ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

 

 

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания.

 

Хозяин глуши

***

         

Я тогда учился в 9 классе. Безалаберность в голове, драки, матюги на языке. Детский школьный мир. Мы были не до конца пропавшим поколением. Не то, что сейчас.

Помнится мне, что я тогда с Аделем Бесингалеевым подрался, с тупым амбалом. Он, конечно, сладил со мной. А мне было обидно.

А ещё помню, как пропал без вести дядя Саня Зиновьев, отец моего одноклассника Серёги. Три дня его искали всем миром, но все поиски прошли впустую.

Вот эти события связывают мою память с той историей, о которой я вам поведаю.

В этой истории главный герой – не я, а наш местный участковый, старший лейтенант милиции Максим Борисов.

Помню его хорошо. Красивый был мужик, статный, с волевым голосом. Про него говорили, что он воевал в Чечне, во второй кампании. Батя говорил мне, якобы его комиссовали по ранению. Был он наш, местный. Родители у него умерли. Отца – дядю Пашу – убили где-то в райцентре в пьяной потасовке, говорят, его зарезали. А мать его – тётя Лиза – скончалась от поджелудочной в районной больнице. Бывает и такое.

В нашем селе остался только его дед по матери, дед Ваня. Шибко умный мужик, я вам скажу.

Батя мне сказывал, что Борисова направили сюда из города, а может, он сам сюда попросился.

В село он приехал с женой Светланой. Красивая девушка была, многие по ней сохли, городская потому что. Ну, городская-то городская, а сельской доли не чуралась. Видать, любила она Максима, раз поехала с ним в нашу глухомань.

Поселились они в заброшенном отчем доме Борисова. Жили, порой скандалили, любили друг друга, работали – как обычные люди той поры. Светлана была учительницей, учила нас истории и обществознанию. А он чинил закон правосудия среди сельчан. Пытался всеми силами наладить их жизнь. За это его многие недолюбливали, за спиной его сплетничали, говорили про него всякие гадости. Но были и те, кто его уважал, кто ценил его работу. Бывает и такое.

Так и жили… Пока в нашем селе не появились «чёрные мясники»… 

 

1

 

Дядя Шура Хуртин завязал. Не пил он уже полгода. Как по пьяни перевернулся на мотоцикле – так и бросил. А раньше был весёлый мужик, радость, полные штаны.  

А сейчас сник. Полгода ходит, своей мрачностью людей смешит.

В этот день он вёз свою дочку, 36-летнюю Марию, на большак. Ехал на своей задрипанной «копейке».

Небеса плевались снегом, застилая своей порошей всю видимость. Бешеный ветер выгуливал по заснеженному асфальту позёмку.

Проехав мимо пилорамы, он заметил в трёх метрах от неё беснующуюся свору собак.

Проехал мимо.

Посадив дочь на проходящий автобус, Хуртин возвращался той же дорогой.

У пилорамы он остановился и вылез из машины. В его физиономию плевалась пурга. Он поднял воротник и пошёл. Под валенками хрустел снег.

От самой пилорамы вела проторенная колёсами дорога, теперь её заносило снегом.

Собаки грызлись, лаяли друг на друга и суетились возле кровавой лужи. Оказывается, свора бесновалась из-за кишок и коровьих будыляг.

Хуртин плюнул, чертыхнулся и стремглав бросился к «копейке», сел за руль. Машина рванула с места.

Его провожала злобным лаем небольшая дворняга – сука с большими сосцами.

 

2

 

Участковый Максим Борисов вместе с женой Светланой сидели на кухне, за кухонным столом и ели пельмени в бульоне. Максим ещё и обильно поперчил себе.

Ели, говорили о том, о сём.

– Не понимаю я этих детей, – произнесла Света. – Элементарных вещей не знают…

– Да дегенераты они, – произнёс свою точку зрения Максим.

– Ну, Максим, зачем ты так? Они просто думать не хотят… Амонжола знаешь?.. Мулдагалиев который.

– Знаю, тот ещо балбес. По-нашему – не бельмеса, а гонора, блин!.. Что ты, крутой, пальцы веером!..

– Футболистом хочет стать.

Максим хмыкнул и проглотил обваленный в сметане пельмень.

– Заявил мне, – сказала Света, – не нужна мне ваша история!.. Футбол он, мол, любит…

– Футбол им всем! – зло пробурчал Максим. – Халявошники, блин! Вот они уже где, со своим футболом!.. Знаю я их футбол – разборки на пустом месте!.. Футболисты грёбаные!

Он проглотил очередной пельмень.

Тут постучали в сенную дверь, и вошёл Хуртин. Возбуждённый весь, расхристанный, валенки в снежных шарушках. В руках он стискивал рукавицы. Дохнуло зимней улицей. 

В верхней одёже, не разуваясь, Хуртин прошёл на кухню, пожал мокрой холодной рукой ладонь Борисову.

– Здоров, Максай, – проговорил Хуртин.

– И тебе не хворать! – хмуро сказал Борисов. – Ты хотя б обмёлся, што ля!..

– Да чё ты?.. Я быстра!.. – сказал Хуртин и сел на табурет, согнав с него рыжего кота Кузьмича.

Кузьмич встал на четыре лапы, недовольно воззрился на мужика и удалился из кухни.

– Чё случилось-то, дядь Шур? – спросил Борисов. – Пельмени бушь?

– Пермени? Нет. Некода пермени, – ответил Хуртин и загадочно произнёс: – Я нашёл…

– Чего нашёл?.. – подозрительно сощурив правый глаз, спросил Борисов. 

– Там, у пилорамы… – махнув рукой в неопределённую сторону, ответил Хуртин. – Я Машку на большак вёз… Во-от… – Мужик тяжело сглотнул и продолжил: – Гляжу, у пилорамы собак тьма-тьмуща!.. Охренеть прост!.. Машку на автобус проводил, обратно еду… Проезжаю. Дай, думаю, остановлюсь, чё там такое?.. Остановился, мля!.. Вижу, едрит твою!.. На снегу кровища-а… Во-от! – Хуртин опять громко сглотнул. – Крове много, видать, долго маялись, до кишок… А крове много было… А я тут вспомнил… Сёдня ночью-то вить у Мишки Шишкина телка увели! Вот те и на!..

– Блин! Как у Шишкина?! – озадачился Борисов. – Ты чё сразу не сказал?!

– Вот говорю…

– Звездец какой-то! – Борисов глянул на жену, нервно пожевал нижнюю губу. А потом повернулся к Хуртину и сказал: – У него же алабай!

– А я те вот скажу – молчал евонный алабай! Псина щас какая-то не такая!.. Дристуна даёт – и молчок!.. 

– А Мишка у меня сегодня чёй-то не был…

– А зачем? Смысл какой? Я ёму сказал, он тудый-т и свиснул!..

– Ну на хрена ты ему сказал?!

– Ну сказал и сказал… Его ж телёнок… Ачё, не нада было?..

Борисов раздражённо до красноты потёр ладонями своё лицо и сказал:

– Блин! Нучё вы какие все-то, а?!

– Какие?..

– Такие!.. Мозги включать нада!.. А вы!.. Селяне, мля!..

Хуртин тупо посмотрел на участкового. Он явно хотел оправдаться, но не стал. Сказал совсем другое:

– Нучё – ехаем?.. Я за тобой-то и приехал. Я токмо машину у Шишканихи оставил. К вам хрен пробьёшься!

– Прально! Янкин, чать, опять загулял! И забил на работу!.. На моей поедем!.. – проворчал Максим и, не доев пельмени, отправился в спальную комнату одевать форму.

         

3

 

На улице валил редкий снег. Пурга смолкла, умчалась куда-то в другую часть села, там начала забавляться.

Мужики сели в «бобик». Борисов прогрел его, и они поехали к пилораме.

– Ну,чё там? – спросил невзначай Хуртин.

– Там – это где? – не сообразил Борисов.

– Ну, с Санькой Зиновьевым. Не нашли?

– Не нашли.

– И не найдёте! – махнул рукой Хуртин. – Ждите весну.

– Эт ещё зачем?

– Да утоп он. Вот те и весь дьягноз!

– Откуда знашь, а, дядь Шур? – спросил Борисов и подозрительно посмотрел на Хуртина.

Тот оглянулся, прочёл глаза Борисова, понял всё и давай оправдываться:

– Да я не ета, я то… Жена евонная грила, дескоть, он на рыбалку в тот день попёрся – и с концами!.. Во-от…

– То, что она тебе говорила, это уже давно всем известный факт. Чё ты из одного порожнего в другое переливаешь? Вещи мы его нашли, а его нет. Деться всегда можно, а вот найтись не всегда.

