ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

  

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания.

 

Две алые гвоздики

 

Тьма сожрёт наши лица и память о нас,

Поруганью предаст и разбою.

Не печалься, мы гибнем, кончается бой.

Навсегда уходящему Солнцу, Солнцу героев

Помаши на прощанье рукой.

 

Оргия Праведников – Das boot

 

1

 

Два пастушонка, мальчишки Никитка Солодовник и Сашка Петренко, жгли костёр на обрывистом берегу Днепра. Они запаслись картошкой, зелёным луком, щепоткой соли. Удили рыбу. Решили уху сготовить. Хлеба только нема, но не беда.

…Расхотелось ухи. Увидели внизу чей-то разложившийся труп на песчаном бережке.

– Чо рубать бум? – спросил Сашка у Никитки.

– Не бзди, а ты! Костёр шас догорит, картоху рубанём! – вышел из затруднения Никитка.

А труп себе лежит на спине ногами в воду. На левой ноге был сапог – весь в тине, передняя часть подошвы болталась, будто каши ждала. На правой – отсутствовал – лишь бледно-синяя нога с обглоданными пальцами. Видать, рыбы постарались. Постарались и с лицом, так как в небеса таращился оскаленный череп с ошмётками мяса и илом, забитым в глазницы и ноздри.

Мертвец мальчишек нисколько не удивил.

– Наш? – спросил Сашка. – Как думышь…

– Не, какой там, фриц! Сураз видать по одёжке! – ответил Никитка.

– Скоре вони буде, шо не продохнёшь! Дывай отведём коров!

– Кудыйть тя понесло?

– Пошли к Екатериновской миле!..

Никитку смутило предложение.

– Далеко. Да и не нравитца мине ет место!.. Ишо на фрицев напоремся, пенделей надают! Ну на хрэн!

– Ды не боись, а ты! Кому наши пять голов нужоны?

– Я не боюсь! А вот ты упокойника обосрался!

– Чо ёго пужатца-та? Ляжит се, пучитца! Нехай! Вонища будя! Ет да!

– Вонища ёму! Што ты – какой пан! Вонища-смердища! Картоху рубанём, тады решим! Нады, не нады!

Сашка лишь тяжело набрал воздуха в грудь и также тяжело его выпустил.

Коровы, тощие, с испещрёнными навозом боками, аппетитно щипали степную траву, поднимали свои мирные рогатые головы, усердно жуя, взирали на мальчишек стеклянными большими луковицами глаз и отмахивались хвостами от нудных слепней и всякой другой мошкары. Им было всё до фени, этой скотине.

 

…Солнце пекло в зените. А небо сползало на землю пышными гроздьями облаков. Мальчишки лежали на земле, заложив руки под голову, в их светлых глазах отражалось величие небосвода. Они жевали травинку и представляли, как они, словно птицы, лётают среди этих пушистых созданий, тянущихся из ниоткуда в никуда.

– Ныкит, – позвал друга Сашка.

– Аю! – отозвался Никитка.

– Те страшно?

– Ты о чём ет? – Никитка повернул к Сане лицо. – Чо взяло?

– А вдрух придут наши, ети, и всех постреляют!.. Хрэн с етими, фрицами! Маменьку жалко, диду, тя жалко и мине жалко!

– Чо ты оказию молотишь? Вон костёр тухнет, бросай картоху!

Сашка сел на корточки, выплюнул травинку изо рта, полез в котомку и высунул оттоле четыре картошины, расшвырял под углями лунку, побросал туда корнеплод и завалил горячей золой. Сел, стиснув руками ноги, и начал ждать. Он насвистывал немецкую мелодию, которую услышал в селе, «Ах, мой милый Августин!».

– Диду сказал, шо от наших, етих, тож спасу не буде! – пробормотал Сашка.

Никитка резко сел и осадил друга словами:

– Итит тя, Санька, вместе с дедом! Дед твой лопочет, хрэн чо пойми! И ты туды ж!

