-то улыбалась, слегка покачивая головой, когда машину встряхивало на ухабах.

Кровь бросилась к Васиным ушам, в висках тонко и пронзительно застучало, в глазах на мгновенье потемнело, и он положил свою руку на ее колено.

— Я что мешаю, да?.. — хрипло спросила продавщица.

— Да нет, нет! — испугался Вася. — Я смотрю, тут где-то портфель мой.

— Он у меня, сына, — сказала мать. — Ой, метет, не приведи господи!

И правда, в поле, за городом, мело еще сильней. Автомобильные фары выхватывали узкий клинышек света из темноты, и в этом свете уже были не различимы отдельные снежинки, а крутилась сплошная белая масса, и казалось, машина мчалась вперед между двух белых стен, которые бесконечно возвышались по обе стороны дороги. Через асфальт сильно мело, но он был еще чист и посверкивал антрацитовым блеском от сплошной вокруг белизны.

— Вот суконка!.. — обиделся Вася на продавщицу и отодвинулся от нее к самой дверце. Из щели дуло, залетали и били в лицо мелкие колючие снежинки, остужая пылающие щеки и уши. — «И что это я, как последний подонок. У меня бабушка умерла, а я к ней прилип. Ни стыда, ни совести. Сволочь, последняя сволочь!..»

Вася стал думать о том, что бабушки нет на свете, и ничего, в сущности, не изменилось, кроме того, что одним человеком стало меньше, только и всего. Эти ушли, придут другие, третьи, и так до скончания времени, если вообще что-нибудь может начинаться и кончаться. Подумав об этом, он болезненно ощутил свою малость и никчемность перед тем, что теперь уже навсегда скрыло в себе бабушку. Она вынянчила его, пока мать бегала за отцом по его северным вербовкам, которые денег не дали, а здоровье и матери, и отца сгубили.

Баба Клава была строга. Вася из детства хорошо помнил огромную русскую печь в старом доме и палати, под которые был подоткнут гибкий ивовый прут.

«Ах, разъязви вас!», — кричала бабушка, когда ее выводили из терпения, и доставала прут. До битья дело доходило редко, но прута все боялись.

 

Асфальт кончился, но дорогу еще не замело. Машина жестко запрыгала на комьях осенней смерзшейся грязи, и Генке пришлось резко сбавить скорость. От города отъехали немного: каких-нибудь километров пятьдесят. Встречные машины попадались редко, было уже около двенадцати ночи.

— Водка-то есть? — спросил Генка.

— А зачем?..

— Вдруг до утра загорать придется. Дорога, видишь, какая…

— Лучше уж твою машину спалить, чем на морозе водку пить.

— Да будет вам накаркивать, — вмешалась тетя Галя. — Не дай бог!..

Дорога пошла под уклон. Низкий участок разбитого машинами шоссе был завален снегом. Генка с разгона пытался проскочить занос. У радиатора взбугрились волны снега и поползли на ветровое стекло, мотор взвыл на пределе.

— Все. Хана!.. — сказал Генка и, включив заднюю скорость, выехал на чистое место. Ну, что делать будем? — и заглушил мотор.

Все молчали, только выл и рвал тент с машины плотный ветер.

— Надо что-то придумать, — сказал Вася, чтобы успокоить женщин, и вылез из машины.

Отплевываясь от снега, который с размаху ударил ему в лицо, он огляделся по сторонам, но ничего не увидел, кроме взбаламученной вьюгой тьмы. Из нее, словно белые шмели, вылетали на узкий свет фар крупные снежинки и, миновав освещенное пространство, опять уносились во тьму. Было холодно. Снег не таял на лице, а обжигал щеки, и Вася почувствовал узкую полоску холода, которая медленно потекла между лопатками.

Вокруг не было никого, и Вася, удрученный очевидным безлюдьем, полез обратно в машину. Она порядком выстыла, и Генка, чтобы прогреть ее, завел мотор.

— Эх, была не была! — закричал он и с разгона навылет пробил сугроб…

 

В деревню они приехали под утро, измученные до песочной рези в глазах бессонной ночью, дорожной тряской и холодом. Генка с продавщицей поехали устраиваться в гостиницу лесничества, а Вася с матерью и тётками пошёл к старому рубленому дому, на крыльце которого толпились молчаливые люди.

Бабушка лежала в горнице. Гроб стоял на двух табуретках, сработанных надёжно и грубо, наверное, полвека тому назад, когда ещё не было и в помине современной блескучей мебели. Вокруг гроба на диване и гнутых венских стульях синели какие-то незнакомые Васе благостные старухи в тёмных платьях и низко подвязанных чёрных платочках. В горенке терпко пахло настоем богородской травы и оплывшим воском свечей.

— Вот так… вот так, — растерянно бормотал дядя Фёдор, глядя слезящимися красноватыми глазками на сестёр. Те плакали. Истошно кричала жена дяди Фёдора Елена. Ей полагалось по обычаю горевать громче всех, чтобы не осудили соседи.

— Кто это такие? — спросил Вася, кивнув на благостных старушек.

— А кто их знает, племяш! Молокане будто. На похоронах дверь всем открыта.

На пороге горницы показался высокий сухой старик с толстой книгой в руках.

— Воссоединитесь родные и близкие, — сказал он надтреснутым баском, — с новопреставленной рабой божьей. Братья и сестре будут петь, чтобы пути её были прямы и ухожены человеческими слезами.

Вася слегка опешил от всей этой белиберды. В горнице было полно черных старушек, среди которых кое-где поблёскивали лысинами старички в пиджаках и застёгнутых наглухо рубахах. Пригласивший войти в горницу старик был чем-то вроде вожака. Он сел на стул, сверкая стёклами очков, и на коленях у него лежала толстая книга.

— Наверное, Библия, — решил Вася и не ошибся.

— Братья и сестры! — торжественно начал старик, выждав, пока родня рассядется вокруг гроба. — Как учил апостол Павел, спасение во Христе. Итак, возлюбленные, имея такие обетования очистим себя от всякой скверны плоти духа, совершая святыню в страхе Божьем…

Говорил он вдохновенно, но о чём, Вася толком не понял. Он только заметил, что старушки вo все глаза смотрят на старика, заученно повторяя его некоторые особенно яростные призывы. Лишь одна широколицая старуха смотрела на оратора с явным неодобрением. Она усмехалась, покачивала головой и всё норовила заглянуть в библию.

— Светильник для тела есть око. Если око…

— Итак, ели око, — перебила старуха.

Старик поперхнулся, зло посмотрел на соперницу и, стерев с лица негодование постной улыбкой, завёл псалом. Пели протяжно, истово, со слезой.

 

Уже равнодушная ко всему бабушка лежала в гробу, скрестив на груди руки с грубыми жёлтыми ногтями. Лежала бледная и не ведала, что столько народу заняла своей кончиной. Она умерла на восемьдесят втором году в морозное утро на своём рабочем месте, возле печи, в которую только-только успела положить поленья и бересту. Потянулась за спичками, а сердце и остановилось.

В дверях горницы толпились люди. Одни уходили, другие приходили, кое-кто крестился, но большинство смотрело с невольным испугом на торжество смерти, сняв шапки и потупив глаза.

Пришёл какой-то мужик в заскорузлой телогрейке и вызвал дядю Федора. На кладбище заканчивали бить в мерзлоте могилу, и мужикам требовалась еда и выпивка.

А старухи всё пели и пели, широко раскрывая чёрные пустые рты. Наконец они устали и замолкли, утирая потные лица уголками платков.