– Да утоп он, Максют, я те говорю, што утоп. В полынью провалился! Куда ж ему ещё деться?..

– Не знаю…

– Потому что он утоп! – произнёс Хуртин.

– Да причём тут утоп?! Заладил своё!.. След был один? Один! Санькин! Полыньи не продавлены. Следов борьбы возле них не было. Значит, Санька не утоп. Здесь што-то другое, а вот что?.. Здесь уже тайна тайн!

– Да нет тут никакой тайны, утоп он!..                                                          

 

 

4

 

Когда они подъехали к пилораме, там уже находился Мишка Шишкин. Он курил самокрутку с махоркой, сидел на корточках и наблюдал за дракой трёх собак. Другие, напоровшись, давно уже все разбрелись.

Когда Борисов и Хуртин вылезли из «бобика», Шишкин встал и полуобернулся к ним, продолжая смолить.

Мужики пожали друг другу руки.

– Ну – твово? – спросил Хуртин Шишкина.

– Мово, – удручённо прохрипел Шишкин и горько сплюнул зелёную слюну.

– Что ж ты, Мишаня, мне не заявил? – устало поинтересовался Борисов.

– А на кой?.. – зло ответил Шишкин.

Борисов не возразил, а двинулся к запёкшейся, запорошенной снегом кровавой луже.

Любопытный Хуртин поплёлся за ним. Шишкин остался стоять на месте.

Увидев людей, собаки заткнулись, обратили внимание на людей и зарычали.

Будыляг уже не было, утащили, осталась только растерзанная требуха, от которой воняло помётом.

– Пшли отсюда!! – прикрикнул на собак Борисов.

Собаки, пригнув морды к земле, злобно залаяли.

– А ну пшли, сказал! – взбеленился он и бросил в них небольшим снежным комом.

Ком попал в бок одной из псин. Она заскулила. Дворняги разбежались в стороны, но продолжали лаять на людей издалека.

Избавившись от собак, Борисов прошёлся вокруг кровавого пятна, потом присел на корточки, думая о своём.

– Максимк! – вдруг позвал его Хуртин.

– Ну? – отозвался он.

– Мне кажетца… Ошибатца я точно не могу… Но я точно хочу сказать, наводит кто-та!..

Борисов посмотрел на мужика, промолчал, плюнул в сторону и пошёл обратно с озабоченным одной мыслью лицом.  

                                                          

5

 

Кабинет Борисова, словно дряхлый старик, находился на первом этаже в заброшенном неотапливаемом здании правления.

Борисов побыл на рабочем месте до пяти часов, укутавшись в бушлат. В кабинете развалился в наглой позе лютый холод, что пар вился изо рта  участкового.

Борисов сидел, думал, курил сигареты, что-то записывал шариковой ручкой в свой измочаленный блокнот.

Дело о похищении скотины было неслучайным. «Чёрные мясники» просто так не наведываются с бухты-барахты. Дядя Шура Хуртин оказался прав, когда заявил, что здесь, в селе, есть наводчик. Ну, есть он, а вот как вычислить его? Слишком трудное мероприятие. Не просто всё так.

Мишка Шишкин уже пятая жертва, отчего приходит в голову: не последняя! Обнаглели «мясники», как у себя дома орудуют. Может, каким-нибудь образом заманить этих ублюдков в ловушку. Но каким образом? Никаких ведь зацепок.

Н-да! Профессионально работают молодчики. Собак усыпляют снотворным при помощи дротиков и безбоязненно лезут во двор, покуда хозяева дрыхнут в тёплых кроватях. Забивают, в основном, телят, от свиней визга много. И в основном быков. Значит, есть какой-то тут прошаренный, вызнаёт. А ему, поди, отстёгивают. Необходимо порасспросить жертв. Может, они ведают о том, кто у них выспрашивал о скотине.

Борисова замучила совесть. Почему же эта мысля ему пришла лишь опосля?!

Он отложил ручку, сунул её вместе с блокнотом во внутренний карман бушлата, застегнулся, затушил окурок о дно пепельницы и, выключив свет, покинул свой кабинет.

 

6

 

По дороге домой Максим заглянул к деду Ване. Тот, поглаживая кота по прозвищу Микроскоп, валялся на диване во всей одежде под ватным, залатанным одеялом и смотрел по телевизору фильм «Кубанские казаки».

Поздоровались. Максим уселся на расшатавшийся стул передом к спинке.

– Зябко у тя, дед… Не топил, что ль? – проговорил он, таращась в экран.

– Чаю бушь? – спросил его вдруг дед Ваня.

– Не хочу.

– А сало бушь?

– Всухомятку, што ль?

– Так с чаем. М?..

Максим подумал и ответил:

– Ну, нафиг!..

Помолчали. Часы громко гоняли время. Кот Микроскоп бормотал и щурился у деда Вани на груди. В телевизоре кино сменилось рекламой.

– Люблю я ет кино, – произнёс старик. – Хороший фильм. Щас такие не умеют делать. А раньше делать умели. Куды всё делось?..

С последней фразой он переложил кота с себя на диван, сам сел, уткнув кулаки в обивку. Он посмотрел какое-то время на утоптанный, покрытый кошачьей шерстью палас, а потом перевёл грустный взор на скучающего внука и поинтересовался:

– С работы?..

– Угу, – кивнул головой Максим.

– Работай, сынок, работай. Без работы никуды. Жизнь – и то работа. Жена у тя вон… – Старик внезапно замолк, подумал свою думу, – а может забылся? – и перешёл на другую тему: – Я слышал, у Мишани Шишкаря быка забили…

– Напели уже? – хмыкнул Максим, повернув лицо к деду. – Удержу нету.

– Да етот приходил, кишкоблуд! Славка Хер-Нахер!

– А-а, Славка!

– Ага. Сел, рычит, сало моё трескает. Спрашиваю его, чо, мол, рычишь? А он ржёт как дурак… Ну дурак же!.. Дескоть, у Шишкаря быка увели… Ты смотряй, Максим, Шишкарь пятый уже!

– Угу. Пятый.

– Свои, чать, наводят. Жулья щас на земле полно. Куды ни плюнь, в жулика попадёшь.

– Н-да, времена нынче меняются. Люди ни фига.

– Хы, дал! Люди!.. Малой ты есчо для такех мыслей, – возразил дед.

– А ежли эт правда, дед! Счас к пятерым съездил, не поленился, спрашиваю: кто у вас, мол, про быков-то выспрашивал? Всяка зацепка нужна…

– Нужна, – подтвердил старик, кивнув головой.

– Молчат!.. Ну молчите! Скрывают, што ль? А кого скрывать-то?! Иль не знают? Хрен их пойми!

– Да ничо оне не знают! – сказал дед Ваня, отчаянно махнув рукой. – Куды знать-та?.. Счас вобче никто ничо не знат. Словно все взяли разом и поглупели! Зенки выкатили – у! – и живут себе, токмо бы их не трогали! Не трог ты их, Максим. Само всё найдётца!..

– Ага! Найдётся! Как же!.. Ты это скажи моему начальству, – воскликнул Максим, указав большим пальцем за спину. – Какой-нить, вон как Хуртин, возьмёт и накатает на меня анонимку, мол, не работает наш участковый! И пинут меня под жопу из милиции!

– Етот может! Балаболка чёртова! Я коды агрономом работал… Ой, сколя он у меня крови попортил! Я его и матом чихвостил, и в харю бил…

– Значит, мало бил!

– Мало, сынок, мало!..

– Вот такие пироги! Пять телят, Санька этот пропащий! – Максим сглотнул. – Да эта херата мелкая со своими драками клубными! Спасу нету!..

– Н-да, Максимк, чижало те! Тц!.. Но с обратной стороны – в жизне никоды легко не бывает! В тяжести вырабатываетца дух, а в лёгкости – эт ужо не дух, а понос какой-то!.. Так-то!..

Максим ещё какое-то время посидел у деда, покуда им не завладела тоска. Он нанёс ему на два дня вперёд четыре беремя дров и, размышляя, подался домой, где его ждала Света и горячий ужин.

 

7

 

Другим утром Света вошла в кухню и увидела за столом Максима. Он задумчиво смотрел в окно. В окне радовалась морозным солнцем зима.

Перед Максимом стоял бокал с недопитым остывшим кофе. Стоял ещё один бокал – для неё. Он всегда по утрам заваривал кофе для неё и для себя.

Она тепло улыбнулась, подошла, обняла его и поцеловала в бритую щеку.

– Писибо!.. – произнесла Света, села за стол и отпила кофе, задорно взирая на его сумрачную гримасу лица.