– Ну диду знат, чо гутарит!

– Ну вас! Каки-то вы!..

– Каки? – спросил Сашка, оглянувшись на друга.

– Не таки!.. Зато при фрицах, нады знать, охэренно живётца!.. Чо-та у Цурко увели коня (добрый конь был!) – и нема ёго!.. Все оне – нонче лыбу тянут, шо уши трескаютца, а завтре, бачишь, гуртом снарядют к стенке и стрельнут!

– Да я прост так сказал!

– Ну тя, мелешь, чо не знашь, как и дед твой пердючий!

Они, посыпая солью, схомячили картошку, стрескали лук, вроде заморили червячка.

А где-то за извилинами горизонта грохотало – где-то там велись бои.

 

2

 

Самолёт – одномоторный ЛаГГ-3 – они приметили где-то к трём часам дня. Они отогнали скотину от оврага на разнотравье Екатериновской мили. Сами сели, примяв ковыль, болботали о своём, мальчишеском.

Как вдруг веснушчатое лицо Сашки исказило изумление, глаза выпучились, нижняя челюсть отвисла, и он стал медленно вставать в рост.

– Ты чо? – полюбопытствовал Никитка, заметив метаморфозу друга.

– Зырь! – сказал Сашка и указал пальцем на восток.

Никитка услышал звук мотора, застрекотавший в небе. Он, продолжая сидеть, развернулся и запрокинул голову.

И увидали самолёт. Сперва подумали на немецкого разведчика, что летал тут два месяца назад.

Но это был ЛаГГ-3, хотя мальчишки не ведали об том.

Сначала самолёт был точкой, с каждым приближением всё увеличиваясь в размерах.

Никитка тоже встрепенулся на ноги, подставив к бровям козырьком правую ладонь.

Самолёт был объят пламенем, дымил страшно по-чёрному и пикировал к земле с чудовищным воем.

– Горит! – воскликнул Сашка.

– Так эт наш! – воскликнул Никитка.

– Шас шарахнетца! – пискнул от страха Сашка и панически заметался по полю, схватил кнут, стал стегать воздух, погоняя недоумевающих коров.

– Да стий ты! – выкрикнул ему Никитка, смеясь над Сашкой.

– Шарахнетца а то!

Никитка махнул на него рукой, мол, пускай делает, что хочет, раз такой глупый. Он стоял и наблюдал. Вот из кабины пилота выбросился человек и распустил парашют. Словно огромную пушинку лётчика потянуло вниз, где как груди женщины торчали омёты сена.

– Там лётчик! – выкрикнул он Сашке. Оглянулся вновь на его старания. – Да брось ты их, итит твою!..

Самолёт пролетел над их головами, обдав запахом дыма и, быстро снижаясь врезался в землю в трёх километрах от них. Рвануло так, что мальчишки мигом присели, а коровы от страха шарахнулись кто куда и бешено замычали. Догорая в степной траве, каркас машины дымил высоко в небосклон.

Никитка заметил, где приземлился лётчик, и помчался к нему.

– Ты кудыйть?! – крикнул ему вдогон Сашка.

– Тудыть!

– Не бехи! Фриц ет!

– Сам ты фриц ссыкатный! Наш ет, наш!

– Ныкитка, не бехи! – отчаянно кричал Сашка.

Никитку уже было не остановить. Вот он уже возле пилота, который, упираясь ногами в землю, тянул на себя стропы парашюта.

– Дядь, помочь? – поинтересовался он, выскочив из-за спины пилота.

Лётчик глянул на него сквозь запотевшие очки и сказал:

– Уйди в сторону!.. Я сам!

Справившись с парашютом, свернув его в рулон, пилот, перевязывая стропы, сидя на коленках, спросил Никитку:

– Чё за место, пацан?

– Волошское, – ответил Никитка.

Пилот, сняв шлем с очками, почесал потную голову, задумавшись, а потом опять спросил:

– Немцы есь?

– Как тли!..

– Тц!.. Херово!..

