Никишин Евгений

 

 

Евгений Евгеньевич Никишин

г. Ульяновск

Лауреат молодежного литературного конкурса 

"Первая Роса - 2016" в номинации "Проза";

Дипломант молодежного литературного конкурса

«Первая роса – 2020» в номинации «Проза»; 

Сердце Тенгри

(Отрывок из романа «Дикая обстановка»)

           Аспидно-синей ночью затравленная многодневной метелью луна выглянула из-за жирных туч, залив лиловым цветом гедроскую белую степь. Македонский царь и полководец Искандер Вящий, укутавшись в шкуру бурого медведя-шатуна, убитого его же рукой, прятавшийся от обжигающего мороза в коническом обледенелом шатре с выцветшими золотыми узорами, промаялся весь день, а сейчас на свой страх и риск покинул его. Его бледное осунувшееся лицо укололо студёное дуновение ретивого Борея. Царь согбен, озяб, он тощ, всему виной пищевая болезнь, хоть и питается вдосталь, и в вине себе не отказывает, но не в коня корм. Его замутнённый взор явно чем-то удручён. Он с хищной тоской остановился у факелов с просмоленной паклей, на которых шумно плясал огонь, искря и освещая шатровый вход. Вход охраняли два стойких гипасписта из последней уцелевшей хилиархии. Спустившись подобно хищной птице с небес, мрак впился в каменные лица воинов, освещённые жёлто-красным отблеском факельного пламени. Их оружием были длинные с толстым древком и заострённым листовидным наконечником гоплитские копья, а прикрывались они асписами, круглыми расписными щитами с бронзовой кромкой и обтянутые кожей с внешней выпуклой стороны. Хилиархии гипаспистов давно показали свою стойкость и отвагу, посему беспрекословно охраняли они шатёр царя. Щитоносцы порывались пойти за повелителем, но Искандеру пришлось не по душе такое желание его воинов, ему необходимо было побыть одному, и останавливающим жестом руки он продемонстрировал, что не нуждается в их защите. Да и что могло бы случиться с ним в этом ледяном аду?

           Его ломившие в суставах ноги, промёрзшие, почти не гнущиеся, привели его к краю холма. В тот миг в небе развернулось нечто чудесное и невообразимое, сплошные лиловые полосы свечения прорезали небесную тьму, изгибались и двигались молниеносно, словно буруны буйного Эгейского моря. Как несмышленый отрок не мог царь оторвать взора от удивительного зрелища, но часто взгляд с угрюмой поволокой устремлялся в низину, к подножью холма, где был разбит его лагерь. Там горели костры, светились в вязком мраке, словно глаза голодного и плотоядного зверя. Это его воины, спасаясь от лютых морозов, жгли разобранный деревянный механизм катапульт, надобность в которых уже отпала после череды поражений на неприветливой чужбине.

           До такого отчаяния воинов довели лесные звери-кровопивцы. Были дни, когда воины частенько ходили в ближайший дремучий лес за хворостом. Но вот пропали пятеро доблестных воинов из илы, после этого на территорию кривоборья решили не заходить. В лагере поползли нелепые, но с каждым днём становящиеся явью слухи о жутком чудовище, исполинском волке, беспощадном убийце, которого на них наслали разозлившиеся боги, хранящие Гедросию. Но царь не верил этим сплетням, они казались мифами, его настораживало лишь одно, что эти нелепицы о гневе богов и чудище, чинившим произвол, распространяют некогда стойкие, а ныне говорливые, похуже персидских блудниц, воины.

           Глухо запахнувшись тёплым полинявшим хитоном и немножко сгорбив спину, спасаясь от колотуна, из своего шатра вышел полководец Клит Чёрный. Из носа по усам ниспадали клейкие, неприятные на вид нити, которые он частенько смахивал рукой. Он поравнялся с Искандером и едва поклонился. Но повелитель настолько был погружён в свои мысли, что даже боковым зрением не удостоил его внимания. Такое равнодушие царя вызвало обиду в глубине души Клита.

           – Ты расстроен чем-то, мой царь? Что за печаль гнетёт тебя? – полюбопытствовал полководец.

           Но вместо того чтобы дать внятный ответ, Искандер высвободил руку из-под шкуры и взвёл её вверх, к ошалевшим небесам, мол, посмотри, какая красота расплескалась там, по небосводу! Проклятие, что вытворяет сияние сиё, словно боги резвятся, устраивают скачки на колесницах, а он, бог среди людей, тут страдает, замерзает… В последнее время Искандера беспокоили местные ночи. Они здесь бесконечны. А за днём не угонишься. Ни один марафонец, ни один рысак в мире не смогут обставить день. Время не догнать. Он хотел признаться, но трескучая студь на миг сковала его уста. Он хотел поведать своему стратегу, как хочет возвратиться к египетскому палящему солнцу, в тёплую Искандерию. Или в Бабилон… Нет, пожалуй, только не в Бабилон. Он убивает царя своей грязью, вонью и развратом. Искандер ненавидел этот треклятый город. Там его охватывает самоубийственная меланхолия… О, боги нещадные! Как же у него леденеют ноги!..

           – Мой царь, мне кажется, что пришла пора нам возвращаться домой, – не вытерпел и обронил Клит давно засевшее в его голове мнение большинства.

           Искандер с подозрением уставился на своего стратега, ему показалось, что он ослышался, но заметил его серьёзные помыслы и едва не пришёл в исступление от такого нахальства, чтобы за спиной царя, бога людского, да такие проворачивали дела, без его ведома.

           – Отчего ты принял такое решение? – спросил Искандер; Клит уловил, как в его голосе завибрировали нотки надменности.

           – Мой царь, войско твоё истомилось в этих безжалостных землях. Достаточно пало храбрых воинов. Пища на исходе. Вскоре будет израсходован овёс для лошадей. Лесная живность пропала, лишь хищники рыскают всюду… То чудовище, о котором все так упоительно гомонят, уже два раза атаковало лагерь! И ещё этот холод собачий…

           – К чему ты ведёшь?

           – Искандер, не гневайся, внемли мне не как стратегу и полководцу, а как другу, с которым ты разделил одно детство! Ты и так завоевал огромные земли этой негодной страны. Неужели тебе столь важен сей убогий край? Ты и так по колено в смерти! Решай, Искандер, быть ли тебе благоразумным царём, или жестоким богом!

           Искандер резко осадил полководца:

           – Тебе ли судить меня, Клит Чёрный, сын Дропида?! – в вытаращенных глазах царя бурлила вулканической лавой ярость. – Ты слишком берёшь на себя. Разве может муравей перечить пяте? Нет, не суждено. Сколь муравей бы не кусал пяту, она его раздавит. Вот и ты, Клит, не кусай меня за живое, ибо тебе не сносить головы за своё возражение. Я потерял сто тысяч воинов, и ты мне предлагаешь бежать, не добившись цели. Бежать подобно трусливой собаке, поджав хвост и жалобно скуля?! Неужели гибель моей агемы, моей илы была столь напрасна?! Воины умирают, так заведено. Смерть – награда для них.

           – Я согласен, друг мой! Когда в бою, спору нет, но вот в таких условиях смерть для воина позор. И ты, Искандер, здесь погибнешь, и я сгину вместе с тобой.

           – Гм, за шкуру свою переживаешь? Где же твоё хвалёное мужество? Или кромешный страх обуял тебя? – Он отвернулся от полководца и пробормотал: – Я не я, если не возьму эту крепость.

           – Зачем тебе Сумер? К этой крепости невозможно подступиться, её стены даже ядра катапульт не берут. Что в этой крепости, Искандер? Раскрой свои планы!

           – Вот скажи мне, Клит, как я могу быть богом, но без божественной силы?

           – По мне – лучше остаться человеком.

           Слова полководца задели самолюбие царя, он впал в бешенство; ещё бы чуть-чуть и он бы заколол своего стратега кинжалом:

           – Ты никак надо мной насмехаешься?! Поди же прочь!! Оставь меня!! Не желаю тебя, труса, видеть!! Прочь, пёс!!

           Клит безропотно исполнил повеление царя, исчез как тень, и Искандер снова остался один на косогоре в густеющем мраке. Борей снова разбушевался, полоснув ледяным порывом, словно всадник хлыстом приложился. И бодрящие шквалы северного ветра открыли царю глаза: что за морок вдруг на него нашёл. Изумление расползалось по его бледному лику. Он столько лет знал Клита, детство прошло с ним, но в сей же миг стратег показался ему чужим, и мысли его чужды, хуже ворога стал его друг, и даже сейчас царь испытал желание ворваться к тому в шатёр, наброситься на него, выдавить ему глаза, придушить. Откуда гнев? Откуда такие помыслы?

           Не сходя с места, Искандер, царь Македонский, испытал жуткое недомогание; темнота опутывала его чёрными размышлениями. Зря он вторгся в Гедросию. Не покорилась она ему, не встали населяющие её народы перед ним на колени. Глупую ошибку допустил Искандер – двинулся на север, поверив мифу о богоцаре Тенгри, про которого ему давным-давно сказывал его учитель Стагирит. Не послушал он свой внутренний голос, соблазн оказался сильнее его мудрости. Ведь, по словам Стагирита, этот Тенгри хранит в крепости своей, Сумер, чудо-камень алабор, который дарует силу бессмертия, а это ведёт к власти над всем миром. Не будь Искандер так доверчив, вряд ли бы он попал сейчас в такое тяжёлое положение, из которого теперь весьма сложно выпутаться. Но искра надежды всё ещё теплилась в глубине его души.

           Поёжившись, Искандер отнял глаза от неба, повернул к шатру, как вдруг вспомнил эпизод из своего похода в песчаной персидской пустыне. Пекло здесь было беспощадно ко всем живым существам. Воины несли воду своим измученным жаждой жёнам и детям, но, встретив царя, поднесли ему бурдюк с водой. «Испей, повелитель наш!» – были их слова. Искандер же страдал от жажды не меньше других, но нашёл в себе силы подавить желание и приказал отдать воду измождённым детям и их матерям, чем и заслужил восторг и одобрение у воинов. Тогда от страшного зноя многие сходили с ума, но он бы сейчас всё отдал, только бы оказаться в той жаркой пустыне под палящим солнцем, а не в белом ледяном плену гедроских степей.

           Искандер, снедаемый сладкими воспоминаниями, в подавленном состоянии побродил по местности и, не торопясь, вернулся в свой шатёр. Внутри безумствовал мучительный холод на пару с кровожадной ведьмой теменью. Он миновал ненавистный ему мраморный бюст Искандера Непобедимого, возлёг на ложе и взирал наверх, куда взмывал шатровый конус. Ему становилось так зябко, что его бы не обогрели и сто блудниц Бабилона. Ему вдруг показалось, что его душа примёрзла к окоченевшему телу. Он лежал, а тьма облизывала его лицо, глаза и руки, словно верный пёс. И призраки прошлого безостановочно блуждали вокруг него…

           На цветущих берегах полноводной реки Ра, в её истоке, Искандер столкнулся с ожесточённым сопротивлением умных в стратегии словен, голубоглазых отчаянных мужей. Их натиск сломили лишь при помощи авангарда гипаспистов и фракийского племени агрианов. Искандер, увидев на поле брани после кровавой битвы множество изрубленных тел своих воинов, освирепел и приказал казнить всех пленённых.

           А ведь за день до боевых действий словены прислали в стан македонского царя послов. Мудрые мужи пытались убедить его не начинать войну. Они говорили, что словены – мирный народ, они занимаются землепашеством, скотоводством и почитают богов, блуждающих среди звёзд. Они заявили, что ему лучше видеть в них друзей, нежели врагов. Но гордый Искандер не внял их речам, он решил всё по-своему, упрямо и бесповоротно. Ведь он царь, его обожествляют, его величие любят и страшатся, а вскоре быть ему властелином всего мира, как только он завладеет чудо-камнем богоцаря Тенгри. А у властелина мира не может быть друзей, только слуги. И ответил он им соответствующе – нет! Послы удалились в полном отчаянии, но перед уходом один из них изрёк Искандеру истину, что не будет ему в их краях победы, а его мятущаяся душа остынет навеки. Но царь лишь пренебрежительно расхохотался ему в спину. Тогда он ещё не ведал, что слова мудрого мужа станут судьбоносными.

           Положив множество сил и пролив ещё больше крови, Искандер так и не смог победить непокорных словен на берегах реки Ра. Он не находил себе места. Он охладел к своей сопутствующей в походе супруге Роксане, отчего запретил ей появляться под любым предлогом в царском шатре. Ему хотелось быть одному – и никого не видеть. Царь будто обезумел, он стал более жёстким: как к своим слугам, так и к воинам, и наёмникам...

           …Затекла спина, царь перевернулся на правый бок и свернулся в клубок как плод в материнской утробе. А расшалившаяся память всё не давала ему покоя, и он всё никак не мог забыться глубоким сном.

           …Однажды Искандер бился с князем словен Яромиром, который правил обширными и богатыми землями на берегах реки Свея. Статный, высокий муж, лик его светел как тысячи солнц, и голова мудра как у сотни философов, глаза синие-синие как первозданное небо. Яромир выставил против полчища македонского царя всего лишь двадцать тысяч храбрых воинов пехоты и две тысячи конницы. Эта кровопролитная резня на болотистом берегу Свеи длилась два дня и три ночи и вымотала как македонцев, так и словен. Яромир же дрался как Геракл, как Ахилл, которым Искандер пытался подражать. С трудом, но воины Искандера отбросили словен, а Яромир попал в полон и был жестоко казнён. Яромира привязали вожжами к колеснице, и царь протащил его тело по сухой степи под нещадными лучами испепеляющего солнца. Когда милосердие проснулось в Искандере, он остановил колесницу, перерезал вожжи и оставил труп князя Яромира на съедение шакалам и стервятникам. Лишь сейчас Искандер осознал свой поступок, недостойный царя. Невыносимо гнусно становилось, оттого что он совершил. Кровью обливалось его сердце. И он оплакивал своего врага. И так, сам того не хотя, он призвал дух Яромира. Однажды, когда в час полночный возник призрак Яромира, Искандер набрался смелости и спросил его, кто он? и что ему нужно от него? И даден был ответ ему: «Я тот, кто пришёл во тьме, и тот, кто уйдёт на заре». «Возможно, ты смерть моя?» – спросил Искандер. «Не могу сказать, чего не знаю я. Но знаю то, чего не знаешь ты!» – загадочно ответил ему призрак. Князь часто являлся к нему во снах. Истерзан был его вид, измят его лик, и разорвана челюсть. Он, смердя трупным запахом, всякий раз опускался к Искандеру на ложе и, склонившись, нашёптывал тому на ушко обо всём на свете, чего царю было неведомо.

           Безумие Искандера сменилось полной замкнутостью. Он посвятил всего себя стратегии по нападению на крепость Сумер. Но наступила зима, которая принесла сильные морозы. Искандер и предположить не мог, что суровая погода вызовет нравственное разложение и паническое бегство в рядах его армии. Воины погибали в непроходимых снегах, либо замерзали насмерть, либо проваливались под лёд при форсировании реки Свея и тонули. Им всем казалось, что всё вокруг, весь мир сковала эта проклятая зима, которая убьёт их всех. Но многие, крепкие духом, беспрекословно продвигались вслед за немногословным царём, восседающем на резвом вороном скакуне по прозвищу Бычьеголовый. Но и они порой цепенели от ужаса, что могут не выдержать и попросту сгинуть в дебрях чужбины. Воины мало-помалу сходили с ума, призывали богов, чтобы они образумили царя. Они желали только одного, чтобы великий завоеватель одумался и поворотил домой, где нет снегов, а вечно льётся солнечный свет. Но безмолвствовали их боги, и царь молчал, теряя на устах слова поддержки, которыми он мог бы утешить разрастающуюся панику своей тающей на глазах мощи армии. Добравшись до цели, он встал осадным лагерем вокруг неприступной циклопической крепости Сумер, возвышающейся на высоком пирамидальном холме. Парламентёры, отправленные с требованием, чтобы царь Тенгри сдался и мирно открыл ворота, вернулись ни с чем. Подобную весть Искандер принял как плевок в лицо, и к восходу солнца пустил войско на крепость. Поражение за поражением у крепостных стен вызвали в нём лишь нервное потрясение и тяжёлую боль в душе, похожую на опустошённость. На головы его воинов сверху, с крепостных стен, лили горячую смолу, вся агема и часть илы погибла под сонмом стрел невидимых лучников. Пришлось отступить и окружить крепость, чтобы ни одна смертная душа не могла выйти и войти в большие ворота крепости. Он хотел взять твердыню измором.

           Ворочаясь с боку на бок, Искандер покряхтел, сел, уставился глазами на ноги, обутые в сапоги. У него не было никакого желания в сей же миг смыкать свои веки и покоряться власти Морфея, потому что он ведал, что во сне перед ним вновь предстанет бестелесный дух словенского князя, который станет стращать его ещё одной жуткой историей, принесённой из зловещей бездны тёмного царства Аида…

           Утренний свет непривычно забрезжил на востоке, запорошив медью и золотом белоснежные дюны. Прояснилось небо, очистилось от грозных свинцовых туч. А Искандеру снился древний бурлящий хаос. Так бы он весь день и проспал, если его случайно не разбудил слуга, который часто заглядывал к нему в шатёр, дабы узнать, проснулся ли царь.

           Искандер открыл глаза и уставился на вошедшего слугу.

           – Что такое? В чём дело?

           Слуга сразу сообщил, что его дожидается визитёр, пришедший со стороны крепости Сумер.

           – И давно он меня ожидает? – с придыханием спросил Искандер, потирая шершавыми ладонями щёки, поросшие вьющейся пепельно-серой бородой.

           – Как первый луч солнца окинул горизонт, мой царь, – ответил слуга.

           – Почему же ты меня не разбудил в то мгновение, как только он возник у порога? Что за неподобающее гостеприимство?!

           Слуга виновато и жалобно пролепетал:

           – Не смею гневить тебя, мой царь, но он сам изволил, чтобы я тебя не будил до поры до времени, пока ты сам себя не разбудишь. Прогнать его?

           Искандера удивили слова слуги, отчего он тут же поспешил встретиться с гостем.

           – Приведи его!

           Длиннобородый муж в серых одеждах, подпоясанный узорчатым кушаком уже сидел перед ним на дифросе. Его угловатое смуглое лицо избороздили морщины, а очи бирюзового цвета напомнили царю покинутое небо Македонии. Муж стискивал обеими руками рунный посох и всем своим видом давал понять царю, что добродушен и на конфликт идти не собирается.

           – Ответь мне, кто ты? – спросил Искандер.

           – Всего лишь друг, – дружелюбно исполнил гость.

           Губы царя подёрнула издевательская улыбка.

           – Ты, видимо, издеваешься?! У меня не может быть друзей среди врагов! Тем более на этой клятой земле!

           – О Искандер, Искандер, Искандер! Ты заблуждаешься, царь Македонии. Своей гордыней ты ничего не добился. Твоё безумие породило смерть в этих землях. Ты достаточно пролил крови. Но твоё войско гниёт, и вся его хвалёная сплочённость на грани упадка и разложения. А ты мне напоминаешь безрассудного жестокого зверя, который сам себя загнал в западню и всю стаю за собой повёл…

           Искандеру казалось, что въедливые слова гостя вползают в самую глубину его саднеющей души. И этот пронизывающий взор, так хотелось спрятаться от него, но некуда деться, лишь свои глаза опустил ниц. И не выдержал, и закричал: 

           – Остановись!! Не смей мучить меня! – Он отвернулся от гостя и прошипел: – Грубы твои речи. Нет в них правды.

           – Глуп ты, Искандер, как мальчишка. Ты просто пытаешься уйти от правды, чтобы скрыться за тенью лжи. Потому что она прекрасна и сладка, как миловидная дева, а правда горька, как седая старуха с клюкой.

           Царь переместился к трону и неуклюже сел в него, спрятавшись в тени мраморного бюста, воздвигнутого на мраморной колонне. Он попросил:

           – Назови мне свой имярек.

           – Ирлик.

           Ласковая мнимая улыбка не сходила с губ гостя. Будто и не старец тут сидит перед ним, а светлое создание, демон, который приведёт его к победе, нежели к поражению.

           – Искандер, когда ты явишься в Сумер, обуздай свой пыл, и тебе откроется то, что ты не мог себе и представить.

           – Ты, верно, смеёшься надо мной?! Но я тебе не сатир хмельной! В Сумере я буду только в едином случае, когда вы сдадитесь и откроете мне ворота!

           – Я огорчу тебя, царь Македонии, но этому вряд ли суждено сбыться. В тебе копится чистейшее зло. Ты на грани распада, образумь своё сознание, приведи в чувство свою душу. Твоё имя будет воспето в веках – имя мудрого и доброго правителя. Иди в Сумер с миром, и будет тебе награда…

           – Награда?! Какая награда?

           – Объединение тебя с тобой же.

           – А если я не приму твоё предложение и разобью вашу крепость в пух и прах, одним щелчком пальца, – вот так, – что ты на это скажешь, старик?

           – Искандер-Искандер-Искандер! Если ты пойдёшь со своей горсткой воинов на нашу обитель войной, смерти тебе не миновать.

           Искандер и слышать не хотел сии слова, он вскочил как ошпаренный, прошёлся в непролазных раздумьях по шатру, а потом спросил, словно отрок, который не может решить математически-сложную задачу:

           – И что в таком случае мне стоит делать?

           – Приди к нам с миром, и обретёшь Свет.

           – Что это за Свет такой? О чём ты мне говоришь?

           Ирлик помедлил с ответом. Но сказал:

           – Свет того, что создало и рассыпало в прах, что объединило и развеяло… То, что ты, и то, что я. То, что я обрёл, и то, что ты потерял.

           Искандер ощутил незнакомый трепет в груди от упоминания величия того, чего он не понимал. Конечно, он близок к истине и великой силе, он даже догадывался, что старец имеет в виду, но нечто поганое разрушает все стены его добродетели, низводя до чёрствости и подлости. В этот миг он ненавидел самого себя и все свои противоречия. Он стоял на своём:

           – Если я не возьму Сумер штурмом, значит, я предам себя. – Вдруг перехватило горло, словно в плоть погрузилось лезвие кинжала. – Я всю свою жизнь иду вперёд, неужели ты думаешь, что я посмею остановиться пред заветной целью?!

           – Тебя так печалит эта мысль?

           – Если я остановлюсь, мне не избежать гибели.

           – Тут ты ошибаешься, мой друг. Спасение в благоразумии. Желание, как в твоём случае, добиться цели, лишь приведёт тебя к неразумной и нелепой смерти. Ты же человек, Искандер, ты такое прекрасное и хрупкое, словно лёд, существо. А ты тратишь все свои силы на саморазрушение, когда дорога к познанию самого себя у тебя перед носом. Только иди.

           Искандер отчаянно кусал кулак.

           – Я понимаю твой пыл, неопределённость приводит к раздражению, раздражение рождает ненависть! – Ирлик поднялся и двинулся к выходу, но оглянулся и сказал: – Тебе нужно время всё обдумать. Что ж – я тебе дам такое время. Завтра – в сей же час – жди меня здесь, я приду за твоим ответом.

           Сказал это гость и ретировался, оставив Искандера одного со своими мыслями.