— Я думаю, — сказал вдруг старик с Библией, обращаясь к Васе, — молодой человек не откажется прочитать над покойницей книгу блаженств. — И поднялся со стула, намереваясь уступить ему место.

Васю будто кипятком обварили, он покраснел, потупился и хрипло забормотал:

— Я неверующий. Не верю я… И бабушка не верила. Затеяли тут…

Старик язвительно и, как показалось Васе, победно усмехнулся, затем лизнул указательный палец и перевернул полдесятка страниц.

— Молодёжь, молодёжь… Ни стыда, ни страха, — гусынями зашипели старухи.

Вася покраснел и смутился, а старик, дав распалиться старушечьему гневу, ловко обуздал его, начав читать свою бездонную книгу пророков, царей, блаженств и других мудростей. Он явно торжествовал и время от времени бросал на Васю суровые взгляды. Старуха-соперница уже не вмешивалась в его чтение и повторяла вместе со всеми слова Христа: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески несправедливо злословить на меня».

— Затеял волокиту, — обиженно думал Вася. — Самодеятельность дармовая…

Не желая смотреть на старух, он потупился и увидел под гробом ведро с известью. Вася не знал, почему его здесь поставили, но именно это ведро, ржавое с отбитой дужкой, остро пахнущее сыростью, заставило его горько пожалеть себя, и он заплакал.

 

Баба Клава наказывала, чтоб поминки были без водки, поэтому для пьющих поминальный стол накрыли у соседей. В доме дяди Фёдора чаёвничали старухи, оттуда доносилось пение ветхозаветных псалмов.

У соседей было чуток повеселее, но не шумно. Вася разливал водку мужикам, которые целый день долбили могилу, проголодались и теперь молча и жадно хлебали суп, ели кашу и, отдуваясь, пили чай. Наевшись, они встали и также молча ушли. Соседка сгребла алюминиевые миски в здоровенный таз и залила их горячей водой.

— Слышь, что ли, — спросила она, — в лесничестве ваши ночуют?.. Ох и дают, двери не держат…

Вася не ответил. Не до продавщицы и Генки ему было. Он смотрел в окно на тусклые лучи закатного солнца и думал свою самому ещё не совсем понятную думу человека, который начал учиться горьким расставаниям с тем, что ещё так недавно было близко и дорого. И этот бледный зимний мир, эти люди начали приобретать в его душе свою единственную непреходящую цену, за которую он только-только начал платить.

Плачущие звуки старушечьего пения опять привлекли его внимание. В этом пении Васе послышалась жалоба бессильного человека, утомлённого жизнью, но так и не познавшего мир, который осуждён неизвестно кем, на страданья и потери. И ему с особой обострённостью захотелось жить не для каких-то свершений, а просто жить, как живут травы, деревья, тучи.

Соседка гремела мисками и рассказывала, как Генка и продавщица выкомаривали в клубе на танцах. Она их не осуждала, а говорила об этих «выкомариваниях» с удивлением, в котором слышалось и одобрение, и невольная зависть, потому что ей было под сорок, и позволить себе подобное она не могла.

Узенькой тропочкой Вася подошёл к дядиному дому. Старухи ещё не разошлись, но уже не пели, а сидели в горнице и толковали о чём-то своём.

— Понимаешь, племяш, — растерянно сказал дядя Фёдор. — Мы с Хрисанычем немножко выпили для сугреву, а эта ведьма вытурила старика взашей из горницы и книгу, слышь, отобрала.

Хрисаныч, раскрасневшийся, пьяненький сидел вполоборота к кухонному столу и держал в руке стопку водки.

— Да-ить, Фёдор, кто оне? Кто?.. — степенно вопрошал старик и отвечал: — Курьё! Мозгу с головку булавочную. Ишь, замолчали!.. Буки-веди не знают, а туда же. Им библия всё одно, что слепым. Пей, Фёдор, во спасение, во спасение… Тело ублажится, душа утешится…

Хрисаныч, давясь икотой, выпил водку, закусил капустой и хитро посмотрел на Васю.

— Не веришь, значит?..

Вася молчал.

— Не веришь, значит? — повторил настырный старик и пригрозил пальцем. — А ить врёшь, не может того быть, если ты не камень какой, чтобы у тебя трещинка по твоей душеньке не пробежала сегодня.

— Слышь, Фёдор, — обратился Хрисаныч к дяде, — и почему люди не верят? У бога ведь всем всего много…

— Ну, у вас там, Хрисаныч, волынка большая в загробном царстве. Ад, рай, это… чистилище… А тут раз — и в дамки! Был — и нет! Мать вон, слава богу, на девятом десятке. А по моим ранениям до пенсии бы протянуть.

— Старый ты, Фёдор, а ровно дитя малое, как племяш твой, — настырничал пьяненький Хрисаныч. — Ты говоришь, у нас волынка. Не спорю, сложности имеются, а без веры разве проще. Один человек мне сказывал, что триста пород одних могильных червей имеется, ну, как все враз на одного накинутся. Шутка сказать! Волосы дыбом от одного представления!..

Хрисаныч хотел запить очередной стопкой водки свое нравоучение, но тут подскочила широколицая старуха, взгребла его за шиворот и потащила в сени, не забыв прихватить шапку и полушубок. Дядя Фёдор засмеялся.

— Ишь вытворяет, а уж под восемдесять годков…

— Кто это? — спросил Вася.

— Да жена его. Хрисаныч, не гляди, ещё за бабками ухлёстывает. Вот она его и поутюживает за это дело. Дерутся, лаются, ровно молодые. Смехота, а поглядишь, иной раз завидно.

Из горницы тётки начали выносить посуду, расставлять по местам стулья, мыть полы. Младшая дочка дяди Фёдора включила телевизор. В избу ворвался сытый голос комментатора хоккейного матча.

Пришёл Генка с продавщицей, позвал Васю на танцы. Втроём они пошли в клуб. Вася до пота твиствовал с продавщицей, пил вино с мальчишкой завклубом, и неделю после поездки у него болели отбитые в пляске пятки.

МИЛЛИОН

Посвящается русскому поэту Александру Черевченко

 

В автобусе было тесно и жарко. Притиснутый к задней стенке Масляков ощупывал в кармане потными пальцами сторублевую бумажку и решал трудный вопрос: платить или не платить? Голоса кондуктора, призывающего к обилечиванию пассажиров, не было слышно, сотенная была последней, и все это возбуждало в Алексее Борисовиче нехорошие и трусоватые мысли о безбилетном проезде. Один раз, когда где-то в середине автобуса люди зашумели, он, напуганный этим, уже было достал свою мятую сотку, но тревога оказалась ложной, и Масляков засунул денежку поглубже в карман.

Автобус гремел железными внутренностями, скрипел и дребезжал разбитым кузовом, и все сорок минут езды до своего микрорайона прошли для Алексея Борисовича в тягостном борении между страхом быть разоблаченным и оштрафованным и нежеланием расстаться со стольником. Конечно, совесть бывшего советского инженера взывала к оплате, но когда толпа особенно жестоко наперла на него, впечатывая грудную клетку в стальной поручень, возникла оправдывающая мысль об автобусной несправедливости. Ведь платят все поровну, но одни едут вольготно, сидя, а другие – на одной ноге. Сорокапятилетнему Маслякову, естественно, место никто не уступил, так за что платить полную цену?.. Это была явная социальная дискриминация, и не такая уже мизерная, если учесть, что последние три месяца Масляков каждый день мотался из одного конца города в другой в поисках работы. И все впустую, как и сегодня.