Он глянул на неё отрешённо и ответил:

– Это ж просто кофе…

И он снова отвернулся к размазанности мира на стекле, где за его хрупкой прозрачностью без мук и страданий рождался новый дивный день.

– Максимка, ты чего какой задумчивый? – спросила Света, ей не понравилась его молчаливость.

Он не повернулся. Кусал ноготь большого пальца правой руки.

– Сон мне приснился, – ответил он.

Она с подозрительностью сузила глаза.

– Хороший, наверное?..

Он помялся, тяжело вздохнул и всё же произнёс:

– Не совсем… Страшный…

В её душу залезла тревога, мелкая, но гадкая.

– Что снилось, Максим?..

Он моргнул.

– Мне приснилось, что меня убили…

 

8

 

Чудесный солнечный день.

Утром разбушевался мороз, отчего ветки деревьев схватились инеем. Но ближе к полудню потеплело, и иней оттаял и деформировался в снежный порошок.

Борисов шёл по центру замёрзшей речки, вдоль извивающегося русла. У берегов темнели кровожадные полыньи. Борисов был облачён в белый комбинезон, на поясе у него был закреплён патронташ. А сбоку болталась сумка для дичи. А из-за спины выглядывало двуствольное ружьё. Он шёл на охоту.

С голых крон исполинских вётел да кучерявой ольхи ему на вязаную шапку ниспадала снежная пороша. В лазурной хляби небес ни облачка, лишь солнце в зените как нимб.

Борисов шёл и радовался, вспоминая своё минувшее детство. Он будто видел себя со стороны – махонького, лютого, в пальто, шапке-малахае на кроличьем меху и валенках, со здоровым румянцем на ланитах.

У того места, где летом обычно находится пляж, ему встретился Игорь Шишканов. Подле сновал его пёс по кличке Дик. Возле пяти закидушек, склонившихся над пробуренными лунками, покрытыми ледяной коркой, стояли большие самодельные салазки с поклажей в виде двух высушенных распиленных ветловых брёвен. На них лежала плашмя пила «дружба-2». Шишканов же волок к салазкам молодую тонкую ветлу. Он ещё давно заметил участкового.

Борисов подошёл ближе.

Дик зарычал и пару раз грозно гавкнул.

– Фу!! Неззя!! – прикрикнул на пса Шишканов, и Дик угомонился, сел, внимательно озираясь на людей.

– Откули дровишки вестимо? – шутливо спросил Борисов.

– Оттули!.. – ответил Шишканов, махнув рукавицей в сторону.

– А зачем молодняк-то губишь? М?..

– Да ет не я! Ет бобры! Козлы вонючие! Вот гостинец их отымаю!.. Ешли честна, забодали уже!.. Спасу от их нету!.. Вон лучше бы старьё валили на радость мне!.. Не, не хотят!.. Запустили их на мою жопу!..

– Н-да уж, беда с этими бобрами!..

– Чать, Костя Арябкин!.. – отрывая тонкие ветки, зло прошипел Шишканов.

– Что Костя Арябкин?.. – не сообразил Борисов.

– Эт он их, бобров-та, запустил!..

– Зачем?..

– А ты его спроси!..

Мужики закурили.

Шишканов присел на поклажу в салазках. Борисов же осматривал окрестности, любовался раскидавшимся по сторонам пейзажем.

– Ну, чём там – Санька не нашли? – полюбопытствовал Шишканов.

– Нет, не нашли… – ответил Борисов и ловко сменил тему: – Слушай, Игорь, те вот делать нечего?..

– Ты о чём?..

– Кишку вон надрываешь, дрова возишь… М?..         

– От коды газицируют нас, от тады другое дело будет…

– Долго ждать придётся. А может вообще никогда!..

– Ну и ладно! Руки-ноги есь – и зашибись! Ветлы поваленной – ой-ё! Тьма!.. Вот запасаю на следующую зиму!.. Ничё, выживем!.. А хрен нам есчо делать?!

Борисов, выслушав мужика, указал на бревно и спросил:

– Комель, что ль?..

– Почему?.. Друган!..

– В смысле – друган?..

– Ну – друган!.. Отец мне, коды мы с браткой на делянках работали, говорил, комель, дескоть, у корневища, потом идёт друган, потом середина. И венчается верхушкой… Во-от!.. Дерево трухлявит, верхушка напрочь отваливаетца, а основа стоит и ждёт меня!.. Хы!..

– Н-да, прям как человек! Башка гниёт от всякой херни, а тело топчет землю.

– Эт ты к чаму?..

– Да так, ни к чему. Мысли вслух!.. Как думаешь, мясники опять нагрянут?..

Шишканов нерешительно пожал плечами.

– Не най!.. Нашёл, мля, кого спросить!.. Всё возможно!.. Нет того, чего невозможно!..

 

9

 

В дверь забарабанили. Мощно так, настойчиво, с паникой. Истерично залаял пёс Байкал.

Первой проснулась Света. Зажгла светильник, ничего не может понять.

Удары в дверь возобновились. А Байкал заливался лаем, не переставая.

Света легко дёрнула за плечо Максима, позвала его по имени. Он моментально приоткрыл глаза и спросонья произнёс заплетающим языком:

– Чё случилось?..

– В дверь ломятся, – встревожено ответила она. – Сходи, посмотри.

– Кому там, блин, не спится?! – недовольно пробурчал Максим, слезая с тёплой постели.

Он мигом натянул трико, проморгался, надел олимпийку и вышел в прихожую. Зажёг здесь люстру.

В дверь снова постучали, но уже слабо.

Байкал лаял, ему вторили соседские собаки.

Максим обулся в истоптанные унавоженные ботинки-берцы.

– Кто там?! – выкрикнул он, выйдя в холодные сени, весь взъерошенный, ёжась от мороза, который сковал стены помещения.

– Палыч, ет я!! – ответил женский знакомый плачущий голос.

Он, потянув щеколду, отворил дверь и впустил Клаву Ганину, которая жила через семь домов от него. Вся нараспашку, без головного убора, в разных валенках на босу ногу. На морщинистом сорокапятилетнем лице испуг вперемешку со слезами. Она тяжело дышала, выдувая изо рта учащённый пар.

– Что стряслось, тёть Клав? – нахмурившись, спросил Борисов.

– Мово долбанули!.. – плаксивым голосом произнесла Ганина. – По башке долбанули!.. Суки такие!.. Помрёт мужик-та!.. Помрёт вить щас!..

– Чего?! – обомлел Борисов.

Тут она стала сыпать слёзы на своё морщинистое конопатое лицо:

– Скорей, помрёт жи щас!.. До мозгов долбанули!.. Ой, осподи, ожишь ты мой!.. Помрёт, как я терь буду!.. Как я терь буду!..

Вдруг открылась входная дверь, и высунулась любопытная голова Светланы, спросила:

– Чего у вас тут?..

– Зайди в дом! Холодно здесь! – скомандовал Борисов.

Светлана мгновенно юркнула за дверь.

– Тёть Клав, не реви, давай! – сказал он женщине. – Щас я! Обожди. Оденусь!.. Зайди погреться!..

– Давай, милок, а то помрёт щас!.. – вымолвила Ганина.

Максим зашёл в дом. Света с озадаченным лицом стояла у трельяжа. У неё был вопросительный взгляд.

– Чего у неё? – спросила она.

Максим миновал её, пройдя в зал, где из сейфа вынул табельное оружие в кобуре.

– Ничё не понял, но говорит, что мужа её кто-то звезданул!.. – ответил он.

– Да ты что?! Ой, мамочки! – ахнула Света.

– Щас разберёмся!

Он сунул ноги в валенки, на тело набросил свой серый милицейский бушлат, на голову надел шапку и, велев Свете закрыться, бросился бежать с Ганиной к её дому.

Покуда бежали к месту происшествия, Ганина сбивчивым голосом рассказала:

– Он в туалет пошёл. А я сплю… Я сплю, главное, а его всё нет и нет… Вдруг тревога – как врежет в бочину!.. Вышла, значить, во двор! А сперва фонарь зажжла… Гляжу – лежит, в снегу… Готовый, наерно! Я к нему, шевелитца… Кое-как в чувство его привела, увела в ызбу, полотенце намочила ему и к тее…

 

10

 

Они вошли в избу. Дядя Лёша Ганин лежал на диване с мокрым полотенцем на лбу и охал:

– Ой, мля!.. О-ой, мля!..

– А я думал, тя убили! – произнёс Борисов.

– Ково убили?.. – спросил Ганин, взирая на них.

