НИКОЛАЙ ПОЛОТНЯНКО

Полотнянко Николай Алексеевич.
Родился 30 мая 1943 года в Алтайском крае. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Первая поэтическая публикация состоялась в 1968 году в газете «Омская правда». С 1973 года живёт в Ульяновске. Автор романов: «Государев наместник» (2011), «Жертва сладости немецкой» (2013), «Бесстыжий остров» (2013), «Загон для отверженных» (2014), «Счастлив посмертно» (2014), «Клад Емельяна Пугачева» (2014), «Атаман всея гулевой Руси» (2014), «Минувшего лепет и шелест» (2014), комедии «Симбирский греховодник» (2010), а также поэтических сборников: «Братина» (1977), «Просёлок» (1982), «Круги земные» (1989), «Журавлиный оклик» (2008), «Русское зарево» (2011) и других. С 2006 года является главным редактором журнала «Литературный Ульяновск». В 2008 году Николай Полотнянко награждён Всероссийской литературной премией имени И.А. Гончарова, в 2011 году – медалью имени Н.М. Карамзина, в 2014 году – орденом Достоевского 1-й степени.
.

Голубчик

-1-
Короткая июльская ночь была жаркой и душной, и лишь на рассвете, когда со стороны озера потянуло долгожданным прохладным ветерком, лютовавших всю ночь комаров отнесло в чащу леса. Небо быстро светлело, на нём не было ни одной облачной помарки, и оно спокойно отражалось в озёрном зеркале, позлащённом лучами восходящего солнца.
Командир разведгруппы капитан Емцов проснулся, как себе приказал, укладываясь спать, на рассвете, но глаза открывать не спешил. Беспокойная и опасная жизнь разведчика давно отучила его от излишней торопливости, он даже не шелохнулся и продолжал лежать без движения на мшистой, усыпанной сосновыми иглами земле, вбирая в себя всё, что происходило вокруг. Он слышал, как поскрипывают сосны, как с ветки свалилась и упала рядом с ним сухая шишка, видел сквозь неплотно сомкнутые ресницы солнечные блики на ветках рябины, ощущал порывы прохладного озёрного ветерка и, сглотнув, почувствовал, что слюна у него во рту имеет кисло-сладкий привкус от съеденной перед сном костяники.
Емцов не торопился вставать ещё и потому, что разведчики оказались в западне: впереди были немцы, а позади – огромное и топкое у берегов лесное озеро. И, проснувшись, он не в первый раз упрекнул себя в том, что не взял у партизан проводника, понадеялся на карту, которая до сих пор его не подводила, а тут подвела. И вместо двух небольших озёр, что были на карте, Емцов на местности увидел одно, да такой величины, что его и за два дня не обойти измотанной двухнедельным рейдом разведгруппе.
– Товарищ капитан, – послышался громкий шёпот караульного, – не пора ли всем будиться? Немец, поди, уже встал.
– Наверно, встал, – открыл глаза Емцов, – но пока ему не до нас. Немец, прежде чем воевать, кофе должен выпить и галетой закусить.
– У нас тоже кое-что есть: сало, сухари, а воды – полное озеро, края не видно.
– В том-то и беда, Ветров, что нет этому озеру ни конца, ни края. И нам его не перепрыгнуть. Так что спешить нам некуда. Немцы это тоже знают.
Емцов встал, встряхнулся и, размахивая руками, подошёл к пульсирующему проточному роднику, где, раздевшись по пояс, окатил себя ключевой водой и, достав зеркальце, пятернёй пригладил на голове взъерошенные волосы.
– Как спалось? – спросил он подошедшего к нему лейтенанта, сапёра.
– Спал как камень, а ты, смотрю, свеж как огурчик, хотя дела у нас, капитан, как сажа бела.
– Это точно, – Емцов пристально посмотрел на ловко играющего словами молодого офицера, который был придан разведке как специалист по укреплённым пунктам. – Хочу тебя спросить, эти бумажки, которые добыли партизаны, действительно так важны, чтобы за ними посылать людей фактически на смерть?
– Зачем тебе это надо знать? – скривился лейтенант. – Ты взял документы, я как спец подтвердил их достоверность, теперь их надо доставить в штаб дивизии. Тебя это беспокоит?.. В этом вопросе я не спец. Хотя зачем мы таскаем солдатика с корзиной?
– Я, страх как, не хотел брать этого Ветрова, – сказал Емцов, застёгивая пуговицы на гимнастёрке. – Ты как считаешь, можно посылать голубиной почтой столь важные сведения?
– А что остаётся делать? – глухо сказал лейтенант. – Немец попрёт на нас не позднее чем через час. Надо отправлять депешу. Основной текст и схемы я перевёл на папиросную бумагу.
– Лады, – повеселел Емцов, – зарядим голубя и выстрелим в сторону наших. Авось, не промахнёмся.
-2-
Ветров служил рядовым армейской роты голубиной связи и на войне был подсобным рабочим, которых на каждом фронте имелось великое множество, от медиков и оружейников – до личного состава многочисленных провиантских, фуражных и прочих служб, обеспечивающих ненасытную утробу войны отремонтированной на фронтовых ремзаводах военной техникой, боеприпасами, горючим, продуктами, гуртами скота, табунами коней. У каждого фронта был даже свой родильный дом, ибо на войне не только умирали, но и рождались.
В кипящей толчее фронтовой жизни военная голубиная связь была практически незаметна. Её интенсивно использовали только в особых случаях, когда войска находились в обороне, и во всём фронте вводился режим радиомолчания, чтобы скрыть от противника передислокацию частей и соединений, а также разведывательные мероприятия для подготовки наступления.
Задание разведгруппе Емцова предполагало, что она будет действовать в режиме радиомолчания, и полученные разведданные должна доставить командованию сама, но на всякий пожарный случай ей всё-таки выделили голубиную связь. Капитан был опытным разведчиком, не раз уже пострадавшим от начальства по своей доверчивости, и поначалу наотрез отказался брать корзину с голубями. Тогда начальник разведки дивизии подполковник Орехов повторил приказание более строгим и не терпящим возражений голосом.
– Разве я против голубей, – сдался капитан, – я только против ответственности разведгруппы за эту птичью музыку. Вдруг не сыграет или не так сыграет? Окочурится сизокрылый от поноса, а мне отвечать.
– Будь по-твоему, уговорил, – сказал начальник разведки. – Дам тебе голубятника, но ты его сам подбери и поговори с ним по душам, что за человек, словом, сам знаешь. Сколько у тебя дней на подготовку осталось?
– Десять суток.
– Не десять, а восемь суток. Почему так, не спрашивай. Не знаю. И не догадываюсь. Твоё задание находится на контроле в штабе армии. Так что проникнись, капитан, ответственностью. Кстати, у тебя орден Красного Знамени есть?
– Пока нет, – улыбнулся Емцов.
– Это дело поправимое.
– Разрешите идти?
– Постой, – спохватился Орехов. – Что со вторым прикомандированным, инженером- сапёром? Ты его взял на просвет?
– Так точно. Лейтенант обузой не будет. Лыжник и бегун на дальние дистанции. И Смерш его кандидатуру одобрил, он допущен к работе с секретными документами.
-3-
Разведчики умылись, позавтракали и рассредоточились по временным огневым позициям для отражения противника, появления которого следовало ожидать в любое время.
К капитану подошёл старшина.
– Докладывай, чем располагаем, – сказал Емцов.
– По три сотни патронов на каждого осталось. Два десятка гранат. Толовые шашки лейтенант заложил под сосны, чтобы устроить бревновый завал.
– Все здоровы?
– Слава богу, все.
– Через болота тропу так и не нащупали?
– Трёхметровые шесты дна не достают.
– Понятно, – задумчиво произнёс Емцов. – Лейтенант к нам только прикомандирован, поэтому, если что, примешь командование на себя.
– Есть взять командование на себя, если что, – повторил старшина и, глянув на небо, вздохнул. – Гроза нам, товарищ капитан, нужна, край как нужна.
– Откуда грозе взяться, когда на небе ни облачка? – сказал Емцов. – Хотя погоди… Мы видим только северную часть неба, но она, может, и ползёт с юга. Поживём – увидим. А сейчас, старшина, пройдись вокруг, погляди, послушай немца, может это егеря, а они в лесу воевать умеют.
Старшина подхватил на плечо автомат и скорым шагом скрылся в зарослях рябины.
Емцов вослед ему даже не глянул. Война научила его сдерживать свои чувства. Он понимал, что ни при каких обстоятельствах, какими бы безвыходными они ни были, нельзя показывать бойцам, что командир растерялся, утратил волю и не способен вести их в бой.