 

В середине весны НИИ, где он двадцать лет проработал сначала инженером, потом ведущим инженером, основательно село на финансовую мель, и половину отделов, в том числе и тот, где работал Масляков, сократили. Протестующего шума не было, так, поговорили, кое-кто в негодовании сплюнул в сторону портрета красномордого здоровяка со счастливой улыбкой на лице, который с 1991 года висел в конференц-зале, где директор огласил приказ, и все заторопились по домам. Масляков зашел в отдел, положил в портфель электрокипятильник, фарфоровую кружечку, из которой, бывало, попивал кофе во время обеда, достал из стола общую тетрадь в клеенчатой обложке, где была почти готовая кандидатская диссертация, и тоже сунул ее в портфель, оглянулся по сторонам и вышел вон.

Первое время вынужденное безделье его не особенно тяготило, он отоспался, вылежался, отдохнул почти по отпускному, но вскоре на ум стали приходить тревожные мысли. Перед ним явственно замаячил непростой вопрос: что делать дальше, как жить? Изредка встречаясь с бывшими сослуживцами, Масляков с унынием замечал, что и те маются неприкаянными, по специальности нигде их не берут, вместо кульмана предлагают, в лучшем случае, метлу и совковую лопату. Только двое или трое извернулись. Занялись спекуляцией барахлом, заделались бизнесменами и чувствовали себя вполне вольготно.

 

Прошел один месяц, другой, третий… От бесполезных мотаний по городу в поисках места у Маслякова начали пошаливать нервы, после каждого очередного отказа стало нехорошо стискивать сердце, в отдел кадров он уже входил несмело, как-то бочком, робко, разговаривал заискивающим голосом, торопился вывалить перед кадровиком свои достаточно истрепавшиеся за время хождения документы: паспорт, трудовую книжку, диплом, стопку авторских свидетельств. Да и сам Масляков за время своих унылых хождений порядочно поистрепался. Пиджак залоснился на рукавах и лацканах, на обшлагах не хватало пуговиц, карманы штанов пузырились, но дело было даже не в этом. Просительство и искательство наложили на него отпечаток обреченности, какой только бывает у закоренелых пьяниц. Черты лица, прежде безмятежного и уверенного, стали жестче, от крыльев носа к углам губ пролегли две глубокие морщины, глаза приобрели лихорадочный блеск, волосы поредели, а при разговоре появилась привычка покашливать. Масляков слегка забомжевал, и это отпугивало и настораживало работодателей. Диплом, авторские свидетельства, беспорочная двадцатилетняя служба на прежнем месте значения не имели, ему отказывали, в лучшем случае приглашали заглянуть этак месяцев через пять-шесть.

 

Сегодня Масляков сунулся, было, по объявлению на галантерейную фабрику, где требовался агент по сбыту продукции, но, потолкавшись среди двух десятков претендентов, которые толпились в коридоре, безнадежно махнул рукой и почти весь день бесцельно бродил по центральной улице города, тянул время, чтобы вернулся домой попозже. Он долго сидел на скамейке в сквере, тупо смотрел на снующих людей, вереницы машин, вывески, потом сорвался с места и пошел на берег Волги, где так же долго и бесцельно смотрел с высокого берега на широкую воду, мост, редко проплывающие суда и вальяжно расхаживающих по аллее голубей. Все это существовало как бы отдельно от него, исчезло, проносилось мимо, не задевая сознание и души, где были только усталость и пустота.

«Эх, заснуть бы сейчас, – лениво подумал Масляков, затягивась подобранным на асфальте сигаретным окурком, – заснуть бы сейчас лет на двести-триста. Заснуть, чтобы не видеть этого бардака».

Это была первая и единственная возникшая у него за весь день мысль, и, усмехнувшись ей, он поднялся со скамейки и пошел к остановке автобуса.

 

При возвращении домой самым неприятным для Маслякова местом был подъезд, возле которого постоянно сидели старухи. Раньше он почти не замечал их, проходил, помахивая портфелем, еле отвечал на приветствия пенсионерок. То было раньше. Сейчас же он норовил как можно быстрей и незаметней прошмыгнуть на лестничную клетку.

В квартире пахло мылом, шумела стиральная машинка, Ольга на балконе развешивала мокрое белье. Увидев мужа, она крикнула:

– Подай прищепки! Они в кладовке.

Масляков разулся, взял прищепки и пошел к жене. На балконе он неловко потоптался и, наконец, как бы через силу пробормотал:

– А у меня, понимаешь, опять ничего не вышло.

Ольга погладила мужа влажной рукой по щеке.

– Ничего, Леша. Со временем все образуется, ты ведь не виноват, что так все случилось… У нас хоть резни да холеры пока нет. А работа найдется…

Масляков сморщился, зашмыгал носом и отвернулся. Да, подумалось ему, может быть, все и обойдется, но когда это еще будет. Ольга все-таки молодец. Другая бы заела за безденежье, а эта тянет безропотно на свою учительскую зарплату его и дочь, которая сейчас гостила у бабушки.

– Ты, наверно, ругаться будешь, Леша, – виновато сказала жена, когда они ужинали. – А я ведь не устояла, продала то кольцо, что ты мне из Египта привез. Оно мне ни к чему, пальцы опухли, не лезет. А цену хорошую дали. Вот мы и с деньгами.

Масляков вздрогнул. Деньги, деньги… Куда ни сунься, всюду они, деньги.

 

Вечером они смотрели телевизор. Сначала какой-то американский детектив с полусотней убийств, потом «Лотто-миллион». Крутился барабан, метались шары, ржала и хлопала в ладоши нанятая на вечер публика. Потом ведущий объявил, что кто-то в Чебоксарах выиграл шестьсот шестьдесят миллионов рублей.

– Вот повезло! – вздохнула Ольга.

– Если уж что и иметь, так лучше миллион долларов. Это все-таки надежная сумма, – задумчиво произнес Масляков. Дальше по телевизору показывали еще один фильм, но Алексей Борисович смотрел его вполглаза. Слово «миллион» отпечаталось в его мозгу, как протекторы тягача на мокрой глине, и что бы там ни мельтешило на экране, мысли неумолимо возвращались к одному и тому же – к миллиону.

«Конечно, – думал он, лежа на диване рядом с женой, которая перед сном всегда читала фантастику. – Миллион – это хорошо, это здорово, но сумма устрашающая, где взять такую? Заработать ее за жизнь не заработаешь… Украсть?.. Грабануть какой-нибудь банк?.. Нет… Грабеж, кровь, тюрьма… Так и миллион не захочешь… Лучше, конечно, заиметь миллион нечаянно, ну, найти, что ли… Вон в газетах пишут, что бизнесмены в кейсах большие суммы носят. Допустим, подпил бы один такой и потерял миллион. А я бы нашел. А почему бы и нет?.. Ведь везет же другим. Миллион… Если по сто долларов, это сколько пачек будет?.. Сто пачек… Пожалуй, в кейс не войдут, хотя сегодня какой кейс. Да, найти бы где-нибудь в кустах… А дальше что делать с миллионом?..»

Масляков открыл глаза и покосился на жену.

– Оля, допустим, у меня появился миллион долларов, что бы мы с ними стали делать, на что тратить?

Жена оторвалась от книжки и рассмеялась.

– Спи, выдумщик! Таких забот у нас никогда не будет.

– Ну а вдруг… Должен же я с женой посоветоваться, ведь деньги-то у нас всегда были общие.