– Тебя, дядь Лёш! – сообщил Борисов.

– Кому ты, дурак, нужон-то стал?! – выкрикнула тётя Клава.

– Да никто меня не убивал, – корчась от боли в голове, сознался Ганин. – По башке дали, эт было! Я и отрубился!..

– Эх, дядь Лёша, дядь Лёша, не бережёшь ты себя!.. Кто вальнул-то? – спросил Борисов.

– А я знаю?.. Сначал толкнул, потом вальнул!.. Пидор какой-то!.. Башка терь гудит! А вдруг мозгу трондец!..

– Может! – согласился с ним Борисов и обратился к Ганиной: – Тёть Клав, запахнись и беги за Строковой, пускай придёт, посмотрит! А то и правда, чё-нить сурьёзное!..

– Мож позвонить?! – воскликнула она.

– Да не дозвонишься ты до неё!..  

– Ладн, поняла! Я тада мигом! Щас токмо гамаши одену!..

 

11

 

– Дядь Лёш, сможешь рассказать, чё произошло? – спросил Максим, как только тётя Клава удалилась. – Кто вальнул-то?

– Сказать-то неча, – сморщившись от боли, ответил Ганин.

– Плохо, что нечего?

– О-ой, мля!..Поссать я пошёл… А там меня какая-то сука да по загривку! Я в сугроб!.. Подымаю морду, смарю, мужыки какие-то возле коровника мово трутца. Смарю, а оне, падлы таке, мово Альберта тащут. Пидоры!

Альберт – это был бык у дяди Лёши. Крепким вымахал бычара, мускулистым, тупым и злым. Сельчане не раз были свидетелями, как сам дядя Лёша с отборными матами улепётывал от разъярённого Альберта.

– Ёпсель-мопсель!! Ты их лица-то разглядел?.. – воскликнул Борисов.

– Какой там!.. Тот сука сверху навалился – и давай меня в сугроб!.. Опосля по затылку съездил чем-то! Ну и всё!.. А потом моя прибежала…

Борисов, думая про себя, судорожно кусал нижнюю обветренную губу.

– О-ой, мля, мутит как, сука!.. Щас подохну, наерно!.. – простонал Ганин и громко сглотнул.

– Тошнит, что ль? – спросил Борисов.

– Угу…

– Дядь Лёш, где у тя тут тазик?

– В чулане глянь… Там должон быть…

Борисов сходил в чулан, включил там свет, порыскал, нашёл под старинным шкафом пластмассовый зелёный таз и отнёс мужику.

Ганина так и не стошнило.

         

12

 

В избу влетели галдящие о чём-то о своём, бабьем, тётя Клава и Лена Строкова.

Покуда фельдшерица возилась с дядей Лёшей, Борисов вышел во двор.

Фонарь всё ещё горел. Его тусклый свет позволял разглядеть следы от валенок. Судя по ним, злоумышленников, наверняка, было человек три-четыре. Покружив по периметру, он обнаружил и тонкий след крови, который тянулся, пересекая площадь двора, от коровника до ворот.

По этим следам Борисов вышел со двора в проулок, а уж затем на зады. Судя по протекторам колёс, здесь их дожидался транспорт. В этом месте чуть больше образовалось крови. По всей видимости, с тушей маялись, взваливая в кузов.

Он закурил и долго вглядывался на восток. Там, на горизонте, полыхало живое пламя зарницы. А ночное небо пело морозной тишиной.

Борисов вытащил изо рта сигарету, сбил щелчком пальца пепел и посмотрел по мобильнику время – время близилось к трём часам ночи.

Он потоптался немного во мраке, досмолил сигарету, бросил окурок в снег и, взирая себе под ноги, вернулся во двор. Зашёл в коровник, долго искал рубильник, отыскал его возле хлева.

В правом загоне стояла чёрно-белая корова, пыхтела, из её ноздрей вырывался пар. Корова чёрными глазами печально взирала на участкового и жевала сечку, обмахиваясь хвостом. Недовольно захрюкали проснувшиеся поросята, завозились в унавоженной лежанке.

Калитка у загона напротив коровы, где, по всей видимости, обитал Альберт, была небрежно распахнута. Быка он там, конечно, не обнаружил, только большую лужу запекающейся бурой крови. Скорей всего, ему перерезали шею или всадили свинокол в сердце… Так подумал Борисов, повиснув на калитке.

Он ещё долго размышлял об этом, покуда не возвратился в избу к Ганиным.

 

13

 

Лена Строкова обработала и перевязала дяде Лёше голову.

– Ну, как там наш подранок? – поинтересовался Борисов.

– Сотряс у него, по ходу. Мутит его, но не рвёт, – ответила Лена, закрывая свою рабочую сумку.

– Лен, может, «скорую» вызвать?

– Обязательно нада!..

– Ну звони тогда! Чё стоишь?

Строкова насупилась и ретировалась в прихожую звонить.

– Палыч, не нада «скорую»! Ну её на хрен ету больницу! – испуганно заверещал Ганин. – Ушиб у меня! Я и не так башкой трескался!

– Лежи, а ты! – прикрикнула на него тётя Клава. – Щас мозг отойдёт!..

– Да сплюнь ты! – простонал мужик, вперив глаза в потолок.

Борисов сел в кресло, уставился взглядом в палас, долго не мог с чего начать, возился-возился, а потом осведомил, ковыряясь под ногтём большого пальца:

– Точно всё, дядь Лёш!..

– Чёво?.. – поинтересовалась Ганина, переведя взор с Борисова на мужа.  

– Быка вашего увели, тёть Клав!..

– Говорил же, – взвыл Ганин и стал, словно прокажённый, бить кулаком по обивке дивана. – Ат, пидоры!

– Што значить «увели»? – встревожилась тётя Клава, нахмурив брови. – Палыч, ты чё такое городишь?

Борисов свесил голову.

Тётя Клава догадалась, как ужаленная вскрикнула и схватилась за голову, подмяв свои седеющие локоны. Она вскочила с кресла, зажав рот ладонью, прошлась к дверному косяку, вернулась к креслу, потом села и зарыдала, затряслась. Её седые пряди волос повисли над её лицом.

– Быка в коровнике нет, повсюду кровь! А тебя, дядьЛёш, вальнули как ненужного свидетеля! Хорошо, что не грохнули!.. – сообщил Борисов, ломая пальцы рук от неловкой ситуации.

– Да лучше бы прибили тя, сука!! – взвыла тётя Клава со слезами на глазах, побагровев лицом. – Говорила ж те, дураку, продай быка!! Армяшки вить приезжали, питнадцать тыщ за него давали! А он: нет-нет, мол, на следующий год оставлю, за двадцать пять отдам!! Ну, чо, отдал?! Отдал?! Жадный куркуль!!

– Не ори!.. – подавлено прохрипел Ганин. Ему было тошно от её слов.

– А как мне не орать?! Ты, придурок, не соображаешь своей тупой башкой, что терь ни быка, ни денег!! Зашибись, устроились!! Чё тя посильней-та не шваркнули!.. О-о-ой, осподи-осподи, ожишь ты мой!!

Ганин скривил гримасу отчаяния.

– А ты чо сидишь?! – закричала она на участкового.

Тот посмотрел на неё как провинившийся ребёнок на строгую мать.

– А что я?.. – пробурчал Борисов, его нога нервно задрожала.

Она указала на него пальцем:

– Ты ж участковый, твою мать ититу!! Ты должон етих падлюг ловить!! А ты тут сидишь, херню мне всяку несёшь!! Ежли б ты нормально работал…

– А я чё – плохо работаю?..

– Да не слушай ты её, Палыч! – махнув рукой, предупредил Борисова Ганин. – Она щас пойдёт всех дербанить! Все у неё виноватые!..

– Да заткнисьты!! – закричала она на мужа. – Валяешься тут, страдалец грёбаный!!

Ганин тяжело вздохнул и отвернулся лицом к спинке дивана.

Зашла Строкова:

– Чё у вас тут за гундёжь? А, тёть Клав?..

– Ну их на хер всех! – просипела тётя Клава и продефилировала на кухню.

– Чё случилось? – не поняла ситуацию Строкова.

Борисов повернулся к ней:

– Позвонила?

– Да, позвонила. Через полчаса будут, сказали. Поможешь?

– Куда без этого… Ты, Лен, эта, тёть Клаве дай чё-нить: корвалолу, иль валерьянки какой-нить!.. Ежли что, я на крыльце!.. Пойду покурю!..

         

14

 

Борисов сидел удручённый за столом, а напротив него тяжко вздыхал с перепоя Семён Янкин. У него было отёкшая, неделю не бритая, с запёкшимися остатками еды физиономия.На этой физии венчались узенькие немытые глаза. И дышал он невыносимым перегаром.