Он взглянул на часы, было восемь сорок пять, и сказал сапёру:
– Что-то немец не подаёт о себе знать. Может, у него сегодня выходной?
– А куда ему торопиться? Немец дело знает туго, по часам воюет.
– Действительно, куда ему спешить? Хочет взять на измор.
– Депеша готова, – сказал лейтенант. И достал из нагрудного кармана гимнастёрки небольшую стопку папиросной бумаги и остро отточенный карандаш. – Я расписался и ты распишись, что с подлинным верно.
– Кому это надо? – удивился Емцов.
– Так положено, а зачем, я не знаю.
Емцов хотел сказать, что война всё сама спишет, но промолчал и, взяв карандаш, чирканул свою роспись на листке папиросной бумаги.
-4-
Ветров вынул одного за другим двух голубей из корзины и опустил их, не снимая связок, на землю. Затем налил в лоточек воды и дал каждому голубю по горстке жёлтого гороха, чтобы подбодрить их перед полётом. Им предстояло лететь от озера до голубятни роты голубиной связи около ста километров, в мирное время это расстояние голубь преодолевает примерно за два часа, но в условиях войны каждая минута полёта могла стать последней минутой его жизни. Голуби находились под категорическим запретом в каждой из воюющих сторон, наравне с радиоприёмными и радиопередающими устройствами, и при обнаружении подлежали немедленному уничтожению как возможное средство связи противника.
Рядовой Ветров не забывал об этом ни на миг. Занимаясь голубями, он то и дело поглядывал в небо, не кружит ли в нём ястреб или сокол, которых немцы широко использовали в охоте на русских почтовых голубей. Голубятник знал, что за последний месяц его рота потеряла их около двух десятков. И многие нашли смерть в когтях пернатых разбойников, которые патрулировали воздушное пространство немецкой части фронтовой полосы.
Немцы, по догадке Ветрова, вполне могли засечь его голубиную почту с помощью аэрофотосъёмки во время последнего перехода разведгруппы по открытой местности, когда он шёл с корзиной за плечами, предназначение которой было известно всякому профессиональному разведчику.
– Как, Ветров, твои бойцы готовы выполнить боевое задание? – подойдя к голубятнику, сказал Емцов. – Пока тихо, надо поскорее отправить их с донесением в штаб дивизии.
– Я, кажется, понял, почему немец притих и носа не кажет, – неожиданно объявил Ветров.
– Ну и почему?
– Ждёт, когда мы голубя выпустим, чтобы ударить в него из засады.
– Чем ударить? – усмехнулся Емцов. – Из пушки?
– Скорее, ударит соколом, но может и ястребом.
– Что-то я тебя не пойму, объясни толком.
Ветров рассказал командиру разведгруппы про опасность, которая вполне могла подстерегать голубей на взлёте при наборе высоты.
– За сутки немцы вполне могли вызвать ловчего с соколом, чтобы тот взял нашего голубя с нагруженным порт-депешником на взлёте, – уверенно предположил Ветров.
– Что думаешь, лейтенант? – сказал Емцов. – Тебе не кажется это фантастикой?
– Я думаю, он говорит дело. И, наверно, знает, как избежать потери голубя с депешей.
– Не тяни, Ветров, излагай свой план запуска почтарей.
Голубятник достал из кармана небольшую металлическую коробочку и отдал лейтенанту.
– Заряжайте порт-депешник.
Сам он наклонился, поднял с земли голубя и ловко прикрепил к его лапке пустую коробочку.
– Не понял, – пробормотал Емцов.
– Этот голубь, товарищ капитан, будет ложной приманкой для сокола. Возьмите его и подбросьте над собой.
Капитану предложение Ветрова не понравилось, но отказаться было нельзя. Он взял смертника обеими руками и, зажмурившись, отпустил его на волю. Голубь шумно захлопал крыльями и свечкой пошёл вверх. Через мгновенье он был выше самых высоких сосен и сделал обычный перед началом полёта прощальный круг над разведчиками.
– Сокол! – крикнул Ветров, удерживая в руках другого голубя с нагруженным порт-депешником. – Идёт в атаку!
– Что ты в своего голубя вцепился, как чёрт в грешную душу! – озлился Емцов. – Выпускай!
– Погодь, товарищ капитан! Пусть сокол пустышку возьмёт. Тогда мы и утрём немцу сусала!
Взлетевший голубь слишком поздно увидел своего врага и, чтобы спастись, камнем пошёл вниз, но сокол был ловчей, он мгновенно настиг свою жертву и вцепился в неё мёртвой хваткой.
– Смотри, Голубчик, как вашего брата уму-разуму учат! – вскричал Ветров, и, подняв своего голубя над головой, дал ему увидеть гибель товарища. – Рви без оглядки домой, пока сокол не очухался!
Голубчик повторил только начальную часть пути погибшего голубя: он свечкой взвился над кронами деревьев и, сделав совсем небольшой круг, пошёл на восток в сторону фронта со всей скоростью, на которую был только способен, и скоро скрылся из глаз смотревших ему вслед разведчиков. Тем временем немцы примчались на моторке к упавшему в озеро голубю, вытащили его из воды и, не заглянув в порт-депешник, убрались восвояси.
– Они, кажется, ничего не поняли, – сказал Емцов.
– Как не поняли, всё поняли, – сказал Ветров. – Это они форсят перед нами: никуда, мол, вы не денетесь, руссиш швайн.
Они замолчали, вспомнив о том, что их ждёт в ближайшее время. Однако грустить никому не хотелось, Емцов улыбнулся и сказал:
– Нам бы сейчас по два крыла каждому, как голубям, то уже вечером у своих чаи гоняли, а может, что и покрепче.
Неподалёку послышались шаги, и раздался голос старшины:
– Немец совсем рядом, с полсотни пехоты. Кажется, собираются нас навестить. Это вам, товарищ капитан, на первое.
– А что на второе?
– На второе, вы сами видите: солнце исчезло, гроза будет.
– Не много ли счастья в одни руки, – проворчал Емцов. – Построй разведчиков! Я каждому поставлю задачу.
-5-
Голубчик по праву считался лучшим почтовым голубем армейской роты голубиной связи. За ним числились десятки случаев успешной доставки корреспонденции в любое время года и в самых трудных погодных условиях. В личной военно-учётной карточке Голубчика было записано, что во время одного из перелётов он был настигнут бураном, но не погиб и доставил важные сведения адресату. Однажды его отправили в рейд на подводной лодке, и он спас экипаж и субмарину от верной гибели, доставив сообщение об аварии на военно-морскую базу, откуда потерпевшему судну была оказана срочная техническая помощь.
И когда капитан Емцов, пользуясь данным ему начальником разведки правом, просматривал личные документы лётного состава голубиной роты связи, он выбрал опытного Голубчика для участия в опаснейшем рейде по тылам противника.
Почти две недели Голубчик провёл вместе со своим дублёром в корзине за спиной Ветрова, изрядно намял себе бока и крылья, но его глаза не потускнели от усталости. И, поглядывая между прутьев корзины в просторное и зовущее небо, он всем своим вольнолюбивым существом чувствовал, что дверца сплетённой из ивовых прутьев темницы вот-вот распахнётся, и он обретёт столь желанную волю, и в коротких томительно-тревожных сновидениях ему перестанет грезиться плачущая и стонущая голубка.
И сегодня, когда голубятник поставил перед ним лоточек с пригоршней жёлтого гороха, он сразу понял, что столь желанный путь в небо для него открыт. Ветров поднял его на вытянутых вверх руках, и Голубчик винтом пошёл в небо, чувствуя, как с каждым взмахом его крылья наполняются упругой силой, а душа всё сильнее и сильнее возгорается жаждой высоты и полёта. В эти мгновения его существо переполняла неведомая всем бескрылым радость, что именно ему посчастливилось родиться почтовым голубем, а не каким-нибудь задрипанным дворовым сизарём, который больше ходит пешком, чем летает, и питается не по армейскому рациону, а всякой помоечной дребеденью.
Простим Голубчику этот солдатский гонор, потому что он, как и любой рядовой боец на фронте, был предназначен для одноразового использования и, выполняя полётные задания, почти всегда заранее был обречён на почти неизбежную гибель, и если этого не случалось сегодня, то вероятность того, что смерть явится завтра, многократно для него возрастала.