           Того обуяла безысходность ситуации, от которой порядком давно кололо в груди, чего раньше не случалось. Между тем нахлынула дикая тоска по родным пенатам в столице Македонии, городе Пелле. Увидел мать свою, Олимпиаду, женщину необычайной красоты и вящей мудрости. Он знал, что она могла бы истолковать любой его ответ, но вот вопрос: справилась бы она с этой головоломкой?

           Искандер изнывал весь день, не зная, куда себя деть. Он распалял себя безумными фантазиями по поводу штурма крепости Сумер. Но ему мешали самоубийственные мысли. Он всё искал смысл в словах странного гостя с посохом, а тем временем вечер перетянул на себя одеяло, солнце успокоилось и село, заплескав кровью края горизонта. Забрызганная звёздами иссиня-чёрная перина растянулась над снежным целомудренным покрывалом степи. Македонский царь не смог больше терпеть своё унылое одиночество, накинул медвежью шкуру, покинул шатёр и спустился в лагерь. Презренный сброд, а не великая армия, предстал перед его очами. Это жалкое зрелище вселяло в него ужас; он недоумевал, неужели хаос и разрозненность породил он своей жаждой захвата крепости. Он редко замечал рядовых людей, а теперь зрел их воочию, насквозь, всю их гниль и черноту. От буйной вакханалии и мерзких миазмов у него затряслось в поджилках. И он бежал, сверкая пятками, взывал к себе: «Моих ли рук творение это?». Жизнь человеческая – предрассудки, это понимал и Искандер, да и цель завоевания мира была обречена на провал, потому что из-за алчности своей он и надорвался. Не сдюжить ему против крепости Сумер, прав был старец, неопределённость вызвала раздражение, а то, в свою очередь, привело к ненависти. А ненависть – штука сильная, она затмила его разум, затуманила глаза. Он нёсся к дремучему лесу, в глазах кипели слёзы. Ему стало не по душе своё детище: ни сумасшедший хохот, ни конвульсии охладевших тел, ни безрассудство их поведения, ни их затхлое зловоние. Спокойно ему было лишь в обществе Ирлика, только с ним он чувствовал отраду. Он припомнил, едва гость вошёл в шатёр, – словно не вошёл, а вплыл, – всё сразу заиграло тёплыми бликами света. Живой свет исходил от длиннобородого гостя. Царя мучил вопрос: кто же он, этот муж на самом деле? Особенно ему не давал покоя посох с выгравированными по всей длине рунами. Что они означают?

           Искандер добрался до лесного массива. Взошла луна, словно чуткий зрачок ворона, охватила окрестности ледяным сиянием. Искандер ужаснулся, когда на блестящем насте снега распростёрлась его бесформенная и сгорбленная тень, словно это угасающий дух из тёмного царства Аида явился за ним. Тени от деревьев исполняли на снегу мистические узоры, они тянулись в сторону царя, и казалось, что они вот-вот и схватят его. Искандер чувствовал, как ненависть бьётся в агонии, ведь её план раскрыт. Она визжит, как женщина во время родов, истерично, дрожит от боли и покрывается испариной. Она гаснет, взывает к Искандеру пожалеть её, но он нем к её увещеваниям, к её слёзам. И вдруг…

           Вдруг Искандер уловил в чаще какое-то шевеление, прищурил глаза, вглядываясь в липкую синеву мрака. Лесной гигантский зверь о четырёх лапах, проваливающихся в снегу, вышел из тёмной кущи леса. Зверь оказался матёрым волком. Искандер был впечатлён его размерами и шрамами, которые он, видимо, получил  в нелёгкой борьбе за существование. Его крупная челюсть вся усеяна клыками, схожими по длине с лезвиями кинжалов, а сильное мускулистое тело покрывала серая густая шерсть, которая в лунном сиянии блестела синевой. «Значит, слухи были правдой?!» – ахнул царь. Волк остановился у края леса, задрал кверху свою морду, всмотрелся на дородную луну и завыл. И так пронзительно донёсся этот одинокий хтонический вой, отчего Искандера передёрнуло, он не мог дышать, сухой комок застрял в гортани. Он притянул руку к горлу и стиснул пальцами шейные мышцы. Мурашки побежали по его телу. А зверь неистово выл на луну, словно плакал от своего одиночества и маяты.

           Царь поспешил вернуться в лагерь. Но затрещал наст под его пятой, и огромное чудовище уловило его движение. Искандер замер и осознал, что совершил глупость. В инфернальной бездне чёрных зрачков отражался весь ужас человека, считавшего себя богом. Волк, на удивление Искандера, мирно стоял, ни разу не оскалив клыки. Так они стояли и взирали друг на друга – человек на зверя, а зверь на человека.

           Волк не смел долго вынести мучения македонского царя, так и ушёл восвояси, поджав хвост, скрылся в лесных дебрях. Потрясённый произошедшим событием, Искандер вернулся в шатёр, возлёг на ложе и впервые заснул мертвецким сном. И внезапно в зловещей лиловой дымке, словно выбивающейся из-под земли, явился бестелесный образ Яромира, его движения замедленны, необычны, звонко хрустят суставы, и распространяется затхлый запах гниения по всему шатру. Как и всегда призрак опустился на край ложа царя, склонился к его уху и прошептал:

           – Знаешь, в чём заключается тайна смысла? В обессмысливании. Посему и закрыты для вас, бедовых, двери в святая святых. Вы там не нужны. Зачем вы там? Только вас там вот и не хватает. Что происходит с тем, который разгадывает тайну? Правильно! Явное для него уже не имеет никакого интереса. Всё – любопытство сыто! Поэтому Ложь на этой земле нужна как глоток чистой воды – и не обязательна Истина! Знай это, убийца мой! Ведь время настало, ты на пороге тайны, шаг до явного не за горой! Моё мгновение подходит к концу! Да не свидимся мы с тобой впредь!

           И после этих слов наваждение растаяло в воздухе…

 

           Морозное солнечное утро началось с неважных известий. Ночью насмерть замёрзли ещё тридцать человек, их одеревенелые тела выносили из промёрзших шатров и уносили на окраину лагеря. Там их и сжигали. Только вот беда – смола и масла для розжига закончились, приходилось разводить огонь при помощи хвороста. То, что некогда было человеком, выполняло приказы царя, мигом охватывалось всепожирающим огнём. Давно уже никто не обращал внимания на церемонию сожжения, напротив, те, кому посчастливилось не умереть этой ночью, испытывали радость, оттого что можно было погреться. Мертвецы, охваченные огнём, издавали аппетитный запах жареной плоти, отчего в устах скапливалась голодная слюна. Среди этой спятившей толпы можно было заметить и Клита Чёрного. На его лице застыла маска презрения. Он проклинал пантеон богов, Искандера и себя за свою слабовольность. Ведь он не мог один противостоять упрямому царю. Оставалось только, как и подобает маленькому человеку, злиться на себя и заглаза ненавидеть несведущего повелителя.

           Как и обещал, в это утро пешим ходом явился вчерашний гость – Ирлик. Искандер же, отделавшись от мук Морфеевых, растревожив зарю хриплым кашлем, встретил его у откинутого полога шатра, бесконечно зевая и ощущая резкую головную боль в висках. Сменившиеся гипасписты сурово наблюдали за визитёром из крепости Сумер и держались достойно, настороже; если бы показалась хоть малейшая опасность, они непременно пустили бы в дело свои гоплитские копья, пронзив тело недруга.

           Искандер обрадовался старцу, но виду не показал. Не боясь никаких подвохов со стороны Ирлика, запустил его к себе в шатёр. Муж уселся на сиденье с четырьмя звериными лапами, на котором он потчевал вчера. Искандер предложил ему разделить с ним стол, но тот благоволительно отказался. Царь не собирался уговаривать и приступил к трапезе.

           – Надеюсь, ты пришёл к своему решению, каким бы оно ни было, царь Искандер? – поинтересовался Ирлик, по чарующему тону его голоса можно было догадаться, что он наперёд знает ответ царя.

           И Искандер, оторвавшись на миг от яств разнообразных, раздумывал, что ему такое бы сказать. Он мог бы рассказать про вчерашнее ощущение, когда царь решил пройтись по своему лагерю. Ему бы стоило выколоть глаза, пронзить кинжалом уши, лишь бы не видеть, лишь бы не слышать всю эту оргию. Он мог бы рассказать о гордыне. Но что он мог поделать, коль родился царём. Значит, и страдать он должен воистину как царь. Вдруг Искандер поник головой. Он вспомнил, как в детстве не имел сил устоять на месте. Ему всегда было нужно только одно – движение. Его отец Филипп всё диву давался, откуда такая прыть у его сына? Возможно, он завидовал отпрыску, поэтому зачастую называл Искандера выродком, а жену – шлюхой. А теперь он, выродок Искандер, здесь – в непролазной хляби, скован по рукам и ногам этой треклятой зимой… А его жестокий родитель отправился в царство Аида, погубленный за своё прелюбодеяние… Искандер стеснённо осмотрел свой разносольный стол. И вино плещется в кубке, и мясо только с костра! Зато воины его валятся с ног от голода… От этих дум демоны внутри его души разбушевались, завертелись, поползли наружу. Он почувствовал, как они лезут через очи и уста упрямой бешеной лавиной. Если он их не остановит, то сорвётся и бросится на Ирлика с кинжалом, которым он разрезал жареное мясо. Это заметил визитёр, но не стал придавать этой метаморфозе огромного значения. Он пронзал воспалённые глаза царя своим пламенным взором.

           Искандер выбрался из-за трапезы, кусок пищи не лез в воспалённое горло, вино не утолило жажду. Он прошёлся вокруг стола, то задвигая, то отодвигая трон, и с него постоянно сползала медвежья шкура. И вдруг царь остановился возле мраморного бюста, который ему выполнил один искусный мастер из Искандерии Египетской. Некогда к этой скульптуре он испытывал чрезвычайно восторженный трепет, но теперь одно отвращение вызывал этот образ. Искандер Непобедимый уставился на него своими пустыми застывшими белками, каждый искусно детализированный штрих говорил об его лихой молодости и максималистском  упрямстве. Но по другую сторону сгорбился Искандер Одолённый, постаревший, с сединой в локонах, с морщинами, избороздившими лицо, с тьмой в неприкаянной душе. 

           – Где ты витаешь, Искандер? – окликнул его Ирлик.

           Царь в ответ толкнул бюст. Скульптура запрокинулась назад, рухнув наземь, голова раскололась на черепки.

           – Это осколки прошлого. От прошлого необходимо избавляться, – объяснил он свой поступок.

           – Уничтожая произведения искусства?

           Искандер склонился над фрагментами бюста, касался их своими руками и чувствовал, как нечто клокочет под ложечкой, то ли страх, то ли холод. Он заговорил как заколдованный:

           – Среди моих воинов ходит сказка, что на лагерь тёмной ночью нападает жуткое огромное чудовище, якобы это ваши боги наслали сие существо за наши пригрешения… Той же ночью я вышел на окраину лагеря… Ночь  неприветлива в этом краю, а луна светила так ярко, словно огонь на горе Олимп. И увидел я большого волка. Он вышел из леса. Таких чудовищ я сроду не видывал. Он был старым, матёрым и усталым. Я не верил в его существование, но он существовал, как ты и как я. Это чудовище выло на луну. Оно пело ей свою грустную песню. И вдруг он учуял меня. Его жёлтые хищные глаза поймали мой взгляд, и я подумал тогда, вот и пришла моя смерть. А ведь я не взял с собой меча, и кинжал свой оставил в шатре. Но зверь даже и не думал нападать. Я смотрел ему в глаза, и в его глазах я видел утрату. 

           – Утрату? И что же потерял этот волк?

           – Молодость он утратил и свирепость. Он доживал свой век в печали, под грузом старости. Осталась лишь память выть на луну. И опечалил меня его взор… Зверь ушёл, а я остался. И я понял, что и мне суждено возвратиться туда, откуда явился я!.. – Искандер высыпал из рук обломки скульптуры, вытянулся в полный рост и сообщил: – Что ж, Ирлик, ты ждёшь моего решения? Так вот что я тебе скажу, я поеду с тобой. Один.

 

           Искандер собрался в путь-дорогу; с помощью слуги облачился в царские одежды, поверх нацепил линоторакс, панцирь из льняной ткани, и накинул тёплый хитон. Царь потянулся к ножнам с мечом-кописом. Это заметил старец и промолвил:

           – Там, куда ты отправляешься, нет места для сражений, там ты обретёшь мир и понимание. Доверься мне. Я обещаю тебе, царь Македонии, что с твоей бедовой головы не падёт ни один локон. Ты умрёшь однажды, но не здесь. И точно не сегодня.

           Искандер оставил ножны с кописом, но незаметно от гостя припрятал в сапоге кинжал. Выйдя из шатра, Искандер призвал слуг, чтобы те снарядили в добрый путь коня Бычьеголового и скакуна для Ирлика. Слуги взглянули на царя как на безумца, но тут же бросились выполнять его приказ. Когда привели пегую лошадь для Ирлика и Бычьеголового для повелителя, жеребец заржал, задёргал головой, приветствуя своего хозяина. Искандер с нежным трепетом припал к его морде, поглаживал ладонью неостриженную волнистую чёрную гриву и шептал тому на ухо: «Долго же мы с тобою не виделись, мой сивый друг!». Жеребец ответил хозяину громким приветливым фырканьем. Искандер улыбнулся – слезинка скатилась по его заросшей щеке как следствие давней разлуки.

           Оседлали лошадей, но не сделали и два шага, как им дорогу перешла жена царя Роксана, высохшая, но гордая женщина, утратившая свою неземную красоту. Её сопровождали две служанки и четыре гипасписта. Супруга бросила в сторону Искандера мимолётный злобный взгляд и ненавистно плюнула под копыта Бычьеголового. Так и скрылась между шатрами. Проводив жену македонского царя внимательным взором, Ирлик сказал:

           – Бедная женщина! Её разделяют ненависть и боль.

           – Её просто лихорадит от меня, – с презрением сообщил Искандер.

           – Чего ты не додал женщине, тем тебе и повернулось.

           – Что же ей не хватает?

           – Любви…

           Искандер крепко стиснул вожжи в своих руках, отчего нестриженые жёлтые ногти впились в ладони. А ведь визитёр и здесь оказался прав – Искандер никогда не любил Роксану, он взял её силой и превратил её не в супругу, а в наложницу с привилегиями царской жены.

           Но тут его мысли прервал крик, донёсшийся со стороны лагеря. Это скакал на своём вороном коне полководец Клит Чёрный, неистово стегая хлыстом по крупу животное. Он нагнал их и, взволнованно дыша, спросил:

           – Мой царь! Куда ты собираешься?

           – В Сумер. Ирлик доставит меня в крепость.

           – Это безумие! Не стоит туда ехать, мой царь, без свиты! Мы сплотимся, соберём войско из завоёванных земель и пойдём на эту крепость огромной илой. Останься в лагере, мой друг!

           – Клит, мой полководец, однажды ты мне говорил одно, теперь иное!

           Но Клит и слушать его не хотел, перешёл на полушёпот, дабы образумить царя:

           – Ведь они казнят тебя. Ты же убил князя словен! Они возместят тебе за него.

           – Глупый ты, Клит. Не стой у меня на пути.

           – Тебя погубят твоя самоуверенность, мой царь. Ты едешь на смерть.

           Искандер невесело улыбнулся:

           – Не бойся, мой друг Клит, сын Дропида, я припрятал кинжал на всякий случай. Дожидайся меня здесь. Завтра мы отправляемся домой! – И Искандер взнуздал Бычьеголового и пустил того галопом.

           Ирлик обратился к Клиту с ядовитой улыбкой:

           – Не волнуйся, Клит Чёрный. Он вернётся. Даю тебе своё слово. – И поскакал вдогонку за царём.

           «Да что мне твоё слово, треклятый гоэт!»

 

           Под копытами лошадей хрустел снег. Гулял лёгкий морозец, а кругом белым-бело, блестела гедроская степь во всю свою могучую ширь. И вся эта прелесть благоухала вокруг них, в чистом голубом небе, гудела в разреженном воздухе. Ни облачка в небесной ниши, лишь солнце ярко светит в синеве, ни одного намёка на бурю. Весело фыркали выгуленные лошади.

           Искандер чувствовал безмятежность в обществе Ирлика, ни мучительного расстройства, ни утренней мигрени. Лишь умиротворённость в глубине его самого. Его голову обожгло пламенем воспоминаний. Прошло то мгновение, когда он был юношей, возвестившим о себе как о повелителе мира, когда, не думая ни о чём людском, он мог просто без всяких слов и сомнений запрыгнуть в ковш катапульты и запустить себя в полёт в стан врага, дабы перебить стражу и открыть ворота для своего войска. И не было в душе сомнений, вдруг его там ждёт лишь смерть, а не вкус победы; дерзость кипела в крови и свобода. Но боль от поражений, которые он потерпел в Гедросии, ещё тлела в его сознании и груди. И оттого потускнели глаза его, некогда казавшиеся живыми.

           Искандер поравнялся с Ирликом и проронил:

           – Многих моих людей поглотила эта клятая зима! И меня пытается с ума свести.

           – Стихия страшнее человека. Она непредсказуема. 

           – Как же вы живёте здесь, в этом холоде? 

           Ирлик одарил его благодушной улыбкой:

           – Жить можно всюду, коль волен. Я вот всюду живу.

           – Зачем тебе это?

           – Я в поисках.

           – Можешь сказать, в поисках чего?

           – Я ищу человека!

           – Какого человека?

           – Того человека, который сможет остановить разруху душ и сплотит все разрозненные народы в единый мир.

           – Хм, такое невозможно. Я пытался сплотить все народы в одном кулаке… В своём кулаке. Но ты сам видишь, что из этого вышло.

           – Потому что ты шёл сплачивать народы огнём и мечом. Но не словом. Насилие порождает насилие. Это совсем иное. Я ищу того человека, который сплотит народы мирно, через любовь. И не будет того хаоса, что я вижу сейчас…

           – Всегда будут ягнята, и всегда останутся волки!..

           – Мир ещё поменяется, Искандер. Ты это сам увидишь. И не раз!

           – Ты смеёшься надо мной?

           – Я вполне серьёзен.

           – Человека не поменять. Мир жесток. Жесток и человек.

           Вырастала пирамидальная гора, а на её возвышенности в своей монолитности громоздилась циклопическая крепостная стена Сумер, освещённая лучами восходящего солнца. Годы бредил Искандер, искал способы, как подступиться к твердыне, ведь её не брали ни ядра катапульт, ни отвага агрианов, ни мощь илы, а нужно было просто мирно войти внутрь. Чем ближе они подъезжали к Сумеру, тем различимее стали высеченные на стене ужасные изображения дивных существ и таинственные руны. С двух сторон тропы проглядывались занесённые снегом холмики, под ними покоились трупы воинов великого непобедимого македонского войска, сражённые неизвестным противником, скрывающимся в нерушимом оплоте. Множества дивностей повидал Искандер на своём веку. Он удостаивался видеть в мерзком городе Бабилоне облачённых в женские одежды мужей, разделяющих постель с другими мужами, в пустыне Персии он неоднократно сталкивался с мантикорой, уродливым существом с человеческим лицом и туловищем льва, он воевал с индийской армией, которая противостояла ему на боевых слонах. И царь не чувствовал страха либо паники, какую ощущал в сию же минуту. Но в этот миг обмер перед видом бастиона, предательски дрожали руки, удерживающие вожжи. Он так близок к своей выстраданной цели. Этот предел мечтаний стоил гибели его великой армии, его хандре и безумию. Его раскрасневшееся лицо пылало жаром, ему казалось, что он выгорит изнутри. Крепость всё ближе, и заветные врата уже не за горами, а подать рукой до них. Но ему так хочется повернуть коня и пустится намётом обратно в лагерь, чтобы предаваться там, в своём обледенелом шатре, своему безумию и одиночеству. Только об одном он жалел, больше не услышит зловещий шёпот являвшегося в ночи призрака князя Яромира.

 

           Они прибыли, когда солнце уже блуждало в зените. Неведомо кто отворил высокие железные ворота с вырезанными рунами. Их никто не встречал. И сюда не проникало солнце.

           – Где все? Где те, кто нам дал достойный отпор? – вопрошал Искандер, и чувство беспокойства забилось в его груди.

           – Ты их не увидишь! Их никогда и не было! Иллюзия!

           – Иллюзия? 

           – Довольно слов! Скачи вперёд, македонский царь! – надменно произнёс Ирлик.

           Царь отметил, что лицо его сопровождающего вдруг изменилось: похолодело, посерело, а глаза зловеще блестели под кустистыми седыми бровями, казалось, что старец одряхлел. Ирлик ехал впереди по вымощенному мегалитами полу узкого с высоким потолком коридора, освещённого горящими факелами. Диву дающийся Искандер позади частенько взнуздывал спесивого жеребца, который наотрез отказывался скакать вперёд. По мере движения вглядывался в барельефы с жуткими образами, и страх поселился в груди царя, и чувство покоя подменилось воспалившимся ощущением сомнения: по глупости своей затеял ехать в стан врага в одиночку и корил себя за то, что не послушал своего друга Клита.

           Коридор вывел их к высокому крыльцу, а над его закругленными ступенями высилась исполинских размеров дверь из кованого железа. Когда они добрались до крыльца, то спешились. Ирлик сообщил, что лошадей можно оставить перед входом, дескать, о них позаботятся. Но, на удивление Искандера, не показался ни один слуга. Старец уже поднялся на последнюю ступень, как вдруг обратил внимание, что рядом с собой не видит царя. А тот стоял в полной нерешительности, ступив правую ногу на нижнюю ступень. На осунувшемся бледном лице разлилась болезненная безысходность.

           – От страха никуда не деться, как и от самого себя, – вкрадчиво произнёс Ирлик.

           – Я так долго шёл к этому, – просипел Искандер, его глаза увлажнились.

           – Так чего же ты, царь Македонии, да остановился на полушаге?

           – Я чувствую, что сегодня что-то произойдёт, чего никогда не случалось в этих стенах. И понятное дело, что всему виной этому буду я. Всё это как наваждение, будто этого ничего нет... Всё это играет со мной моё воображение. А иногда я наталкиваюсь на мысль, что я не я, что меня вовсе-то и не существует. Что это просто сон, чей-то долгий необъяснимый сон.

           – И это что-то меняет? Ты рвался сюда, ради чего?

           Испарина выступила на лбу македонского царя, а вдоль спины пробежал холодок. Он раскрыл рот, вены набухли на висках, его вынуждают сказать правду, а он артачится.

           – Каждый мой шаг – это шаг во тьму.

           – Или к Свету!

           – Смотря каков этот Свет…

           Царь как сомнамбула поднялся по крыльцу. Ирлик толкнул дверь, и им открылся ещё один длинный прямой коридор. Искандер, с разрешения визитёра, направился первым, часто оглядываясь с напуганным взглядом на сопровождающего, который ступал за ним. Они шли молча, потому что царь не находил слов, да и не хотел ни о чём говорить. Они достигли винтовой лестницы, которая вела глубоко вниз. Их глаза встретились, и серьёзный взгляд Ирлика объяснил встревоженным красным глазам Искандера: ни в коем случае не отступай. Спускались долго в абсолютной тишине, казалось, к сердцу горы. «Мне снится это!» – считал Искандер. Но боги внутри него шептали ему, что это очередное испытание. И он доверял этому шёпоту, ведь боги не могли солгать. Вскоре лестница вывела их ещё к одной железной двери.

           – Дальше мне идти отказано, дальше только твой путь, – прошептал Ирлик.  – Только званому суждено оказаться по ту сторону двери.