Гнусное состояние Борисова было ясно: ему сделало выговор районное начальство за то, что он никак не может арестовать этих чёртовых «чёрных мясников»… И вообще – что у него в селе за бардак? Пропал человек, а он даже и не шевелится его искать, хоть труп его. А также молодёжные разборки. И к тому же пьянство. В конце, подытоживая, ему заявили, что он бесполезный сотрудник милиции – и даже намекнули о поиске другой работы…

Борисов презренно наблюдал исподлобья за Янкиным, который умирал с похмелья.

– Семён… – позвал он алкаша.

– Чё?.. – прохрипел Янкин. Его вело и тошнило.

– Когда бросишь бухать?..

Янкин покумекал и ответил:

– Когда жиза начнёца просто охренительная, вот тада и сразу прямо…

– Твоя жизнь никогда не будет охренительной, пока ты не бросишь пить!

– Палыч, давай ты меня не бушь лечить, а!.. У меня душа болит, – заявил Янкин и стал бить кулаком себе в грудь. – За Россию, нах, болит!.. Поммашь?.. А тут ты со своими… этими… Хочу я и буду… Чё таково-то?.. Мешаю, што ль, кому?! Вить никому не мешаю!..

– Те выдали трактор! Почему ты не чистишь снег? – замученно сказал Борисов, проведя сухими ладонями по лицу.

– Я бухаю… Еслив я хочу бухать, я бухаю… Могу се позволить… И не нада мне тут… Я взрослый человек… Я и без вас знаю, что мне нада и кода…

У Борисова зачесались руки. Ему захотелось ударить Янкина, но он это себе не позволил. А всего лишь закурил.

– Палыч, дай закурить!.. – потребовал Янкин.

– Не дам!

Борисов вылез из-за стола и подошёл к окну – там был солнечный день.

– Тебе, Сеня, нету веры, – заявил участковый, стоя к Янкину в полуоборота.

– Да ну!.. – осклабился Янкин. 

– Ты обязался чистить снег, те все поверили. А ты за своё. Бухаешь, буянишь. Выполняй свои обязанности. Но ты не выполняешь. И не нада мне тут в патриотизм играть, повидал. Вы только все трепаться умеете, а ни к чему, ни к чему не приспособлены. Палец об палец не ударил, а борзоты хоть мойся. Балабол ты!..Когда же вы жить-то научитесь, а?! Не болтая, а делая!

Весь запал иссяк из участкового, он повернулся к Янкину. Тот сидел, вальяжно развалившись на стуле, и нагло улыбался. Борисов понял, что все эти его слова не взяли алкаша за живое. Он, наоборот, вон сидит и насмехается над этой речью.

– Знашь, чё, Сеня, иди-ка ты отсюда! Не хочу тя видеть! – сообщил ему Борисов.

– Зачем тада вызывал?.. – пробурчал он, встал, ворча, и удалился.

Борисов сузил глаза. Его желваки ходили ходуном.

Вдруг в кабинет ворвался глава местной администрации Венедикт Пронькин – запыхавшийся, красный, потный.

– Палыч, у нас, эта, чапэ!.. – с порога сообщил Пронькин, пытаясь отдышаться.

– Чё ещё? – заинтересовался Борисов, потушив сигарету о дно пепельницы, которая стояла на подоконнике.

– Вовка, этот… Ну, Фадеев котор, Заяшлова, этого, Кольку гондошит…

– За что? – нахмурился Борисов.

– Сам, эта, не знаю. Но бабки, эти, сказали, что он, эта, якобы с этими, «мясниками»… – ответил Пронькин.

– Кто он-то?..

– Как кто?.. Колька этот, Заяшлов!.. Давай, ехать нада, эта!..

– Ни хрена се кино и немцы! – удивлённо воскликнул участковый. –Где?..

– У этих,Заяшловых, конешна!.. – ответил Пронькин.

Борисов мигом накинул бушлат, закрыл кабинет, прыгнул в «Ниву» Пронькина, и они погнали к избе Заяшловых.

 

 15

 

Они прибыли на место происшествия. Борисов мигом вылез из салона «Нивы» и рванул во двор к Заяшловым, где было людно, где стоял шум и гам. Два сопляка сидели на двухметровом заборе и с детским любопытством наблюдали за происходящим.

А происходило следующее. Бабки верещали, мужики суетились. Юродивый Юрка Капков, по прозвищу Камаз, вообще ржал как лошадь Пржевальского. Вовка Фадеев же, габаритный бородатый мужик, орал благим матом и пытался ударить Колю Заяшлова своими кулаками. Его держали мужики, а он, как уж, вырывался.

– Сучара!! Пидорас!!! Удавлю, гондон!!! – брюзжал яростной слюной Фадеев.

Заяшлову же порядком досталось – у него кровь шла носом да была порвана рубашка. Он стоял на снегу в одних носках (правый носок был вытянут) и с униженным лицом наматывал кровь с лица на рукав. Он дрожал то ли от холода, то ли от страха. Его защищала его же супруга, Катя. Она, прыгая перед Фадеевым, хлестала его по кулакам, а иногда по физиономии, и истерично визжала:

– Успокойся!! Успокойся, я те сказала!!

– Уйди, сука, а то и те щас звездану!! – истошно ревел Фадеев.

– Уматывай отсюда!! – кричала Заяшлова.

– Мужики, да уведите вы его!! – судачили женщины. – Он же бешеный!!

Мужики были не прочь, но не могли угомонить бешенство Фадеева. А тот весь красный как рак брюзжал слюной.

И тут он вырвался, подмял Катю, отпихнул её в сугроб и замахнулся на Колю. Но тут к ним вклинился Борисов, встал перед Фадеевым и схватил его за руку.

– А ну брось!!! – грозно заорал на него участковый. – Брось, я те сказал, на хер!! Совсем, што ль, долбанулся?!

Фадеев резко вырвал руку из тисков Борисова, чуть себе по физиономии не зарядил, зло смотрел на участкового и пыхтел.

– Палыч, это, мля, он!.. – угрожающе прохрипел Фадеев, указывая пальцем на Заяшлова.

– Чё он?! – спросил Борисов.

– Эт ж он, падла, он наводит!.. Он, мля, а ты тут!..

– А ну пошёл вон туда и встал там, мля! – показав на ворота, скомандовал Борисов. 

– Нет, Палыч, ты чё – эт ж он, он, бляха-муха?! Чё ты?! – возмутился Фадеев.

– Ты фиг ли тут учудил?! Мудак, што ль?! – заорал на него участковый. – Я ща своих вызову из района!! И поедешь ты за особо тяжкие телесные!! Устроил тут, нах, самосуд!! Вон туда встань, я те сказал, бога душу мать!! Потом я с тобой поговорю!..

– Умные все, мля, нашлись!.. – пробурчал Фадеев. – Таких, Палыч, вдоль вонища портупеей нада!..

– Туда встал, я те сказал!.. Без тебя знаем…

– Посодют оне!.. Тьфу, ёпт!.. – ругаясь, Фадеев отошёл к воротам.

Все кругом молчали, наблюдали за действиями участкового. Кто-то ретировался, поняв, что «концерт» закончился.

Борисов тяжело выдохнул и глянул на бедолагу Заяшлова. Его бабью физию покрывали кровоподтёки. Что примечательно – он плакал. Его жена сидела в сугробе и тоже плакала.

– Вы оба двоя в дом!.. Поговорить нада! – сказал Борисов.

 

 

16

 

Входная дверь сразу же упиралась в дверной проём кухни. Там, в кухне был перевёрнут стол – яства, бутылка водки и посудная утварь – всё это было разбросано по линолеумному полу. Опрокинутые табуретки, капли крови.

Из прихожей они переместились в зал. Супруги Заяшловы сели на диван. Борисов в кресло.

Он, отодвинув шапку на затылок, почесал потный лоб с прилипшей к нему жирной чёлкой.

Катя сходила на кухню, намочила вафельное полотенце и принесла мужу, чтоб он его приложил к носу.

– Вот оно, значит, как, – промолвил Борисов отрешённо.

– Чё, Палыч?.. – отозвался Заяшлов.

– Я по поводу того, чё Фадей трепал!..

– Не так всё, Максим! – отрицая, заверещала Катя. – Он гадина врёт!

– Кать, давай не нада! Просто так морду не бьют! – сказал Борисов, сняв шапку окончательно.

– Да он ж алкаш пропитой! – выкрикнула Катя. – И дурак тем боле!