К тому же Голубчик был голубем знаменитой брюссельской почтовой породы, а для этих голубиных аристократов ритуальное любование собой было жизненно необходимо не только для преодоления страха, но и для обретения твёрдой уверенности в успешном выполнении полётного боевого задания. И, взмыв из рук Ветрова над соснами, он пошёл по кругу, чтобы поскорее определиться в направлении маршрута и уйти из опасной зоны, где хозяйничал немецкий сокол, который, растерзав несчастного голубя-дублёра, жадно выглядывал с руки своего хозяина, немецкого ефрейтора, появление новой жертвы.
Пройдя всего три четверти предполётного круга, Голубчик, часто-часто помахивая крыльями, на какое-то мгновение завис на одном месте. В этот миг его пламенно любящее голубку сердце испустило импульс страсти, который со скоростью мысли достиг сердца возлюблённой, и между ними восстановилась утраченная во время разлуки духовная связь, которая тут же воплотилась в реальную способность голубя лететь в нужном направлении сотни километров без сна и отдыха.
Сделав несколько мощных взмахов крыльями, он преодолел первую сотню метров пути, как вдруг мимо просвистела пуля немецкого снайпера, и вскоре догнал звук выстрела, затем донеслось ещё несколько неприцельных выстрелов из автомата. Но Голубчик их не слышал, он мчался изо всех сил на сердечный зов подруги, стремясь как можно дальше и скорее уйти на предельно высокой скорости от ставшего смертельно опасным места взлёта, где осталась окружённая немцами разведгруппа капитана Емцова.
Он мчался по прямой, не отклоняясь от линии, которая вела его к родному гнезду, где трепетала связанная с ним духовной нитью возлюбленная голубка. И только преодолев с десяток километров, Голубчик наконец успокоился и освободился от ознобного страха, который ожёг его сердце при виде боевого сокола и растерзанного им голубя.
Прошло ещё несколько минут полёта, и Голубчик почувствовал, как погода стала меняться, подул сильный и плотный, как водный поток, встречный ветер, нестерпимо жаркое солнце скрылось в туманной густой дымке, а перед Голубчиком, громыхая и посверкивая молниевыми вспышками, явилась громадная сизая туча. Он знал, что это такое, и продолжал бесстрашно лететь ей навстречу до тех пор, пока электрические разряды не прервали его связь с гнездом. И лишь тогда, осыпаемый каплями дождя и мелкими градинами, Голубчик резко пошёл на снижение и нырнул под крону сосны, где и присел на толстую ветку, чтобы осмотреться и найти надёжное пристанище.
Сосна, на которой он сделал остановку, была старой, изъязвлённой несколькими дуплами, и все они казались пустыми. Однако занимать их было всё равно опасно, но тут ударил гром такой силы, что Голубчик не удержался на ветке, соскользнул с неё и спрятался в дупле. Оно было пустым, щелястым, но всё-таки сухим, и голубь в нём уютно устроился и даже задремал под монотонный шум дождя, пока его не потревожил громкий шорох. Голубчик встрепенулся и увидел, что рядом с ним появилась незваная гостья, тщедушная юркая белочка, которая насквозь промокла под дождём и теперь пыталась стряхнуть с себя влагу и согреться. Она не обращала на голубя внимания и даже мазнула его мокрым хвостом по голове. Голубчику столь бесцеремонное с ним обхождение пришлось не по вкусу. Он залопотал, выпятил зоб и захлопал крыльями, чем страшно напугал белочку, и она выскочила из дупла, оставив после себя небольшую дождевую лужицу.
Голубчик успокоился, присел на прежнее место и опять задремал под шум дождя, пока его опять не потревожили какие-то скрипы и шорохи. Он встряхнулся, выглянул из дупла и увидел, что гроза прекратилась и лес насквозь просвечен светом омытого ливнем солнца. Голубчик не стал засиживаться в явно опасном для него месте, выбрался на ветку, подставил влажное оперение ветерку, обсох и, избегая падающих с соснового лапника капель, взлетел над освежённым грозой лесом.
Небо было ещё полно наползавших друг на друга туч, которые громыхали над тем местом, где он оставил разведгруппу, но Голубчик был уже во власти полёта. Он поднимался всё выше и выше на тёплых после грозы восходящих воздушных потоках.
-6-
Старшина построил разведчиков и приданных к ним военспецов на тесной полянке и по всей форме доложил командиру разведгруппы. Капитан Емцов обошёл строй и тихо сказал:
– По русскому обычаю перед боем нам надо бы переодеться в чистое нижнее бельё, но его у нас нет. Поэтому – всем подшить чистые подворотнички. Построение через десять минут. Разойдись!
Разведчики развязали вещевые мешки, достали лоскуты белого коленкора, вынули из пилоток иголки с нитками и, сорвав с гимнастёрок грязные подворотнички, принялись за работу.
– А ты, Ветров, почему не выполняешь приказ? – строго спросил Емцов.
– Я, товарищ капитан, с утра сменил подворотничок.
Емцов глянул на часы и, взяв лейтенанта под руку, отвёл его в сторону.
– Ты понимаешь, что происходит?
– Понимаю, не маленький.
– Приказ мы выполнили, – сказал Емцов, – но нет у меня надежды на голубя. Согласен?
– Вполне. Но что делать?
– Как что? – сердито сказал Емцов. – Доставку донесения надо продублировать. У тебя ведь есть ещё один пакет со схемами укрепрайона?
– Есть, тот самый, что от партизан получили.
– Вот и доставь его к месту назначения пешим порядком. Конечно, шансов пройти немного, однако будем надеяться, что тебе повезёт.
– Но почему я?..
– Ты – спортсмен, бегун, – авось проскочишь.
– Я, в первую очередь, военный инженер. Пошли своего разведчика, ему сподручнее.
– У нас закон: своих не бросать, – вздохнул Емцов. – Я, конечно, могу приказать, но сразу укажут на тебя как на самую подходящую кандидатуру.
– Почему на меня? – возмутился лейтенант. – Есть ещё голубятник, молодой крепкий парень.
– А ты почему не идёшь?
– Боюсь.
– Кого боишься?
Лейтенант потупился и, помолчав, тихо сказал:
– Боюсь один умирать. Я лучше с вами.
Они пристально посмотрели друг другу в глаза и обнялись.
Разведчики уже подшили подворотнички и, взяв оружие, встали в строй.
– Всем занять круговую оборону, – приказал капитан. – Но не на этой позиции. Здесь нас уже засекли и вот-вот накроют из миномётов. Отойдём метров на двести в сторону. Выполнять! Ветров, ко мне!
Голубятник, держа в руке вещмешок, подошёл к командиру.
– Помоги лейтенанту снять толовые шашки и перенести туда, где залягут разведчики. После этого получишь у него документы и доставишь начальнику разведки дивизии. Время и способ преодоления вражеских позиций выберешь сам.
– А вы, товарищ капитан? Здесь останетесь?
– Пойми, Ветров, я даю тебе шанс остаться живым. Не знаю, что ты будешь делать, заройся в землю, обратись в дерево, но документы доставь в штаб.
– Так их Голубчик уже через пару часов доставит на место.
– А вдруг не доставит? Глянь, какая туча вываливает над лесом. Как раз сейчас нашего Голубчика полощет дождь с градом. А кто за доставку депеши в первую голову отвечает? Ты, рядовой Ветров! Повтори приказание.
– Есть доставить депешу начальнику разведки дивизии.
-7-
После грозы Голубчику не сразу удалось восстановить связь с голубкой. Этому мешали грозовые помехи и насыщенный электрическими разрядами озонированный воздух. Неопытные голуби, потеряв ориентацию, часто впадают в панику и начинают метаться из стороны в сторону, но Голубчика было трудно сбить с толку. Он твёрдо знал, что голубка о нём помнит и, сохраняя набранную высоту, не торопясь продолжал лететь над лесом, который стал распадаться на лиственные острова и проплешины пашен.
Гроза взбодрила разомлевших от жары птиц, и они веселились, каждая на свой лад. Грач ковырял клювом землю, выхватывая из неё выползших навстречу дождю червей, этим же занимались скворцы и галки. Дятел принялся стучать крепким клювом по отмякшей коре сухостойной сосны и скоро обнаружил под ней скопление вкуснейших червячков и жучков. Несколько жаворонков взлетели вровень с Голубчиком и принялись распевать свои солнечные песни.
Чтобы не столкнуться с ними, он поднялся выше и почувствовал, как его сердце попало на волну гнезда, где, испуская сердечные призывы любимому, пританцовывала, подрагивая крыльями, голубка. И Голубчик, почувствовав в крыльях желанный прилив сил, принялся отмахивать ими километр за километром пространства, чтобы скорее соединиться со своей ненаглядной подругой.