           – Что за ней? – испуганно спросил Искандер.

           – Ответ на твой вопрос.

           Сопровождающий его Ирлик остался стоять на месте, притянув к своему бородатому лицу посох. Искандеру, сколько он воровато не озирался, всё же пришлось войти в открытую дверь, в комнату с высоким потолком, озарённым солнечным светом, который проскальзывал при помощи стеклянной трубы, свисающей с потолка. Вся комната была выделана из вулканического стекла, оттого объяснялось, откуда здесь было так светло. Искандер видел своё отражение и трясся от испуга, его расстроило то, что он из красивого статного юноши обратился в неряшливого старика, небритого, с обмороженным ликом, с ввалившимися глазами, осунувшегося и кривого. «Разве это я? – спросил он себя. – Нет, это не я, это всего лишь отражение! Проклятый колдун, куда он меня завёл?!» В центре комнаты под трубой, источавшей свет, хрустальная пирамида, а в ней почивал в сидячей позе болезненного вида юноша. Унылая улыбка расползлась по его измождённому лику, будто он давно ждал Искандера, и вот дождался, но встреча оказалась недостаточно впечатлительной. Искандер приблизился к пирамиде, встал на колени и прижался ладонью к стеклу и вмиг отнял её, так как оно было раскалено. «Вот он Тенгри!» – мелькнула в его голове догадка. Юноша был острижен наголо, наг, он еле открыл воспалённые осовевшие глаза, всё обнажённое тело с увядшей кожей усеяно теми же загадочными рунами.

           – Ты пришёл, Искандер… – прохрипел юноша, на высушенных губах дрогнула уставшая улыбка. – Ты присядь, присядь… Нет правды в ногах… Поближе…

           – Кто ты, мальчик? – в глазах царя растеклось недоумение.

           – Разве тебе так важно это?

           – Ты Тенгри?

           Юноша изучал квёлыми глазами мрачное лицо Искандера. Молчание затягивалось. Подозрения как оковы сжимали сердце царя, он чувствовал, что попал в западню. «Только бы не отвлечься, – метались мысли в его сгоравшем от паранойи разуме, – не то они мне всадят клинок под рёбра».

           – Как тебе моя клетка?.. – ненавязчиво спросил юноша. – Уж несметное количество лет прошло, как я заточен в этой пирамиде...

           – Кто ж так надругался над тобой?! Уж не Ирлик, этот чудной старик?!

           Мальчик тихонько зловеще засмеялся.

           – Ты слишком горяч, Искандер… И не ответил на мой вопрос… Что ж, не отвечай… Тогда я задам тебе иной вопрос?.. Если можешь ответить, молчи, если можешь промолчать, ответь... 

           Царь снял с себя хитон, потому что ему становилось жарко.

           – Ты явно играешься со мной, юноша? Задавай свой вопрос. А я уж решу, что мне делать.

           И опять этот вымученный смех пронзил слух Искандера, отчего волосы зашевелились у него на голове, и стало так неприятно.

           – Все те смерти, через которые ты идёшь… Вся та кровь, в которой ты утопил свои длани… Всё то безумие, от которого страдает твоя безутешная душа… Какую цель ты преследуешь, чтобы вынести все эти лишения?.. Расскажи мне об этом, Искандер…

           Царь долго мялся с ответом. К тому же его беспокоило самочувствие мальчика. Помимо всего прочего, пот, скатывающийся со лба, застилал ему обзор.

           – Мне нужен алабор… – процедил сквозь зубы Искандер.

           Губы юноши подёрнула радушная ухмылка. 

           – Всего-то?.. Вот как так бывает, почему заяц становится жертвой для волка?.. Потому что в зайце существует божественный дар – накормить волка... А в волке боги проявляются в его хищничестве, в его быстроте и ловкости, чтобы поймать зайца лишь для того, чтобы утолить голод… Поэтому так и связаны между собой хищник и жертва… Две незаменимые вещи в этом мире, которые олицетворяют жизнь и смерть… Как же тогда связаны между собой гордый царь из Македонии и та вещь, которую просит он?..

           Искандер не медлил с ответом.

           – Власть…

           – На что тебе, Искандер, власть?.. У тебя и так она в руках?..

           – Божественная власть!

           – На что она тебе?.. 

           – Чтобы принести в мир счастье и любовь.

           – Любовь?.. Счастье?.. Через разрушение и убийства?..

           – А иначе не прийти к идеальному миру.

           – Но для кого ты хочешь больше построить свой идеальный мир?.. Для волков?.. Или для зайцев?.. – рассмеялся мальчик, но внезапно его смех утонул в заливистом кашле.

           Искандер потупился и опустил глаза. А мальчик продолжил как ни в чём не бывало:

           – Мир идеальный не построить, он и так идеален… Он источает магическое пламя… Ведь мы все живём здесь и сейчас… Разве это не уникально… Но, судя по твоему взгляду, ты этого не понимаешь… Тебя заботит совершенно иное: рабы, покорённые земли и чудо-камень алабор... Ты властен над многими, но над своими страхами и безумием у тебя нет власти... Ты раб самому себе, что никак в толк не можешь взять, что ты явлен не для разрушения, а для созидания…

           От слов мальчика расчувствовался Искандера, он дал волю слезам, которые давно жаждали освободиться, низвергнуться из глаз да прямиком на его серые поросшие закрученным пушком щёки.  

           – Я пришёл с полчищем, но я словно один в этой стране, – признался Искандер, и солёные слёзы смешивались с каплями грязного пота. – И нет мне радости, и нет мне утешения. Довольно далеко я оставил свой отчий дом, свою любимую мать. И не суждено мне добраться до крова, я чувствую свою погибель, дыхание смерти настигнет меня, Танатос нашёптывает мне свои мрачные песни.

           Мальчик снова заговорил с царём – тёплым голосом:

           – Взгляни на этот столб солнечного света, мой друг… Взгляни сквозь слёзы... Ведь мы такой же солнечный свет... В конце концов, и мы можем погаснуть…

           И внезапно гнетущая жара сморила Искандера, его слабые веки сомкнули закатившиеся глаза, и его потерянным сознанием завладела безрадостная неуправляемая тьма…

 

           Абсолютная пустота. Даже темноты нет. Даже пустоты не существует. Но его сознание определило, что это Ничто представляет собой тёмную пустоту. И в этом пространстве он почувствовал себя, но никак живого человека, а как мышление. Он словно был внутри своего тела. Вот голова, а вот его мысли. Эти сгустки разума обрели форму ядра от катапульты. Они словно обернулись вокруг себя. И вдруг он уловил сияние. Свет исходил из человеческого скелета, выглядевшего на фоне мрака как бледная абстракция. Эти кости, как догадался Искандер, принадлежали его несуществующему телу. Его вдруг потянуло вниз. На поверхности копчика, заметил он, свернулась в клубок змея, она-то и источала свет изнутри. Как только он сблизился с этим пространством, чтобы рассмотреть треугольную голову змеи, она открыла свои жёлтые глаза, высунула раздвоенный язык и задвигалась, медленно-медленно, клубок за клубком. Она, извиваясь, тянулась по позвоночнику, вползала в отверстия между рёбер. Искандер же ощущал лёгкое возбуждающее покалывание, перерастающее в жуткий экстаз. Змея проникла в челюсть, вылезла через ноздревые пазухи и вползла в правую глазницу. И тут череп взорвался, и то, что было некогда Искандером, испытало такой оргазм, какой он не испытывал в своей жизни ни с одной наложницей. Яркий красный прямой луч рассеял в пустующей тьме мириады эонов. До него донеслась взрывная волна. И он увидел себя цельным человеком, который висел в пространственном мраке, словно распятый на кресте, и его несло в мир, далёкий будущий мир целым, а не разрозненным.

 

           Искандер поднялся с нетрезвой головой, будто он накануне всласть насладился вкусным и сшибающим с ног вином. Беспощадное помутнение довело его до тошноты. Он утёрся и увидел Тенгри, валявшегося без чувств. Торопливо оценив ситуацию, не мешкая, Искандер вытащил из голенища сапога припасённый кинжал, хоть слабы были руки, но он справился: приставил клинок остриём к раскалённому стеклу пирамидальной клетки и со всей силой надавил на эфес. Горячее стекло лопнуло, поползли молнией трещины; Искандер, не теряя равновесия, двинул сапогом, и стекло осыпалось мелкой сверкающей росой. Царь, не мешкая, обливаясь потом, скрипя зубами, потянул за ногу иссохшее тело мальчика, жёлто-бледная кожа которого напоминал по ощущению стёганый чепрак. Высунув мальчика из пирамиды, он возложил его лысую голову со сморщенным лицом себе на колени и дрожащим голосом спросил:

           – Что это было со мной? Скажи мне, отрок…

           Тенгри разомкнул глаза и прохрипел:

           – Каждый видит здесь то, что было, чему предначертано стать…

           Искандер, сжалившись, погладил мальчика по голове и едва не заплакал, будто это был его родной сын.

           – Ты умираешь…

           – Я освобождаюсь… Твердыне нужен новый узник… Алабор… Он как сердце… Он внутри… Меня…

           Искандер почувствовал, как возбуждённо ноет сталь клинка в его руке.

           – Твой кинжал готов к удару… – И Тенгри закрыл глаза. – Ничего… Наши дороги разойдутся на этом пути, но однажды на рассвете, во время заговора ветров ты встретишь меня снова…

           Это были последние слова юноши. Глаза царя налились кровью, и злая тень легла на его жуткое помешанное лицо. Рука судьбоносно дрогнула, и лезвие кинжала погрузилось в тело мальчика. Искандер чувствовал, как тепло его тела выходит наружу, окутывает всё на своём пути, сплетается с жаром помещения, и безмятежную улыбку Тенгри царь запомнит на века, ни одна постылая мысль не сотрёт её и не заменит.

           Когда всё кончилось, и тело отрока обмякло, Искандер запустил руку внутрь грудной клетки, нащупав в склизкой и влажной утробе нечто твёрдое и пульсирующее, горячее. Потянул и извлёк на свет небольшой камень с кулачок маленького ребёнка. И осветилась комната неземным светом, и царь зарыдал, надрывно, истошно.

           Вдруг за спиной раздались шаги, то был Ирлик, не имеющий права сюда входить, но явившийся лишь вопреки своему запрету. Он положил рядом с собой посох и потянул к мальчику охладевшие руки, скорбно повторяя как заведённый только одну фразу: «Что с нами теперь будет?..».

           – Ты представляешь, что с нами теперь станется?! – закричал он на понурившего голову царя. – Что молчишь?! Отвечай!

           Но царь не мог вымолвить и слова, настолько он был потрясён своим поступком. Ирлик схватился за посох, и между ними завязался бой не на жизнь, а на смерть. Они кружили по комнате, обменивались ударами. Ирлик в основном нападал, македонский царь отбивался кинжалом. Несмотря на то, что давно не практиковался в ближней рукопашной схватке, Искандер сумел перехватить инициативу и одолел старца, полоснув по шее вострым лезвием кинжала.

           – Не уйти тебе от самого себя!.. – обратился Ирлик к Искандеру и пал замертво, словно подбитая птица головою ниц.   

           Как только иссякли слёзы, Искандер взвалил на руки тело Тенгри и снёс его обратно в стеклянную пирамиду. Сжимая камень в руке, македонский царь подвязал на груди хитон и покинул обсидиановый зал, добрался до коня и  запрыгнул на чепрак, взнуздал, погнал Бычьеголового прочь из этого проклятущего места. Он проскакал сквозь открытые ворота крепости и путь наметил к своему лагерю. Но попал в пургу, которая взялась, откуда не возьмись. Упала тьма на землю, скрыв некогда светившееся солнце. Снежная пороша ненавистно летела в лицо, стегала по щекам, залипала обзор. Но он упрямо вёл коня вперёд, где, по его мнению, разбит его лагерь.

           Вскоре случились новые неприятности, он сбился с дороги, догадался об этом лишь тогда, когда его конь увяз по брюхо в снегу. Бычьеголовый дико ржал и метался, тщетно бил копытом в глубоком сугробе. И провалившийся по грудь сам царь, тянувший скакуна под уздцы, осознал всю бесполезность своих действий. Отчаянное положение довело его до ничтожной мысли, оставить коня, чтобы спастись самому. Он сам уже стал замерзать, даже тёплый хитон ему не помогал, да и пурга усилилась. Искандер обнял на прощание морду Бычьеголового, к глазам подступили слёзы, пролились и вмиг замерзали на его отмороженных щеках. Так и ушёл он, проваливаясь в снегу. А до него сквозь истошный крик вьюги доносилось испуганное лошадиное ржание.

           Македонский царь корил себя последними бранными словами, не послушал Клита, впал в искушение гоэта Ирлика, только одно убаюкивало его душераздирающее самобичевание, чудо-камень алабор, зажатый в его правой руке, который, не переставая, грел его ладонь. И где-то внутри зажигалась искорка надежды, а вдруг это всего лишь испытание, которое его обессмертит.

           Ясное дело, что это испытание, подумал он, когда его вновь привело к крепости Сумер. Теперь он дрожал не от пронизывающего ледяного ветра, а от страха, что обратной дороги нет. И врата до сих пор открыты, прямо-таки изнывают от ожидания и манят. Но Искандер не был бы Искандером Вящим, славным царём Македонии и повелителем всех покорённых земель, если бы сдался и ступил внутрь. Он повернул и двинулся уже пешком к лагерю по памяти, в кромешную пургу.

           Пробиваться сквозь бушующий ураган без свалявшейся бурой груды медвежьей шерсти, однако, трудное занятие, особенно в тонком хитоне с вечно сползающим капюшоном, да в неповоротливом панцире, который то и дело стеснял его движение. Кругом и всюду снежные барханы, позёмка едва ли не сносит с ног, и сбивает дыхание ледяной воздух и врезающийся в лицо колючий снег. Ему мерещились торчащие длани мертвецов со скрюченными пальцами, выступающие наружу из-под снежного наста, оскаленные промёрзшие черепа, обтянутые мумифицированной кожей. Свист бешеного ветра задувал уши, и порою ему казалось, что он по-прежнему слышит умирающее ржание Бычьеголового.

           «Неужто сгину я во тьме края сего, – гадал Искандер, – в этой дикой… дикой обстановке?» И больше он никогда в жизни не увидит отчизну свою, не окинет взором простор своих завоёванных владений, не ощутит жар солнца палящего, не бросится в тёплые объятия своей матери. Сгинет в этой степи, и никто его никогда не найдёт. Такие мысли роились в его хладеющей голове, пока не содрогнулся от ужаса. Ноги вновь привели его к крепости Сумер, она величаво нависала над его тщедушной сущностью. Вот-вот – и она поглотит его. Манящие врата всё так же распахнуты настежь, и там горит свет, оттуда веет теплом.

           Но Искандер глухо завернулся хитоном и повернул назад, упрямясь могучей хтонической силе пурги. «Не дождутся!». Гедроская степь и истеричная пурга снова встретили его неприветливыми объятиями.

           И скоро настал  тот момент, когда силы оставили его, мышцы ослабли, а упрямый огонь потух в его груди. Провалившись в снегу, он тяжело дышал и клял богов и свою самоуверенность. К тому же помышлял остаться в снегу и замёрзнуть. В глазах пелена, веки тяжелы, они смыкаются, все члены тела промёрзли. «Пусть я исчезну! Пусть я не достанусь никому! Я хотел жить как бог, а умру как ничтожное существо! Так тому и быть!»

           Но что там впереди?! Кто идёт в его сторону? Человек достойный или зверь плотоядный? Еле различимый силуэт пробивал себе путь сквозь снега, борясь с пургой. Он всё ближе, и Искандер услышал, как его окликнули по имени. Замерзающий царь усилием воли поднял голову и ужаснулся, на него смотрел призрак князя Яромира, он протягивал к нему руку с отслоившейся с костей плотью. Но Искандер дёрнулся и, зарываясь в сугроб, пополз прочь от прибывшего наваждения, деря глотку паническим криком:

           – Ты солгал! Ты сказал, что больше не явишься! Ты солгал мне! Пойди прочь! Пойди прочь!

           Но вдруг его какая-то могучая сила вырвала из сугроба, что-то обхватило его, и сквозь мокрый снег ему предстало взволнованное лицо Клита Чёрного. Он обнял царя, порывался его поднять на ноги и что-то кричал невразумительное, а Искандер таращился сквозь него, словно ушибленный по голове. И в то мгновение его волновало только одно: почему так степь спокойна, покрыта флёром ночи? Вновь колдовство? И как вечное проклятие над ними возвышалась циклопическая крепость Сумер с заветно поджидающими вратами.  

 

           Укрытая снегом крепостная стена блестит в призрачном сиянии беременной луны. Кутается в хитон выпрямившаяся фигура Искандера. Недостижимые глубины бесконечного Космоса нависают над его золотыми локонами. В раскрытой ладони чудо-камень алабор. На бородатом румяном лице отражается острое сладострастие, которое он не испытывал ни с одной женщиной и не хлебнул бы никогда. Обветренные губы растянуты в безумной улыбке. Вот он проводит пальцем по бирюзовому шероховатому покрытию камня, и в миг на его заворожённом лице страдание сливается воедино с эйфорией. Он не понимает, откуда берётся это ощущение, но чувствует, как ему печально и одновременно радостно.

           Неожиданный треск снежного наста привлёк его внимание. В один миг спрятав обрезанные локоны под накидку, царь воровато оглядывается и узнаёт того, кто подошёл к нему. То был Клит Чёрный: суров его лик и пусты глаза. С переполненным чувством отвращения равняется с царём, плечом к плечу. Искандер взирает на него снизу вверх. Полководец замечает боль своего повелителя, все его мучения, через которые он протащил своё тело. Истощённым, безутешным голосом царь спрашивает:

           – Тебя смущает это место, мой друг?

           И ждёт ответа. Томительно ждёт.

           Но немы уста стратега.

           Искандер возвращается взором к тихой тёмной ночи. Он молвит, будто в последний раз:

           – Дикая… Дикая обстановка… Йах!..

           И северный ветер несёт сквозь тысячелетия его слова.

Чёрный стяг

Неисторический рассказ

Таков Махно, многообразный, как природа. 

                                И.Э. Бабель

Махно этой ночью сочинял стихи. Возможно, последние в своей жизни стихи. Не сегодня-завтра придётся вступить в решительную схватку с красными.

          Измождённый Нестор Иванович склонился над клочком бумаги и записывал стихи коротким карандашом. Чадивший, изредка потрескивающий огонёк свечи, подрагивающий от тяжких вздохов, выхватывал из тьмы избяной лицо Махно, высушенное от изнурительных битв и в последнее время частых поражений. Оный огонёк отражался в не выспавшихся чёрных глазах, колючих глазах волка, попавшего в ловушку, но не сдавшегося, огрызающегося. Махно испытывал невыносимую тревогу не за себя, а за свой народ (а он никогда не щадил себя, куда ему смертнику туберкулёзному деваться!). Он вёл их за собой к воле, но не справился со своей задачей, вот это его и тревожило, от этого щемило в груди, а к горлу подкатывал комок, да такой, что не сглотнёшь.

          Горе его выливалась в поэзию. Давно он не сочинял стихи, слишком уж давно не отдавал он себя искусству. Всё стремился прийти к благополучию через убийства и насилие. А пришёл к краху собственных иллюзий.

          «Беда!» – вздохнул Махно и закусил свой кулак, чтобы отчаянно не разрыдаться. А ведь он никогда не плакал. Держался стоически, даже когда хоронил своих братьев, матушку свою. «Не дождутся! Хрен этим жидам пархатым!» – подумал он и немножко аж развеселился. Но результаты прошедшей недавно резни вновь его привели к унынию и разочарованию. Хлопцев мало осталось, больше никто к нему не идёт, боекомплект истощён. Всего один пулемёт «Максим», да и тот уже на пределе, того и гляди в руках развалится. «М-да, красиво нас потрепали краснопузые!» – тяжко вздохнул Махно, кусая тупой конец карандаша.

          Хорошо лишь одно – многие ещё не разочаровались в надежде о великом вольном будущем, когда не будет ни красных, ни белых, ни зелёных, ни чёрных, а лишь вольные люди, дело которых всеобщий труд. Устали, израсходовались его бойцы, но не иссяк дух к Идее до конца.

          Он дал им правду. Он дал им то, что не мог дать никто, ни интервенты, ни шляхи, ни царёк, ни большевики. Он дал им волю. Он создал именно тот коммунизм, о котором так судачили Маркс с Энгельсом, о котором мечтали Бакунин и Кропоткин. Но большевики всё разрушили. Большевики ненавидят конкуренцию.

          Нестор Иванович смотрел в окно, где сумерки съели нынешний день…

 

*** 

          В тот момент, когда Нестор Иванович терзался мыслями, махновец, юноша лет эдак двадцати, да по имени Гринька, стоял на задворках и глазами провожал ярко-красный закат, лениво растёкшийся по горизонту в своей незаурядной красоте. «Ветрено завтре будет!» – подумал Гринька.

          Он вдруг почувствовал на своём лице мягкий порыв ветра, такой мягкий-премягкий, что Гриньке вспомнилась его возлюбленная Окся, образ которой затерялся в пылу этой братоубийственной войны. Ему вспомнились её губы – такие же мягкие-премягкие, когда она пылко и жадно целовала его лицо.

          Нагрянули в память минувшие годы, в которых он остался лютым пацанёнком. А теперь в нём не осталось от того пацанёнка ничего существенного. Всё, что было, ушло. И грустно-то как становилось на душе. 

Он подумал о Несторе Ивановиче, об этом сильном духом человеке. Гринька помнил, тогда он ещё не оперившимся мальцом был, помнил, как он, Махно, с колючими глазами и суровой маской лица появился в Гуляй-Поле после долгого заключения, живой, непобедимый, познавший, но не поправший смерть. И тогда словно вся природа кричала: «Махно вернулся! Махно вернулся!». А он, этот великий человек, шёл навстречу гуляйпольцам, – такой маленький, такой щупленький, – бравым шагом ступая по земле родной. Гриньке в тот миг, этому несмышлёнышу, у которого ещё молоко на губах не обсохло, тогда показалось, что Нестор Иванович знал, что будет – и во что всё это выльется.

В сумерках тонул закат. А Гринька стоял и думал о Махно, который в далёкой хате ваял стихи…

 

*** 

           Звёздная ночь насмехалась над ним, словно прыщавый подросток. «Чо этой ночи от меня нады? – встревоженно подумал Махно и протёр провонявшими порохом пальцами глаза. – Вон как смеётся, шельма! Прям хохочет! Надрывается! Будто знает всё…»

           Он заглянул в клочок бумаги…

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

 

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемёт.

 

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

 

В моей песне не слова упрека,

Я не смею народ упрекать.

Отчего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

 

Вы простите меня, кто в атаку

Шел со мною и пулей сражен,

Мне б о вас полагалось заплакать,

Но я вижу глаза ваших жен.

 

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить...

Ну, а батько не может иначе,

Он умеет не плакать, а мстить.

 

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал...

            Из его глаз слёзы так и брызнули – не справился он с самим собой, размяк как тюря. Покаялся перед собой в своей несдержанности и смахнул рукавом потрёпанного мундира эти солёные признаки поражения.  