– Этот свой миллион можешь тратить как хочешь, – улыбнулась жена. – Погоди, мне две страницы осталось дочитать…

– Перво-наперво, – сказал Масляков, – деньги нужно надежно спрятать. Врут, что в банках доход. Убегут, и концов не сыщешь. У меня мать деньги всегда в валенок прятала… Нужен, конечно, дом, настоящий дом комнат на двенадцать, с участком в гектара полтора леса, чтобы и грибы, и ягоды… Машины две, тебе и мне… Нет! Сначала нужно уехать отдыхать. Сначала в Париж, потом в Рим, в Мадрид, на Багамы… Уехать на полгодика… А то ты у меня, кроме Казанского вокзала, ничего не видела. В Париже осенью хорошо!.. Приоделись бы, причупурились – и дальше!.. К весне бы вернулись и за дом взялись… Матери твоей помочь бы надо… Или к себе возьмем?.. Можно и к себе… катер купить бы надо… Представляешь, по Волге… Да…

Жена захлопнула книгу, выключила свет и повернулась лицом к стене, а Масляков, засыпая, еще долго лепетал о будущих поездках, покупках, о каком-то рысаке, ферме, пока окончательно не заснул с блаженной улыбкой на лице. С этого момента, когда Алексею Борисовичу пришла мысль о миллионе баксов, жизнь его заметно повеселела. Он даже сходил в парикмахерскую и постригся, стал надевать новый костюм и рубашки, которые прежде тщательно берег. Отказы в приеме на работу, которые сыпались на него с прежней неотвратимой регулярностью, уже не огорчали. Он улыбался в лицо кадровику, презрительно хмыкал и, выходя, громко хлопал дверью. Как-то само собой получилось, что в душе Масляков стал чувствовать себя миллионером, и это приносило ему неизведанное доселе наслаждение. Мысль о миллионе согревала и тешила его в бесцельных блужданиях по городу, в очередях, в толкучке горячего, как чайник, автобуса.

Так прошло несколько счастливых дней, занятых мечтами о далеких странах, о встречах с тем, что когда-то им было увидено по телевизору или прочитано в книгах. Масляков по вечерам увлеченно разглядывал потрепанный атлас мира, прикидывал маршруты будущих путешествий и умиротворенно отходил ко сну, где его дневные грезы как бы воплощались в явь, он ехал, летел, плыл, куда ему хотелось, и ничто не стесняло его желаний.

 

Неприятность, как всегда это бывает, выскочила невесть откуда и неожиданно. Позвонил институтский приятель и сообщил, что умер их бывший начальник отдела, которого тоже сократили вместе с Масляковым.

– Слушай, так Петровичу всего пятьдесят пять?.. – промямлил в трубку Алексей Борисович.

– Мотор не выдержал. Что тут удивительного?.. Подходи к двум часам.

В глухом дворе панельных пятиэтажек стояли катафалк и автобус, возле подъезда толпились молчаливые люди. Масляков поднялся на третий этаж, вошел в открытые двери квартиры. Зеркало в прихожей было занавешено, в комнате на двух табуретках стоял гроб. Рядом с ним сидела женщина в черном платье и черной косынке. «Жена», – понял Масляков и покосился на гроб. Не решаясь сразу посмотреть на покойника, он сначала глянул на ноги и увидел выпирающие из узкого гроба черные туфли со стертыми подошвами, затем серые брюки, край пиджака, восково-желтые скрещенные на груди руки, галстук, высоко поднятый подбородок, острый, выступающий над запавшими щеками нос и плотно сомкнутые веками глубоко ушедшие внутрь черепа глазницы. У изголовья, озаряемая пламенем свечи, стояла икона. Масляков судорожно сглотнул подкативший к горлу сухой комок и перекрестился.

Окна в комнате были плотно закрыты, и в спертом воздухе витал запах тлена. Здесь, в этой комнате, смерть провела черту, отделившую мертвое от живого, вечное от временного, истинное от случайного, произошел разрыв в течении времени, возникла устрашающая черная дыра, заглянув в которую Масляков содрогнулся и ощутил ледяной озноб.

Нащупывая рукой перила лестницы, он спустился вниз, глубоко вздохнул и прислонился к стволу березы. Спелая, кое-где уже тронутая желтизной листва чуть слышно шумела на ветру, кора дерева была на ощупь жестка и колюча, корявые корни жадно вцепились в бесплодную городскую землю… А рядом из распахнутых настежь дверей показался край гроба, взмахнул черными крылами шопеновский марш, провожающие стали садиться в автобус, и траурный кортеж сначала медленно, потом, все быстрее и быстрее набирая скорость, помчался по улицам осеннего города.

После поминок, не сговариваясь, Масляков с приятелем зашли в магазин, купили бутылку водки и спустились к Волге. На пляже было пусто, ветер гнал по песку начавшую уже опадать листву, серые волны нехотя накатывались на бетонные плиты.

– Ну, что ж, помянем Петровича, – сказал приятель, наполняя бумажный стаканчик. – Путевый был мужик во всех смыслах. И как человек, и как инженер. И ведь как помер! Не болел никогда. Помнишь, в прошлом году в волейбол играли, как лось прыгал. Это все жизнь. Выкинули из института, три месяца – и спекся. Я на него посмотрел в гробу и о себе подумал. Мне, Борисыч, тоже надоело жить, устал, понимаешь, устал я жить, будто не сорок мне лет, а все сто!.. Нету у меня интереса к жизни. Мельтешат вокруг, как тараканы, бизнесмены, рэкетиры, просто рвань, а человека не видно…

Водка была теплой, вечер тусклым, зеленая грязная вода бугрилась волнами, на которых покачивались грязные и обтрепанные, будто нищие беженцы, молчаливые чайки.

– Выдь на Волгу!.. – воскликнул захмелевший приятель. – Вышел. Ну и что?.. Огромная вонючая лужа, в которой появилось чудо-юдо, бледная рыба-поганка по кличке «душман». Перегородили Волгу десятком плотин, и не течет она никуда, болеет и гниет. Так, брат, и вся Россия. Сначала одни ее мурыжили семьдесят лет. Теперь другие мурыжат Эх!..

– А меня знаешь, что сегодня поразило, – задумчиво сказал Масляков, морщась от водки. – Не смерть даже, нет!.. Кого сейчас удивишь этим. Меня поразила надпись на железной пирамидке с крестом, что Петровичу поставили. Вернее, не надпись, а цифры: 1949-2004. Цифры понятно – год рождения, год смерти, а вот тире, черточка между ними. В этой черточке вся жизнь его уместилась, вся!.. И детство, и юность, и учеба, и работа, и любовь, и ненависть – словом, вся жизнь. Если хочешь, это надгробное тире, как бы зачеркнувшее человеческую жизнь, и содержит в себе весь смысл нашего бытия. Как ни бейся, как ни гоношись, но придет нечто, что сильнее нас, и все зачеркнет, как ошибку.

За разговорами они просидели на берегу до темноты. Когда Масляков вернулся домой, Ольга уже спала. Алексей Борисович, смущенный своей задержкой, быстро разделся и юркнул под одеяло. От жены веяло уютным домашним теплом, из сумерек засыпающего сознания привычно всплыла мысль о миллионе, о том, как он его будет тратить. Качнулись зовущей бирюзой волны Ионического моря, зашелестели паруса яхты, калейдоскопом промелькнули панорама Парижа, развалины Колизея, силуэт Виндзорского замка, и вдруг будто чья-то невидимая рука смешала эту разноцветную мозаику. Невесть откуда пахнуло сыростью из разверстой могилы, послышался стук падающих на крышку гроба комьев земли, закачалась железная пирамидка-памятник с убийственной чертой между двумя цифрами, и, всхлипнув, Масляков очнулся от дремы.

Жена тоже проснулась и тревожно спросила:

– Что с тобой, Леша? Может, сердце?