В стремительном полёте прошло не менее часа, уже были преодолены четыре пятых пути, как впереди по направлению движения голубя показалось пульсирующее чёрное облако, которое с большой скоростью сближалось с Голубчиком, грозя поглотить его и уничтожить. К счастью, он вовремя понял, какая опасность ему угрожает, и резко пошёл, почти до верхушек деревьев, вниз, и пропустил мимо себя громадную стаю ворон, которые гналась за совой, а ночная хищница, взмахивая широкими крыльями, возносилась всё выше и выше, на высоту, которую её преследователи одолеть были не в силах.
Некоторое время Голубчик летел над вершинами деревьев, и они хорошо защищали его от опасности быть сбитым выстрелом снизу. Но когда началось открытое пространство, он опять набрал высоту. Приближалась линия фронта, и ещё недавно пустынная земля, дороги, поля, деревни вдруг оказались наполненными военными людьми, автомашинами, конными обозами, танками, пушками, и всё это пространство находилось под надзором специальных охранных служб, для которых появление почтового голубя было сигналом тревоги и большим наградным призом. За сбитого голубя с порт-депешником меткого стрелка награждали «Железным Крестом» и отправляли в десятидневный отпуск на родину.
Голубчик, конечно, не знал, что влетел в зону повышенной опасности, его заботил только полёт, которому он отдавал все свои силы. По нему уже несколько раз выстрелили, когда он пересекал автостраду, но, к счастью, не попали. Однако просвистевшие мимо пули встревожили Голубчика, он поднялся выше, и почти успокоился, как явилась новая беда – планер с воздушным наблюдателем, который имел примерно такую же скорость полёта, как голубь. Обнаружение вражеского голубя привело планериста в сильное возбуждение, он попытался сбить его фанерным крылом, затем взялся за пистолет и, сдвинув колпак кабины, несколько раз выстрелил в Голубчика, но промахнулся. Грохот пальбы так напугал голубя, что он почти перестал махать крыльями и сразу потерял скорость полёта. Планер ушёл далеко вперёд, а голубь винтом ушёл в высоту настолько, насколько у него хватило сил.
-8-
Ветров и лейтенант едва успели установить взрывчатку на деревьях, как немцы начали миномётный обстрел. Били по прежней позиции не менее получаса, пока не догадались, что русские её покинули, и перенесли огонь ближе к разведчикам, затем начали появляться одиночные фигуры солдат на опушке леса, среди высокого кустарника. Но это были не немцы, а полицаи, с белыми нарукавными повязками, вооружённые старыми винтовками времён первой мировой войны.
– Не стрелять, – приказал Емцов, – это разведка боем, немцы нас потеряли.
Полицаи не спешили, то шли, то стояли, переговариваясь друг с другом, пока их не подстегнул громкоговоритель.
– Форвертс!.. Вперёд!.. Форвертс!..
– Не торопятся, – сказал старшина. – Разрешите, товарищ капитан, я парочку предателей шлёпну.
– Разрешаю, когда подойдут метров на пятьдесят.
Разведчики залегли и примостились, кто за пнём, кто за деревом, и помалкивали, лишь Ветрову не сиделось на месте.
– Товарищ капитан! Куда я пойду без вас? Лучше я с вами останусь.
– Не нуди, Ветров, без тебя тошно!.. Лейтенант, как только они поравняются с твоей закладкой, так и взрывай.
Полицаи заметно повеселели: к ним присоединился взвод немецкой пехоты, а те без стрельбы ходить не умели, сразу врубили из всех автоматов по деревьям, и полетели ветки, щепки, сосновые иголки. Откуда-то издалека зачастил тяжёлый пулемёт. Стрельба стала гуще, плотнее.
– Давай старшина, – буднично сказал Емцов.
Грянули один за другим два выстрела, два полицая грохнулись наземь, но наступающих это не остановило, они, наоборот, перешли, кто на скорый шаг, кто на пробежку.
– Берегись! – крикнул лейтенант.
От частых взрывов вздрагивала земля, трещали, ломаясь, сосны, кричали раненые, безмолвно падали убитые.
– Огонь! – страшным голосом взревел Емцов.
Немцы и полицаи, что не попали под бревновый завал, бросились бежать назад, а те, кто оказался в ловушке, были уничтожены все до одного.
Наступило затишье, часть поломанных деревьев дымилась, затем кое-где на завалах появились языки пламени.
– Как я раньше не догадался запалить с нескольких концов лес, – с сожалением произнёс Емцов. – Тогда у нас была бы возможность уйти без потерь. А теперь поздно. Вон какая гроза явилась. Но, как говорится, с паршивой овцы, хоть шерсти клок. Ветров!
– Тут я…
– Повезло тебе, брат. Пойдёшь вместе со всеми, теперь всё за нас решает гроза.
На озеро было страшно смотреть, оно вспучилось, потемнело, запенилось, а из туч в него сыпались огненные стрелы молний, иногда промежуток между водой и тучами заполнял текучий ослепительно вспыхивающий огонь, который тут же сменялся полной темнотой. И молния, и гром грохотали и взрывались над верхушками сосен, которые трещали от ураганных порывов ветра. Внезапно наступило затишье, и капитан Емцов решился отдать приказ:
– Всем на прорыв! В голове – старшина и лейтенант, остальные – за ними. Замыкающие – рядовой Ветров и я.
Гроза разразилась с прежней силой, с неба рухнул на землю ливень с градом. Разведчики быстро построились в колонну по двое и сгинули в кромешной темноте.
-9-
Освободившись от преследования фашистского планериста, Голубчик позволил себе отдохнуть и, используя восходящие тёплые потоки воздуха, воспарил на распростёртых крыльях, огляделся, делая широкие круги в безоблачном небе, и устремился к широкой реке, которую пересекал уже не раз, возвращаясь с боевых полётных заданий. Голубчик был обстрелянным мужественным бойцом, однако и для него преодоление переднего края было далеко не простым делом. Но его, несмотря на смертельную опасность, безостановочно толкало вперёд чувство верности родному гнезду и голубке. И, преодолев болезненный приступ страха, Голубчик помчался, что есть сил, на крыльях любви через передний край, где в любой миг мог погибнуть. Вокруг него рвались зенитные снаряды, штурмовики поливали боевые порядки войск свинцом и огнём, горели не только дома и деревья, горела и плавилась земля, и чёрные клубы смрадного дыма и копоти заслоняли солнце.
Дежурный по роте голубиной связи засёк прилёт Голубчика, когда тот опустился на выступ приёмного лотка своей голубятни, толкнул входную дверцу, вошёл внутрь и направился к своему гнезду, где, трепеща, его встретила голубка. Они бережно слились в недолгом поцелуе и закружились вокруг друг друга, издавая страстное поуркивание: «У-у-рр!..». И все голуби, что находились в голубятне, пришли в радостное настроение – зауркали, закружились, затанцевали, радуясь счастливому возвращению своего товарища.
Прежде чем сообщить начальству, дежурный по роте заглянул в голубятню, снял с лапки Голубчика порт-депешник, убедился, что голубеграмма цела, даже не намокла, и опрометью кинулся к командиру роты, который принялся названивать по телефону в штаб дивизии.
Через два часа начальник разведки подполковник Орехов был вызван к начальнику штаба дивизии с отчётом об успешном завершении разведывательной операции.
– Кажется нам, подполковник, удалось разгадать, что за сюрприз приготовили немцы. Кое-что дала аэрофотосъёмка, но главную работу выполнили капитан Емцов и его разведчики. Сейчас по их ориентирам работают наши штурмовики и бомбардировщики. Всех представить к наградам, орденам и боевым медалям.
– Разрешите доложить, товарищ полковник, – сухо произнёс Орехов. – Капитан Емцов не имеет со мной связи.
Начальник штаба снял очки, отложил их в сторону и сердито глянул на подполковника.
– Кто же, в таком случае, доставил схему укрепрайона? Не святым же духом она оказалась у меня на столе?
– Схему доставил почтовый голубь роты голубиной связи, – доложил подполковник.
Начальник штаба заинтересованно глянул на Орехова.
– Не можешь ты без всяких там фокусов. Выходит герой этой операции в наличии всего один. И это голубь. Конечно, боевую медаль «За отвагу» он заслужил, но комдив такой приказ не подпишет.
– Товарищ полковник, – улыбнулся Орехов. – Я распоряжусь, чтобы ему дали ведро семечек. Пусть щёлкают на пару с голубкой и милуются.
– И мешка семечек такому герою не жалко, – одобрил начальник штаба. – А ты сегодня, слышишь, сегодня, заполни наградные листы на всю разведгруппу как на живых, ведь кто-то из них должен выжить, Орехов, обязан выжить.