            Нестор Иванович затушил пальцами фитиль свечи, и его обдало с ног до головы темнотой, такой жуткой и такой тихой. Он встал и, скрипя половицами, вышел в сени, нашарил возле двери свои сапоги, натянул на голые ноги. Прихрамывая, покинул хату и встал на крыльце. Осмотрелся. Везде тишина, грозная, словно перед бурей. В воздухе отдаёт сыростью. Горло сцепила режущая боль. Сглатывать было невыносимо. Тут ещё раненая нога-злодейка так по-дьявольски заныла, спасу на неё нет.

            Звёздами было усеяно всё небо. На фоне снизошедшего мрака сильно выделялись чёрные силуэты хат.

            Нестор Иванович вдруг уловил чьи-то неторопливые шаги. Всмотревшись во мглу, он заметил человеческую фигуру и мгновенно потянулся рукой к «Маузеру» в деревянной кобуре.

           – Хто ето там?! – проговорил Махно, резко, дерзко, словно претензию выговаривал.

           – Ет я, Нестор Иваныч, – тут же отозвался молодой, крепкий и знакомый голос.

           – Хто «ет я», а? Ты давай там назовись! А то стрельну щас – дырка будет!

           – Гринька я!

           – Кийко, ты, што ль? – обрадовался Махно, одёрнул руку от кобуры и спустился с крыльца.

           – Я, батько! – Гринька подошёл ближе, и Нестор Иванович смог его узнать.

           – Чо, не спиться?

           – На задах был! Закат страшно красный видел! Завтре ветрено будет!

           – Ничо, Гринька, казак без ветра в степи не казак! Пойди усни, Гриньк! Сны посмотри!.. Пойди-пойди!

           – Схожу, батько! А то дремота какая-та накатывает!

           – Устал ты, Гриньк?

           – Да не так, штоб…

           – Пойди-пойди…

           И Гринька озарил Махно доброй улыбкой и растворился в чёрном мареве ночи.

           На душе Махно отлегло. «Пущай им хоть сны-то приснятся! Пущай поспят!» – подумал он и тронулся к горизонту. В степь.

           А там звонкая тишина, что уши закладывает.

 

 *** 

Мы равнялись на солнце - 

Нас равняли с землёю, 

Выпивали до донца, заедали Бедою. 

 

                                   «28 панфиловцев»

 

            Ветрено. Пасмурно. Махно с заиндевевшим от ненависти лицом, глядя волчьим взором исподлобья сквозь щиток пулемёта «Максима», вжал спусковой рычаг, поливая свинцовым огнём супостатов. Он словно слился воедино с оружием, отправляя на тот свет тех, кто находился в его прицеле.

            Большевики неслись под красным знаменем, пытались растоптать кучку махновцев подкованными копытами, да пошинковать их саблями вострыми. Но сражённые пулей красноармейцы падали, кувыркались вместе с лошадьми по спине степной земли, придавливая стелющийся волос ковыля своими мёртвыми телами.

            Конный небольшой отряд махновцев, – всё, что осталось! – выжидал в отдалении, будто специально хотел, чтобы Махно позабавился в своё удовольствие, разнося в клочья эту красную шушеру. 

           Отступили красные.

           А тут вдруг пулемёт захлебнулся в холостом щелчке – иссякла пулемётная лента. Махно приказал перезарядить. Но махновец по имени Мыкыта жалобно сообщил, что кончился весь боекомплект.

           И проклял Махно небеса таким матом, чтобы богу стало тошно. Нестор Иванович потребовал своего коня, легко взобрался в седло при его-то малом росте и раненой ноге, выхватил шашку из ножен и блаженно завопил:

           – На смерть идём, хлопцы! За правду! За волю! А етих етишкиных сук – в труху, в капусту! Никого не жалеть, никого не бояться! Я сказал!!

            И это громогласное «я сказал» поддержали все безудержным одобряющим гвалтом.

           – Воля або смерть!! И только!! – взвизгнул Махно и погнал вороного галопом на вражье войско, низко согнувшись над гривой, выставив в сторону шашку.

           И вся оставшаяся махновская рать бросилась за батькой. Затряслась под копытами земля. Затряслись небеса, гляди, вот-вот рухнут, низвергнутся со всей мощью на эти две борющиеся силы.

           И люди сошлись в смертельной схватке. Падали люди обезглавленные. Падали люди со вспоротыми животами. Падали люди расчленённые надвое. Звенела сталь. Душераздирающе визжали лошади. Яростно матерились бойцы. Воняло кровью людской, мужским потом, духом лошадиным.

           Гринька, низко припав к гриве своей саврасой кобылы, одному выпустил требуху вострой шашкой, другому снёс полголовы, третьему отсёк руку, у четвёртого подранил лошадь, отчего она завалилась вперёд, выбросив седока из седла. Он слышал, как угрожающе звенит сталь над его головой, как эта вражья сталь врубается в берданку, которая висит за его спиной.

            И вдруг кто-то мощным ударом выбил его из седла. Он полетел на землю, ушибся головой, прикусил до крови губу, отбил лёгкие. Он еле оторвал от земли гудящую голову. В глазах всё помутнело, не разобрать ничего. В ушах стоял зловещий гул. Когда ему полегчало, Гринька кое-как приподнялся на пружинистые ноги, его шатало, словно подсолнух на ветру. Решил найти свою савраску, чтобы снова броситься в схватку, но не видать в поле зрения. Рядом лежала его шашка, заляпанная чужой кровью, потянулся к ней, стиснул рукоятку.

             На него мчался всадник. В будёновке как витязь. Даже лицо его высмотрел, вытянутая, тупая, истерзанная злобой морда. Будёновец взмахнул своей саблей, но рассёк лишь воздух, так как Гринька быстро среагировал, повалился наземь и откатился в сторону.

            – У-у, сука! Твою мать! – надсадно возопил красноармеец, решил не тратить своё время на Гриньку и ворвался в драку, где его зарубил кто-то из своих в этой неразберихе.

             Гринька и на этот раз поднялся, дабы отыскать свою кобылу. Вертелся, кликал её пропылёнными окровавленными устами. И тут его глаза наткнулись на такую картину: Лёва Задов и ещё какой-то махновец силком пытались затащить Махно в тачанку. Уговаривали. Но тот ни в какую: истерично орал, брыкался, пинался ногами, рвался в сечу. Не получалось у него справиться с двумя могучими дядями, маленький, такой злой, худющий, раненый, не смог. Его лицо залито кровью, как и его мундир. С его буйной косматой головы полетела папаха, и про неё забыли. Шашки при нём не было, только пустые ножны. «Маузер» с кобурой тоже отсутствовал, пропал в пылу сражения. Совладали с лютым батькой, загрузили его в тачанку, утихомирили. Туда Лёва Задов прыг, а махновец на облучок. И кони понесли.

              Гринька всё это видел – и смешанные чувства нахлынули на него. Он сам не понимал, что с ним сталось вдруг. Уши заложило бушующей кровью. То ли он был рад, что Нестор Иванович спасся. Но в какой-то степени ему было обидно, что они остались погибать без его поддержки.

              И тут откуда-то сверху пришёлся сабельный  удар. Аккуратно, помимо берданки, ему разрубили шейные позвонки. Его убийца, красноармеец в кожанке и фуражке, комиссар, проскакал мимо.

              Через секунды две кровь пошла ртом. Гринька в последний раз посмотрел на облако пыли, оставшееся после тачанки. Его буйная голова отвалилась от тела и покатилась по жёлто-зелёной перине земли.

 

*** 

              А в тачанке сидел Махно и тихонько горько плакал. Когда они проехали версты три, он успокоился от своей ярости. Только слёзы сочились из глаз.

             Лёва Задов отвернулся от Махно, словно затаил на него обиду, задумался о чём-то своём и смотрел на траву, несущуюся под скрипучими деревянными колёсами. Махновец Филиппок гнал лошадей, стегал их нагайкой по крупам и осыпал крепкими бранными словцами. А Махно говорил богу:

            «Эх, Господи, подвёл я людей! Подвёл себя! Слышишь меня?! Не слышишь! Не дано тебе слышать меня!.. Не ту ль хвалу я тебе дарил?! Не тех ль людей я освободил?! А, Боже, чо ты молчишь? Чо ты не разговариваешь со мной? Не люб я тебе! Ну, молчи, молчи, обижайся, не нужон и ты мне!.. Всё, баста!»

            Нестор Иванович сквозь бельмо слёз смотрел в удаляющуюся даль.

 

*** 

             А где-то в степи, на поле брани, среди изувеченных окровавленных тел единого народа, накренившись чуть в бок, на посечённом древке колыхался на ветру волною чёрной истерзанный шашками и пулями чёрный стяг – символ неудавшейся воли… 

 

И больше пули тебя не достанут –

И закон вовек не найдёт.

Никогда, никогда не устанут

Кони и пулемёт.

 

Жан Сагадеев 

Ноябрь, 2016, Ульяновск

Хозяин глуши

Покажите мне героя, и я напишу вам трагедию.

                                                                                                          Френсис С. Фицджеральд

*** 

             Дядя Шура Хуртин завязал. Не пил он уже полгода. Как по пьяни перевернулся на мотоцикле – так и бросил. А раньше калдырил, ну и весёлый же мужик, радость, полные штаны. А сейчас сник. Полгода ходит, своей мрачностью людей смешит. В этот день он вёз свою дочку, тридцати шестилетнюю Марию, на большак. Ехал на своей задрипанной «копейке». С небес, застилая всю видимость, сыпался крупный снег. Бешеный ветер гонял по заснеженному асфальту позёмку. Проехав мимо пилорамы, он заметил в трёх метрах от неё беснующуюся свору собак. Посадив дочь на проходящий автобус, Хуртин возвращался той же дорогой. У пилорамы он остановился и вылез из машины. В его физиономию плевалась пурга. Он поднял воротник и двинулся по сугробам. Под валенками хрустел снег. От самой пилорамы проторена колёсами дорога, теперь её заносило снегом. Собаки лаяли друг на друга и суетились возле кровавой лужи, грызлись из-за кишок и коровьих будыляг. Хуртин плюнул, чертыхнулся и нараскоряку бросился к «копейке», сел за руль. Машина рванула с места. Его провожала злобным лаем небольшая дворняга – сука с большими сосцами.

 

*** 

             Участковый Максим Борисов вместе с женой Светланой сидели на кухне за кухонным столом и ели пельмени в бульоне. Максим ещё и обильно поперчил себе.

             Про него говорили, что он воевал в Чечне, застал вторую кампанию. Якобы его комиссовали по ранению. Родители у него умерли. Отца – дядю Пашу – убили где-то в райцентре в пьяной потасовке, говорят, его зарезали. А мать его – тётя Лиза – скончалась от поджелудочной в районной больнице. Бывает и такое. В селе остался только его дед по матери, дед Ваня. Шибко умный мужик. В село после Чечни Максим приехал с женой Светланой. Красивая девушка, многие по ней сохли, городская потому что. Ну, городская-то городская, а сельской доли не чуралась. Видать, любила она Максима, раз поехала с ним в эту глухомань. Поселились они в заброшенном отчем доме Борисова. Жили, порой скандалили, любили друг друга. Светлана была учительницей по истории и обществознанию. А он чинил закон правосудия среди сельчан. Пытался всеми силами наладить их жизнь. За это его многие недолюбливали, за спиной его сплетничали, говорили про него всякие гадости. Но были и те, кто его уважал, кто ценил его работу. Бывает и такое. Так и жили…

              – …Не понимаю я этих детей, – призналась Света. – Элементарных вещей не знают…

              – Да дегенераты они, – с набитым ртом промолвил Максим.

              – Ну, зачем ты так? Они просто думать не хотят… Азамата знаешь?.. Мулдагалиев который.

              – Знаю, тот ещо балбес. По-нашему – не бельмеса, а гонора, блин!.. Что ты, крутой, пальцы веером!..

              – Футболистом хочет стать.

              Максим хмыкнул и проглотил обваленный в сметане пельмень.

             – Заявил мне, – сказала Света, – не нужна мне ваша история!.. Футбол он, мол, любит…

             – Футбол им всем! Халявошники, блин! Вот они уже где, со своим футболом!.. Знаю я их футбол – разборки на пустом месте!.. Футболисты грёбаные!

              Он сжевал очередной пельмень.

              Тут постучали в сенную дверь, и вошёл Хуртин. Возбуждённый весь, в расхристанной дублёнке, валенки в снежных шарушках. В руках он стискивал рукавицы. Дохнуло зимней улицей. В верхней одёже, не разуваясь,                 Хуртин прошёл на кухню, пожал мокрой холодной рукой ладонь Борисову.

          – Здоров, Максай.

          – И тебе не хворать! – Борисов нахмурился. – Ты хотя б обмёлся, что ль!..

          – Я быстра!..

          Хуртин согнал с табуретки рыжего кота Кузьмича и сел. Кузьмич недовольно воззрился на мужика и удалился из кухни.

          – Что случилось-то, дядь Шур? – спросил Борисов. – Пельмени будешь?

          – Пермени?.. Некода пермени трескать… Нашлось…

          – Чего нашлось-то?.. – Борисов подозрительно сощурил правый глаз. 

          – Там, у пилорамы… – Хуртин махнул рукой в неопределённую сторону. – Я Машку на большак вёз… Во-от… – Мужик тяжело сглотнул. – Гляжу, у пилорамы собак – тьма-тьмуща!.. Охренеть прост!.. Машку на автобус проводил, обратно еду… Проезжаю. Дай, думаю, остановлюсь, гляну, чё там такое?.. Остановился!.. Вижу – едрит твою!.. На снегу кровищааа… Во-от! – Кашлянул в кулак. – Крове много… Видать, долго маялись… До кишок разделали… А я тут вспомнил…Сёдня ночью-то вить у Мишки Шишкина телка увели! Вот те и на!..

           Борисов озадачился.

          – Блин! Как у Шишкина?! Ты что сразу не сказал?!

          – Вот щас говорю…

          – Звездец какой-то! – Борисов сурово глянул на жену, нервно пожевал нижнюю губу. А потом повернулся к Хуртину. – У него же алабай!

          – А я те вот чё скажу – молчал евонный алабай! Псина щас какая-то не такая!.. Дристуна даёт – и молчок!.. 

          – И Мишка у меня сегодня чёй-то не был…

          – А зачем? Смысл какой? Я ёму сказал, он тудый-т и свистнул!..

          – Ну на хрена ты ему сказал?!

          – Ну сказал и сказал… Его ж телёнок… А чё, не нада было?..

          Борисов раздражённо до красноты потёр ладонями своё лицо.

          – Блин! Ну что вы все какие, а?!

          – Какие?..

          – Такие!.. Мозги включать надо!.. А вы!.. Селяне!..

          Хуртин тупо посмотрел на участкового. Он явно хотел оправдаться, но не стал.

          – Ну чё – ехаем?.. Я за тобой-то и приехал. Я токмо машину у Шишканихи оставил. К вам хрен пробьёшься!

          – Правильно! Янкин, чать, опять загулял!.. На моей поедем!..

          Максим, не доев пельмени, отправился в спальную комнату одеваться в форму.

         

*** 

          На улице валил редкий снег. Пурга смолкла. Мишка Шишкин курил самокрутку с махоркой, сидел на корточках и наблюдал за дракой трёх собак. Другие, нажравшись, давно уж разбрелись. Когда Борисов и Хуртин вылезли из «бобика», Шишкин встал и полуобернулся к ним, продолжая смолить.

          Мужики пожали друг другу руки.

          – Ну – твово? – спросил Хуртин.

          – Мово. – Шишкин удручённо сплюнул.

          – Что ж ты, Мишаня, мне не заявил? – устало поинтересовался Борисов.

          – А на кой?..

          – Сколько раз твердить, как что криминальное – ко мне!

          – А на кой?.. Не вижу смысла…

          – Ничего вы никогда не видите!..    

          Испытывая раздражение к равнодушному Шишкину, Борисов двинулся к запёкшейся, занесённой снегом кровавой луже. Любопытный Хуртин поплёлся за ним. Шишкин остался стоять на месте.

          Увидев людей, собаки заткнулись и зарычали. Будыляг уже не было, утащили, осталась только растерзанная требуха, от которой воняло помётом.

          – Пшли отсюда!! – прикрикнул на собак Борисов.

          Собаки, пригнув морды к земле, злобно оскалили зубы и залаяли.

          – А ну пшли, сказал! – Борисов бросался в них небольшими застывшими снежными комками.

          Ком попал в бок одной из псин. Она заскулила. Дворняги разбежались в стороны, но продолжали тявкать на людей издалека. Не обращая внимания на их истерику, Борисов прошёлся вокруг кровавого пятна, потом присел на корточки.

          – Максимк! – вдруг позвал его Хуртин.

          – Ну?

          – Мне кажетца…Ошибатца я точно не могу… Но я точно хочу сказать те, наводит кто-та!..

          Борисов посмотрел на мужика, промолчал, плюнул в сторону и пошёл обратно с озабоченным одной мыслью лицом.                                                            

*** 

          Кабинет участкового, словно дряхлый старик, находился на первом этаже в заброшенном неотапливаемом здании правления. Борисов побыл на рабочем месте до пяти часов, укутавшись в бушлат. В кабинете развалился в наглой позе лютый холод, что пар шёл изо рта  участкового.

          Борисов сидел, думал, курил сигареты, что-то записывал шариковой ручкой в свой измочаленный блокнот. Дело о похищении скотины было неслучайным. «Чёрные мясники» просто так не наведываются с бухты-барахты. Дядя Шура Хуртин оказался прав, когда заявил, что здесь, в селе, есть наводчик. Ну есть он, а вот как вычислить его? Слишком трудное мероприятие. Не просто всё так. Мишка Шишкин уже пятая жертва, отчего приходит в голову: не последняя! Обнаглели «мясники», как у себя дома орудуют. Может, каким-нибудь образом заманить этих ублюдков в ловушку. Но каким образом? Никаких ведь зацепок. Н-да! Профессионально работают молодчики. Собак усыпляют снотворным при помощи дротиков и безбоязненно лезут во двор, покуда хозяева дрыхнут в тёплых кроватях. Забивают, в основном, телят, от свиней визга много. И в основном быков. Значит, есть какой-то тут прошареный, вызнаёт. А ему, поди, отстёгивают. Необходимо порасспросить жертв. Может, они ведают о том, кто у них выспрашивал о скотине. Борисова замучила совесть. Почему же эта мысля пришла лишь опосля?!

          Он отложил ручку, сунул её вместе с блокнотом во внутренний карман бушлата, застегнулся, затушил окурок о дно пепельницы и, выключив свет, покинул свой кабинет.

 

*** 

          По дороге домой Максим заглянул к деду Ване. Тот, поглаживая кота по прозвищу Микроскоп, валялся на диване во всей одежде под ватным, залатанным одеялом и смотрел по телевизору фильм «Кубанские казаки». Поздоровались. Максим уселся на расшатанный стул передом к спинке.

          – Зябко у тебя, дед… Не топил, что ль? – проговорил он, таращась в экран.

          – Чаю бушь? – предложил дед Ваня.

          – Не хочу.

          – А сало бушь?

          – Всухомятку, что ль?

          – Так с чаем. М?..

          Максим подумал и ответил:

          – Ну, нафиг!..

          Помолчали. Механизм часов громко гонял время. Кот Микроскоп бормотал и щурился у деда Вани на груди. В телевизоре кино сменилось рекламой.

          – Люблю я ет кино, – произнёс старик. – Хороший фильм. Щас такие не умеют делать. А раньше делать умели. Куды всё делось?..

          С последней фразой он переложил кота с себя на диван, вылез из-под одеяла, сел, уткнув кулаки в обивку. Он посмотрел какое-то время на утоптанный, покрытый кошачьей шерстью палас, а потом перевёл грустный взор на скучающего внука и поинтересовался:

          – С работы?..

          – Угу. – Максим кивнул головой.

          – Работай, сынок, работай. Без работы никуды. Жизнь – и то работа. Жена у тя вон… – Старик внезапно замолк, подумал свою думу, – а может забылся? – и перешёл на другую тему: – Я слышал, у Мишки-Шишки быка забили…

          – Напели уже? Удержу нету ни у кого.

          – Да етот приходил, кишкоблуд сраный! Славка Хер-Нахер!

          – А-а, Славка! Всё этот Славка знает! Прям как баба!

          – Ага. Как баба. Сидит, рычит, сало моё трескает. Спрашиваю его, чо, мол, рычишь? А он ржёт как дурак… Ну дурак же!.. Дескоть, у Шишки быка увели… Ты смотряй, Максим, Шишка пятый уже! Пятый вить?

          – Угу. Пятый-пятый.

          – Свои, чать. Жулья щас на земле как говна навалом. Куды ни плюнь, в жулика попадёшь.

          – Н-да, времена нынче меняются быстро. А люди всё хуже становятся.

          – Хы, дал! Люди!.. Малой ты есчо для такех мыслей.

          – А если это правда, дед! Сейчас к пятерым съездил, не поленился, спрашиваю: кто у вас, мол, про быков-то выспрашивал? Всяка зацепка нужна…

          – Нужна. – Старик кивнул головой. – А оне чо?

          – Молчат!.. Ну молчите! Скрывают, что ль? А кого скрывать-то?! Иль не знают? Хрен их разберёт!

          – Да ничо оне не знают! – Дед Ваня отчаянно махнул рукой. – Куды знать-та?.. Счас вобче никто ничо не знат. Словно все взяли разом и поглупели! Зенки выкатили – и живут себе, токмо бы их не трогали! Не трог ты их, Максим. Само всё найдётца!..

          – Ага! Найдётся! Как же!.. Ты это скажи моему начальству, – воскликнул Максим, указав большим пальцем за спину. – Какой-нить, вон как Хуртин, возьмёт и накатает на меня анонимку, мол, не работает наш участковый! И выпинут меня под жопу из милиции!

          – Етот может! Балаболка чёртов! Я коды агрономом работал… Ой, сколя он у меня крови попортил! Я на него и матом, и в харю однажы бил…

          – Значит, мало бил!

          – Мало, сынок, мало!..

          – Вот такие пироги! Пять телят! – Максим сглотнул. – Да эта херата мелкая со своими драками клубными! Спасу нету!..

          – Н-да, Максимк, чижало те! Тц!.. Но с обратной стороны – в жизни никоды легко не бывает! В тяжести вырабатываетца дух, а в лёгкости – эт ужо не дух, а понос какой-то!.. Так-то!..

          Максим ещё какое-то время посидел у деда, пока им не завладела тоска. Он нанёс ему на два дня вперёд четыре беремя дров, растопил печку-голландку и, размышляя, подался домой, где его ждала Света и горячий ужин. 

*** 

          Другим утром Света вошла в кухню и увидела за столом Максима. Он задумчиво смотрел в окно, поддёрнутое по краёям расписным морозцем. В окне голубое небо и яркое солнце, тянущееся к зениту.  

          Перед Максимом стоял бокал с недопитым остывшим кофе. Другой бокал был для неё. Он всегда по утрам заваривал кофе для неё и для себя.

          Она тепло улыбнулась, подошла, обняла его и поцеловала в бритую щеку.

          – Писибо!..

          Света устроилась за столом и отпила кофе.

          Он глянул на неё отрешённо:

          – Это ж просто кофе…

          И отвернулся к размазанности мира на стекле, где за его хрупкой прозрачностью рождался новый дивный день.

          Она засмеялась:

          – Который приготовил любимый муж…

          Вдруг всё её хорошее настроение сошло на нет. Потому что она заметила, какое мрачное у супруга лицо. Ей показалось, что она не то сказала.