– Чё ж вы его тогда приветили? М?

Заяшловы молчали. Коля, прижимая полотенце к носу, свесил голову. Катя смотрела куда-то в сторону, где у них стоял телевизор. Глаза её так и бегали как бешеной кошки.

– Голяк, гляжу! – прокомментировал ситуацию Борисов.

Супруги молчали. И только часы тикали.

– Колитесь, как вас так, бедовых, угораздило? – сжав шапку, промолвил участковый.

Заяшлов перебирал свои мысли.

– Чё молчим-то? – спросил Борисов.

– Ну зачем ты лезешь?.. Зачем ты лезешь?! – вмешалась Катя.

– Так, Кать, ты мне надоела своими визгами! – обратился к ней Борисов. – Не мешай нам разговаривать!.. Иди вон на кухню, приберись!..

Она фыркнула:

– Я так-то у ся дома!.. Командир херов! – и, испепеляя ненавистным взглядом участкового, она резко вскочила с дивана и удалилась. Стала убираться на кухне, что-то нехорошее брюмча себе под нос.

– Ну-с, говори!.. – потребовал Борисов.      

– А чё говорить-то?.. – буркнул Заяшлов.

– Всё!.. Как на духу!.. Коля!

– Чё «Коля»?! Чё «Коля»?! Мне уж шестой десяток попёр!.. Мне чё неззя, што ль?! Все люди как люди, только я с боку припёк!.. Да, Палыч?! Так, што ля?!

– Коля, совесть поимей!..

– Хм, совесть!.. От совести сыт не бушь!..

– И чё? Ну, не бушь!.. Чёй-т изменится, што ль?.. Те не стыдно разве перед людьми?! Перед самим собой те не стыдно, а?! Как же ты после всего этого будешь им в глаза глазеть?! М?!

Заяшлов свесив голову, он чувствовал вину. И это видел Борисов.

– Опять мораль?!

– Не опять, а снова!.. Ты только скажи мне, ты, што ль, наводил, а? – спросил Борисов.

Заяшлов залез пальцем в рот, дёргая клык. Это так нервы у него сказывались.

– Ты, што ль? – повторился Борисов. 

– Ну я, што ль… Чё дальше будет? Расстрел, повешение!

Участковый усмехнулся:

– Так у нас мораторий, мля!.. И кто они?..

Коля тяжело вздохнул:

– Да так отморозки одни…

– Главарь есть у этих отморозков, м?

– Всё выпутать хошь?..

– По мере возможностей! Так есть главарь, иль у них анархия?

– Есть один… 

– Ну и как зовут?..

– Да Жора Каланча… Слыхал?..

– Не слыхал… И откуда ты его знаешь-то?..

– Да с «зоны» есчо!.. Вместе чалились. Честно, гад редкостный!..

– Мгм…Что ж ты с ним тогда связался, раз он гад?..

– Выбора не было… Мне сына нада от армейки отмазывать. А волчий билет щас не хухры-мухры стоит… Да и дочу в институт устраивать нады… А самому на чё жить? На копейки, што ль, ваши?.. Ты вишь, чё в стране творитца?..

– Эх, Коля-Коля!.. И ты тож решил не отставать?.. Ты бизнесмен, ты дурак пришибленный! Выбор всегда есть!Чё те в кочегарке не кочегарится? М? Я ж вот мент, не плачу же, живу от зарплаты до зарплаты!

– Знаешь, Палыч, я не такой пральный как ты, но жизнь я поболе с твово пожил. Всякой мразоты навидался… Как ты кончать не хочу… Хм, от зарплаты до зарплаты!..

– Ой, Коля, кончай философию гонять! – резко отрезал Борисов. – Башка щас треснет! Сдаёшь – сдавай до конца! Не хер тут!..

– Ухандакают меня, Палыч! И тя могут – запросто так! Здесь всё серьёзно!

Борисов устало провёл ладонью по лицу:

– Твою мать! Твою мать!..

– Палыч…

– Чё?..

– Бросай ты это дело!.. Не нада…    

– Не могу, Коль, кодекс не позволяет… Выкладывай, сколько их?..

– Эх, тупой же ты, Палыч! Мертвецами вить станем!..

– Ничё, все когда-нить умрём!.. Чё бояться-то?.. Ну, сколько их голов?

Заяшлов покусал указательный палец и ответил:

– Пятеро… Или шестеро…

– Или?..

– Пятеро, да, пятеро! 

– И чё – давно промышляют?..

Заяшлов явно не хотел отвечать на этот вопрос, но всё же выдавил из себя:

– Как Каланча откинулся, так и пошло-поехало…

– А когда он откинулся?

– Вроде как два месяца назад… – Заяшлов задумался, глянув в потолок, и дал точный ответ: – Да, два месяца назад!

– Тц, н-да!.. – Борисов укоризненно помотал головой и спросил: – Терь когда появятся?..

– Завтра ночью хотят… Так, по крайней мере, сказали…

– И терь кто на очереди?..

– К Табаковым…

Борисов нахмурился, почесал кончик носа, надул щёки, выпустил воздух и шлёпнул губами. А потом, ничего путного не придумав, спросил:

– Они чё – план, что ль, выполняют?!

Заяшлов не ответил.

Тем временем Катя с веником и совком стояла в прихожей и подслушивала.

– А кто там у Табаковых? – поинтересовался участковый.

– Тёлка годовалая.

– А чегой-т они телят-то губят?..

– Да щас спрос на говядину пошёл, вот Жора и оборзел. – И прошептал: – Денежки любит.

Борисов провёл ладонью по потному лбу.

– Кто их, блин, не любит!.. А он за что сидел-то?..

– Кто?..

– Жора твой!..

– А-а, он!.. Та, по мелочи! Какого-то мужика бутылкой спетушарил…

Борисов ещё более нахмурился. У него вдруг стало болеть в висках.

– Хм, ничё се мелочи!.. А потом?..

– А потом он откинулся – ни работы, ни денег! – продолжал вещать Заяшлов. – Ну он план придумал, кодлу собрал! Все матёрые! Звери!

– Блин, как всё просто! – изумился Борисов и потёр виски. – А ты сам на это подвязался? Иль подначил кто-то?

– Иза неё!.. – прошептал Заяшлов, мотнув головой в сторону дверного косяка, там была прихожая. – Она как увидала задаток, так кипятком ссать начала. Дескоть, давай, хде есчо таки деньжищи заработаешь!

– Не слушай его! – влетев в зал, завизжала Катя. – Он не знает, чё городит!.. А ты, Борисов, воще чё зесь делашь? На работе занятца нечем?

Борисов схватился за больную голову и зевнул от утомления.

– Кать, ты представляешь, а я на работе щас! – дерзко произнёс он. – Вот щас вас обоих привлеку – и мне премия будет! Мизерная – но моя!.. Так что, Катя, решай, иль те пол подметать, иль на шконке сидеть?!

Катя, попыхтев, яростно покусав нижнюю губу, всё же замолчала, но осталась стоять.

– Кать, правда, уйди, а! – сказал ей муж. – Не стой над душой!

– Щас сам пойдёшь!.. – прошипела она ядовито и ушла.

Борисов, сидя, заглянул в прихожую и прошептал:  

– Н-да, Коля! Все проблемы из-за баб!.. Значит, завтра ночью, говоришь, у Табаковых?

– Я тебе всё выложил!.. Вот захерачат меня!..

– Не захерачат! Не бзди ты!.. Короче, Коль, слушай меня сюда! – менторским голосом промолвил Борисов. – Терь ты мой осведомитель! Ежли что-то пойдёт не так, те хана. Два года максимум, иль с подпиской. А так – я тя выпутаю из этой байды, да ещё спасибо те скажу. Как этот Жора с тобой свяжется, позвони мне и сообщи, когда, где и во сколь?.. Всё уяснил?..

– Да, всё!..

– Ну вот и хорошо!..

– Звездарики нам, Палыч!

– Не вешай нос, Коля!

– Твои бы речи, да…

Борисов задорно хлопнул себя по ногам и встал с кровати:

– Ладно, пошёл я! Засиделся тут у вас!

– А что по поводу морды сказать? – спросил Заяшлов.

– Ну… Ну ежли спросят, скажешь – напоролся тут на одного по пьяни, махался!..

Борисов хотел было уже выйти, но вдруг остановился и полюбопытствовал:

– Слушай, Коль, а как Вовка-то допетрил, что эт ты?..

Заяшлов хмыкнул, но ответил:

– Сивуха язык развязала…

– Бывает!.. Ладно, Коль, не отчаивайся!.. Замнём мы эт дело. И исправленному верят.