– Да нет, – ответил Масляков, поворачиваясь на спину. – Так, мысли всякие… Знаешь, Оля, если бы у меня был миллион, то ни в какие Парижы я бы не поехал. Что толку?.. Только деньги профукаешь да заразу какую-нибудь подхватишь. Нет, Оля, на эти деньги нужно храм выстроить. О Боге мы позабыли, вот все и беды от этого. Обязательно нужно храм построить, вон на пустыре у нас в микрорайоне, где хотели кабак строить, даже яму под фундамент выкопали…

– Какой ты у меня еще ребенок, Лешенька, – вздохнула жена. – Все мечтаешь.

 

На следующий день Масляков окончательно укрепился в мысли о строительстве храма. Он не пошел по очередному адресу в поисках работы, побывал в церкви, первый раз за всю жизнь. По деревянным истертым ступеням Алексей Борисович поднялся на паперть, протиснулся сквозь толпу внутрь и умилился сердцем, увидев торжественное убранство храма, мерцание свечей перед иконами, людей, погруженных в созерцание недоступного и вечного, перед чем всегда, подобно мотыльку перед ярким светом, трепещет человеческая душа. Запел церковный хор, мелодия ветхозаветного псалма, в котором Масляков не разобрал ни слова, была так чиста и пронзительна, так благолепна и свежа, что у него на глазах выступили слезы неизведанного доселе восторга от ощущения причастности к великому таинству. Вместе с тем Алексея Борисовича смущало и угнетало то, что он был среди молящихся не то что чужим, но все равно каким-то посторонним. Все крестились, клали поясные поклоны, шептали слова молитвы, а он стоял столбом и только озирался вокруг. Какая-то старушонка жестко ткнула его сухим кулаком в спину и прошипела:

– Чего лупишься нехристь!

Смутившись, Масляков начал пробираться к выходу.

Вечером он пошел на пустырь. Солнце садилось, его заходящие лучи золотили края плотных белых облаков, приобретших очертания кремлей и соборов, медленно и торжественно плывущих над вечерней землей. Горько пахло спелой полынью, под ногами похрустывали стебли сухой травы. Котлован под фундамент оказался громадной впопыхах вырытой ямой, на дне которой зеленела вода, высились кучи хозяйственного мусора, сносимого сюда жильцами близлежащих домов.

Масляков присел на обломок валявшегося в траве бетонного блока и огляделся по сторонам. Вокруг пустыря стояли девятиэтажки, кое-где в окнах уже горел свет, доносилась музыка. Несмотря на это, микрорайон производил впечатление плохо обжитого места, просто это были поставленные в беспорядке дома, где люди коротали время в бетонных квартирах перед мерцающим экраном телевизора. В сумерках микрорайон вымирал, только изредка, боязливо озираясь, пробежит запоздалый прохожий или проедет, сверкая «мигалкой», милицейская машина.

«Построить церковь, – подумал Масляков, – и как многое здесь изменится! И денег на это дело не жалко. За полмиллиона долларов можно такой храм отгрохать. На века! И мне бы после смерти здесь место нашлось…»

Был четверг, и по телевизору опять показывали очередной розыгрыш тиража «Лотто-миллион». Мелькали шары, на табло высветилась выигрышная комбинация, ведущий передачи выкрикивал умопомрачительные суммы выигрышей.

– Все! – решил Масляков. – Была, не была!

 

Утром он дождался, пока жена уйдет на работу, и достал коллекцию марок, которую собирал с детства, даже ходил в кружок, в филателистическое общество, и лишь в последние несколько лет охладел к этому занятию. Среди его собрания было несколько редких марок, за которые ему предлагали весьма крупную сумму денег. Масляков положил их на чистый лист бумаги, просмотрел через лупу и спрятал в чистый конверт. К обеду он уже был при деньгах. Скупщик был страшная жила. Алексею Борисовичу пришлось отчаянно торговаться, и после этой схватки у него болела голова, он не мог сосредоточиться на чем-то определенном. Со стороны Масляков являл собой странное зрелище. Он шел по аллее центральной улицы города, размахивал руками, то присаживался, то вдруг вскакивал со скамейки и что-то бубнил себе под нос. Возле первого попавшегося ему киоска «Лотто-миллион» он остановился в задумчивости, огляделся, потом решительно подошел к окошечку и протянул в него пачку денег.

Все оставшиеся до розыгрыша тиража дни он жил в лихорадочном возбуждении, которое периодически сменялось длительными приступами страха и неуверенности в себе. Масляков стал скрупулезно изучать свою внешность, подолгу разглядывал себя в зеркало, находя все больше и больше изъянов. Сначала ему стало казаться, что у него начал расти нос, и он подолгу стоял у трельяжа, разглядывая себя со всех сторон. Затем ему решительно не понравились свои уши, явно нелепые, мясистые, как вареники, потом привели в расстройство губы, особенно нижняя, оттопыренная и всегда мокрая.

«Несоответствие носа и ушей, – пронеслось искрой в мозгу Маслякова, – может привести к плоскостопию и утрате миллиона».

Нет, свой миллион он так просто не отдаст, все деньги до последнего цента были расписаны Масляковым на заранее решенные траты. Церковь, дом для семьи, машины, кругосветное путешествие.

Но тот голос, со стороны, решительный и уверенный в себе, внушал:

«Болван!.. У тебя дверь из ДСП. Пни хорошенько – и развалится. Ищи-свищи тогда свой миллион».

И Масляков занялся укреплением входной двери. С обеих сторон он нашил на нее по слою толстой фанеры, врезал дополнительный второй замок, лампочку на лестничной клетке, чтобы не выкрутили, заключил в проволочную сетку.

Много забот доставило оборудование тайников для миллиона. Масляков решил их сделать два, чтобы рассредоточить капитал и не хранить в одном месте, что было бы весьма удобно для вора. В выдвижном ящике комода он соорудил двойное дно, куда вполне могло войти тысяч пятьсот стодолларовыми бумажками. Остальные деньги Масляков предполагал спрятать под досками пола на балконе, решив, что уж там-то, на виду у прохожих, никто искать их не будет.

 

Перед розыгрышем тиража, в четверг, он впал в сумеречное, тревожно сонливое состояние. То в голове раскаленными искрами метались обрывки каких-то слов и фраз, то его сознание надолго заволакивала мутная серая пелена, и он сквозь нее слышал, как сосед с первого этажа, по виду явный бандит, договаривается с дружком подломать масляковскую квартиру, и только одно их останавливает, что не знают, где искать деньги.

Вечером Масляков включил телевизор и уселся перед ним в кресло. Наконец на экране выскочил бойкий ведущий, закружились в бесовском танце шары и стали высвечиваться цифры выигрыша. Когда выпал последний шар, Масляков возбужденно соскочил с кресла и с радостными воплями стал кружиться по комнате!

- Миллион! У меня есть миллион!..

 

… Врач психбольницы с любопытством смотрел на сидевшего напротив него субъекта.

– Ну как, Масляков, вы сегодня спали?

– Нормально. Вот только тараканов много. Один в ухо забрался и щекотится усиками.

– Нет у нас тараканов. Это вам кажется.

– Как нет, есть.

– Ладно, оставим это. Давайте лучше поговорим о миллионе. Он что, действительно у вас есть?

Масляков нахмурился и опустил глаза.

– Ну, так как? Может, его и нет в природе, этого миллиона?..

– Как нет, если я его сам спрятал!.. До него никто не доберется. Скоро мы его с вами начнем тратить.

– Да?.. Интересно, интересно. И каким образом?