          – Максимка, ты чего какой задумчивый? – настороженно спросила Света, ей не понравилась его молчание

          Он не повернулся. Кусал ноготь большого пальца правой руки.

          – Максиыым!

          – Аю!

          – Что с тобой?

          – Ничего…

          – Я что-то не так сделала?

          – Нет. Всё нормально.

          – Тогда чего какой серьёзный?       

          – Сон мне приснился.

          Она опасливо сузила глаза.

          – Хороший, наверное?..

          Он помялся, тяжело вздохнул:

          – Не совсем… Страшный…

          В её душу впала тревога, мелкая, но гадкая.

          – Что тебе приснилось, Максим?..

          Он моргнул.

          – Мне приснилось, как мы с покойным отцом в бане паримся…

 

*** 

          Чудесный солнечный день. Утром разбушевался мороз, отчего ветки деревьев схватились инеем. Но ближе к полудню потеплело, и всё оттаяло.

          Борисов брёл по центру замёрзшей речки, вдоль извивающегося русла. У берегов темнели полыньи. Борисов был облачён в белый комбинезон, на поясе закреплён патронташ. Сбоку болталась сумка для дичи. Из-за спины выглядывало двуствольное ружьё. Он шёл на охоту. С голых крон исполинских вётел да кучерявой ольхи ему на вязаную шапку сыпался оттаявший иней. В лазурной хляби небес ни облачка, лишь солнце в зените как нимб. Борисов шёл и радовался, вспоминая своё минувшее детство. Он будто видел себя со стороны – махонького, лютого, в пальто, шапке-малахае на кроличьем меху и валенках, со здоровым румянцем на щеках.

          На излучине ему встретился Игорь Шишканов. Подле сновал его пёс, по кличке Дик. Возле пяти закидушек, установленных над пробурёнными лунками, покрытыми ледяной коркой, расположились большие самодельные салазки с поклажей в виде двух высушенных распиленных ветловых брёвен. На них лежала плашмя пила «дружба-2». Шишканов же волок к салазкам молодую тонкую ветлу. Он ещё давно заметил участкового.

          Борисов подошёл ближе.

          Дик зарычал и пару раз грозно гавкнул.

          – Фу!! Неззя!! – прикрикнул на пса Шишканов, и Дик угомонился, сел, внимательно озираясь на мужиков.

          – Откуда дровишки вестимо? – пошутил Борисов.

          – Оттули!.. – Шишканов махнул рукавицей в сторону.

          – А зачем молодняк-то губишь? М?..

          – Да ет не я! Ет бобры всё! Козлы вонючие! Вот гостинец их отымаю!.. Ешли честна, забодали уже!.. Спасу от их нету!.. Вон лучше бы старьё валили на радость мне!.. Не, не хотят!.. На молодняк у их зубы чешутца! Запустили их на мою жопу!..

          – Н-да уж, беда с этими бобрами!..

          – Чать, Костя Арябкин!..

          – Что Костя Арябкин?..

          – Эт он их, бобров-та, запустил!..

          – Зачем?..

          – А ты его спроси!..

          Мужики закурили. Шишканов присел на поклажу в салазках. Борисов же осматривал окрестности, любовался раскинувшимся белоснежным сверкающим пейзажем:

          – Слушай, Игорь, те вот делать нечего?.. Кишку вон надрываешь, дрова возишь… М?..    

          – От коды газицируют нас, от тады другое дело будет…

          – Долго ждать придётся. А может вообще никогда!..

          – Ну и ладно! Руки-ноги есь – и зашибись! Ветлы поваленной – ой-ё! Тьма!.. Вот запасаю на следующую зиму!.. Ничё, выживем!.. А хрен нам есчо делать?!

          Борисов, выслушав мужика, указал на бревно:

          – Комель, что ль?..

          – Почему?.. Друган!..

          – В смысле – друган?..

          – Ну – друган!.. Отец мне, коды мы с браткой на делянке работали, говорил, комель, дескоть, у корневища, потом идёт друган, потом середина. И венчается верхушкой… Во-от!.. Дерево трухлявит, верхушка напрочь отваливаетца, а основа стоит и ждёт меня!.. Хы!..

          – Н-да, прям как человек! Башка гниёт от всякой херни, а тело топчет землю.

          – Эт ты к чему?..

          – Да так, ни к чему. Мысли вслух!.. Как думаешь, мясники опять нагрянут?..

          Шишканов нерешительно пожал плечами.

          – Не най!.. Нашёл, мля, кого спросить!.. Всё возможно!.. Нет того, чего невозможно!..

 

*** 

          В дверь забарабанили. Мощно так, настойчиво, с паникой. Истерично залаял пёс Байкал.

          Первой проснулась Света. Зажгла светильник, ничего не может понять. Удары в дверь возобновились. А Байкал заливался лаем, не переставая. Света легко дёрнула за плечо Максима, позвала его по имени. Он моментально приоткрыл глаза и спросонья произнёс заплетающим языком:

          – Чё?..

          – В дверь ломятся. Сходи посмотри.

          – Кому там, блин, не спится?! – недовольно пробурчал Максим, вылезая из тёплой постели.

          Он мигом натянул трико, проморгался, накинул олимпийку и вышел в прихожую. Зажёг свет. В дверь снова постучали, но уже слабо. Байкал лаял, ему вторили соседские собаки. Максим обулся в истоптанные чёсанки.

          – Кто там?! – выкрикнул он, выйдя в холодные сени.

          – Палыч, ет я!! – ответил женский знакомый плачущий голос.

          Он, потянув щеколду, отворил дверь и впустил Клаву Ганину, которая жила через семь домов от него. Расхристанная, без головного убора, на одной ноге сапог кирзовый, на другой – валенок. На морщинистом лице испуг вперемешку со слезами. Она тяжело дышала, учащённо выдыхая изо рта пар.

           – Что стряслось, тёть Клав? – нахмурившись, спросил Борисов.

           – Мово долбанули!.. – плаксивым голосом произнесла Ганина.

           – Чего?!

           – По башке долбанули!.. Суки такие!.. Помрёт мужик-та!.. Помрёт вить щас!..

           Тут полились слёзы по её морщинам.

           – Скорей, помрёт жи щас!.. До мозгов долбанули!.. Ой, осподи, ожишь ты мой!.. Помрёт, как я терь буду!.. Как я терь буду!..

           Вдруг открылась входная дверь, и высунулась любопытная голова Светланы:

          – Чего у вас тут?..

          – Зайди в дом! Холодно здесь! – скомандовал Борисов.

          Светлана мгновенно юркнула за дверь.

          – Тёть Клав, не реви давай! – обратился он к женщине. – Щас я! Обожди. Оденусь!.. Зайди погреться!..

          – Давай, милок, а то помрёт щас!..

          Максим зашёл в дом. Света с озадаченным лицом стояла в халате у трельяжа. У неё был вопросительный взгляд.

          – Чего у неё?

          Максим миновал её, пройдя в зал, где из сейфа вынул табельное оружие в кобуре.

          – Ничего не понял, но говорит, что дядь Лёшу кто-то звезданул!..         

          – Да ты что?! Ой, мамочки!

          – Щас разберёмся!

          Он сунул ноги в валенки, на тело набросил свой серый милицейский бушлат, на голову шапку и, велев Свете закрыться, бросился бежать с Ганиной к её дому.

          Пока бежали к месту происшествия, Ганина сбивчивым голосом рассказала:

          – Он в туалет пошёл. А я сплю… Я сплю, главное, а его всё нет и нет… Вдруг тревога – как врежет в бочину!.. Вышла, значить, во двор! А сперва фонарь зажжла… Гляжу – лежит, в снегу… Готовый, наерно! Я к нему, шевелитца… Кое-как в чувство его привела, увела в ызбу, полотенце намочила ему и к тее…

 

*** 

          Они вошли в избу. Дядя Лёша Ганин лежал на диване с мокрым полотенцем на лбу и охал:

          – Ой, мля!.. О-ой, мля!..

          – А я думал, тебя убили! – произнёс Борисов.

          – Ковво уббили?.. – Ганин страдальчески взирал на них и корчился от боли в голове.

          – Тебя, дядь Лёш!

          – Типун те на язык, Максим!.. А ты кому, дурак, нужон-то стал?! – встревоженно выкрикнула тётя Клава.

          – Да никто меня не убивал… По бэ-ббашке ввальнули!..

          – Эх, дядь Лёша, дядь Лёша, не бережёшь ты себя!.. Кто вальнул-то? – спросил Борисов.

          – А я ззнаю?.. Сначал толкнул, потом ввальнул!.. Ггад какой-то!.. Бэ-ббашка терь гудит! А вдруг ммозгу трондец!..

          – Может! – согласился с ним Борисов и обратился к Ганиной: – Тёть Клав, запахнись и беги за Строковой, пускай придёт, посмотрит! А то и правда, что-нибудь серьёзное!..

          – Мож позвонить?! – возразила она.

          – Да не дозвонишься ты до неё!..  

          – Ладн, поняла! Щас токмо гамаши надену!..

 

*** 

          – Дядь Лёш, сможешь рассказать, что произошло? – спросил Максим, как только тётя Клава удалилась. – Кто вальнул-то?

          – Сказать-то неча...

          – Плохо, что нечего?

          – О-ой, мля!.. Поссать я ппошёл…А там меня какая-то ссука да по загривку! Я в сугроб!.. Подымаю мморду, смарю, мужыки какие-то возле кэ-ккоровника мово трутца. Смарю, а оне, падлы такие, мово Альберта тащут. Ггады!

          Дядя Лёша Альбертом назвал быка. Крепким вымахало животное, мускулистое, тупое и злое. Сельчане не раз были свидетелями, как сам дядя Лёша с отборными матами улепётывал от разъярённого Альберта.

          – Так! Ты их лица-то разглядел?..

          – Какой там!.. Тот сука сверху ннавалился – и давай меня в сугроб!.. Опосля по ззатылку съездил чем-то! Ну и всё!.. А потом моя пприбежала…

          Борисов судорожно кусал нижнюю губу.

– О-ой, мля, ммутит как, сука!.. Щас пподохну, наерно!.. – простонал Ганин и громко сглотнул.

          – Тошнит, что ль?

          – Угу…

          – Дядь Лёш, где у тебя тут тазик?

          – В чулане глянь… Там должон быть…

          Борисов сходил в чулан, включил там свет, порыскал, нашёл под старинным шкафом пластмассовый зелёный таз и отнёс мужику.

          Но того так и не стошнило.         

*** 

          В избу влетели галдящие о чём-то о своём, бабьем, тётя Клава и Лена Строкова. Пока фельдшерица возилась с дядей Лёшей, Борисов вышел во двор. Фонарь всё ещё горел. Его тусклый свет позволял разглядеть следы от валенок. Судя по ним, злоумышленников, наверняка, было человек три-четыре. Покружив по периметру, он обнаружил и тонкий след крови, который тянулся, пересекая площадь двора, от коровника до ворот. По этим следам Борисов вышел со двора в проулок, а уж затем на зады. Судя по протекторам колёс, здесь их дожидался транспорт. В этом месте чуть больше образовалось крови. По всей видимости, с тушей маялись, взваливая в кузов.

            Он закурил и долго вглядывался на восток. Там, на горизонте, полыхало живое пламя зарницы. А ночное небо дышало морозной тишиной. Борисов вытащил изо рта сигарету, сбил щелчком пальца пепел и посмотрел на мобильнике время – близился третий час ночи. Он потоптался немного во мраке, досмолил сигарету, бросил окурок в снег и, взирая себе под ноги, вернулся во двор. Зашёл в коровник, долго искал рубильник, отыскал его возле хлева. В правом загоне стояла чёрно-белая корова, пыхтела, из её ноздрей вырывался пар. Корова чёрными глазами печально взирала на участкового и жевала сечку, обмахиваясь хвостом. Недовольно захрюкали проснувшиеся поросята, завозились в унавоженной лежанке. Калитка у загона напротив коровы, где, по всей видимости, обитал Альберт, была небрежно распахнута. Быка он там, конечно, не обнаружил, только большую лужу запекающейся бурой крови. Скорей всего, ему перерезали шею или всадили свинокол в сердце… Так подумал Борисов, повиснув локтями на калитке.

 

*** 

          Лена Строкова обработала и перевязала дяде Лёше голову.

Борисов разулся на пороге.

          – Ну, как там наш подранок?

          – Сотряс у него, по ходу. Мутит его, но не рвёт. – Лена закрывала свою рабочую сумку.

          – Лен, может, «скорую» вызвать?

          – Обязательно нада!..

          – Ну звони тогда! Чего стоишь?

          Строкова насупилась и ретировалась в прихожую звонить.

          – Палыч, не ннада «скорую»! Ну её на ххрен ету бэ-ббольницу! – испуганно заверещал Ганин. – Ушиб у меня! Я и не так бэ-ббашкой трескался!

          – Лежи, а ты! – прикрикнула на него тётя Клава. – А то щас мозг отойдёт!..

          – Да сплюнь ты!

          Борисов сел в кресло, уставился взглядом в палас, долго не мог сообразить, с чего начать, возился-возился, а потом осведомил, ковыряясь под ногтём большого пальца:

           – Точно всё, дядь Лёш!..

           – Чёво?.. – Ганина перевела настороженный взор с Борисова на мужа.  

           – Быка вашего увели, тёть Клав!..

           – Гговорил же, – взвыл Ганин. – Ат, суки!

           – Што значить «увели»? – Тётя Клава нахмурила брови. – Палыч, ты чё такое городишь?

           Борисов свесил голову.

           Тётя Клава догадалась, как ужаленная вскрикнула и схватилась за голову, подмяв свои седеющие локоны. Она вскочила с кресла, зажав рот ладонью, прошлась к дверному косяку, вернулась к креслу, потом села и зарыдала, затряслась. Её седые пряди волос повисли над её лицом.

           – Быка в коровнике нет, повсюду кровь! А тебя, дядь Лёш, вальнули как ненужного свидетеля! Хорошо, что не грохнули!.. – Чувствуя себя неуютно в этой ситуации, Борисов ломал пальцы.

           – Да лучше бы прибили тя, сука!! – побагровела тётя Клава. – Говорила ж те, дураку, продай быка!! Армяшки вить приезжали, питнадцать тыщ за него давали! А он: нет-нет, мол, на следующий год оставлю, за двадцать пять отдам!! Ну, чо, отдал?! Отдал?! Жадный куркуль!!

           – Не ори!.. – Ганин был подавлен. Ему было тошно от её слов.

           – А как мне не орать?! Ты, придурок, не соображаешь своей тупой башкой, что терь ни быка, ни денег!! Зашибись, устроились!! Чё тя посильней-та не шваркнули!.. О-о-ой, осподи-осподи, ожишь ты мой!!

           Ганин скривил гримасу отчаяния.

           – А ты чо сидишь?! – набросилась женщина и на участкового.

           Борисов посмотрел на неё как провинившийся ребёнок на строгую мать.

           – А что я?.. – Его нога нервно задрожала.

           Она указала на него пальцем:

           – Ты ж участковый, твою мать ититу!! Ты должон етих падлюг ловить!! А ты тут сидишь, херню мне всяку несёшь!! Ежли б ты нормально работал…

           – А я что – плохо работаю?..

           – Плохо! Сидишь только на жопе смирно! А оне тут хозяйничают!

           – Да не слушай ты её, Ппалыч! – встрял Ганин. – Она щас ппойдёт всех дербанить! Все у неё виноватые!..

           – Да заткнись ты!! – закричала она на мужа. – Валяешься тут, страдалец!!

           Ганин тяжело вздохнул и, обидевшись, отвернулся лицом к спинке дивана.

           Вошла Строкова:

           – Чё у вас тут за ор? А, тёть Клав?..

           – Ну их на хер всех! – Тётя Клава вскочила и продефилировала на кухню.

          – Чё случилось? – не поняла ситуацию Строкова.

          Борисов повернулся к ней:

          – Позвонила?

          – Да, позвонила. Через полчаса будут, сказали. Поможешь?

          – Куда без этого… Ты, Лен, эта, тёть Клаве дай чё-нить: корвалолу, иль валерьянки!.. Ежли что, я на крыльце!.. Курю!..         

*** 

          Борисов сидел удручённый за столом, а напротив него тяжко вздыхал с перепоя Семён Янкин. У него было отёкшая, неделю не бритая, с запёкшимися остатками еды физиономия. Под опалёнными бровями венчались узенькие немытые глаза. Дышал он невыносимым перегаром.

          Гнусное состояние Борисова было ясно: ему сделало выговор районное начальство за то, что он никак не может арестовать этих чёртовых «чёрных мясников»… И вообще – что у него в селе за бардак? Молодёжные разборки. Пьянство. В конце, подытоживая, ему заявили, что он бесполезный сотрудник милиции – и даже намекнули о поиске другой работы…

           Борисов презренно наблюдал исподлобья за Янкиным, который умирал с похмелья.

          – Семён…

          – Чё?.. – Янкина мутило.

          – Когда бросишь бухать?..

          Янкин покумекал:

          – Когда жиза начнёца просто охренительная, вот тада сразу, прям со свистом…

          – Твоя жизнь никогда не будет охренительной, пока ты не бросишь пить!

          – Палыч, давай ты меня не бушь лечить щас, а!.. У меня душа болит. – Янкин стал бить кулаком себе в грудь. – За Россию, нах, болит!.. Поммашь?.. А тут ты со своими… этими… Хочу я и буду… Чё таково-то?.. Мешаю, што ль, кому?! Вить никому не мешаю!..

           – Те выдали трактор! Почему ты не чистишь снег? – Борисов устало провёл сухими ладонями по лицу.

          – Я бухаю… Еслив я хочу бухать, я бухаю… Могу се позволить… И не нада мне тут… Я взрослый человек… Я и без вас знаю, что мне нада и кода…

          У Борисова зачесались руки. Ему захотелось двинуть Янкину, но он это не мог себе позволить. А всего лишь закурил.

          – Палыч, дай закурить!.. – потребовал Янкин.

          – Не дам!

          Борисов вылез из-за стола и подошёл к окну – там был солнечный день.

          – Тебе, Сеня, нету веры.

          – Да ну!.. – осклабился Янкин. 

          – Ты обязался чистить снег, те все поверили. А ты за своё. Бухаешь, буянишь. Выполняй свои обязанности. Но ты не выполняешь. И не надо мне тут в патриотизм играть, повидал. Вы только все трепаться умеете, а ни к чему не приспособлены. Палец об палец не ударил, а борзоты хоть мойся. Балабол ты!.. Когда же вы жить-то научитесь, а?! Не болтая, а делая!

          Весь запал иссяк из участкового, он повернулся к Янкину. Тот сидел, вальяжно развалившись на стуле, и нагло улыбался. Борисов понял, что все эти его слова не взяли алкаша за живое. Он, наоборот, вон сидит и насмехается над этой речью.

          – Знаешь, что, Сеня, иди-ка ты отсюда! Не хочу тебя видеть!

          – Зачем тада вызывал?.. Ноги вить не казённые ходить к вам! – Янкин встал и удалился.

          Борисов сузил глаза. Его желваки ходили ходуном.

          Вдруг в кабинет ворвался глава местной администрации Венедикт Пронькин – запыхавшийся, красный, потный.

          – Палыч, у нас, эта, чапэ!..    

– Что ещё? – Борисов потушил сигарету о дно пепельницы, которая стояла на подоконнике.

          – Вовка, этот… Ну, Фадеев котор, Заяшлова, этого, Кольку гондошит…

          – За что?

          – Сам, эта, не знаю. Но бабки, эти, сказали, что он, эта, якобы с этими, «мясниками»…

          – Кто он-то?..

          – Как кто?.. Колька этот, Заяшлов!.. Давай, ехать нада, эта!..

          – Ни хрена себе кино и немцы! Где?..

          – У этих, Заяшловых, конешна!..

          Борисов мигом накинул бушлат, закрыл кабинет, прыгнул в «Ниву» Пронькина, и они погнали к избе Заяшловых. 

*** 

           Прибыли на место происшествия. Борисов мигом вылез из салона «Нивы» и рванул во двор к Заяшловым.  Людно во дворе, стоит шум и гам. Два сопляка сидят на двухметровом заборе и с детским любопытством наблюдают за происходящим.

           Бабки верещали, мужики суетились. Юродивый Юрка Капков, по прозвищу Камаз, вообще ржал как лошадь Пржевальского. Вовка Фадеев же, габаритный бородатый мужик, орал благим матом и пытался ударить Колю Заяшлова своими кулаками. Его держали мужики, а он, как уж, вырывался.

           – Сучара!! Твааарь!!! Удавлю!!! – брюзжал слюной Фадеев.

            Заяшлову же порядком досталось – у него кровь шла носом да была порвана рубашка. Он стоял на снегу в одних носках и униженно наматывал кровь с разбитого носа на рукав. Он дрожал то ли от холода, то ли от страха. Его защищала супруга, Катя. Она стояла между ним и Фадеевым, иногда хлестала дебошира по физиономии, и истерично визжала:

           – Успокойся!! Успокойся, я те сказала!!

           – Уйди, сука, а то и те щас звездану!! – угрожал Фадеев.

           – Уматывай отседа!! – кричала Заяшлова.

            – Мужики, да уведите вы его!! – судачили женщины. – Он же бешеный!!

            Мужики были не прочь, но не могли угомонить гнев Фадеева.

            И тут он вырвался, подмял Катю, отпихнул её в сугроб и замахнулся на Колю. Но тут между ними влез Борисов, встал перед Фадеевым и схватил его за руку.

            – А ну брось!!! – грозно заорал на него участковый. – Брось, я тебе сказал, на хер!! Совсем, что ль, долбанулся?!

            Фадеев резко вырвал руку из тисков Борисова, чуть себе по губам не зарядил, зло смотрел на участкового и пыхтел.

           – Палыч, это он!.. – Фадеев указывал пальцем на Заяшлова.

           – Что он?!

          – Эт ж он, падла, он наводит!.. Он, мля, а ты тут!..                                                                                                                

          – А ну пошёл вон туда и встал там! – Борисов указал ему на ворота. 

          – Нет, Палыч, ты чё – эт ж он, он, бляха-муха?! Чё ты?!

          – Ты фиг ли тут учудил?! Мудак, что ль?! Я ща своих вызову из района!! И поедешь ты за особо тяжкие телесные!! Устроил тут, нах, самосуд!! Вон туда встань, я тебе сказал!! Потом я с тобой поговорю!..

          – Умные все, мля, нашлись!.. Таких, Палыч, вдоль вонища портупеей нада!..

          – Туда встал, я тебе сказал!.. Без тебя знаем…

          Яростно харкаясь, Фадеев отошёл к воротам.

          Все кругом молчали, наблюдали за действиями участкового. Кто-то ретировался, поняв, что «концерт» закончился. Борисов тяжело выдохнул и глянул на бедолагу Заяшлова. На лице кровоподтёки. Что примечательно – он плакал. Его жена сидела в сугробе и тоже рыдала.

          – Вы оба двое в дом!.. Поговорить надо! – сказал им Борисов.

 

 *** 

             Входная дверь сразу же упиралась в дверной проём кухни. Там, в кухне перевёрнут стол, яства, бутылка водки и посудная утварь разбросано по линолеумному полу. Опрокинутые табуретки, капли крови. Из прихожей они переместились в зал. Супруги Заяшловы сели на диван. Борисов в кресло. Он, отодвинув шапку на затылок, почесал потный лоб с прилипшей к нему жирной чёлкой.