Тут подбежал Сашка с кнутом:

– Ну, чо?..

– Наш он, – сообщил ему Никитка.

– А вы какого хотели? – спросил их пилот, невесело улыбнувшись.

Он поднялся и взвалил на плечо связанный парашют. Лётчик был коренаст, его нижняя часть лица закоптилась гарью. Желтозубая улыбка. Голубые глаза.

– А вы, дядь, разведчик? – спросил Сашка.

– Разведчик, разведчик! – ответил пилот.

Никитка толкнул Сашку локтем в бок, прошипев как сдутая камера:

– Чо ты лезешь?!

Пилот внимательно глянул на них:

– Пацанва, щас, наверно, немцы нагрянут… Чать, наверно, видали меня! Нада схоронитца где-нить!

Никитка тут как тут:

– Вон, видите, скирда! Там можа? – Он указал пальцем на небрежно справленный омёт сена.

Пошли.

По дороге Никитка спросил:

– Сбили?

– Сбили, зениткой! Заметили, суки!

– Дядь, а война закончитца? – спросил Сашка.

– Чё вы мне всё: дядь да дядь?! Гриша я!

– А я Ныкита! А ет Сашка! – представился Никитка.

Они ради знакомства пожали друг другу руки.

Добрались до омётов. Пилот, что назвался Гришей, избавившись от перчаток, выгреб из низа скирды сено, засунул в углубление парашют, разделся, определив туда и свою пилотскую форму. Потом последовали планшет с кобурой. Из планшета выпростал бумаги с картой, из кобуры – пистолет ТТ. Всё это добро забросал сеном. Отошёл на небольшое расстояние, вырыл рукой небольшую лунку в земле, положил туда оружие, закопал, замаскировал вырванной полевой травой.

– Спички будут? – спросил он у ребят.

– Шас я! – сказал Сашка и пустился бегом к тому месту, где лежала котомка, удочки и кнут Никитки.

– А зачем спички? – спросил Никитка.

– Да документы ценные! Сжечь нада! А то враг дозебритца!

– Мгм! – протянул Никитка, как будто понял.

– Офицерья полно? – спросил Гриша и сел, привалившись спиной к сену.

– Да есь тамы один такой!

– А полицаи?

– Учитель у нас полицай!

– Учитель?..

– Ага! По истории! Хад ишо тот! Ну ишо там пяток буде! Хуи каки-та!

– Попал я в переплёт!

– Вам сховатца надыть!

– Нада!..

– Токмо вечером. Как сумерки ляхут!

Сашка вернулся, развернул свёрток и протянул пилоту. Там лежал коробок, а в нём три спички.

Гриша отошёл на безопасное расстояние от омётов, сжёг документы, карту и спрятался в другой скирде сена, оставив себе на всякий пожарный небольшой обзор.

Обгорев, фюзеляж самолёта переломался, и хвостовая часть ухнула оземь.

То ли немцы плохо вели наблюдение, то ли они просто потеряли из виду самолёт, но патруля так и не случилось.

 

3

 

Как только солнце закровоточило на западе, ребята собрались уводить стадо в село. Они разбудили от цепкого сна Гришу и предупредили его, что скоро вернутся за ним.

Гриша терпеливо ждал их. Сено кололось, кожа чесалась. Он думал о себе, о дальнейшем и корил себя за то, что так нелепо нарвался. Он даже подумал о своей скорой смерти.

Вернулся Никитка, но без Сашки. Гриша насторожился:

– А где малой?

– Дома уж, поди! Не пошёл, хряк, – ответил мальчишка. – Да не, он не растрезвонит!

– Надеюсь!..

– Мы могилы!..

Гриша хмыкнул. Ему нравилась серьёзность Никитки, это его делало весьма взрослым и ответственным.

– Пойдёмте! – сказал Никитка.

– Куды?

– В село… Я мамке сказал, шо вас нашли! Она хутарила, вас сюды привести! Ну – к нам!

– Так там же немцы!..