Комиссар от митинга

Впоследствии, когда мы, сотрудники районной газеты, попытались реконструировать это безусловно уникальное даже для августа 1991 года событие, дабы сохранить его для назидания потомкам, у нас ничего не получилось. Слишком уж неожиданно для нас это произошло, и страх был самым настоящим, поэтому вместо целостной картины запомнилось только то, что этот человек действительно был. В конце концов, мы не от сквозняка разлетелись в разные стороны, когда он, громко топая сапогами, ворвался в редакторский кабинет и угрожающе ткнул пальцем в галстук тишайшего Ивана Кузьмича:

– Коммунист?

– Да… Я… Как вам сказать, – заметался в кресле редактор.

– Я твой райком на железные скобы законопатил! – заржал пришелец и припечатал к столу лист бумаги. – Вот, резолюция митинга!

– Какого митинга? – слабо вякнул Иван Кузьмич. – Я – номенклатура обкома партии.

– Нет никакого обкома! – победно протрубил пришелец. – Протри очки: теперь я редактор, назначенный народом! И чтобы без моего ведома ни одна букавка в газету не проскочила!

Он обошел стол, стряхнул Ивана Кузьмича с кресла, уселся в него и заявил:

– Сидеть будешь в прихожке. А эту лярву крашенную, что там сидит, я увольняю без выходного пособия. Через полчаса собери весь личный состав здесь. Понял?

Иван Кузьмич судорожно сглотнул сухоту в горле, кивнул и, прихватив телефонный справочник, выпятился в приемную. Ничего не объясняя секретарше, он выставил ее за порог, а сам кинулся к телефону.

Ах, этот август девяносто первого года! И народ, и государство, и партийные люди – все словно обезумели от гласности, демократии и, главное, от вседозволенности. Телефон первого секретаря райкома молчал, в секторе печати обкома партии тоже было глухо, как в танке. Иван Кузьмич приуныл. Судя по тому, что по радио толкал речугу Ельцин, советская власть приказала долго жить… А ему еще два года до пенсии. Что если все пойдет прахом – и пенсия, и льготы за сорок лет беспорочной службы во славу ленинского политбюро и бюро райкома партии?..

Дверь кабинета распахнулась.

– Ну, ты чо? – воззрился на редактора комиссар от митинга. – Я ждать не люблю.

– Сейчас! Сейчас! – загоношился и заголосил редактор. – Федор Петрович!.. Кускова!.. Алексей Леонтьевич!.. В кабинет!

Но никто не отзывался.

Иван Кузьмич запаниковал, кинулся по коридору. Все кабинеты были пусты. Только ветерок шевелил на столах незаконченные репортажи с полей, зарисовки о лучших людях, отчеты с мероприятий.

Недоумевая, куда все подевались, редактор вышел на крыльцо. Пыльная, заросшая лопухами и крапивой улица была пуста. Иван Кузьмич почувствовал неприятную тяжесть под ложечкой, сел на крыльцо и достал таблетку.

– Вот и все, – обреченно подумал он, – откукарекались! А ведь такая силища была. Куда все подевалось? Все разбежались, как тараканы по щелям.

Жарко припекало августовское солнце. Иван Кузьмич прислонился к перилам и закрыл глаза.

Чья-то крепкая рука взяла его за плечо.

– Кузьмич!.. Ты что сомлел?

Перед редактором стоял Сырцов, местный хулиган, с которым Ивану Кузьмичу приходилось в свое время, когда он был первым секретарем райкома комсомола, изрядно повозиться, чтобы отучить от драчливости.

– Так вот видишь. В Москве черт те что… И здесь вот комиссар явился. Из кабинета выгнал. Все разбежались.

Сырцов захохотал

– Комиссар! В Москве-то ясно. Там большие воры столкнулись. А здесь, у нас… Видел я этот митинг. Полтора десятка с увечными мозгами. Это какой такой комиссар?

– Ну, такой в фуражке, красноглазый…

– Этот? – Сырцов снова захохотал. – Да я его еще по зоне знаю, козла! Пойдем!

– Нет! Нет! – протестующе взмахнул руками редактор.

– Сейчас демократия. И вообще…

– Ну ладно! Раз демократия, так демократия!

Сырцов нырнул в дверь редакции, через минуту раздался треск, вопль, грохот. Дверь распахнулась, и с крыльца слетел комиссар от митинга. Сырцов приподнял его за шкирку, дал здоровенного пенделя, и комиссар, отлетев шагов на десять, растянулся на дороге во весь рост.

– Давай, руки в ноги и жми, чтобы я тебя здесь больше не видел. А ты, Иван Кузьмич, только свисни, я в момент ему демократию пропишу!

Тёмная сила

 

Электрик Ронжин прожил две трети из своей предпенсионной жизни точно так же, как ее проживают все, необремененные высшим образованием русские мужики, не торопясь, не задумываясь, не обижаясь на судьбу, что она определила ему свое счастье жить на краю областного города в рубленой избе, и вот уже два десятка лет вкручивать лампочки и чинить электропроводку всему околотку, получать за это зарплату в жилищно-коммунальной конторе. Бывали у него, и не так уж и редко, шабашки, но эти деньги он жене не отдавал, тратил, в основном, на выпивку, к которой приохотился незаметно для себя самого. Правда, водка еще не взяла над ним верх, и они существовали как бы на равных: то она вдруг без всякого повода понесет его к магазину, то сам он среди застолья вдруг возьмет и заартачится – не буду пить и баста!

– Как не будешь, Леха! – начинали шуметь мужики. – Ты деньгами, как и все, вложился, а теперь как? Отливать тебе твою долю от общей бутылки?.. Нет уж, ты не дури, пей свои сто пятьдесят – и катись на все четыре стороны!

– Другой раз больше плеснете. Меня нынче дома ждут.

– Нет, другого раза не будет, – настаивали собутыльники, но Ронжин, не оглядываясь, покидал компанию, чем вводил кого в недоумение, а кого в радость оставленной водкой.

Проходил день, другой, иногда и неделя, и Ронжин не брал в рот ни капли, а потом наступали дни, когда он вечером без бутылки домой не являлся, ставил ее на обеденный стол и говорил тревожно поглядывающей на него супруге.

– Сооруди-ка, Мария Кузьминична, на закусочку что-нибудь существенное…

– Борщ на плите, там же котлеты, вермишель, – отвечала жена и уходила в свою комнату, где сразу начинала кашлять и стонать. Она уже пятый год маялась от затяжной простуды, доктора то находили у нее легочное заболевание, то оно вдруг само собой рассасывалось, но от этого ей легче не становилось. Одышка и слабость в ногах заставили ее расстаться с живностью, а Ронжины держали и коз, и свиней, как, впрочем, и все, кто жил на их улице, которая заканчивалась заболоченным лугом, поросшим осокой, камышом и мелким кустарником.

Вот и сегодня, выпив стаканчик водки, Ронжин до пота хлебал горячий и густой борщ, затем выпил еще стаканчик, спросил супругу:

– Кроли еще не все передохли?

– Кто их знает? – сказала Мария из своей комнаты. – Я из дома не выходила. Сил никаких нет. Еле-еле смогла картошки для борща начистить.

– Ладно, я пойду, гляну, – он поднялся со стула и заглянул к жене. – Тебе что-нибудь надо?

Мария подняла на мужа измученный взгляд.

– Присядь рядышком, Лешенька. В обед я прикорнула и сон видела, что постучался к нам старичок. Я вышла на крыльцо, а он говорит: «Хвораешь, доченька?» – «Хвораю, да так, что сил моих нет!» – «А я за тем и пришел, чтобы помочь твоему горю». Я говорю: «Не руки же мне на себя накладывать?» «Зачем, – говорит старичок, – как только тебе муж скажет, чтоб ты умерла, так и будет».

– Ты часом не чокнулась? – хмыкнул Ронжин.

– Я и сама в этот сон не верю, – тихо сказала Мария. – Но вдруг это правда?

– Что, правда? – не понял Ронжин.

– То, что ты одним словом сможешь избавить меня от мук, – горько вымолвила Мария. – Ведь сил у меня нет дальше болеть. Болею, болею, а конца-то нет… Чем это я богу не угодила, что он меня не берет к себе?

Жалко стало до слез Ронжину свою Марию, он сглотнул сухой комок в горле, смахнул с глаз слезинки, взял ее руку и прижал к своим губам.

– Не горюй, ты не одна, – прошептал он. – А чему быть, того не миновать.

– Так-то оно так, – вздохнула Мария. – Только больной – здоровому плохой товарищ и никудышный помощник. Ты лучше скажи мне это слово. Сразу и я отмучаюсь, и ты.

Ронжин резко встал и молча вышел из дома. Сел на крыльцо, закурил и задумался. Затем достал из кармана мобильник и позвонил дочери. Он хотел поделиться с ней тем, что услышал от Марии, но пока шли сигналы вызова, передумал. Дочь была на шестом месяце беременности вторым ребенком, и ее не стоило беспокоить выдумками больной матери. Поэтому спросил первое, что пришло на ум:

– Как вы там?

– Как всегда. Вася патрулем ушел по гарнизону, Олежка спит, а я постирушками занялась. А как ты, как мама?

– Пока живы…

Выключив мобильник, Ронжин подумал, что пора опорожнить очередной стограммовый стаканчик водки и уже начал подниматься на ноги, как вдруг его ожгла мысль, что ведь он не далее как несколько дней назад на этом же самом месте произнес те слова, которые его только сейчас со слезами на глазах умоляла сказать Мария. Сказал, правда, наедине с самим собой, не прошептал даже, а в уме, но ведь сказал. И пусть никто их не слышал, но он-то об этом знает. Но если знает человек, то об этом неизбежно знает и Бог.