            Катя сходила на кухню, намочила вафельное полотенце и принесла мужу, чтоб он его приложил к носу.

           – Вот оно, значит, как, – промолвил Борисов.

           – Чё, Палыч?.. – отозвался Заяшлов.

           – Я по поводу того, что Фадей трепал!..

           – Не так всё, Максим! – стала отрицать Катя. – Он, гадина, врёт!

           – Кать, давай не надо! Просто так морду не бьют! – Борисов снял шапку окончательно.

           – Да он ж алкаш пропитой! – выкрикнула Катя. – И дурак тем боле!

           – Чё ж вы его тогда приветили? М?

            Заяшловы молчали. Коля свесил голову. Катя смотрела куда-то в сторону, где у них стоял телевизор. Глаза её так и бегали как у бешеной кошки. И только часы тикали.    

           – Колитесь, как вас так, бедовых, угораздило? – сжав шапку, промолвил участковый.

           Заяшлов перебирал свои мысли.

           – Чё молчим-то? – спросил Борисов.

           – Ну зачем ты лезешь?.. Зачем ты лезешь?! – вмешалась Катя.

           – Так, Кать, ты мне надоела своими визгами! Не мешай нам разговаривать!.. Иди вон на кухню, приберись лучше!..

            Она фыркнула:

          – Я  так-то у ся дома!.. Командир херов! – и, испепеляя ненавистным взглядом участкового, она резко вскочила с дивана и удалилась.

          – Ну-с, говори!.. – потребовал Борисов.      

          – А чё говорить-то?.. – буркнул Заяшлов.

          – Всё!.. Как на духу, Коль!..

          – Чё «Коль»?! Ну чё «Коль»?! Мне уж шестой десяток попёр!.. Мне чё неззя, што ль?! Все люди как люди, только я с боку припёк!.. Да, Палыч?! Так, што ля?!

          – Коль, совесть поимей!..

          – Хм, совесть!.. От совести сыт не бушь!..

          – И что? Ну, не будешь!.. Что-то изменится?.. Тебе не стыдно разве перед людьми?! Перед самим собой тебе не стыдно, а?! Как же ты после всего этого будешь им в глаза глядеть?! М?!

          – Опять мораль?!

          – Не опять, а снова!.. Ты только скажи мне, ты, что ль, наводил, а?

          Заяшлов залез пальцем в рот, дёргая клык.

          – Ну я, што ль… Чё дальше будет? Расстреляешь, четвертуешь?!

           Участковый усмехнулся:

          – Так у нас мораторий!..

          – Мораторий ваш! Жизни не видел, а тож учит!

          – И кто они?..

          Коля тяжело вздохнул:

          – Да так – отморозки…

          – Главарь есть у этих отморозков, м?

          – Всё выпутать хошь?..

          – Так есть, иль у них анархия?

          – Есть один… 

          – Ну и как зовут?..

          – Да Жора Каланча… Слыхал?..

          – Не слыхал… И откуда ты его знаешь-то?..

          – Да с «зоны» есчо!.. Вместе чалились. Честно, гад редкостный!..

          – Мгм…Что ж ты с ним тогда связался, раз он гад?..

          – Выбора не было… Мне сына нада от армейки отмазывать. А волчий билет щас не хухры-мухры стоит… Да и дочу в институт устраивать нады… А самому на чё жить? На копейки, што ль, ваши?.. Ты вишь, чё в стране творитца?..

           – Эх, Коля-Коля!.. И ты тоже решил не отставать?.. Ты не бизнесмен, ты дурак пришибленный! Выбор всегда есть! Что тебе в кочегарке не кочегарится? М? Я ж вот мент, не плачу же, живу от зарплаты до зарплаты!

           – Знаешь, Палыч, я не такой пральный как ты, но жизнь я поболе с твово пожил. Всякой мразоты навидался… Как ты кончать не хочу… Хм, от зарплаты до зарплаты!.. Нашёл, чем удивить!

           – Ой, Коля, кончай философию гонять! Башка щас треснет! Сдаёшь – сдавай до конца! Не хер тут!..

           – Ухандакают меня, Палыч! И тя могут – запросто так! Здесь всё серьёзно! Бросай ты это дело!.. Не нада…    

           – Не могу, Коль, кодекс не позволяет… Выкладывай, сколько их?..

           – Эх, тупой же ты, Палыч! Мертвецами вить станем!..

           – Ничего, все когда-нибудь умрём!.. Чего бояться-то?.. Ну, сколько их голов?

           Заяшлов покусал указательный палец и ответил:

           – Пятеро… Или шестеро…

           – Или?..

           – Пятеро!.. 

           – И что – давно промышляют?..

           Заяшлов явно не хотел отвечать на этот вопрос, но всё же выдавил из себя:

           – Как Каланча откинулся, так и пошло-поехало…

           – А когда он откинулся?

           – Вроде как два месяца назад… Да, два месяца назад!

           – Тц, н-да!.. Теперь когда появятся?..             

           – Завтра ночью хотят… Так, по крайней мере, сказали…

           – И теперь кто на очереди?..

          – Табаковы…

          Борисов нахмурился, почесал кончик носа, надул щёки, выпустил воздух и шлёпнул губами. А потом, ничего путного не придумав, спросил:

           – Они что – план, что ль, выполняют?!

           Заяшлов не ответил.

           Тем временем Катя с веником и совком притаилась у косяка, в прихожей и подслушивала.

           – А кто там у Табаковых? – поинтересовался участковый.

           – Тёлка годовалая.

           – А чего они телят-то губят?..

           – Да щас спрос на говядину пошёл, вот Жора и оборзел. – И прошептал: – Денежки любит.

           – Кто их, блин, не любит!.. А он за что сидел-то?..

           – Кто?..

           – Жора твой!..

           – А-а, он!.. Та, по мелочи! Какого-то мужика бутылкой спетушарил…

           Борисов ещё более нахмурился. У него вдруг стало болеть в висках.

           – Хм, ничего себе мелочи!.. А потом?..

          – А потом он откинулся – ни работы, ни денег! Ну он и придумал план, нашёл точку сбыта, кодлу собрал! Все матёрые! Звери!

          – Блин, как всё просто! А ты сам на это подвязался? Иль подначил кто?

          – Иза неё!.. – прошептал Заяшлов, мотнув головой в сторону дверного косяка. – Она как увидала задаток, так кипятком ссать начала. Дескоть, давай, хде есчо таки деньжищи заработаешь!

          – Не слушай его! – влетела в зал Катя. – Он не знает, чё городит!.. А ты, Борисов, воще чё зесь делашь? На работе занятца нечем?

            Борисов утомлённо зевнул.

           – Кать, ты представляешь, а я на работе щас! Вот щас вас обоих привлеку – и мне премия будет! Мизерная – но моя!.. Так что, Кать, решай, иль тебе пол подметать, иль на шконке сидеть?!

           Катя, попыхтев, яростно поскоблив зубами губы, всё же замолчала, но осталась стоять.

           – Кать, правда, уйди, а! – попросил супругу Коля. – Не стой над душой!

           – Щас сам пойдёшь!.. – ядовито прошипела она и вышла.

           Борисов, сидя, заглянул в прихожую, чтобы узнать не подслушивает ли женщина их снова. Убедился в том, что её нет, и прошептал:   

          – Н-да, Коль! Вечные проблемы из-за баб!.. Значит, завтра ночью, говоришь, у Табаковых?

          – Я тебе всё выложил!.. Вот захерачат меня!..

          – Не захерачат! Не бзди ты!.. Короче, Коль, слушай меня сюда! Теперь ты мой осведомитель! Ежели что-то пойдёт не так, тебе хана. Два года максимум, иль с подпиской. А так – я тебя выпутаю из этой байды, да ещё спасибо тебе скажу. Как этот Жора с тобой свяжется, позвони мне и сообщи, когда, где и во сколь?.. Всё уяснил?..

         – Да, всё!..

         – Ну вот и хорошо!..

         – Звездарики нам, Палыч!

         – Не вешай нос, Коля!

         – Твоими бы речами…

         Борисов задорно хлопнул себя по коленям и поднялся:

         – Ладно, пошёл я! Засиделся тут у вас!

         – А что по поводу морды сказать?

         – Ну… Ну ежели спросят, скажешь – напоролся тут на одного по пьяни, махался!..

         Борисов хотел было уже выйти, но вдруг остановился и полюбопытствовал:

         – Слушай, Коль, а как Вовка-то допетрил, что это ты?..

         – Сивуха язык развязала…

         – Хм! Бывает!.. Ладно, Коль, не отчаивайся!.. Замнём мы это дело. И исправленному верят.

Сказал это Борисов, откозырял ему и вышел, оставив Заяшлова в глубоких раздумьях.

 

***  

           Народ рассосался. Лишь Фадеев, успокоившись, курил возле крыльца. И ждал участкового.

Борисов спустился с крыльца, подошёл к мужику и, сузив глаза от ярких солнечных бликов, промолвил:

         – Чудак ты, Вовк!..

         – Почему это?

         – Не он это!..

         – В смысле, не он?.. Он мне сам сказал…

         – Да мало он что тебе сказал!.. Не он это!.. Кто-то другой, а кто, хрен разберёт!.. Так что, Вова, ты был не прав, когда распускал свои руки!..

         – И чё терь делать?..

         – Ничего!.. Живи дальше, дыши носом!.. Я тебя в первый раз прощаю!.. Они? Не знаю!.. Ну заявят – тогда уж будет другой разговор!.. Так что давай, покедова!

         Оставив Фадеева в замешательстве, Борисов покинул двор Заяшловых.

         Сельчане топили, дым столбом валил из труб избяных. Под ногами бурчал снег. Голову буравили мысли. На душе вдруг стало как-то легче.

         Но тут его остановил Юрка Капков, юродивый по прозвищу Камаз. Он, расхристанный, бездельно повис на заборе палисадника Заяшловах, щурился и ковырял грязным пальцем запёкшуюся корку царапины на тыльной стороне ладони. От него несло силосом.

        – Чего те, Капок?.. – раздражительно спросил Борисов.

         – Подь сюды!.. Дело есть!.. – Капков осклабил челюсти с грязными зубами.

        Борисов злобно сплюнул в сторону и подошёл.

         – Что за дело?..

         – Хер сварился! Будешь есть?.. – Капков придурковато заржал.

         – Слышь, Юрка, я те щас в морду дам!.. Не погляжу, что ты инвалид!..

         Капков распластал на своём лице дебильную ухмылку.

         – Не давай!.. Морда моя!.. Дый лучш курнуть!..

         – Матери вон иди лучше помоги!.. Хватит хернёй страдать!..

         – Не чеши, а?.. Дело моё!.. А мамка пускай делает всё сама, мне некогда! Чё те от этова, убудет, што ля?.. Ну дашь, нет?.. Чё те – жалко, а?..

          Борисов извлёк из наружного кармана бушлата пачку сигарет.

         – На, высмыкай!.. Вредитель!

         Камаз вытащил сигарету, не поблагодарив, и попросил огоньку.

         – Чё тама?..

        – Где? – не сообразил участковый.

        – Чё тама гавкались-то эти?..

        – А тебе-то с чего знать?..

        Капков усмехнулся и пожал плечами:

       – Просто нада знать…Чё неззя знать?..

        Борисов отвернулся от него, смотрел на блестящий горизонт, где из сугробов высунулись мёртвые остовы ферм. Смолил и молчал, ощущая, как мороз щиплет ему нос и щёки. Капков затянулся, а потом выдул изо рта  дым, закашлялся, захаркался.

        – Слышь… – позвал он участкового.

        – Чего те ещё?..

        – А вот было бы такое!..

        – Чего такое?

        – Ну, взять, короч, и собрать все озёра, речки, моря, короч, окияны в одну большую, короч, лужу…

        – Зачем?..

        – Ну, смари!.. Берём всех людей, короч, со всего мира и лепим из них одного огроменого, короч, великана… А потом возьмём все деревья, короч, со всего мира и делаем, короч, большущую дубину…

        – И что?..

        – Ну, вот смари!.. Великан подошёл бы к этой самой большой, короч, луже и со всего бы маху херанул бы по ней своей, короч, дубиной… Эх, здорово было бы посмотреть на эти большие брызги!.. Хе-хе-хе!..

         Борисов укоризненно помотал головой:

         – Дебил ты, Капок, и не лечишься!

         И пошёл своей дорогой. 

*** 

          Дед Ваня сидел за столом на кухне и безо всяких дум таращился в окно. Там вечер отрубил солнечную голову от небесного тела и швырнул её об горизонт, забрызгав всё кровью. Тьма сгущалась. На улице бегал мороз и ощущался в избе. Старик затопил печку-голландку. Потом он вернулся к столу и стал трескать вчерашнее молоко вприкуску с луком и чёрствым хлебом. Кот Микроскоп, бормоча и щурясь, грелся у печки. Два старика в одном доме.

          Вскоре дед Ваня услышал в сенях топот, позже открылась, скрипнув несмазанными петлями входная обитая дерматином дверь, за которой оказался его внук Максим.

          – Здорово, дед! – воскликнул он, разуваясь на половике.

          За его манипуляциями следил квёлый кот.

          – Здоров, – сказал с набитым ртом старик. – Айда молоко с луком рубать!

          – Не, я дома поел!.. Гляжу, сам затопил!..

          Максим прошёл на кухню и пожал старику руку.

          – А я вот сижу… Чё-т захотелось молочка с луком! Страх как!.. – сообщил дед Ваня.

          Максим зажёг свет, сел за стол, на табурет.

          – А ты чё впотьмах сидишь-то?      

           – А чё?.. Не богадельня, чать!.. На улице вон есчо пока светло!..

          – Да уж, светло, темень одна!..

          – А чё, Максют, куда смотреть?.. Глаза и так ничё не видят… А вить кода-то всё видели… А счас ничё не видят… Какой смысл, а?..

          – Не знай! – Максим пожал плечами.

          – И я вот не знаю!..

          – Дед, я закурю?..

          – Да кури на здоровье, чё спрашиваешь?..

          Дед громко отпил из бокала молока. Кот Микроскоп, подложив под себя лапы, лёг и задремал. Максим переместился к окну, открыл форточку, дохнуло морозцем. Он выпростал из тумбочки пепельницу и закурил. Сигаретный дым окутал его задумчивое лицо.

          Мрак окончательно сполз на землю обетованную.

           Старик допил молоко, кашлянул, позвал кота, но тот так и не соизволил подойти.

          – Дед, расскажи о моём отце, – вдруг попросил Максим и затянулся.

          Дед Ваня потёр красное веко, недоуменно выпятив нижнюю губу.

          – А чо о нём гутарить?.. Хороший был мужик! Хозяйственный! Дурак, правда!.. По дурости своей и сгинул!.. Не сберёг его бог-то!.. Вот как!..

          Максим отвернулся от загипнотизировавшего его окна и прижался задом к краю подоконника.

          – А подробностей не знаешь, как его убили?..

          Дед Ваня скорчил на лице гримасу, вспоминая дело минувших лет.

          – Да вот все и подробности!.. Порол с какими-то дураками… А пить с дураками себе дороже!.. Ну, небось, слово за слово, драка, ну и зарезали его… Фиговая смерть, я те скажу!.. Все народы мира никода не успокоютца, покуда друг друга не перегрызут…

          – Н-да, печаль!..

          – Чо за печаль-то, а?..

          – Да бессмысленно жить, бессмысленно умирать…

 

*** 

          На следующий день Борисов заглянул к Олегу Табакову, дабы его предупредить о том, что он следующий по счёту у «чёрных мясников». Они вместе договорились засесть в засаде около часу ночи.

Олег Табаков – бывалый, не из пугливых. Воевал в первой чеченской кампании, вернулся с обожжённым лицом и изуродованной душой. Частенько пьянствовал, но на конфликт никогда не нарывался, спокойный как удав. О войне не рассказывал, молчал, лишь в глазах прослеживалась невыносимая боль. Жена его – Алёна – понимала его душевное терзание и не лезла к нему с упрёками. Молча терпела все его пьянства.

          Табаков приготовился: зарядил своё двуствольное ружьё и ближе к слетающей на грешную землю ночи засел на веранде ждать гостей.

          Веранду сковал мороз, Олег промёрз весь, но терпеливо ждал. Алёна пару раз выходила его проверить, но он гнал её восвояси. Потом к нему приехал Борисов, «бобик» оставил в стороне, чтобы никто не заметил, что он находится здесь.

          Курили, молчали, потому что не о чем было говорить, ждали.

          Но «гости» так и не заявились.                             

*** 

          Немецкая овчарка Найда неожиданно гавкнула, заскулила и затихла. Заяшловы резко очнулись, когда раздался звонок в дверь. Катя испуганно таращилась на Колю.  

         – Они, да?

         – Наверняка…

         Коля, зажмурившись, протёр глаза. Потом помотал головой, отходя от дрёмы.

          – Не ходи! – прошептала Катя.

          – Да чё ты?.. Может, эт вовсе и не они…

          – Как не они? А кто ж ещё в такое время?..

          – Может, Борисов?..

          – Как же он надоел, этот Борисов! Убили бы, што ль, его!..

          – Ты чё такое городишь, дура?! Совсем, што ль, ёкнулась?!

          Коля натянул трико, кофту, тапочки, пересёк прихожую, вышел в сени и, отодвинув щеколду, открыл дверь. Глаза его вылезли из орбит. Перед ним стоял с хищным скалившимся лицом Жора Каланча со всей своей бандой. Участилось сердцебиение.

         – Чё ж ты дверь открываешь, не спросив? – шутливо поинтересовался Каланча. – А вдруг по едалу дадут – и звездец!

         – Да я, ета… – проблеял Заяшлов.

         – Которое?..

         – Я догадывался, что вы приедете…

         – Догадывался? Хм, удивил, Коля, удивил!

         – Так договаривались, на сёдня же!.. Разве нет?..

         – А-а, вон чё! Ну да, ну да. А ты чё какой сонный? Спишь?

         – Задремал… Умаялся…

         – Умаааялся! – Жора от удивления поджал губы. – Кофейку бы попил.

         – Кончился…

         – Ну маякнул бы мне. Я б привёз. Мне не в падлу!    

         Заяшлов замялся.

         – Да ладно… Не нада!..

         – Ну как не нада! Ты ж братан мой! А для братанов мне не в падлу.

         Заяшлов смутился от неловкого момента и побагровел. Каланча по-дружески потрепал его плечо.

         – Ладно, Коль! У нас дело есть. Мы тут пройдём в сени.

         Вшестером прошли в помещение, последний закрыл за собой дверь. Тут в сенях Каланча обратился к Заяшлову:   

         – Коль!

         – Чё?..

         – Я тут услышал одну странную вещь, братан! Якобы к те мусорок здешний захаживал!

         – Да, было дело!..

         – Зачем?

         – Подрался я…

         – Вижу, как те прописали!

         – А те кто сказал?..

         – Сорока на хвосте принесла! – хмыкнул Жора.

        Банда вслед за ним издала смешки.

        – Ты чё-т ему разбазарил? О планах наших? О делишках наших?

        – Не… нет, правда, я ему ничего не говорил…

        – Коля, не нада мне ля-ля! Судя по твоей роже, ты ему чё-то наплёл! И так зашибись наплёл! Я прав? Я прав! Так что, Коля, не обессудь! Всё в этой жизни бывает! Ты ж знаешь расклад?!

        И неожиданно Каланча вонзил в живот Заяшлову длинное лезвие свинокола. Вынул и вонзил ещё раз. Провернул. Заяшлов скорчил гримасу боли и заскрипел зубами. Его ноги подогнулись, и он осел на колени.

         Перерезав Коле шею, Каланча вместе с кодлой вошёл в избу. Через три секунды раздался душераздирающий женский визг.      

 

*** 

         Не дождавшись звонка от Заяшлова, Борисов позвонил ему сам, но телефон не отвечал. Он матюгнулся и закурил.

         Вдруг его душу заполнила тревога.

         – Что-то мне не по себе как-то! – сообщил он Табакову. – Поеду я!.. К Кольке съезжу!..

         – А вдруг оне щас прийдут!.. А тя нет!.. Я один-то не справлюсь!.. Одного-двух может и уработаю!.. А вот остальных… Хрен его знает!..

        – Да не будет их, по ходу. Надули нас как пацанов!..

        – Ссука! Мля!.. Этого Заяшлова расстрелять мало!

        Борисов покинул двор Табаковых, добрался до своего «бобика», сел, завёл двигатель и поехал к Заяшловым разбираться. Не доезжая до Коли, он заметил, как из проулка мгновенно вынырнул нездешний грузовой крытый тентом «УАЗ» со спальником. Что-то ему подсказывало, что это и есть те самые злоумышленники. Он погнался за ними. Когда грузовик прибавил газу, сомнений не осталось: это были они. Зимние покрышки яростно въедались в белоснежную плоть снега.

          Мясники свернули на Молодёжную улицу, а там уж рукой подать и до большака. Но Борисов не отставал, упрямо гнал за ними на всех скоростях. Молодёжная улица заканчивалась, вскоре показался большак. Участковый вдавил педаль акселератора в пол и поравнялся с грузовиком. Он резко крутанул «бобик» в их сторону и бортанул о кабину. Они же в свою очередь задели его, упёрлись в корпус и выбили с дороги. «Бобик» участкового слетел с большака, сбив на обочине сугроб, и угодил в кювет, опрокинувшись на бок. Мясники резко дали по тормозам. Они, недолго думая, выбрались из кабины машины и побежали к кювету.

          Борисов, придя в себя, вылез через дверь из покорёженного автомобиля, свалился в снег лицом. У него гудела голова. Его нижняя часть лица была в крови, так как он сломал себе переносицу. Кровь шла носом. Нашарил мокрыми дрожащими пальцами кобуру, вытащил пистолет.

          Злоумышленники спускались к нему.

          Борисов, тяжело дыша, попятился, проваливаясь в снег.

         – Стоять, мля!.. – прохрипел он. – Не двигаться!.. Перестреляю к едреням!..

          Между ними сохранялась приличная дистанция. Их фигуры освещали зажжённые фонари «бобика».

          Жора Каланча подал голос, ехидно оскалив свою сухопарую физиономию:

         – Ты вляпался, мусор! Тебе край! Я знаю, кто ты, что ты и чем ты дышишь!

         Борисову не понравилась его блатная менторская интонация, поэтому снял оружие с предохранителя и передёрнул затвор.

         – А ну заткнулся быстро!.. Не напугаешь!..

         Каланча вальяжно жевал что-то зубами и взирал на участкового как-то свысока, как будто всё знал наперёд.

         – Ну чё теперь?! Арестуешь нас?! А?!

          Кто-то из мясников смачно харкнул.

         – Арестую!.. – Борисов протёр лицо от тающего снега.

         – Край те, мусор! Не на тех напал!

         И пока Каланча отвлекал Борисова, один из мясников, который был ближе всех к участковому, оказался более ловким, будто всю жизнь занимался этим. В его руке мигом материализовалось вострое лезвие свинокола, которое в мгновение ока, пробив бушлат и форму, проникло в бок Борисова. Он даже не успел ничего сообразить. Только посмотрел в решительные глаза своего душегуба. Он даже забыл про пистолет, лишь одна мысль застила ему разум: «Какой же я мудак! Парней надо было позвать!.. Мужиков!.. Теперь всё!». Молодчик пырнул его ещё два раза и отступил, чтобы не запачкаться кровью.

         Борисов схватился за бок. Ему было больно, и он почувствовал свою тёплую кровь на своей ладони.