– Надо тут у вас ремонт капитальный сделать, а то поэтому в церковь никто не ходит. Потом, когда закончим, до Парижа прямым рейсом с женой. Может, и вы с нами, а, доктор?.. 

НОС

1

В городских околотках, которые разрослись вокруг построенных второпях в войну заводов и постепенно сомкнулись между собой, образуя наш город, бабы узнают свежие новости в магазинах и на базарчиках, а мужики – возле пивных ларьков. А новости эти самые обычные: у женского населения – почём на базаре картошка, прибавили ли цены на продукты, а у мужиков – кто в вытрезвиловку попал, кому нос расквасили, в каком магазине водку дают.

Не для сегодняшних читателей, а так, для истории, скажу, что пивной ларёк представляет собой фанерный или алюминиевый ящик с дыркой. Внутри ящика сидит разбитная бабёнка или краснорожий парень, которые разливают мутное пойло, именуемое пивом, в подаваемую им тару – от поллитровой кружки, найденной тут же, в кустах, до вёдер и канистр.

Не знаю, как в других околотках, а в нашем пивнушка начинает работать с самого раннего утра. Зимой, бывало, нигде ни огонька, только автобусы начинают ходить, а она, родная, уже светится, какие-то тени шебуршат, снег скрипит. Мороз под сорок, а мужикам всё нипочём, пьют за милую душу, потом дрожат мелкой частой дрожью, охладевают до самого нутра, но всё равно пьют.

И раньше пивнушка не простаивала, а сейчас, когда безработица началась, вокруг неё всегда густо народу. На какие такие шиши пьют?.. Это кто как вывернется. Кто у жены деньги последние сопрёт, кто просто дрожит и ждёт, что ему оставят в банке недопивок, кто пустую посуду сдаёт – по-разному…

В других местах, слышно, жгут эти самые пивнушки, дерутся. Нет, у нас тихо, в основном… 

И вот в одно распрекрасное утро пришёл ко мне сосед с первого этажа, Сергей, мужик лет тридцати пяти, монтажник.

– Алексеич, выручай!

– Чем тебя выручить, Серёга? – говорю, хотя по опухшей роже вижу, что мужику требуется.

– Дай на банку пива. Вчера перебрал.

Деньги у меня были, и не жалко было дать, но бумажка больно крупная. Показал её Сергею.

Тот почесал в затылке. Потом говорит:

– Знаешь, что. Пойдём к ларьку, я банку куплю, а сдачу заберёшь.

Летом было дело. Надел я спортивный костюм, и мы пошли. 

В бетонном колодце двора было прохладно и грязно. От мусоропровода несло овощной гнилью, в воздухе на ветру носились клочки бумаги. Здоровенные откормленные псы таскали за собой заспанных хозяев.

Через арку мы вышли на улицу и попали в деревню. С десяток домов, уцелевших от сноса, утопали в зелени садов, пахло молодой росной травой и горьковатым дымком растопленной по случаю субботы бани. Кудлатый пёс, по-хозяйски разлёгшийся посреди дороги, поднял голову и проводил нас ленивым незлым взглядом.

Возле алюминиевой пивнушки толпились десятка полтора мужиков. Кто уже пил пиво, кто стоял в очереди. Серёга достал банку, взял у меня деньги и пошёл напрямую к амбразуре. Через мгновение он вернулся.

– Сдачи нет.

– Ну, возьми так. Пока пьёшь, он наберёт денег, – расщедрился я.

– Хорошо, я сейчас.

Через пять минут мы уже сидели на скамейке, и Серёга судорожно глотал пенистое пиво, крякал, снова глотал и, отпив половину трёхлитровой банки, удовлетворённо сказал:

– от теперь, вроде, полегчало! 

Мы сидели не одни. Вокруг нас было ещё несколько человек из нашего дома, так, полузнакомые люди, с которыми я встречался в подъезде, на улице, изредка здоровался. Они тоже опохмелились, ожили, закурили и заговорили.

– Да, Борис, влип ты вчера! – сказал один из них, из соседнего подъезда, сварщик, своему соседу по площадке. – Мы с Валюхой вчерась только спать наладились, как у тебя такой хай начался, что мой Джек чуть ли не на дыбы от злости встал. Глянул в окно – «скорая», потом «ментовка». Ты извини, я выходить не стал: сам был на поддаче…Чё там у тебя стряслось? Вы же со свояком вроде гуляли?..

Борис отпил пиво, поставил банку на землю и сморщился.

– Да ты не скрывай, – сказал Серёга. – Тут все свои.

– Что, менты повязали? – поинтересовался кто-то ещё.

Борис свернул самокрутку, прикурил, сплюнул, почесал в затылке и спокойно сказал:

– вчера свояку нос откусил. 

Недолгое изумлённое молчание взорвалось хохотом, хотя смешного, вроде бы, ничего и не было. Наиболее смешливые ещё дохохатывали, а сварщик уже деловито расспрашивал, как всё случилось.

– А как? – вяло отвечал Борис. – Этот интеллигент давно меня достаёт.

– Почему интеллигент? – поинтересовался я.

– Говори, говори! – сказал Сергей. – Алексеич – свой человек.

Борис оценивающе посмотрел на меня и продолжил:

– Трезвый Женька – мужик хоть куда! А как вольёт пузырь, и начинают в нём вулканчики играть. И жить я не умею, и обстановка у него лучше, и машина есть, а у меня всего мопед. Я, конечно, молчу, а он дальше… Моя Света – контролёром, а его Лариса – торговый техникум окончила. Я – водило, а он прораб. Ты, мол, жить не умеешь.

– И вчера тоже? – спросил сварщик.

– И вчера. Выпили по одной. Светка самогонки налила. У него крыша и поехала. Схватил меня за горло, начал душить. Ну, я его за уши и цапнул за носяру зубами… 

Мужики снова заржали.

– Что, так целиком и отхватил? – спросил Сергей.

– Самый кончик. Напрочь! Хорошо хоть выплюнул.

– Да, – задумчиво сказал вечно трущийся у пивнушки бывший спортсмен Толян. – Это тебе сто восьмая светит. Тяжкие телесные повреждения…

– Ну, а «скорая», что? – спросил сварщик. – Там ведь две штуки подъезжали…

– Хорошо, хоть телефон есть, – сказал Борис. – Приехали в момент. Кровь остановили. Нос искали, ну, этот, пипку самую. Нашли под телевизором. Врач говорит, хорошо хоть не затоптали. Вроде пришили.

Сергей уже допил банку и выжидательно смотрел на меня, показывая указательный палец.

– Ладно, – согласился я. – Возьми ещё банку, а то у Бориса, наверное, и денег сейчас нет.

Сергей принёс пиво и целую колоду мокрых и мятых денег.

– Во всём этом, – сказал спортсмен Толян, прицеливаясь к полной банке, – есть одна загвоздка. Вот, как утрясти это дело?

– Милиция прямо дома протокол состряпала, а что дальше, не знаю…

– Может, на тормозах всё сойдёт?.. – предположил Сергей.

– Ну, ты пей, Борис, пиво, – сказал я. – Случай, конечно, вышел дикий и одновременно смешной…

Я поднялся со скамейки. Серёга встрепенулся:

– Алексеич! Я долг отдам. Как штык! И Борису помочь надо. 

Я пожал плечами и пошёл домой, уныло и грустно думая о том, что, может, и прав был академик, недавно заявивший, что человек всего лишь на четверть человек, а на остальные три четверти – зверь. Правда, выразился он не так прямо: мямлил о примате биологического над духовным. И вот пример, откусил нос свояку. Так кем он был, этот Борис, в момент откушения, откусывания или как там?