– Задворками прошмыхнём!.. Да не, не боитесь, никто нас не споймат! И тем боле хата у нас крайняя!

Гриша почесал нос, размышляя над словами мальчишки. Выхода не было – всюду вражья территория, просто так с пистолетом не пройти.

И пришёл к выводу:

– Ну, лан, айда!

Гриша выбрался из стога, отряхнулся от сена.

Небо сожрали сумерки, и синь покрыла землю. Некогда разгоряченный воздух сковало прохладой.

Где перебежками, где пригибаясь, Гриша с Никиткой, который шёл впереди, добрались до Волошского. Чернота изб высовывалась из тёмно-синей пелены. Отдалённо слышались немецкая речь и лаянье собак.

 

Хата, где жили Солодовники, точно была крайней. Они, никому не попавшись на глаза, словно воры, проникли во двор. Матери дома не было. Оставив Гришу в сенях, Никитка отправился искать мать.

Гриша сел на лавочку рядом с ведром, наполненным до краёв водой. Он хотел пить, но не стал, так как у него были грязные руки. Он часто чесался и везде – всё из-за сена. Вскоре вошла мать Никитки, Мария Солодовник, высокая женщина зрелого возраста. За ней следом юркнул Никитка.

– Не бехай по дому, – сказала она тихо.

Никитка послушался.

Женщина была повязана платком, одета в глухое платье неопределённого цвета и фуфайку. В руке она держала дойницу, снаружи стенки которой были обезображены ошмётками навоза. Внутри пузырилось парное молоко.

– Ет Гриша! Он лётчик. Наш, – сообщил Никитка матери.

Гриша смущённо посмотрел на женщину.

Она же в свою очередь мимолётно воззрилась на него потухшими уставшими глазами неясного оттенка. Не было там искры жизни.

Гриша поздоровался.

Она ничего не ответила, лишь глухо сказала сыну:

– Уведи его в баню. На чердак.

Никитка кивнул головой…

Мальчишка провёл Гришу через двор, открыл калитку. Прошли мимо калды с отвалившимися переводинами, вышли на зады. Здесь рос бурьян. Стояла мрачная сельская тишина. Они подошли к перекошенной бане. Никитка ключом отпер замок и открыл провисшую на петлях дверь. Они вошли в помещение – здесь было темно и тепло.

– Влезайте туды! – указал Никитка на чердак.

Кормя себя смутными сомнениями, Гриша повиновался.

Мальчишка ушёл, заперев дверь бани.

Гриша остался один в темноте, среди тенёт и паутин. Он дал глазам привыкнуть к темени, а потом отыскал в кармане брюк военный билет, извлёк его и подложил между стропилой и кровельной доской, а после уселся к трубе печки, пригрелся. Сидел, вспоминал мать, своё родное село, речку Свиягу, куда часто ходил рыбачить, купаться, а как половодье, так на лодке плавал. Но всё это осталось далеко-далеко, что рукой не подашь.

Через какое-то время явился Никитка с поклажей в руках. Он сообщил:

– Мамка сказала, вам помытца!.. И от – переоденьтесь! А там – в платенце – перекус! Молочка мамка налила! От!

– Спасиб вам!

Никитка промолчал.

Гриша указал пальцем на ворох одежды:

– Чё это?

– Шмотьё!.. Папкины!..

– А батя, што, на войне?

– А хрэн ёго знат!.. Можа!..

Никитка не стал больше разговоры разговаривать и ретировался.

И Гриша опять остался один.

 

4

 

Однажды Мария принесла Грише чугунок с пшённой кашей. Он спустился в предбанник, сел подле неё, принял из её рук, мозолистых, жилистых, чёрных от работы, тёплый чугунок, деревянную ложку, краюху хлеба и стал есть.

Она смотрела на него, и её губы подрагивали в лёгкой стеснительной улыбке.

Мария не выдержала и поинтересовалась:

– Ты, Гриш, откуль родом бушь?..