         И тут мясник вонзил нож ему в шею. Потом ещё раз. И ещё.

         Борисов рухнул на колени, захлёбываясь кровавой пеной.

         Под ногами мясников скрипел снег, предвещая о конце.

         Каланча, довольно улыбаясь, вырвал из его руки пистолет, присел на корточки и ядовито прошептал:

         – Зря ты всё это затеял! Не нада было! Мудак! Я же Жора Каланча, и я ненавижу, когда всякие недоделки, вроде тебя, суютца в моё дело! Теперь ты труп! Нада было эт те? М?

         Борисов, понимая, что скоро умрёт, заглянул в глаза Каланчи, хищные до предела, колючие, как вся жизнь.           Жора ухмыльнулся, поднялся и приставил дуло пистолета к голове Борисова.

         – Так нада! Бывает и хуже! – заявил Каланча, держа палец на скобе спускового курка.

        Борисов, возможно, хотел что-то сказать, да не смог, смерть его настигла в одно мгновение…

       …Участкового нашли лишь рано утром, когда собаки слизывали его мозги со снега. Его простреленная голова едва отходила от шеи. Он окоченел за ночь. А его лицо деформировалось в застывшую маску недопонимания.  

февраль-март 2017

Спешневка-Ульяновск

Мечтатели

Мы летели на небо, но нас сбили кирпичом. 

…Здрасьте! Это я!

Дело в том, что я удачно сдал вступительные экзамены в одну из шарашек нашего областного городка – на факультет «лесное дело». Хочу, не могу стать егерем. Ну, просто сплю и вижу, как я живу в срубном домике, лесной чаще, вдали от людей. И вот я брожу по лесной опушке, радуюсь новому дню, вдыхаю свежий воздух, трогаю ветки деревьев, слушаю пение птиц, кормлю оленей с руки.Это моя мечта. Но для этой мечты мне нужно год проучиться в местной шарашке и год перекантоваться в местной общаге. По слухам – жить в общаге себе дороже. Говорят, там всё, никак у людей. Как это «всё, никак у людей», я не понимал, но, надеюсь, это всё домыслы и враки. Я усердно верю в своё светлое будущее и, конечно, осознаю, что эта шарага и эта общага – всего лишь испытания, которые необходимо преодолеть.

Набрав продукты, взяв деньги на первый месяц, попрощавшись с папаней и маманей, я отправился в город. Я ехал в автобусе и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Может, оттого, что я становлюсь взрослым. А это хорошо, когда ты становишься взрослым.

Я познакомился со своей группой. Сельских пацанов было мало. В основном – все городские, меня это даже несколько удивило. Наверное, подумал я, эти пацаны устали от шумной городской жизни – и у них вдруг появилась мечта, такая же, как и у меня: срубная изба, лесная опушка, чистый воздух, клёкот птиц, олени. Я жал им руки и думал, какие же они хорошие и смелые люди, вот только волосатые почему-то и худющие. Ну, ничего – постригутся, откормятся.

Я ознакомился с обстановкой в шараге и со всеми своими баулами попёрся в общагу, в которой на меня было приготовлено койко-место. Встретила меня там комендантша – жирная усатая татарка. Она, воткнув руки в бока, прочитала мне инструктаж по технике безопасности, сказала, чего можно, а чего нельзя. Практически ничего не можно и всё нельзя. В общем, по стандарту: не пить, никого из посторонних не водить, не шуметь, песни не петь, танцы не танцевать, матом не ругаться, не болеть гриппом и другими простудными заболеваниями, скотину не заводить.

Получив постельное бельё в прачечной, в подвальном помещении, я поднялся на второй этаж. Я увидел длинный коридор, пять дверей по разные стороны, впереди окно. В середине коридора два холодильника, один протекал, другой гудел. В конце коридора распахнутая дверь с жирной надписью «ТОЛЧОК». Я сразу же догадался, что там туалет. Я нашёл дверь комнаты под номером двести три и вошёл. Пол покрывал линолеум. Два окна в стене. Пять тумбочек, три из них стояли почему-то верх ногами. Стол, шесть табуреток, покосившийся шифоньер. Десять коек, на одной из которых лежало здоровое коренастое чудовище с растрёпанными волосами. Чудовище, громко шмыгая носом, читало цветной женский журнал. Увидев меня, чудовище зашвырнуло журнал на подоконник и громким басом закричало:

– Оба-на! Будет с кем потарахтеть!

Мы познакомились и пожали друг другу руки. Его звали Саней. Я сразу понял, что он обожает «потарахтеть». Не успел я разобрать свои вещи, а он уже начал мне рассказывать про местный колорит да про местных жителей. Он предупредил меня, чтобы я не оставлял в холодильнике продукты, их всё равно кто-нибудь «схавает». Саня сказал, что лучше покупать те продукты, которые не портятся. Он говорил, что «бомжарики» сойдут. Он предостерёг меня, чтобы в толчке я не садился голым задом на унитаз, а то заработаю ещё какой-нибудь гайморит. Он рассказывал, как здесь постоянно меняется народ: одни приезжают, другие съезжают. Он говорил, что живут здесь все: студенты, рабочий класс, алкаши, чурки из какой-то там Азии, какие-то педосеки и всякие там уроды.

Помимо Саньки здесь ещё проживал Димка Полугоп, который был его однокурсником. Саня мне объяснил, почему Полугоп был Полугопом. Этот Димка считал себя гопником, он разводил на деньги салаг-первачей. А те, кто был посильней Димки, его гопником не считали, деньги не отдавали, а просто его лупили. Так Димка и ходил Полугопом.

Я спросил Саньку, на кого он – Санька – учится. Он ответил, что учится в железнодорожной шараге на машиниста поезда, так как он с детства мечтал об этом.

– Ты тока представь! Закат, сентябрьский вечер, преддверье Бабьего Лета, по сторонам хвойный лес одевается в синие тона, а впереди железная дорога – рельсы, шпалы… Дорога вонзается в горизонт. Я гоню на поезде, высовываюсь из окна – и свежий ветер лупит мне в хайло! Ништяк вить! – восторженно произнёс Санька.У него аж глаза блестели.

Потом он мне сказал, что до меня на моей койке дрых мужик по прозвищу Горкый. Он, по словам Саньки, был весёлый кадр, потому что стучал зубами. Горкый работал слесарем и очень любил кирять. И в этом деле он преуспел. Но в пьяном состоянии он становился неадекватным, всё кричал, что все люди находятся на дне и, хватая свой топор в одну руку, обещал себе отрубить другую, вереща, что государству его трудовые мозоли якобы не нужны.

И вот однажды с перепоя Горкый совершил над собой насилие. Он всё-таки взял и рубанул себя топором. С размозжённым запястьем он метался по общаге и визжал как недорезанная свинья:

– ЧО СДЕЛА-АЛ, А?! ЧО СДЕЛА-АЛ?!

Прибывшей бригаде «скорой помощи» Горкый харкал в физиономии и разгневанно кричал на них:

– ПРИШЕЙТЕ, КОНОВАЛЫ!!! ПРИШЕЙТЕ, СУКИ!!!

«Скорая» его, конечно, забрала, но больше его никто не видел. Санька так и не в курсе: сшили ему руку, али нет?

Санька сказал, что был ещё один кадр, его звали Теребунь – и была у него балалайка. Как и Горкый Теребунь любил выпивать, а иногда они бухали вместе. Горкый, возмущаясь, кричал про свои бесполезные мозоли, а Теребунь играл на балалайке – да так лихо и так нежно, что душа радовалась, а иногда плакала.

Теребунь был человеком искусства, играл в филармонии, в русском хоре – и так нравилось ему его дело, что он бы его ни на что не променял. Любил он народ веселить, а иногда и слезу скупую выцыганить. И всегда ему в этом помогала его балалайка, его верная подруга.

И вот как-то по пьяни Теребунь возвращался вечером из филармонии в общагу, шёл и играл себе в удовольствие на своей балалайке. И тут его встретила местная гопота. Санька сказал, что эти выродки взяли и сломали Теребуню балалайку, самое дорогое, что у него было. Горевал Теребунь, слезами горькими убивался. Не мог он жить без своей балалайки. После этого забухал Теребунь, очень сильно забухал, такого он не позволял себе никогда. Допился он до того, что его попёрли из хора. Стал он какой-то сам не свой: злой и нелюдимый. А перегаром от него таранило – будь здоров!

И вот Санька однажды средь ночи проснулся от каких-то странных вздохов. Оказалось, что их издавал Теребунь. Он сидел на койке, спиной ко всем, дрыгал правой рукой и протяжно стонал:

– Ооо-о-ой!!! Ооо-о-о-ой!!!

Вначале Саньке показалось, что Теребунь просто-напросто гоняет «Дуню Кулакову». Но позже стало ясно, что Теребунь играл на своих причиндалах как на балалайке. Он «тренькал» всю ночь, отчего его инструмент покрылся гематомой. И при этом Теребунь не останавливался, теребунькал как заведённый, ойкал и плакал. Саньке и Полугопу стало жалко мужика. Они догадались, что он напрочь лишился рассудка, поэтому они вызвали «скорую помощь», которая и забрала Теребуня.

После недолгой паузы Санька мне поведал об одном Охотнике за задницами, который тоже здесь когда-то жил. Я спросил его, почему он был Охотником за задницами? А он мне ответил, что он был педосеком, так как мешал им с Димкой спать.

Оказалось, Охотник за задницами вовсе не был Охотником за задницами, так как он был Охотником за зайчиками. Работал он сварщиком и имел шестой разряд. Он был суровый, молчаливый, крепкого телосложения мужик. Он не пьянствовал, матом не ругался, не курил. Но в нём была одна странность: он просыпался по ночам, всегда в определённое время, грыз зубами спинку кровати, слюнявил подушку и душераздирающе хрипел:

– Заяц!! Мужики, вон заяц, вона!! Хреначьте его, мужики!!! Ща убежит вить!! Убежит вить, мужики!!! Удрал – тварь!

Так сварщик шестого разряда стал Охотником за зайцами, а впоследствии превратился в Охотника за задницами, потому что был педосеком, так как мешал пацанам спать своими приступами сумасшествия.

Но однажды ночью с ним произошёл более жуткий припадок. Ему в окне снова привиделся заяц. Охотник бешено бегал по комнате, что-то всё время искал, с остервенением переворачивая мебель, и ревел, брюзжа слюной:

– Я ЩА ТЯ ДОСТАНУ, КУРВА УШАСТАЯ!!! Я ЩА ТЯ СКОВЫРНУ!!!

Он вдруг схватил чайник и выбил им оконное стекло.

И тут на шум и гам причапала Чапаев – так, узнал я, звали коменду, скорее всего, из-за её усов! Оказывается, разбуженная комендантша – самый грозный человек на всём белом свете. Она тут же начала орать на Охотника, что он, мол, такой-сякой, как он посмел, дескать, бить казённые окна, кто ему, дескать, дал такое право, что она, Чапаев, мол, не потерпит такого произвола. Чапаев пообещала, ежели он в сей же час не вставит новое стекло, то она тогда вставит его туда задницей самолично.

Но он вдруг вытаращил зенки, что-то пробурчал про тварей ушастых и неожиданно ломанулся на коменду. Та, видать, сообразила, что дело пахнет керосином, взвизгнула, со страху пукнула и бросилась к себе – звонить в полицию. Охотник же долго ломился к ней в комнату, угрожал, что оборвёт ей уши, покуда его не скрутил подоспевший наряд ментов. После прибыла «скорая», вкололи ему успокоительное и увезли его навсегда.

– Одним словом, все, кто зесь жил, выбыли по болезни! – сказал Санька…

 

…И вот пришёл Димка Полугоп. Это был ушастый, бритый, длинный, худющий пацан с отбитым лицом. Походка у него была блатная, на раскорячку. Он сутулился и постоянно цыкал. Санька познакомил нас.

– О-па, о-па! Братислава – слава братьям! – приветливо воскликнул Полугоп блатным голосом и как-то непонятно пожал мне руку. – Значит, времячко настало нам сёдня побелить! Как насчёт белила, брателка?!

Санька пояснил мне, что «белить» – это означает бухать, а «белило» – это водка. И я, долго не думая, вынул из баула завёрнутый в газету литровый пузырь с самогонкой – чистой как слеза младенца.

Перед самым отъездом папаня отвёл меня в кочегарку и, втихаря от мамани, сунул мне этот пузырь в руки.

– На, сына, держи! Эта нада! – сказал он.

Увидев самогонку, Полугоп задёргался в порыве радости, восклицая:

– О-па, о-па! Шикарный видос! Санчоус, с тебя закусоныч-закусон!

Мы сложились и потопали в местный магазин. Стоя у прилавка, я размышлял, какие же хорошие ребята мне попались, так по-свойски меня приняли. Как это хорошо, просто замечательно. Ещё с ребятами из группы подружиться надо – и будет всё просто зашибись.

Купив закуску, мы вернулись в общагу. Мы бухали и болтали на всякие разные темы. Полугоп рассказывал нам байки про свои гопнические дела. После, сильно накирявшись, он стал наезжать на меня и кричать:

– Чё, чушило, губнёхи разбубнячил?!

Но Санька успокоил меня, сообщив, что Полугоп просто выёживается. И тут Полугоп переключился на него, произнеся:

– Эй, очконавт, береги очко, береги очки!

А потом я не помню ничего – одна лишь темнота...

 

…Утром я проснулся с больной головой и в луже рвоты. Санька, утешая меня, сказал, чтобы я не переживал по этому поводу, что якобы такое бывает. Он сказал, что они с Димкой меня ещё научат бухать. Хороший он всё-таки человек – этот Санька.

Когда я чистил зубы, то в зеркале я заметил у себя на лице синяк под левым глазом. Вернувшись в комнату, я решил разобраться, кто из них двоих меня двинул. Оказалось, что всё произошло само собой: я был настолько пьян, что когда пошёл в туалет по нужде, то запнулся об свою ногу и шваркнулся лицом об пол. Я этого, если честно, не помнил.

– Здоровски ты плашкой сковырнулся! Меня дажь на «ха-ха» пробило! – сказал Полугоп и заржал.

Чуть погодя я заметил, что явно во время пьянки мы смели весь мой продовольственный запас, который я мог бы растянуть на целый месяц. Лишь картошка и моркошка остались в целостности и сохранности. Но я не стал цепляться к ребятам – ведь всё было слопано по обоюдно общему согласию. Ничего – выживем! Где наше не пропадало?!

Вот так мы с Санькой и Димкой стали лучшими корешами. Когда у нас заводились деньги, мы ели и бухали. Мы никогда не выясняли отношений, жили дружно и просто. Санька травил мне байки, я внимательно слушал его, не перебивая. Димка хохмил, стебался над нами, закидывал под губу какую-то дрянь, она называлась насвай, и поэтому он часто и везде плевался. Он нам рассказывал про дрыщей-первокурсников, как он с них каждый месяц теребит «бабло». Мы с Санькой, конечно, были против этого, но он никогда не слышал от нас возражений.

Однажды Полугоп нам поведал о своей мечте. Полугоп мечтал приобрести тачку марки «Субару» чёрного цвета, японского производства. Я его тогда спросил из-за любопытства, где находится это японское производство? Он ответил, что где-то в Японии. А я поинтересовался, где находится эта Япония? Он ответил, что где-то далеко, но точно не у нас.

По ночам мы обсуждали фильмы, которые мы просматривали на Санькином ноутбуке. Кроме того, мы обсуждали девчонок, их сиськи, их бомболюки. Санька говорил, что ему нужна девушка с каким-то там ай-кью, чтобы после «давалова» можно было с ней потарахтеть о чём-то высшем. А Димка, возражая, говорил, что у девчонок самое важное – это «пушнина», а на всё остальное пофиг. А я молчал и не встревал – мне нравилось слушать их рассуждения.

Я звонил мамане каждый понедельник, среду, пятницу и воскресенье и сообщал ей, что у меня просто всё зашибенно. Я учился. Трудно было вначале, но потом пристрастился. Мечтая денно и нощно быть егерем, я стал учиться на четвёрки. Я подружился с ребятами, особенно с городскими. Что интересно – у них были квёлые лица, пошлые рассказы, и они всё время прикалывались над нами, сельскими. Позже я узнал, что они не мечтали быть егерями. Многие из них говорили, что сами не могут понять, зачем они сюда поступили. Странные они всё-таки эти пацаны городские – не знают, чего хотят. Я им рассказывал, о чём мечтаю: о срубном домике в чаще леса, о трелях птиц, об оленях, которых я буду кормить с руки. Но пацаны почему-то громко ржали надо мной и обзывали меня «оленем». Но я не обижался на них, ведь я знал, что они просто-напросто прикалываются. Многих из пацанов забрили в армию. Меня они приглашали на свои проводы. Я приходил, напивался там, а утром просыпался на своей койке с больной головой и рвотой на лице…

 

…Вскоре Чапаев подселила к нам новых жильцов: трёх тётек и одного дядьку. К нашему изумлению всех трёх тётек звали Клавами – и они были неразлучными подругами. Мы дали им всеобщее прозвище – Бабаклавы. Дядька был похож на моржа. Нет, ну, правда – всамделишный морж: лысый, толстощёкое лицо и пышные усы. Мы его прозвали Моржерожем, потому что он так и не сказал нам, как его зовут. Он был молчуном. Лишь изредка он смущённо пожимал плечами, разводя руки в сторону, и также смущённо говорил:

– Вот так как-та!..

По доброте душевной Бабаклавы, готовя еду, угощали нас: меня, Саньку, Полугопа и Моржерожа. Мы жрали и нахваливали стряпню Бабклав. Что интересно – Моржерож всегда обильно перчил свою порцию, брал в одну руку ломоть хлеба, в другую – ложку, пожимал плечами и произносил:

– Вот так как-та!..

А потом он начинал наворачивать, да так, что за ушами трещало. Иногда на его усах оставалось половина завтрака, половина обеда и половина ужина. Но мы ему об этом не говорили.

Часто к нам заглядывал Славка Затвор. Он без приглашения садился за стол, бесцеремонно брал тарелку с наложенной едой и уминал её за один присест. В конце он языком вылизывал тарелку. Облопавшись, он откидывался спиной на стену, ковырялся в ухе спичкой и, протяжно зевая, произносил:

– Н-да-с, грабли!..

И он тут же бесследно исчезал. Мы же, конечно, могли его погнать взашей, но он утверждал нам, что он ветеран Первой Мировой войны. Мы верили ему на слово, потому что точно не знали, когда была Первая Мировая война, но, судя по его словам, это было совсем недавно.

Порою Славка ночевал в нашей комнате, отчего мы были сторонними свидетелями его взрывного бздежа. Утром мы просыпались словно в «зоне отчуждения». Так это называли Бабаклавы. А Санька возражал и, иронизируя, говорил, что это – запах свободы.

Однажды Бабаклавы перестали нас кормить. А всё дело было в том, что мы постоянно матюгались, курили, громко портили воздух, не мыли ноги – они постоянно у нас воняли, рыгали и рассказывали похабные весёлые истории, громко угорая при этом. Оказалось, что это им не нравилось. Они просили нас этого не делать, но мы всё-таки это делали. Тем и поплатились.

Теперь они кормили только Моржерожа. Он с неловким выражением лица смотрел на наши голодные рожи, смущённо жал плечами, разводя руки, и говорил:

– Вот так как-та!..

И потом он начинал трескать. А нам приходилось заваривать «бэпэшки» кипятком.

Захаживал Славка Затвор, но и его Бабаклавы игнорировали. Понимая, что поживиться нечем, он, почёсывая недельную щетину, лишь громко вздыхал:

– Н-да-с, грабли!.. – и уходил восвояси.

Но и Моржерож тоже лишился халявной кормёжки. Был случай. Одна из Бабклав решила сходить в душевую – душ принять. А там, в душевой, такая хлипкая дверь, которая просела на ржавых петлях. А вместо обычного шпингалета был простой крючок из алюминиевой проволоки. Одним словом, петли провисали, крючок не держал, и поэтому дверь чуть-чуть приоткрывалась.

В тот момент, когда Бабаклава намыливалась, когда дверь душевой чуток приоткрылась, из туалета вышел облегчённый Моржерож. Минуя душевую, им вдруг завладело чисто человеческое чувство любопытства посмотреть в этот приоткрывшийся зазор. Там он, конечно, увидал одну из Бабклав, принимающую душ в чём мать родила. Что-то произошло с Моржерожем. Короче, он запустил руку в штаны и стал гонять своего «одноглазого Егорку».

И вдруг в это самое время из балкона с пустым тазом в руке вылезла другая Бабаклава, которая и увидела всю эту неприятную историю.

– А, ма!! А, ма!! – тут же закудахтала она. – Эт ты чо тут делашь?! А?.. Ах, ты, бесстыдник!! Ах, ты, казёл бессовестный!! Кобелина!!

Бабаклава со всего маха лягнула своей мощной ногой его по заднице – и уже приготовилась его ухайдакать тазом по загривку. Но, потирая зад, Моржерож, чуть не плача от такого конфуза, пожал плечами, развёл в сторону руки и заискивающе промолвил:

– Вот так как-та!..

И он мигом удалился в комнату.

С той поры Бабаклавы больше его не кормили. Теперь он перебивался только одними «бомжариками». Но иногда мы его угощали варёной картошкой в мундире. Он счастливо улыбался нам, пожимал плечами, разводя руки, и говорил:

– Вот так как-та!..

Пришла зима, навалила сугробов кучу. Но в городе зима грязная, вязкая и унылая. Я сдал экзамены на пятёрки. Преподы хвалили меня, ставили в пример другим студентам. Я, конечно, был счастлив. Потом были новогодние каникулы. Новый год мы с ребятами отметили славно – с подарками, белилом и вкусной закуской. Даже Моржерожа позвали к праздничному столу. Он поднял рюмку, произнёс тост:

– Вот так как-та!.. – и выпил.

Пару раз прибегал Славка Затвор, выпивал по две рюмки подряд, проглатывал две ложки салата, закусывал хлебом, запихивал целиком копчёную мойву и, всё это тщательно пережёвывая, быстро сматывался.

Опять началась учёба. В этом начавшемся году три раза съездил домой, к папане с маманей. С папаней забили свинью. Маманя наготовила пельменей, котлет, беляшей – всё стрескали. Полтушки привёз в общагу. Мы с пацанами жарили селянку с луком, правда, спалили её к едреням из-за своей невнимательности.

Короче, жил я просто. Я научился выпивать, уже меня не рвало, организм привык к алкоголю. А по ночам я лежал на кровати и мечтал о срубной избёнке, о лесной опушке и об оленях. И с этими мечтаниями я засыпал…

…А потом, представляете себе, я влюбился. А может, не влюбился, может просто небольшое помешательство. Короче, у нас в шараге училась на бухгалтершу одна девушка, её звали Соней. Девушка как девушка, всё при ней. Санька говорил, что самое важное в девушке – это сиськи и ай-кью, а всё остальное не имеет никакого значения. Что насчёт ай-кью, не знаю, но у Соньки сиськи точно были. И не просто сиськи, я вам скажу, а сисищи! Я заглядывался на неё. Она заглядывалась на меня. Я улыбался ей. Она улыбалась мне.

Я ей говорил:

– Здорова!

Она говорила мне:

– Привет!