«Черт меня дернул за язык, – сокрушался Ронжин. – Делов-то, кипяточку плеснула случайно на штаны, а как я взбеленился и выматерился и, выбежав на крыльцо, пожелал ей поскорее загнуться. А Марии сегодня сон как раз подоспел, хотя говорят, что сон в руку до обеда, а она после обеда заснула».

Он встал с крыльца и прошелся по двору, пытаясь отвлечься от дурных мыслей каким-нибудь делом. Дом был старым, но еще крепким. Дед срубил его после гражданской войны в родной деревне, где он простоял до конца пятидесятых годов, когда отец, устав маяться с молодой женой в заводском бараке, раскатал его на бревна и собрал на трех сотках земли, которые ему выделили под домовладение на окраине города.

За последующие полвека своего стояния дом оброс всякими постройками – сараем для дров и угля, хлевом, где держали корову, курятником, голубятней, баней и «царским местом», куда хозяева не заглядывали, потому что все удобства со временем были устроены в доме: и ванная с душем, и туалет, и водяное отопление. Дворовые постройки были сколочены из досок и жердей и сильно обветшали, а кое-где и насквозь прогнили, но Ронжин почему-то не сносил их, хотя надобности в них не было. Несколько кроликов содержались в бывшем дровяном сарае, и хозяин сам присматривал за ними.

Мысль о том, что слово проклятия все-таки было им произнесено, поразила Ронжина, и он на какое-то время даже забыл по дороге к крольчатнику, куда направился.

«Как же я это так?» – с недоумением вопрошал он, глядя то в небо, покрытое непроглядной облачной мглой, то упершись взглядом в землю. Ответ на вопрос являлся довольно скоро и без всякой подсказки со стороны.

«Я ведь пожелал худа до того, как ей приснился этот проклятый старикашка! – обрадовался он. – Значит, все, что было до его слов, не имеет силы».

На радостях он хотел остограмиться, почти шагнул на крыльцо, но удержал ногу и мысленно пообещал себе, что никогда не произнесет этого слова – ни в хмелю, ни в трезвости. И в этой клятве не было вранья. Ронжин любил свою Машеньку, но избегал признаваться в этом и ей, и самому себе даже в молодости, когда им случалось сходиться для сладкой потехи. В последние годы из-за болезни жены это было все реже и реже, а пару лет назад Ронжин и вовсе переселился из спальни в другую комнату, чтобы поставить на этом вопросе супружеской жизни окончательную точку.

Однако повелевают своей натурой только монахи и то не все, а Ронжин был вполне здоровым мужиком, едва переступившим за свое сорокапятилетие, который не гнушался ни горьким, ни сладким. Только где этого сладкого взять, чтобы не попасть впросак перед супругой, которая, нет-нет, да и поглядывала на него испытующим взглядом и со слезой в голосе вопрошала:

– С кем это ты, Лешенька, вчера припозднился?

– Как где, на шабашке был. Проводку на даче ставил с Сережкой. А ты что подумала?

– Ту и думать нечего, – повздыхав, говорила Мария. – На шабашке был, а явился трезвый, как стеклышко.

– Я и сейчас с работы пришел трезвый. Нет, ты говори, что у тебя на уме?

– Ничего у меня там нет, – начинала заливаться слезами Мария. – Дура я, дура!..

В ответ на бабий укор Ронжин уходил в крольчатник, включал свет, усаживался на табуретку и устраивал для успокоения нервов газетную читку вслух.

– Так, как там поживает госпожа Васильева, королева «Оборонсервиса»?..

Кролики прядали ушами, поблескивали раскосыми очами и поначалу вели себя смирно. Однако выдержки хватало ненадолго, зверушки начинали возню, толкотню. Ронжин грозил им пальцем и укоризненно выговаривал:

– И не надоело вам шоркаться день и ночь? Вы не в Австралии. Это Россия. Вот выкину на мороз, так сразу поймете, каково здесь жить и размножаться?

 

- 2 -

Потоптавшись возле крыльца, Ронжин прошел в палисадник перед домом, раздвинул куст красной смородины и, сорвав несколько веточек с переспелыми ягодами, освежил пересохший рот сладковато-кислым соком. Хозяйским глазом оглядел фасад и подумал, что надо бы обновить покраской оконные наличники и рамы. Подумал и тут же забыл – в кармане тренькнул мобильник, но пока Ронжин его вынимал, умолк. Он глянул на определитель номера и хмыкнул: это давала о себе знать Лялечка, мол, позвони мне, как освободишься. Ронжин прошел к северной глухой стене дома, воровато оглянулся по сторонам и нажал на клавишу вызова абонента.

– Хочешь, угадаю, где ты сейчас находишься? – пропела Лялечка.

– И где же?

– Смотришь, как и я, по телевизору сериал? Угадала?

– Ем с куста смородину.

– Какая прелесть! – воскликнула Лялечка. – А у меня опять лампочка перегорела. Требуется электрик.

– Оформи, как положено, вызов в ЖЭУ, – жарко выдохнул Ронжин в трубку.

– Может, обойдемся без формальностей, – хихикнула Лялечка. – У меня к тебе серьезный разговор.

Ронжин выключил мобильник и усмехнулся. С Лялечкой не соскучишься, она, несмотря на свой сороковник, была всегда весела, игрива и сумела свои отношения с ним сделать приятной для обоих и ни к чему серьезному не обязывающей забавой. Ронжин, хотя и был знаком с ней более двух лет, никак не мог понять, когда она говорит правду, а когда прикалываться, и на все его попытки уличить ее в выдумках отмечала, жеманно топыря губки:

– Ах, что мне делать, если я всегда права!

Однако Лялечка не была простушкой и о себе ничего не рассказывала. Ронжин про нее знал только то, что она была замужем, но по какой-то причине не родила. Кирпичный особняк достался ей от родителей, сумевших оставить своей дочери внушительное даже по современным меркам домовладение с садом и огородом, которые хозяйка содержала в порядке, используя наемных работников, благо, что безработных в округе было полным-полно.

– Ах, что мне делать, если я так умна! – восклицала Лялечка всякий раз, когда ей удавалось облапошить в своем салоне оккультных услуг доверчивую клиентку.

Ронжина проницательная гадалка заполучила в свои сети не с помощью карт, присушки и других хитростей. Он достался ей даром. Сам пришел, вопреки хамским повадкам сантехников, надел поверх своей обуви бахилы и осведомился:

– Показывайте, где и что у вас не работает.

Лялечка восхищенно глядела на медицинскую обувку электрика, и в ее обвешанной бигуди голове тренькнуло:

– Это он…

И, указав на перегоревшую лампочку, кинулась наводить марафет.

– Что я могу поделать, если вижу любого мужчину насквозь, – сказала она зеркалу, подсушивая кудёрушки феном. – Он явно не хам, весьма пригож, и руки у него чистые, и ногти подстрижены…

Ронжин, не догадываясь, что хозяйка производит ему ревизию, вкрутил новую лампочку, щелкнул выключателем и осмотрелся в комнате. Она была довольно уютной: мягкий диван, круглый стол посередине пола на толстых вычуривых ножках, в каждом углу по невысокому узкому шкафу и вдоль стены несколько стульев. Ронжин подошел к столу и стал заинтересованно разглядывать довольно большой, размером с волейбольный мяч, прозрачный, по-видимому, хрустальный шар, покоившийся на черной пирамиде-подставке. Легким касанием пальцев он привел шар в движение, и тот из прозрачного вдруг стал молочного цвета, затем снова приобрел прозрачность, по нему, вспыхивая, пробежали крохотные огоньки, которые отразились на потолке и стенах.

– Извините, я нечаянно коснулся шара, – сказал Ронжин, заслышав шаги хозяйки.

– Что я могу поделать, если этот шар привлекает внимание мужчин больше, чем хозяйка, – прощебетала Лялечка. – Но я должна вам сказать, что лампочки у меня перегорают одна за другой.

– Надо проверить проводку, – сказал Ронжин. – Но это не входит в обязанности дежурного электрика.

– Приходите вечером, часиков в восемь, и проверьте все, что нужно, – томно произнесла Лялечка и взяла Ронжина за руку. – Вы такой большой и сильный.

Она положила свободную руку на шар и посмотрела ему в глаза.

– Что я могу поделать, если я так обаятельна? – произнесла Лялечка, и Ронжин почувствовал, что эта женщина необычайно притягательна и красива и даже чем-то ему душевно близка.

– Хорошо. Продолжим наш разговор вечером. Вы ведь молчун, я угадала?

Ронжин пожал плечами, подтверждая догадку хозяйки.

– Вот видите: просто сама не знаю, что мне делать, если я всегда права?

– А чем плохо быть всегда правой?.. – сказал Ронжин, направляясь к выходу.