Сказал это Борисов, откозырял ему и вышел, оставив Заяшлова в глубоких раздумьях.

 

17

 

Народ рассосался. Лишь Фадеев, отойдя от бешенства, курил возле крыльца. И ждал участкового.

Тут появился Борисов. Он подошёл к мужику и, сузив глаза от ярких солнечных бликов, сказал:

– Чудак ты, Вовк!..

– Почему это? – грозно пробурчал Фадеев.

– Не он это!..

– В смысле?.. Он мне сам сказал…

– Да мало он чё те сказал!.. Не он это!.. Кто-то другой, а кто, хрен разберёт!.. Так что, Вова, ты был не прав, когда распускал свои руки!..

– И чё терь делать?..

– Ничё!.. Живи дальше, дыши носом!.. Я тя в первый раз прощаю!.. Они? Не знаю!.. Ну заявят – тада уж будет другой разговор!.. Так что давай, покеда!

Оставив Фадеева в замешательстве, Борисов покинул двор Заяшловых.

В небе пела хмарь. Под ногами бурчал снег. Голову буравили мысли. На душе вдруг стало легче.

Но тут его остановил Юрка Капков, тот юродивый по прозвищу Камаз. Он, расхристанный, бездельно повис на штакетниках забора палисадника Заяшловах и щурился. От него несло силосом и немытыми зубами.

– Чего те, Капок?.. – раздражительно спросил Борисов.

– Подь сюды!.. Дело есть!.. – ответил Капков, осклабив челюсти с грязными зубами.

Борисов злобно сплюнул в сторону и подошёл.

– Чё за дело?..

– Хер сварился! Будешь есть?.. – сказал Капков и придурковато заржал.

– Слышь, Юрка, я те щас в морду дам!.. Не погляжу, что ты инвалид!..

Капков распластал на своём лице дебильную улыбку.

– Не давай!.. Морда моя!.. Дый лучш курнуть!.. – заявил он.

– Матери вон иди лучше помоги!.. Хватит хернёй страдать!..

– Не чеши, а?.. Дело моё!.. А мамка пускай, чё те от этова, убудет, што ля?.. Ну дашь, нет?.. Чё те – жалко, а?..

Борисов извлёк из наружного кармана бушлата пачку сигарет и протянул одну Капкову.

– Да на, высмыкай!.. Вредитель!

Камаз вытащил сигарету, не поблагодарив, и попросил огоньку.

– Чё тама?.. – спросил он.

– Где там? – не сообразил участковый.

– Чё тама гавкались-то эти?..

– А тебе-то с чего знать?..

Капков усмехнулся и пожал плечами, ответив:

– Просто нада знать…Чё неззя знать?..

Борисов отвернулся от него, смотрел на блестящий горизонт, где из сугробов высунулись мёртвые остовы ферм.

Борисов тоже смолил и молчал, ощущая, как мороз щиплет ему нос и щёки.

Капков затянулся, а потом выдул из себя дым, закашлялся, захаркался.

– Слышь… – позвал он участкового, трепля его за плечо.

– Чего те ещё?.. – прогундосил Борисов.

– А вот бы было бы такое!.. Взять, короче, и собрать все водоёмы (озёра, речки, моря, короче, окияны) в одну большую, короче, лужу, мля…

– Зачем?..

Борисов недоуменно покосился на Капкова.

Тот не ответил, а продолжил:

– А потом – такой – взять всех людей, короче, со всего мира и слепить из них огроменного, короче, великана… А потом взять все деревья, короче, со всего мира и сделать из неё, короче, большущую дубину…

– И чё?..

– И вот етот, мля, великан подошёл бы к этой самой большой, короче, луже и со всего бы маху херанул бы по ней своей, мля, дубиной… Эх, здорово было бы посмотреть на эти большие брызги!.. Хе-хе-хе, мля!.. Брызги, мля!.. Хе-хе-хе!..

Борисов укоризненно помотал головой:

– Дебил ты, Капок, и не лечишься!

И он пошёл своей дорогой.

 

18

 

Дед Ваня сидел за столом на кухне, не включив свет, и безо всяких дум таращился в окно. Там блуждал калика-вечер. Он отрубил солнечную голову от небесного тела и швырнул её об горизонт, забрызгав всё кровью.

Тьма сгущалась. На улице бегал мороз и ощущался в избе.

Старик, кряхтя, затопил печку-голландку. Потом он вернулся к столу и стал трескать вчерашнее молоко вприкуску с луком и чёрствым хлебом.

Кот Микроскоп, бормоча и щурясь, грелся у печки.

Два старика в одном доме.

Вскоре дед Ваня услышал в сенях топот, позже открылась, скрипнув несмазанными петлями входная обитая дерматином дверь, за которой оказался его внук Максим.

– Здорово, дед! – воскликнул он, разуваясь на половике.

За его манипуляциями следил кот.

– Здоров, – сказал с набитым ртом старик. – Айда молоко с луком рубать!

– Не, я дома поел!.. Затопил, гляжу!..

Максим прошёл на кухню и пожал старику руку.

– А я вот сижу… Чё-т захотелось молочка с луком! Страх как!.. – сообщил дед Ваня.

Максим зажёг свет, сел за стол, на табурет.

– А ты чё впотьмах сидишь-то? – спросил он деда.

– А чё?.. Не богадельня, чать!.. На улице вон есчо пока святло!..

– Да уж, светло, темень одна!..

– А чё, Максют, куда смотреть?.. Глаза и так не видят… А вить кода-то всё видели… А счас ничё не видят… Какой смысл, а?..

– Не знай! – пожал плечами Максим.

– И я вот не знаю!..

– Дед, я закурю?..

– Да кури на здоровье, чё спрашиваешь?..

Дед громко отпил из бокала молока. Кот Микроскоп, подложив под себя лапы, лёг и задремал. Максим переместился к окну, открыл форточку, дохнуло морозцем. Он выпростал из тумбочки пепельницу и закурил.

Сигаретный дым окутал его задумчивое лицо.

В окне раскинулся мрак.

– Дед, расскажи о моём отце, – вдруг попросил Максим и затянулся.

Дед Ваня потёр веко, недоуменно выпятив нижнюю губу.

– А чё о нём гутарить?.. Хороший был мужик! Хозяйственный! Дурак, правда!.. По дурости своей и сгинул!.. Не сберёг его Бог-то!.. Вот как!..

Максим отвернулся от загипнотизировавшего его окна и прижался задом к краю подоконника.

– А подробностей не знаешь, как его убили?..

Дед Ваня скорчил на лице гримасу, вспоминая дело минувших лет.

– Да вот все и подробности!.. Порол с какими-то дураками… А пить с дураками себе дороже!.. Ну, небось, слово за слово, драка, ну и зарезали его… Фиговая смерть, я те скажу!.. Все народы мира никода не успокоятца, покуда друг друга не перегрызут…

– Н-да, печаль!..

– Чё за печаль-то, а?..

– Да бессмысленно жить, бессмысленно умирать…

 

19

 

Борисов заглянул к Олегу Табакову, дабы его предупредить о том, что он следующий на счету у «чёрных мясников». Они вместе договорились засесть в засаде около часу ночи.

Олег Табаков был не из пугливых. Воевал в первой чеченской кампании, вернулся с обожжённым лицом и изуродованной душой. Много калдырил, но никогда не дебоширил. Жена его – Алёна – понимала его душевное положение и не лезла к нему с упрёками. Молча терпела.

Табаков приготовился: зарядил своё двуствольное ружьё и ближе к слетающей на грешную землю ночи засел на веранде ждать гостей.

Промёрз весь, но терпеливо ждал. Алёна пару раз выходила его проверить, но он гнал её восвояси. Потом к нему приехал Борисов, «бобик» он оставил в стороне, чтобы никто не заметил, что он здесь.

Курили, молчали, потому что не о чем было говорить, ждали.

Но «гости» так и не заявились.

                             

20

 

Ночь целовалась с щипастым морозом. Ночь возбуждённо искрилась мириадами звёзд. А сияющая луна убывала.

Немецкая овчарка Найда неожиданно гавкнула, заскулила и затихла.

Заяшловы резко очнулись, когда раздался звонок в дверь. Катя испуганно таращилась на Колю.

– Они, да? – пролепетала она.

– Наверняка… – ответил он.  

Коля, зажмурившись, протёр глаза. Потом помотал головой, отходя от дрёмы.

– Не ходи! – прошептала Катя.

– Да чё ты?.. Может, эт Борисов?..

– Как же он надоел, этот Борисов! Убили бы, што ль, его!..

– Ты чё такое городишь, дура?! Совсем, што ль, ёкнулась?!