Санька учил меня: ежели тебе нравится баба, хватай её, покуда она горячая. Я задавался вопросом, не обожгусь ли я? Но он убеждал меня, что я не обожгусь. Я поверил ему на слово и всё-таки заговорил с Соней. Ну, как заговорил – чего-то там мямлил, сопли жевал. И она – о чудо! – согласилась со мной прогуляться.

– В кино хочу! – сказала она мне, и мы с ней отправились в кино.

Мы смотрели какой-то тупой американский фильм, где какой-то мужик с бородой и вытаращенными зенками бегал по большому кораблю, сплошь забитому животными, и всё время этот шизоид пытался замочить невесту своего сына. Короче, спятил мужик, или у него просто была «белочка». Потом они благополучно куда-то приплыли, на какую-то там гору. Мужика этого все бросили, ну потому что он был шизик, и он забухал. Дурацкий фильм, короче, ни о чём. А Соня восхищалась всё:

– Шедеврально! Ну, просто шедевральный кинчик!

Потом мы с ней гуляли. Всю прогулку меня тревожило какое-то неясное чувство, которое почему-то подбивало меня вернуться в общагу. Она зачем-то мне рассказывала о значимости бухгалтерии в мире. Зачем она мне это рассказывала? Ведь я в этом ничего не смыслил. Затем она рассказывала мне, как она мечтает стать секретаршей в шикарном офисе, где бы работал шикарный мужчина, который был бы начальником этого офиса. Она просто спала и видела, как она вносит ему в кабинет кофе и какие-то там эклеры.

Потом Соня замолчала, может потому, что молчал я. У меня вообще не было никаких слов. Я осознавал лишь одно – она мне наскучила. Конечно, не хорошо говорить так о человек, а особенно о такой симпотной девушке с такими сисищами, но всё равно что-то отталкивало меня от неё.

Был уже вечер. Я проводил Соню до подъезда её дома. Мы стояли и молчали, глазели друг на друга. Позже она мне сказала:

– Ну, ты мне звони как-нибудь!

Я машинально кивнул головой. Она развернулась и исчезла за дверью. Я торопливо вернулся в общагу и всё рассказал пацанам. Санька промолчал. Полугоп сказал, что тёлки любят того, у кого денег мешок и хрен до кишок. А Моржерож лишь развёл руками и произнёс:

– Вот так как-та!..

После этого свидания мы с Соней больше не общались. Я видел, что она дуется на меня. Поэтому я всячески избегал её.

Однажды в шарашкином толчке мой однокурсник Петька Чубасов, скандалист и бабник, спросил у меня, что произошло у нас с Соней. Он говорил, что раньше я всё тёрся возле неё, а сейчас мы с ней друг на друга волком смотрим. Я не знал, что ответить, поэтому ответил:

– Не знай!..

Он на меня странно поглядел.

На следующий день я видел его с Соней. Они тискались, улыбались, целовались и казались такими счастливыми. Я, честно говоря, был рад за них, что они нашли друг друга…

 

…Вскоре нас покинул Моржерож. Нет, не подумайте ничего плохого – он просто съехал. Он как-то вечером пришёл откуда-то в хорошем настроении и лёгком подпитии, собрал свою сумку, вымылся в душевой, сбрил свои пышные усы, оделся в самую чистую одежду, отгуталинил свои туфли, вылил на свою лысину весь флакон «Шипра» и сказал нам:

– Вот так как-та!..

Моржерож, который перестал быть Моржерожем из-за сбритых усов, махнул нам на прощание рукой и удалился. Больше мы его никогда не видели. Лишь Санька сказал, что якобы у Моржерожа появилась баба.

После съехали Бабаклавы. Почему? Никто не знал. Куда? Никому было неизвестно. Только Санька предположил, что они якобы нашли себе хахалей – каких-то там Дядьпашей.

Мы опять остались втроём. К нам захаживал, но очень редко, Славка Затвор. Он перестал бриться и стричься. И ногти у него выросли. Мы ему говорили про это, советовали ему обратиться в парикмахерскую. А он только отшучивался:

– Ето вам не ето!..

И он перестал заглядывать к нам. Ходили слухи, будто он убыл куда-то на север на заработки, а многие утверждали, будто его посадили на 15 суток, якобы он глушил денатурат в детском саду.

Так мы и жили: заваривали кипятком «бомжарики», варили картошку в мундире, болтали, несли всякие непристойности, матюгались, курили, ноги не мыли и бухали в своё удовольствие.Я учился, развивал свой кругозор и мечтал стать егерем…

 

…В апреле нам подселили поэта, мы не знали его имени, поэтому называли его Поэтом. Но он не сочинял стихи, а постоянно калдырил и блевал. Я не понимал, где он находил деньги на белило.

Санька с Полугопом его терпеть не могли, так как он никогда их не угощал пойлом. А меня он угощал. Я не знаю, почему, но во мне он, казалось, нашёл родственную душу. Он постоянно читал мне свои ранние стихи, в которых я ничего не смыслил. Он рассказывал мне, что начал сочинять поэму, но о чём она, я так и не уяснил. Ведь в поэзии я ни фига не разбирался. Поэт, рассуждая, говорил, что якобы хочет дать миру хорошенько ботинком по башке. Я задавался вопросами, зачем? для чего? и как он это сделает? где бы найти такой ботинок, чтобы пнуть миру по башке? А он назвал меня «глупцом» и сказал, что это просто метафора. Что такое «метафора» – я не знал.

Он многое знал. Он говорил, что мне необходимо читать книги, а в основном русских поэтов, каких-то там футуристов. Но я отвечал ему, что, дескать, не люблю читать книги, ну, конечно, кроме учебников по егерскому делу. Я говорил ему, что, мол, поздняк метаться, то есть читать, а особенно русских поэтов и каких-то там футуристов, будь они не ладны! А он говорил, что читать, а особенно русских поэтов и каких-то там футуристов, никогда не поздно. Я отмалчивался. Слушая нашу беседу, пацаны ржали.

Однажды, будучи в алкогольном подпитии, Поэт пригласил меня на какой-то там поэтический вечер. Мы забурились с ним в бар-ресторан с каким-то длинным иностранным названием, которое я фиг выговорю. Он заказал по два бокала разливного пива. Пока мы наслаждались этим мочегонным напитком, на сцену с микрофоном выходили красивые девушки и зализанные парни и под музыкальный фон зачитывали свои стихи. Читали они в основном о том, как им плохо и пусто на душе, что внутри у них засела какая-то там депрессия. Я спросил Поэта, что такое депрессия? А он ответил, что это какая-то форма глиста, и глупо заржал.

Поэты читали, как они заливают своего «глиста» алкоголем, что любовь безответна, что счастья нет на земле. Я задал Поэту вопрос: вроде упитанные и модно одетые люди, у многих такие красивые наколки, но почему они читают такую скукоту и нагнетают плохую обстановку, что хоть волком вой? Поэт мне ответил, что они якобы специально выдумали эту депрессию, чтобы творить свои глупые стишки. Я тогда спросил, зачем им это надо?

– Потому што они дебилы все! – ответил он.

Мы глушили пиво. Поэт ругал поэтов, выступавших на сцене, он выражал своё недовольство последними матерными словами, критиковал их творчество, рыгал и жутко ржал. Изредка ему делали замечание, но он так и не угомонился.

Когда он допил второй бокал, его лицо вдруг преобразилось, вылупились глаза, побледнели губы, и он заблевал всё в округе. Нас после этого выпроводили из этого заведения. А он верещал:

– Я больше поэт, чем эти сосунки!! Я достоин большего!! Гады!! Я вам ещё припомню!! Я вам ещё покажу!! Бу-у-э-э!!!

Так, ни солоно, ни хлебавши, мы вернулись в общагу.

Чуть позже Поэта напечатали в каком-то местном поэтическом журнале. Он влетел в комнату, ликуя и трезвоня, что его напечатали. Мы почитали его стихи и не поняли ничего. Мы ему так и сказали – прямо в лицо. А он обиделся и произнёс:

– Куда уж вам, холопам, понять мою поэзию!

Тогда и мы обиделись на него. А Полугоп обиделся вдвойне и навалял ему. Мы с Санькой не стали их разнимать, ведь у каждого, сказал мне Санька, собственное мнение.

После издания стихов Поэт загонорился и перестал с нами, а особенно со мной, общаться. Мы же, по его словам, были «холопами» и «быдлом» и ничего не смыслили в его поэзии. Когда Поэт заходил в комнату, Полугоп язвил:

– О-па! Пиит шлангует, сучий потрох!

Так Поэт стал Сучьим Потрохом.

Он тоже в свою очередь язвил, ехидничал и пакостил. Мы ему за это делали «тёмную», но он ни в какую не унимался, волевой был человек, бесстрашный.

Позже его напечатали ещё раз, и он зазнался хуже прежнего, вёл себя недостойно творческому человеку, смотрел на нас свысока. Полугоп навалял ему ещё два раза. Так мы и жили.

На Саньку вдруг нахлынула блажь – ни с того, ни с сего он захотел завести себе кота. И он через интернет заказал себе породистого котёнка. Он говорил, что обожает котов. Он рассказывал нам с Полугопом про своего рыжего кошака Кузьмича. Он говорил, что это было умное животное, даже умнее человека. Но сдох Кузьмич от чумки. Но я предупредил его по поводу слов Чапаева, которая категорически запрещала разводить «скотину». А Санька сказал, чтобы Чапаев шла лесом.

И вот через месяц Саньке прислали какого-то безродного блохастого драного котёнка непонятной масти. Он всё время дрожал, жалобно мяукая, мочился и прятался под койку. Больше всего он боялся Сучьего Потроха. А тот глумился над Санькой и называл его дебилом, что якобы Санька угробил такие большие деньжищи на этого усатого недоделка, что якобы Саньку развели как лоха. Полугоп снова навалял Потроху за его длинный язык.

Санька поступил как настоящий человек, любящий животных. Он сказал, что где-то вычитал, что человек в ответе за того, кого он приручил. Он вымыл котёнка, избавив его от кусачих блох, назвал его Петровичем, купил ему лоток, приучил его туда ходить по нужде и начал его откармливать. Откормленный от пуза Петрович стал лосниться, и оказалось, что был он бенгальской масти. Он признавал лишь нас троих, но терпеть не мог Потроха, потому что тот его постоянно шпынял. Но Петрович оказался мстительным кошаком – он всё время гадил в обувку Потроха. Тот, конечно, угрожал, что всё растрезвонит Чапаеву, но Полугоп угрожал ему избиением. И Потрох молчал, но про себя ругался, очищая свою обувку от кошачьего помёта.

Потрох съехал от нас, он заявил, что нашёл себе девушку, соратницу по цеху, какую-то там писательницу, что он её любит и хочет с ней умереть в один день. Он собрал свои вещи, пнул Петровича напоследок и сказал нам:

– Желаю вам провонять кошатиной, быдляки!

Он хотел нам ещё что-то сказать, да не успел. Он взвизгнул и бросился бежать по коридору, так как за ним с матюгами ринулся Полугоп, стискивая в руке табуретку. К сожалению, Полугоп его не догнал. Больше мы Потроха не видели. Да нам особо и не хотелось видеть этого мерзопакостного человека.

А потом случилась беда. Чапаев как-то разузнала (может кто-то шепнул), что у нас есть кот Петрович. Она заявилась к нам с пьяным завхозом по прозвищу Геринг и начала на нас орать, что мы её нисколько не уважаем, видишь ли, идём против её субординации. Она говорила нам, что из нашей комнаты, дескать, валит кошачьим дерьмом, что она, мол, не хочет иметь с нами ничего общего, и пригрозила нам, что выгонит нас всех троих к едреням матери, ежели кто-то из нас не сознается, чьё это кошачье отродье, что трётся возле её ног. Но Санька, выгородив нас, заявил, что кот – его. Он заявил, что кого и надо выгонять, так это его, Саньку, а мы с Полугопом ни в чём тут не виноваты. Недолго думая, Чапаев промолвила, зашипев как змея:

– Сича же собирай свои манатки и уматывай отсель! Шоб тя и твово засранца я боше не видела зесь! Поня-ал?!

Сказала она это и ушла. А с ней удалился и молчаливый завхоз Геринг.

Что удивительно – Санька не пал духом, он шутил и собирал свои вещи, изредка передразнивая Чапаева. Он не попрощался с комендой, Санька был гордым человеком. Он даже бровью не повёл, когда она растерзала его пропускной и выбросила в мусорное ведро.

Мы проводили его до гаражей. Мы обнялись на прощание, пожали друг другу руки. Санька всё время улыбался нашим с Димкой мрачным рожам. Он накинул на плечо сумку, взял Петровича подмышку, козырнул нам рукой и сказал напоследок:

– Ничё, пацаны, я не пропаду!

Санька развернулся и двинулся мимо гаражей. А мы стояли и смотрели ему вслед. Он так ни разу и не оглянулся. Почему – не знаю. А я так хотел, чтобы он хоть раз обернулся к нам.

Так мы с Полугопом остались вдвоём…

 

…Что-то произошло с Полугопом. Он как будто изменился. Он замкнулся в себе, его стёб и подколы пропали. Он стал какой-то тихий и спокойный, не заносчивый, всё время находился в своих мыслях. Ему, наверное, как и мне, не хватало Саньки, ведь Санька был душой компании, он любил «потарахтеть», рассказать какую-нибудь угарную историю или ржачный анекдот. Даже сама комната вдруг померкла в тишине. Из окон сквозило, чего мы раньше не замечали. Темнота нависла над нами. Мы с Димкой перестали здороваться, избегали всякий разговор. К нам за это время так никого и не подселили.

Димка перестал закидываться насваем, но при этом он начал квасить. Квасил он много и сильно. Изредка он и мне наливал, но я отказывался, почему-то мне капля в рот не лезла. Часто мне стали сниться кошмары. Мне снились Чапаев, Сучий Потрох, Моржерож, Соня, Бабаклавы, Санька. Кошмары были непонятны и ужасны. Я часто начал просыпаться средь ночи и заставать Димку, курящим возле сквозившего окна. В этом окне всегда горел фонарь. Столько тоски было в человеческой фигуре и в этом фонарном свете. Что Полугоп высматривал там, в окне, я не знал – и не желал знать. Я тихонько переворачивался на другой бок и засыпал.

Я прошёл практику, написал дипломную работу о труде егеря и готовился к экзаменам. Я был чересчур близок к своей заветной мечте. Ещё две недели, и я буду работать егерем, жить в срубной избе, каждое утро вставать с зарёй, обходить лесную чащу, вдыхать свежий воздух, слушать пение птиц и кормить с ладони оленей, гладить их по холке и слушать их мирное жующее урчание.

К нам всё чаще стал наведываться Славка Затвор, этот ветеран Первой Мировой войны, потому что всё чаще Полугоп начал квасить. Они бухали молча. А Затвор изредка вздыхал, произнося:

– Н-да-с, грабли!..

Он ночевал у нас, громко портя воздух.

Однажды Полугоп разбудил меня. У него было счастливое лицо сумасшедшего, он улыбался и хихикал в ладонь. Я спросил его, что случилось? А он мне сказал, что разрисовал Славку Затвора. Мне стало любопытно, и я пошёл посмотреть, так ли это? Действительно, рожа Славки была разрисована мужскими причиндалами и матюгами. А рядом со мной стоял Димка и радовался своей проделке.

Что удивительно – Славка Затвор так и не узнал об этом. Он, вероятно, никогда не гляделся в зеркало. Да чего уж там, если он вообще за собой не следил. У него до плеч отросли перхотные волосы. А борода с засохшими ошмётками еды разрослась до пуза. Он к нам так и приходил с разрисованным лицом, как будто ему никто об этом не говорил. Ну а мы с Полугопом привыкли к этому.

Я готовился ко второму экзамену, первый сдал на пять. Полугоп совсем лишился рассудка, кирял каждый день. Иногда он лез ко мне драться, всё хотел мне показать какие-то борцовские приёмы. Всё чаще он стал пропадать – то на два дня, то на трое суток. Он приходил злой, избитый, в разорванной одёже. Я говорил ему, чтобы он бросил пить, чтобы с ним ничего не произошло плохого. Но он смотрел на меня диким волком. И я оставлял его в покое.

И вот однажды с Димкой случилась беда. Как и следовало ожидать, Полугоп допился до «белочки», что ему виделись черти. Он где-то раздобыл топор и начал носиться по комнате и махать топором налево и направо, в щепки рубя тумбочки и табуретки. Потом он угомонился, сел за истерзанный стол и вдруг, ни с того, ни с сего, рубанул себе левую руку. В тот момент я почему-то вспомнил историю про Горкого. Полугоп заорал диким матом и рухнул на пол.

Не мешкая, я бросился к Чапаеву, чтобы она вызвала «скорую». Когда я постучал к ней в дверь, она встретила меня на пороге с недовольной физиономией и в бигудях. От неё несло потом, а изо рта таранило чесноком. Она, как обычно, воткнула руки в боки и спросила меня, чего, дескать, мне от неё надо? Я сказал, что Димка Полугоп вскрылся, таким образом, необходимо позвонить в «скорую».

– То понос, то простатит! – проворчала она и двинулась к телефону.

Через десять минут прибыла бригада «скорой помощи». Из «буханки» вылезли двое фельдшеров: один был мужчина лет сорока с хмурым уставшим лицом и молодая девчушка, которая вечно зевала.

– Где консерва? – пробурчала фельдшер.

Мы с Чапаевым проводили их в нашу комнату.

По дороге я спросил зевающую девчушку, что фельдшер имел в виду, спрашивая про консерву? А она недовольно ответила, что он, то бишь фельдшер, так называет самоубийц, которые вскрывают себе вены. Одним словом, профессиональный жаргон.

Но, увидев вместо «консервы» воющего Полугопа с размозжённой кистью, фельдшер поднял дикий ор. Он возмущался, что его достали всякие долбанутые алкаши, которые, дескать, возомнили себя пупами земли, которые всё время хотят себя уработать. Мол, ему обрыдло сюда ездить по несколько раз на дню: то «белочки» у них, то вскрываются, то вешаются, то калечат себя.

– Заманали!!! – шумел фельдшер, брюзжа слюной, оказывая Полугопу медицинскую помощь. – Когда же вы за голову-то возьмётесь?! А, придурки грёбаные?!

Что интересно – всё это время он осуждающе смотрел на меня, как будто я был в чём-то виноват.

Они с зевающей девчушкой подняли за подмышки плачущего Полугопа и поволокли его, беднягу, по коридору. Фельдшер всё сокрушался и верещал, что больше никогда в своей долбанной жизни не приедет на вызов в этот быдлятник.

– НУ, ВАС ВСЕХ!!! ЗАДРАЛИ!!! – крикнул он и со всей яростью пнул чужую дверь.

Но, конечно, этот фельдшер погорячился. Он, вероятно, был человеком отходчивым, так как он ещё несколько раз при мне наведывался сюда на вызовы. Но больше так он никогда не шумел, наверное, ему было стыдно.

А Полугоп так и не вернулся. Он даже свои вещи не забрал. Так что мне пришлось их сложить и хранить у себя до поры, до времени. Авось когда-нибудь Димка явится и заберёт их.

Так я остался совсем один. Но изредка меня навещал Славка Затвор. У него ещё длинней отросли волосы и ещё длинней отросла борода, а рисунки на своей роже он так и не смыл. Он ел со мной варёную картошку в мундире, рассказывал мне о своих подвигах на фронтах Первой Мировой войны, пил со мной водку и тяжко вздыхал:

– Н-да-с, грабли!..

Я сдал последний экзамен на четвёрку – таким образом, моя учёба подошла к концу. Вскоре осуществится моя мечта. Я радуюсь этому. Я получил документ, в котором было написано, что я квалифицированный специалист. Мы с парнями отмечали свой выпускной в баре, где был бильярд. Я впервые за всю свою жизнь играл в бильярд. Ну как играл – порвал кием сукно на бильярдном столе, Петьке Чубасову шаром выбил передний зуб. Он плакал, а я извинялся. Ну, ничего – он меня всё-таки простил, но только он обозвал меня «жопоруком». Но я нисколько не обиделся – на правду ведь не обижаются.

Я съездил к папане с маманей, похвалился им дипломом. Папаня дал мне «краба». Маманя от радости залилась слезами. Потом мы отметили моё славное окончание в кругу семьи. Через неделю я вернулся в город…

 

…Было лето. Стояла жара. Зеленели тополя. Девушки ходили в юбочках и шортиках. Загляденье!

На следующий день в прекрасном настроении я пошёл устраиваться егерем в лесничество. Но в отделе кадров мне сообщили, что вакансии егерей закрыты. Но есть вакансия собирателя еловых шишек. Хорошая работа, всё время бываешь на воздухе, стабильный заработок. Я возразил им и сказал, что я, мол, учился на егеря (у меня даже диплом есть!), а не на собирателя шишек. Я говорил им, что хочу жить в срубном домике в чаще леса, что я хочу кормить с ладони оленей.

Но в отделе кадров ещё раз повторили «для такого одарённого, как я», что вакансии егеря нет. К тому же они сказали, чтобы я не отчаивался, не падал духом, не опускал руки, что может когда-нибудь вакансии егеря освободится, всякое, мол, бывает: может, кто-нибудь захворает и помрёт, может, кого-нибудь задерёт медведь, может, кто-нибудь попадёт в браконьерский капкан – и тогда мне представится шанс стать егерем.

Я подумал, потом ещё раз подумал – и решил, что так оно будет верно, ежели я первоначально устроюсь на собирателя шишек, а уж как освободится место, сразу же переведусь на егеря, и моя мечта реализуется. Я буду жить в срубном домике, вдали от людей. Я буду просыпаться с зарёй, ополаскиваться холодной водой – да прямо на улице, в любую погоду. Я буду дышать свежим ароматным воздухом. Ко мне в сезон охоты будут заезжать охотники, мы будем с ними пить чай из самовара. Я им растоплю баньку, чтобы они попарились от души. Может, когда-нибудь я заведу семью, у меня будет красавица-жена и пять деток, мы будем жить дружно и счастливо – и в радости, и в горе. Я буду бродить по лесной чаще и думать о прекрасном. Я буду встречать закаты, сидя на коньке крыши. Я буду кормить с ладони оленей.

И я подал документы на собирателя еловых шишек. Мне оставалось надеяться и ждать. Но я уверен, что всё у меня будет зашибись. И вам я желаю того же!

Бывайте!.. 

Эпикриз

 

Чулюнкин Кирилл Геннадьевич (дата и место рождения неизвестны), в сильном алкогольном подпитии, бросаясь еловыми шишками в прохожих, вывалился из окна второго этажа городского общежития, №13, по улице Заборостроителей, 14, и разбился насмерть.

При ударе о земную поверхность были повреждены лицевая часть головы (травма черепа, сотрясение мозга), шея (смещение шейных позвонков), брюшная полость (разрыв селезёнки), конечности (открытый перелом левой руки и закрытый перелом правой ноги).

Смерть установлена на месте–пульс отсутствовал.

2015 

Comments: 1
  • #1

    Конкурс (Tuesday, 06 April 2021 01:43)

    Anubis (Wednesday, 10 February 2021 11:36)

    Очень богатый язык, понравилось как прописаны персонажи, их противоречивость, внутренние ощущения, мысли, видения. Видно что автор что говорят "вложился" в произведение. Есть над чем подумать после прочитанного.

    #2
    Антон (Saturday, 09 January 2021 07:38)

    Мощно!

    #1
    РозаЛинда (Friday, 08 January 2021 22:57)

    Интересно читать, написано красиво, очень понравилось!