Я пришёл домой, сел за рабочий стол и спрятал рукопись начатого рассказа в ящик. Зачем писать? Зачем ломать голову, увечить сердце?.. Вот он, позади меня стеллаж, где стоят книги выдащихся мыслителей за почти всю письменную историю цивилизации, от Библии и Гомера до последних отчаянно крикливых словописцев. А стал ли человек лучше? Вот вопрос для любого пищущего.

Закрыл глаза и увидел Бориса. Не пасть, а аккуратно сложенные губы, чистые ровные зубы существа, привыкшего к варёной пище. Да, человек…

 

2

Сергей пришёл ко мне дней через десять, отдал долг и, помявшись, сказал:

– Слышь, Алексеич! Тебя Борис просит выйти во двор, поговорить хочет.

– О чём? Ещё кому-нибудь ухо откусил?

– Да нет. Посоветоваться хочет. У него с Женькой разборка идёт. Вот и хочет посоветоваться.

Признаться, меня разбирало любопытство, чем закончится эта история с носом, и я не заставил себя упрашивать.

Во дворе было жарко, и мы отошли в тень кустов возле частных домов.

Борис чувствовал себя явно не в своей тарелке. Эти десять дней ему не прошли даром. Он осунулся, и в глазах появилась тоскливая обречённость помыкавшегося по судам и милициям человека.

Сергей сразу объяснил суть:

– Дело против Бориса можно прикрыть, но всё зависит от Женьки. А он ни в какую!.. Сидит на бюллетне. Отказное заявление не пишет.

– А сёстры как?.. – спросил я. – Неужели не договорятся.

Борис вздохнул и поморщился:

– Моя уже несколько раз ходила. На колени перед этой сволочью становилась. А он одно: кто мне возвратит утраченную честь и здоровье?

– Ну и сколько же он хочет?

– Понимаешь, Алексеич, – сказал Сергей. – Он, конечно, возьмёт, но ему повыламываться надо, поизмываться. Пойдём к этому обалдую. Он тебя знает, книжки твои читал, а? 

Я понимал, что моё присутствие на переговорах мало чем поможет Борису. Но во всей этой ситуации с носом начало прорезываться пусть не гоголевское, но довольно интересное продолжение. Оказывается, нос имел цену, и соблазн поучаствовать или хотя бы поприсутствовать при этом торге толкнул меня согласиться на этот визит.

Женька жил на первом этаже двухэтажного кирпичного дома. Проходя мимо открытого настежь окна, Борис заглянул за занавеску и с заискивающей ноткой в голосе спросил:

– Женя… Можно?..

В ответ послышалось нечленораздельное бурчание.

Дверь оказалась открытой. Мы вошли, разулись и предводительствуемые Сергеем двинулись по полутёмному коридору. Хозяин сидел спиной к нам в кресле, смотрел телевизор и не шелохнулся, когда мы поздоровались. В этот момент мне показалось, что вдруг он повернётся, а вместо носа у него на лице…

Но ничего страшного не случилось. Борис осторожно, на цыпочках, прошёл к столу и поставил бутылку водки. На этот звук Женька среагировал быстрым поворотом головы и увидел всю нашу делегацию:

– А! И писателя привели! Это хорошо, даже очень хорошо. Проходите, садитесь. А вас я не приглашал садиться.

Это – двинувшимся, было, к дивану Сергею и Борису.

– Я вас, может, сейчас выпру вон, а с Алексеичем мы посидим, как культурные люди. 

Попривыкнув к полутьме комнаты, я обнаружил, что нос у Женьки живёхонек, пришит к тому самому месту, где ему и надлежит быть, только сшивок был чуть заметен, да сам кончик носа, отдавал неживой белизной, будто обмороженный.

– Я ведь с вами давно хотел познакомиться, – сказал Женька. – Я литературу люблю, особенно классиков. Толстого, Евтушенко, Окуджаву, Жванецкого… Поговорили бы, да тут вот какой сюрприз от родственничка вышел. Сижу в темноте, людям на глаза боюсь показаться.

– Конечно, это не рядовой случай, – дипломатично заметил я. – Но чего в жизни не бывает?..

Женька ничего не ответил, только посмотрел на меня каким-то особенным долгим взглядом, значения которого я, каюсь, тогда не понял.

– Вы ж свояки! – вклинился в разговор Сергей. – Договоритесь по-хорошему, по-родственному. Зачем сюда милицию путать. Что им – дел не хватает? Вон у соседа твоего курей своровали ночью. Слыхал?

Хозяин не обратил на эти слова внимания. Он поднялся с кресла, подошёл к зеркалу и стал изучать своё лицо.

– Если бы он мне палец откусил, я бы ему и слова не сказал. А то – нос! – он зажмурил глаз. – Вот без одного глаза и то лучше… Это же не нос уже. Нет у меня носа! Так, нашлёпка! Я его не чувствую! Как резинка. И запахов не чувствую. Понял, скотина, что ты наделал?

– Женя, брат! Извини, – почти плачущим голосом взмолился Борис. – Я ведь готов возместить лечение. Может, на курорт съездишь, к профессорам? Я возмещу.

– Никто ничего не возместит, – горько сказал Женька. – Стыд мне возместит?.. Вчера сунулся сходить в сарай, первый встречный сразу залепил: ну, как, мол, резиновый работает?.. Вот и сижу в потёмках, и буду сидеть. А, может, петельку сооружу да на шею накину. Вот тогда тебе, Борька, припаяют на всю катушку.

В голосе Женьки опять зазвенели слёзы. Я смотрел на мечущегося по комнате молодого тщедушного мужика и не понимал, ломает ли он ваньку или говорит на полном серьёзе, хотя тогда уже должен был догадаться, что он начинает сходить с круга.

– Вот сейчас телевизор смотрю и удивляюсь, какие дурацкие носы у людей бывают. Раньше внимания не обращал, а сейчас мимо себя ни одного не пропущу. У баб вообще глупые носы. Единственный нос нормальный у Собчака. Ну, может, ещё у Козырёва. Я вот слепил нос Собчака из пластилина.

Откуда-то из-под стола Женька достал картонную коробку и вывалил на скатерть с десяток пластилиновых носов.

– Может, это, того, – кашлянул Серёга. – По стопарику…

– Это можно, – со зловещей ухмылкой сказал Женька. – А где это он?.. Вот из этого и будем пить. Из моего носа. Ну-ка, Борька, наливай за здравие свояка!

– Может, не надо, Евгений, – попытался вмешаться я.

– Надо! пей всю бутылку из моего носа, а я заявление буду писать. Ты, Серёга, наливай! Начали!

Водки в нос входило мало, граммов двадцать, и к половине бутылки Борис стал красным, как рак, но Женька не спешил, написал всего ползаявления, и несчастному свояку ничего не оставалось делать, как пить дальше.

Это было муторное зрелище, которое я с трудом вынес до конца. Но это были, как говорится, ягодки. Опьяневший Борис сидел на диване, Женька подошёл к нему и показал заявление.

– Ну, бутылкой не отделаешься! – сказал он, помахивая бумажкой. – Теперь так. Принесёшь видак – и мы квиты!

– Видак! – вскинулся Борис. – Это же сколько денег!..

– Три дня сроку!..

Домой мы возвращались в унылом молчании, вызывая недоумение у прохожих: один из троицы был пьян в стельку, а двое были трезвей воды.

 

3

Через несколько дней я уехал в отпуск и за месяц почти забыл о происшествии с носом. Но вскоре после возвращения домой я встретил Сергея, и он мне рассказал, что Борис купил свояку видеомагнитофон, дело закрыли, а с Женькой случилось ещё одно казусное приключение.