На улице он обернулся, но никого не увидел ни в окнах, ни на крыльце, и, не спеша, отправился домой, где его ждала хворая жена, раздумывая над тем, что с ним произошло. И, зайдя в калитку своего дома, вынужден был признать, что Лялечка его заинтересовала и манерой своего поведения, и простодушной откровенностью, и кое-чем еще, что Ронжин намеревался изучить и оценить уже сегодняшним вечером.

Хотя Ронжин не имел опыта самовольных отлучек из дома, это у него получилось как бы само собой.

– Кстати, Маруся, один из наших электриков попросил его подменить на дежурстве с восьми и до полуночи. К нему гости понаехали…

– Возьми с собой что-нибудь перекусить, есть пирожки с ливером, свежие.

«То ли я делаю?.. – спросил себя Ронжин, глядя, как жена заворачивает пирожки в бумагу. – Одно утешает, что об этом она не узнает, хотя пора бы ей и сообразить, что природа свое требует. Взять тех же кроликов. Как-то крольчиха сдохла, так кроль от тоски и скуки всю клетку погрыз. На нас, людей, посмотреть в тот же телевизор – один бабах, да трах-перетрах…»

Приободрившись, Ронжин отправился натаптывать дорожку к дому Лялечки и очень быстро так поднаторел в этом деле, что мог дойти до него с закрытыми глазами и ни разу не споткнуться, в смысле, что ни разу даже не был заподозрен Марией в супружеской неверности, а тем более в ней уличен.

 

- 3 -

Словом, навадился Ронжин ходить к Лялечке, как кувшин по воду и, получив приглашение, оседлал велосипед, который только за тем и приобрел, чтобы поспешить к своей зазнобе, и скоро был возле знакомого дома, который, надо сказать, находился через три улицы. Перед тем, как войти, он тренькнул несколько раз велосипедным звонком, но хозяйка не выглянула в окошко, как бывало, и Ронжин своим ключом открыл высокую глухую калитку, вошел во двор, прислонил велосипед к крыльцу и отворил входную дверь.

Иногда игривая не по годам Лялечка встречала его на пороге, чтобы броситься желанному гостю на шею, но веранда была пуста, и Ронжину вдруг почудилось, что кто-то мимо него прошел и расшевелил воздух, оставив за собой ощутимый след. То, что кто-то здесь только что был, подтверждали и открытые двери в сени и в комнаты. Ронжин оглянулся: дверь на веранду с крыльца, которую он только что плотно прикрыл, была полураспахнута. И ему вдруг стало зябко от сквозняка, хлынувшего из дома на улицу, и почти неудержимо захотелось убежать отсюда и не возвращаться никогда. Скорее всего, он так бы и поступил, но вспомнил о Лялечке: может с ней что-то случилось.

Ронжин быстро вошел в комнату и обомлел: Лялечка с закрытыми глазами лежала на диване и была мертвенно бледна. Он ее окликнул, но ответа не дождался и, осторожно приблизившись к дивану, коснулся женского колена. По телу Лялечки пробежала дрожь, она дернулась и, открыв глаза, испуганно воскликнула.

– Не надо так со мной играть, – обиженно произнес Ронжин. – Я ведь и вправду решил, что тебе плохо.

– Что я могу поделать, если я, – начала в своей обычной манере Лялечка, но вдруг икнула и схватила его за руку. – Он еще здесь?..

– Кого ты имеешь в виду? Здесь никого нет. Разве здесь кто-то был?..

Лялечка медленно поднялась с дивана и, ведя гостя за руку, обошла все комнаты, заглянула во все подсобки, даже в подпол.

– Вроде никого. Значит, он ушел.

– Про кого ты говоришь?

Лялечка подошла к столу, схватила магический шар и поднесла его к глазам.

– Он умер, – трагическим шепотом произнесла Лялечка.

– Кто умер? – Ронжин обнял плачущую женщину и усадил на диван. – Кто умер?..

– Мой шар, – всхлипнула Лялечка. – Он его умертвил.

– Нет, у меня, дорогая, от тебя голова кругом идет, – начал сердиться Ронжин. – Я, пожалуй, отчалю. Меня кролики ждут, с ними и помолчать приятно. А у тебя что-то сегодня невесело. Говори, что с тобой случилось после того, как ты мне позвонила?

– Я звонила?.. Не помню, – Лялечка сжала ладонями виски. – Я помню лишь то, что хотела тебе позвонить. Но вдруг мне стало не по себе, я села на диван. Подняла голову и увидела старичка…

Ляля умолкла, а Ронжин, пораженный услышанным, вскричал:

– Что дальше было! Дальше!

– Он мне сказал, чтобы я перестала с тобой греховодничать… Брось, сказал, его, если живой хочешь быть… Я ему такое, говорит, горе приготовил, что мало не покажется…

– Значит, старичок приходил? – скривился Ронжин и, поднявшись, подошел к окну.

– А ты что, его знаешь? – воскликнула Лялечка.

– По-моему, знать такое, это по твоей части. Я работяга, электрик, на меня в ЖЭУ за этот год, да и за прошлый, ни одной жалобы не было, а тут такой наезд. И что это за старикашка в нашем районе объявился? Моей жене он тоже являлся.

– Это тёмная сила, – прошептала Лялечка. – И ты ее ко мне привел.

– Может не надо ля-ля?.. – вспыхнул Ронжин. – Тёмная сила!.. Я знаю одну силу – силу электричества. А все остальное, извини, бабий треп.

Ронжин вышел из комнаты, но скоро вернулся с бутылкой водки и двумя рюмками.

– Ничего, что я похозяйничал? – развязно сказал он, откупоривая зубами бутылку. – Сейчас мы всю темную силу разгоним, а мало покажется – еще нальем. Правда, Лялечка?

Она попыталась улыбнуться, но только смогла сморщить губки и взяла поданную ей рюмку подрагивающей рукой. Ронжин, наперекор чувству страха, который начал ощутимо познабливать ему нутро, напустил на себя веселость. Лихо опрокинул в рот одну, а за ней и другую рюмку водки, облапил и притиснул к себе подрагивающую Лялечку, и уже примеривался, как бы удобнее опрокинуть ее на диван, как по железной крыше дома забарабанили капли дождя, в отрытые форточки пахнуло грозовой свежестью, где-то совсем близко, совсем рядом с потяготливым треском начал громыхать и грохотать гром и засверкали молнии.

Лялечка вырвалась из ослабнувших объятий Ронжина и, подбежав к книжным полкам, начала что-то искать, перекладывая книги, блокноты, журналы и декоративные безделушки.

– И что вы там ищите, мадам? – икнув, осведомился Ронжин, успевший выпить уже четвертую рюмку водки. – Наверно, что-нибудь особо ценное, что вполне мог спереть или стырить, впрочем, неважно, как это назвать, украсть, этот мерзкий старикашка.

– Господи, ну куда же она подевалась! – воскликнула Лялечка и уронила на пол стопку книг. – Наконец-то!

Она опустилась на колени, что-то взяла в руки, прижала к губам и, закрыв глаза, начала взад-вперед покачиваться.

Ронжин, освободив очередную рюмку от содержимого, подошел к ней и с трудом разжал плотно сомкнутые руки женщины.

– И как тебя понимать? – сказал он, разглядывая совсем маленькую иконку с изображением Богоматери и младенца Иисуса. – Ты что, верующая?

Резкий удар грома потряс жилище. Он был такой силы, что рюмки на столе заприплясывали, и на полке книжного шкафа зазвонил будильник. Ронжин подошел к нему, отключил и услышал, как Лялечка, что-то пробормотав, замолкла. Он повернулся к ней и увидел, что она стоит на коленях и едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.

– Я не смогла перекреститься, – всхлипнула Лялечка. – Руку подняла, а куда опустить не знаю…

– Если не удалось помолиться, то, наверно, в самый раз согрешить, – дурашливо хохотнув, сказал Ронжин. – Прячься подо мной и забудь все плохое.

Он распахнул руки и попытался обнять Лялечку, но она отбежала к дальней стене и крикнула:

– Уходи! Я не могу и не хочу тебя видеть!

– Как уходи? – опешил Ронжин. – Ты что, меня выгоняешь?

– Уходи! И забудь сюда дорогу.

Ронжин не обиделся, по строгому счету Лялечка его забавляла, но душу не затрагивала. Сегодня она была не в себе и могла устроить скандал, и это его испугало.

Он с сожалением глянул на оставшуюся водку, шагнул к столу и опорожнил досуха бутылку из горлышка.

– Счастливо оставаться, мадам!

Он сделал два шага и остановился, надеясь, что она его окликнет, но этого не случилось, Лялечка была так удручена случившимся, что ничего не видела и не слышала. Ронжин сделал еще шаг, и в этот миг из окна ему ударил в глаза луч солнца. Стало тихо, и откуда-то с улицы донесся жалобно-требовательный плач котёнка.