Коля натянул трико, надел тапочки, пересёк прихожую, вошёл в сени и, щёлкнув щеколдой, открыл дверь.

Глаза его вылезли из орбит. Перед ним стоял с хищным скалившимся лицом Жора Каланча со всей своей бандой.

– Чё ж ты дверь открываешь, не спросив? – шутливо поинтересовался Каланча. – А вдруг по едалу дадут – и звездец!

– Да я, ета… – проблеял Заяшлов.

– Которое?..

– Я догадывался, что вы приедете…

– Догадывался?.. Хм, удивил, Коля, удивил!..

– Так договаривались, на сёдня же!.. Разве нет?..

– А-а, вон чё!.. Ну да, ну да… Коль?..

– Чё?.. – просипел Заяшлов.

– Я тут услышал одну странную вещь, Коля!.. Что якобы к те мусорок один ваш тут здешний захаживал!..

– Да, было дело!..Те кто сказал?..

– Сорока на хвосте принесла!.. – хмыкнул Жора.

Банда вслед за ним издала смешки.

– Ты чё-то ему сказал?..

– Не… нет, правда, я ему ничего не говорил…

– Коля, не нада мне ля-ля!.. Судя по твоей роже, ты ему чё-то сказал!.. Я прав? Я прав! Так что, Коля, не обессудь!.. Всё в жизни бывает!.. Ты ж знаешь?!

И с этими словами Каланча вонзил в живот Заяшлова длинное лезвие свинокола. Вынул и вонзил ещё раз. И провернул. Заяшлов скорчил гримасу боли и заскрипел зубами.

Перерезав Коле шею, Каланча вместе с кодлой вошёл в избу, чтобы не оставлять в живых всех свидетелей этой истории.    

 

21

 

Не дождавшись звонка от Заяшлова, Борисов в момент расправы позвонил ему сам, но телефон не отвечал. Он бранился и курил.

Вдруг его душу заполонила тревога.

– Чё-т мне как-то не по себе! – сообщил он Табакову. – Поеду я!.. К Кольку поеду!..

– А вдруг оне щас прийдут!.. А тя нет!.. Я один-то не справлюсь!.. – забасил Табаков. – Одного-двух уработаю!.. А вот остальных…

– Да не будет их, по ходу. Надули нас как пацанов!.. Сука! Мля!..

Борисов покинул двор Табаковых, добрался до своего «бобика», сел, завёл двигатель и поехал к Заяшловым разбираться.

 

22

 

Из проулка мгновенно вынырнул грузовой «УАЗ» со спальником. В тот момент к Заяшловым подъезжал Борисов. Но, заметив улепётывающих злоумышленников, он, дав газу, погнался за ними. Он нисколько не сомневался: это были они.

Он прибавил ходу. Зимние покрышки яростно въедались в белоснежную плоть снега.

Мясники нырнули к Молодёжной улице, а там уж рукой подать и до большака.

Но Борисов не отставал, упрямо гнал за ними на всех скоростях.

Молодёжная улица заканчивалась, вскоре показался большак.

Борисов вдавил педаль акселератора в пол на всю железку, догнал и даже обогнал мясников. Он резко крутанул «бобик» в их сторону, бортанув их в кабину.

Они же в свою очередь бортанули его и, не давая спуску, выбили с дороги. «Бобик» участкового слетел с большака, сбив на обочине сугроб, и угодил в кювет, опрокинувшись на бок. Мясники резко дали по тормозам. Они, недолго думая, выбрались из кабины машины и побежали к кювету.

Борисов, придя в себя, вылез из покорёженного автомобиля через лобовое стекло и тут же вытащил пистолет. Его нижняя часть лица была в крови, так как он сломал себе переносицу. Кровь шла носом.

Злоумышленники спускались к нему.

Борисов, тяжело дыша, попятился, проваливаясь в снег.

– Стоять, мля, пендосы!.. – прохрипел он в мороз, выдавливая огромные скопления пара из уст. – Не двигаться!.. Перестреляю к едреням!..

Между ними сохранялась приличная дистанция. Их всех освещали зажжённые фонари «бобика».

Жора Каланча подал голос, ехидно оскалив свою сухопарую физиономию:

– Ты вляпался, мусор! Тебе край!.. Я знаю, кто ты и чем ты дышишь!..

Борисову не понравилась его блатная менторская интонация.

– А ну заткнулся быстро!.. – резко парировал он, продолжая держать их на мушке. – Не напугаешь!.. Я и так пуганый!..

Каланча вальяжно жевал зубы и взирал на участкового как-то свысока, как будто всё знал наперёд. Кто-то из мясников смачно харкнул.

– Край те, мусор!.. – высказался Жора. – Не на тех напал!..

И покуда Каланча отвлекал Борисова, один из мясников, который был ближе всех к участковому, оказался более ловким, будто всю жизнь занимался этим. В его руке мигом материализовалось вострое лезвие свинокола, которое в мгновение ока, пробив бушлат и форму, проникло в живот Борисова. Он даже не успел ничего сообразить. Только посмотрел в решительные глаза своего душегуба. Он даже забыл про пистолет, лишь одна мысль застила ему разум: «Какой же я мудак! Парней нады было позвать! Парней! Теперь всё!». Молодчик пырнул его ещё два раза и отступил, чтобы не запачкаться кровью.

Борисов схватился за живот. Ему было больно, и он почувствовал ладонью теплоту собственной крови на своих руках.

И тут мясник вонзил нож ему в шею. Потом ещё раз. И ещё.

С поражением во взгляде Борисов пал на колени, захлёбываясь кровавой пеной.

Под ногами мясников скрипел снег, предвещая о конце.

Каланча, довольно улыбаясь, вырвал из его руки пистолет, присел на корточки и ядовито прошептал:

– Зря ты всё это затеял!.. Не нада было!.. Мудак!.. Я же Жора Каланча, и я не люблю, когда всякие недоделки, вроде тебя, суютца в моё дело!.. Теперь ты труп!..Нада было эт те?.. М?..

Борисов, понимая, что скоро умрёт, заглянул в глаза Каланчи, хищные до предела, колючие, как вся жизнь.

Жора ухмыльнулся, поднялся и приставил дуло пистолета к голове Борисова.

– Так нада!.. Бывает и хуже!.. – заявил Каланча, держа палец на скобе спускового курка.

Борисов, возможно, хотел что-то сказать, да не смог, смерть его настигла в одно мгновение.

…Участкового нашли лишь рано утром, когда собаки слизывали его мозги со снега. Его простреленная голова едва отходила от шеи. Он окоченел за ночь. А его лицо деформировалось в застывшую маску недопонимания. 

 

***

 

…Всё так и было!

Страшная та была ночь. Четыре трупа: семья Заяшловых три человека, да сам Максим Борисов.

После этого случая жизнь в глуши пошла своим чередом. Молодёжь справляла свадьбы, рожала, разводилась. Были и бытовые драки. Старики умирали. Колхозники и их семьи выживали. Кто хотел спиваться – спивался. Кто хотел умереть – кончал жизнь суицидом. 

А «чёрных мясников» так и не споймали. Они пропали с концами. Больше этим делом никто не занимался. На жаргоне ментов – это «глухарь».

Дед Ваня после похорон внука пожил ещё полгода. Он сдал очень, опосля приказал себе долго жить. Похоронили его рядом с Максимом и давно почившей супругой, бабой Зоей.

Светлана после сорока дней вернулась вместе со всем скарбом в родной город, к своим родителям. Об её судьбе мне больше ничего не известно. Может, замуж вышла. Может, нарожала детей.  Кто её знает...

А дальше – больше!..

Представляете, летом вернулся дядя Саша Зиновьев. Все, конечно, были удивлены его внезапному возвращению. Он нам всем рассказывал весьма забавную историю, что якобы он через какой-то портал попал в другой мир, где всё не как у людей. Существ там каких-то видел, странный транспорт. Но ему никто и не поверил, наоборот, ржали как сивые кобылы. Даже слухи поползли, что он, дескать, где-то в другом селе отсиживался, дескать, сивуху порол у какой-то там полюбовницы. И смех, и грех.

Я же, в свою очередь, помирился с Аделем Бесингалеевым. Мы всё-таки с ним друзья были.

Вот, что было…

Герои разные бывают. И без сомнения, участковый Максим Борисов был одним из них. Он верил в себя, в свои возможности. Но эта вера его и погубила.

Он ушёл в небытие – последний хозяин глуши…

И то время ушло вслед за ним… 

 

 

февраль-март 2017

Спешневка-Ульяновск

 

 

 

Комментарии: 0