Надо сказать, что почти половина нашего околотка по причине отсутствия в домах ванных комнат ходит в баню. Это старое осклизлое от сырости снаружи и изнутри здание было одним из посещаемых мест. Вот и пошёл Женька, уже вполне освоившийся со своим положением, в эту самую баню. Купил билет, разделся, окатил себя для разгона перед парной первой шайкой воды, как вдруг почувствовал огорчительные неприятности в животе от съеденных перед баней помидоров и прочей зелени.

В бане было примитивное удобство, предусмотренное как раз для таких экстренных случаев, а короче, унитаз, на который Женька взобрался, как был, в голом виде. И тут случилось самое ужасное – унитаз развалился, Женька рухнул на острые обломки и поранил всю свою казённую часть. Вопль пострадавшего потряс баню. Голые и намыленные мужики взломали дверь, извлекли пострадавшего из туалета. Но хохот, сказал Сергей, стоял просто дикий. Из Женьки кровь ручьём, а голые мужики ржут. Вызвали «скорую», увезли зашивать, что он там порезал – оторвал, а что именно, никто не знает.

– Ну, и как он сейчас? – спросил я Сергея.

– Выписался. Пришили ему всё, что надо мужику. Да вон Борис идёт. Он-то лучше всё знает.

Подошёл Борис. Мы сели на скамейку возле подъезда.

– Да, моему свояку опять не повезло. Выписали его. Он теперь страшно занятой. В рот ни капли не берёт после того случая с носом. А после унитаза в суд на баню подал. Требует себе инвалидность за счёт бани, чтобы они ему среднюю зарплату всю жизнь платили. Или на худой конец компенсацию в миллион рублей.

– Что, действительно, серьёзная травма?

Борис пожал плечами.

– У него справок, рентгеновских снимков – гора! Уже за счёт бани к профессору в Самару ездил. К экстрасенсам ходит. Его Лариска отдельно от него на другой кровати спит. Вот и весь диагноз.

– Вот ведь как жизнь распоряжается, – задумчиво сказал Сергей. – Правильно говорят, знал бы где упасть, так соломки подстелил.

– А мне на улице знакомые проходу не дают. Баня что? У них денег нет, чтоб платить. Заведующая говорит, если присудят платить Женьке, то закроют баню или продадут.

– Где же народ будет мыться? Все заводские баней пользуются. Я вот любитель попариться. – Серёга недовольно покрутил головой. – Этого Женьке народ не простит.

– Да к нему уже делегации ходят. Отступись, мол. И банщицы приходили. А он упёрся – в суд, только в суде. 

Вот такие, значит, события произошли, пока я прохлаждался в деревне. Если происшествие с носом имело характер индивидуальной разборки между свояками, то падение Женьки в унитаз и последовавшие за этим события получили общественную окраску. Помывочная публика, а её была не одна тысяча в околотке, явно волновалась и с нетерпением ждала результатов процесса.

На суде я не был, но уже через день в околотке только об этом и говорили: Женьке присудили миллион за пожизненный ущерб, а баня закрылась на ремонт, причём в объявлении о закрытии было написано, что ремонт продлится не менее двух лет. Публика, ясное дело, взвыла, но против решения суда не попрёшь. В хозмаге исчезли из продажи детские ванночки и тазы, видимо, жители, готовясь к худшему, запасались подручными средствами для домашнего помыва.

Женьку, конечно, клеймили на всех углах, во всех магазинах, у всех пивных ларьков, а он нигде не показывался. Сидел дома, смотрел видик, или спал, или книжки читал, словом, на улицу не выходил…

И можете представить моё удивление, когда однажды поздно вечером Женька заявился ко мне домой.

– Извините, что зашёл, но я хочу поговорить с вами…

Мы прошли в мою комнату. Он осмотрелся, подошёл к книжным полкам.

– Много тут у вас всего. Философия, история. Да… Стало быть, много чего знаете.

Я молчал, поглядывая на его тщедушную птичью фигуру. События, трепавшие его полгода, казалось, никак на нём не отразились.

– Я, собственно, по одному вопросу к вам, – Женька присел в кресло. – Вы, писатели, народ бойкий. Так вот, прошу, не пишите обо мне.

– Это о ком не писать? – поразился я. – О тебе?

– Ну да, обо мне... Обо всём этом, что тут со мной случилось. Я не боюсь, что вы напишите, но, знаете, стыдно будет читать какую-нибудь ерунду. У вас ведь уже определённо какой-нибудь фельетон насчёт меня наклёвывается или занозистый рассказ.

– И не думал даже об этом, – улыбнулся я. – Честно, не думал…

– Да бог с ним, не думали. Однако я посерьёзнее, чем фельетон буду! Вы конца дождитесь, конца! Потом уж и пишите на здоровье.

– Какого конца?

– Обыкновенного. Думаете, всё это просто так со мной случается? Нет! Вот ещё чуть- чуть, и ещё что-нибудь случится. А вы напишите, а конца-то не будет!

– Да ничего с тобой больше не случится, – горячо возразил я. – Всё образуется, уляжется.

– Нет, нет! Будет что-то ещё. Но вы не пишите, пока последнее не случится.

– Слушай, Евгений! – разозлился я. – Да на кой чёрт ты мне нужен. Я вообще о тебе не собирался и не собираюсь писать! Давай, лучше чаю выпьем.

– А я не говорю, чтобы вообще не писать. Я даже хочу, чтобы вы написали, но после, понимаете, после. А чаю я не хочу

– Вот ещё один кандидат в Наполеоны, – подумал я. – Одурел от миллиона. 

А через неделю прозвучал выстрел. Последний, предупредительный, как я понял впоследствии.

Женька по знакомству пошёл покупать ружьё к соседу. Вертел его и так, и этак, спорил о цене, рядился. И вдруг, то ли от сотрясения, то ли от случайного нажатия курка ружьё выстрелило, да так метко, что зарядом дроби отшибло у Женьки большой палец на правой ноге. Опять больница, опять милиция, опять суд, где пострадавший требовал несуразно большую сумму за причинённый ущерб. Опять загомонил наш родной околоток, обсуждая со смаком, выгорит ли у Женьки дело.

Горело, горело, да не выгорело. Суд отказал в иске. И месяца два я о Женьке ничего не слышал.

Уже и январь прошёл, и февраль почти отбуранил, когда Женька опять заявил о себе. Уже в последний раз. Нашли его в сарае висящим на бельевой верёвке. Оплакивали беднягу немногие, мать да сестра, приехавшие из деревни.

С той поры год прошёл, а я никак не могу понять, чему я был свидетелем и даже невольным соучастником. И что это такое? Серая проза унылого бытия? Издевательское баловство судьбы над человеком? Кто знает? Но и отмахнуться от того, что случилось, тоже нельзя – ведь был человек…

Комментарии: 2
  • #2

    Суряк (Воскресенье, 24 Июнь 2018 17:17)

    Ну Алексеич, и " везёт" вам на "жизненную" прозу !Прямо по месту жительства. Мне правда тоже , только не в литературном , а реальном плане. Но думаю, что мои "прозаики" более скупы на описания. А рассказы хороши, хотя и оба с трагическим окончанием -а что ещё скорбнее , написаны о конкретных людях. Эх, жизнь наша … жестянка.

  • #1

    pervayarosa (Среда, 16 Октябрь 2013 20:37)

    Уважаемые читатели! Авторы с большим волнением ждут ваших отзывов и комментарий. Пишите, делитесь своими мыслями о прочитанном. Ваши пожелания, добрые слова или критика просто необходимы.