– Ну, я пошел! – произнес он внезапно осевшим голосом и толкнул дверь, хотя покидать жилище ему совсем расхотелось.

Дверь на веранду оказалась входом в почти непроницаемую темноту. Грозовые тучи опять налезли друг на друга, ливень хлынул с прежней силой, в небе с треском ломались молнии и оглушительно загрохотал гром. Открыв дверь на крыльцо, Ронжин увидел на нем освещенного молниевой вспышкой мокрого черного котенка, который зашипел и, выгнув спину дугой, пошел ему навстречу.

– Ах ты, гад, – пробормотал Ронжин и попытался обойти его стороной, но котенок, зашипев, прыгнул, вцепился ему в штанину и, вонзая когти в тело, полез по человеку наверх. Это было неожиданно и потому очень страшно. Ронжин схватил котенка, отодрал его от одежды и отбросил в сторону. У него мелькнула мысль вернуться в дом, но он усилием воли подавил приступ слабодушия и сбежал с крыльца, где на него обрушились почти непроходимые потоки ливня.

Вытащив за калитку велосипед, он взгромоздился на него, поставил ногу на педаль и ужаснулся: черный котенок был рядом и готовился опять вцепиться ему в штанину. Ронжин, толкая велосипед перед собой, выбежал на почти сплошь покрытый потоками воды уличный асфальт, забросил ногу через сиденье, что есть силы надавил на педали и помчался по улице, рискуя каждый миг упасть наземь и расшибиться.

Дальше переднего колеса велосипеда ничего не было видно. Вода лила как из ведра сверху, летела из-под колес снизу. Вспышки молний временами освещали улицу, и Ронжин пристально вглядывался вперед, чтобы не пропустить поворот на свою улицу. Своего преследователя он не видел, но тот был рядом, и стоило только чуть притормозить, как котенок давал о себе знать шипением и противным плачущим криком.

Повернув на свою улицу, Ронжин попал в еще большую темноту из-за высоких и густых тополей, которые, намокнув, с порывами ветра обрушивали на него добавочные к ливню потоки воды. До дома оставалось не больше сотни метров, это Ронжин понял по тому, что асфальт закончился, дальше шла насыпная, глина и щебень, времянка. Велосипед забуксовал и он, сойдя с дороги на тропку, покатил его, ругая себя за то, что не остался у Лялечки: лежал бы сейчас на чистых простынях, так нет, поперся спьяну в грозу и ливень. Однако вполне здравые рассуждения вмиг испарились, когда Ронжин увидел впереди себя взъерошенное и мокрое существо, которое, посверкивая глазами и оскалив клыки, приближалось из зарослей акаций. По виду это был все тот же котенок, только он стал много крупней, клыкастей и когтистей. В этот раз он не шипел, а двигался в полной уверенности, что от него некуда деться. Это понял и Ронжин и похолодел от ужаса. Его преследователь был от него не более чем в двух метрах и припал к земле, чтобы прыгнуть со всех четырех лап, но человека спас заложенный в нем инстинкт самозащиты. Он швырнул велосипед на изготовившегося к нападению врага. Жалобно тренькнул велосипедный звонок, лапы зверя попали между колесными спицами, и он, почувствовав боль, заверещал и задёргался как в капкане.

Удар грома побудил Ронжина к действию, и он, не выбирая пути, рванул из всех сил напрямик через огородные зады к своему дому. Ноги несли его сами, страх придал ему силы, и забор своего огорода он преодолел одним махом, подбежал к крыльцу и как подкошенный рухнул наземь. Его сразило то, что возле двери его встретил все тот же котенок, правда, ставший вчетверо больше, чем тот, что явился в первый раз на ляличкином крыльце, но это был он. И последнее, что увидел Ронжин перед тем, как в его глазах померк белый свет, и на него обрушилась гробовая тьма, были громадные когти, нависшие над ним как вилы, и он завопил пронзительно, истошно и безнадежно.

 

- 4 -

Хотя гром и ливень продолжали бесчинствовать над околотком, до Марии донеслись вопли подгулявшего мужа, и она, встав с кровати, вышла в коридор и включила наружный свет перед домом. Затем сунула ноги в галоши, открыла замок и, отшатнувшись, перекрестилась: на лежавшем лицом кверху муже сидел котенок, который, увидев хозяйку, жалобно замяукал и юркнул под крыльцо.

Озябший под проливным дождем Ронжин зашевелился, привстал на четвереньках и попытался залезть на крыльцо. Наконец, с помощью жены он преодолел ступеньки и разлегся на досках, положив голову на порожек сеней.

– Вставай, – сказала, всхлипнув, Мария. – Ведь пристынешь, на тебе нитки сухой нет.

Ронжин открыл глаза, неузнавающе глянул на жену и стал подниматься на ноги.

– Давай я тебе помогу, Лешенька. Держись за меня. Вот так. Теперь присядь на скамеечку, а я тем временем ванну приготовлю. Я котел сегодня включила.

Ронжин тяжко опустился на крылечную скамеечку и полез рукой во внутренний карман пиджака. Нащупал смятую пачку сигарет, попытался закурить, но спички не загорались, а только шипели.

– Дай в зубы, чтоб дым пошел, – пробормотал он.

– Что дать-то?

– Спички, видишь, у меня намокли. Хотя погоди, – Ронжин выплюнул сигарету и заоглядывался. – Ты тут ничего такого не видела?

– Чего такого я должна была видеть?

– Ну, такого, похожего на кошку, – подрагивающим голосом произнес Ронжин. – Только побольше.

– Если котенок похож на кошку, – сказала Мария, – то его я видела.

– Где?

– На тебе сидел и пищал. Почему ты об этом спрашиваешь?

Ронжин, не ответив, чиркнул о коробок спичкой и она загорелась. Прикурив, он недовольно буркнул:

– Чего ждешь? Иди, делай, что надумала.

От выкуренной второпях сигареты у него закружилась голова, воспоминания путались, одна картина мешалась с другой, он много помнил из того, что с ним было в доме Лялечки, а всё дальнейшее заслонил постоянно увеличивающийся в размерах котенок. И только Ронжин о нем подумал, как из-под крыльца явственно донеслось мяуканье и шипение, а затем послышалось царапанье когтей по железу.

«К водосточной трубе примеривается, – содрогнувшись, понял он. – Хочет забраться на чердак и устроить там свое логово».

– Пойдем, Лешенька, я воду приготовила, – сказала Мария. – Идем, я тебя поддержу.

В сенях она заставила его снять с себя мокрую одежду, и когда он в одних трусах вошел в ванную, вскрикнула.

– Где же ты так оцарапался? И ноги, и руки, и спина, и даже лицо – все в царапинах. Глянь на себя в зеркало.

Пока Ронжин рассматривал себя в зеркало над умывальной раковиной, Мария успела найти домашнюю аптечку и начала обрабатывать царапины зеленкой.

– Ты мне должен сказать, откуда у тебя царапины?

– В малиннике оцарапался.

– Не лги, – строго сказала жена. – Я медсестра со стажем и вижу, что тебя оцарапали или ногтями или еще чем-то похожим.

– Ясно: ревнуешь, – усмехнулся Ронжин. – Да не бабьи эти царапины, а кошачьи, точнее котеночьи.

– Это я и хотела выяснить, – сказала Мария. – Я сразу поняла, кто тебя оцарапал. И это, скорее всего, котенок, которого я видела.

– Пусть котенок, и что?

– А то, Лешенька, что он, наверняка, бешеный.

Ронжин от нечего делать почитывал популярную медицинскую литературу, и о бешенстве кое-что знаю.

– Ты считаешь, что эта тварь, что эта тварь заразила меня водобоязнью? – с трудом сглотнув слюну, прохрипел он.

– В любом случае уколы ставить надо. Так что купаться не будем. Одень всё чистое, а я вызову «скорую».

«Раскомандовалась, – хотел сказать Ронжин, но не сказал. – Ожила, что ли? И разрумянилась, и глаза поблескивают, точно у здоровой. Видно, ей моя беда пошла на пользу».

На вызов медики явились без промедления и сразу принялись искать источник инфекции – котенка, но не нашли. Рожнина доставили в травмпункт, осмотрели и уложили на больничную койку под капельницу, хотя он сопротивлялся и уверял всех, что здоров. Но когда ему сделали укол в живот и объяснили, что в течение полугода ему нельзя пить хмельного, то он притих и от жалости к себе слегка прослезился.

Домой Мария вернулась под утро. Открыв калитку, она насторожилась, выглядывая котенка. В какой-то миг ей почудилось, что он стоит на балясине крыльца, но заголосил соседский петух, оповещая на всю округу, что время темной силы подошло к концу, и хозяйка прошла в дом без всякой опаски. Она уже решила, что пойдет к утрене в храм и после неё упросит батюшку освятить свое жилище.

 

 

Комментарии: 0