Он оторвался от еды и с набитым ртом, что каша едва не вываливалась наружу, промолвил:

– Со Спешневки…

– А хде ет Спешнёвка?..

– Далеко отсюда!.. Куйбышевская область знаете где?

Она отрицательно помотала головой.

Он спросил:

– Там ещё город есть, Ульяновск! Родина Ленина. М?

Она снова замотала головой, произнеся:

– Не, не знамо мне…

– Поволжье!

– А, Поволжье!..

И больше ни слова.

Грише было интересно, о чём думает эта тёмная женщина, но спрашивать не стал.

Когда он поел, Мария забрала посуду и удалилась.

После этого она у него больше ничего не спрашивала.

Зато Никитка приходил и подолгу сидел в бане, разговаривая с Гришей, расспрашивая его обо всём, что ему приходило на ум.

 

5

 

Большая свинья, заливаясь душераздирающим взвизгом, бросилась со двора тёти Фроси. У свиньи была насквозь продырявлена штык-ножом шея, из которой обильно хлестала багровая кровь. Со двора вышли четверо хохочущих и лопотавших на своём языке немцев, подвыпившие, в нестиранной форме, местами залатанной, физии потные, небритые. Был ещё пятый – мрачнее тучи. За ними спешила хозяйка, тётя Фрося, проклинавшая их чисто русским матом. А немцы ржали над ней как кони и казали ей рожи.

Свинью повело на сторону, копытца её стали заплетаться. Она ревела, будто из неё выходил воздух. У электростолба она повалилась в грязь и предсмертно захрипела, заливая землю кровью. Бок её ещё двигался.

За всем этим событием наблюдали Никитка и Сашка, которые, нахохлившись, сидели на плетне.

С центра села показалась низкорослая фигура учителя Степана Викторовича Гороботько. Его чёрный костюм можно было заметить ещё издали. Его широченные брюки были заправлены в голенище хромовых сапог, которые на щиколотках собирались в гармошку. С залысинами голову венчала фетровая кепка.

Когда он приблизился с улыбкой во всю ширину физиономии, Сашка, словно прилежный паинька, слез с плетня. Никитка остался сидеть, наблюдая за тем, как двое немцев поволокли тушу свиньи за задние копытца вглубь села, где у них в сельской школе был штаб. Двое других подбегали и как озорные дети отвешивали пинки в рыло умерщвлённого животного. Пятый же шёл, держа наготове автомат МР-40, и, не принимая участия в веселье, курил сигарету. Он был хмур и чем-то недоволен.

– Што – забавно? – поинтересовался Гороботько у мальчишек.

Сашка не издал ни слова, не поднимая глаз, будто провинился. Никитка проигнорировал учителя, продолжая взирать в сторону удаляющихся немцев с поклажей.

Тётя Фрося злобно плюнула супостатам вслед, чтоб им пусто было и, что-то бормоча себе под нос, ушла к себе в избу, затворив ворота на засов.

– Солодовник, слазь с плетня! – потребовал учитель.

– Чо – неззя?! – недовольно спросил Никитка, оглянувшись на Гороботько. Он не выносил его гадкую рожу.

– Неприлично, – ответил Гороботько.

Никитка пренебрежительно харкнул и слез, пошёл к себе. Сашка остался стоять на месте, ковыряясь в носу.

– Солодовник, остановись на минутку! – крикнул ему в спину учитель.

Никитка встал и, полуобернувшись, подождал, покуда к нему подойдёт Гороботько.

– Ты ничо мне не хошь сказать, Никитка? – сверля глазами мальчишку, загадочно произнёс учитель.

– Не, ничо, – твёрдо ответил Никитка, ни единый мускул не дрогнул на его неоперившемся лице.

А у самого в душе ёкнуло, он сразу догадался, о чём он. Но в голове созрел вопрос: откуда он знает? Но возник и другой вопрос: что он знает? И тут же стрельнул глазами на Сашку. Сашки уже не было на месте. Куда делся?

«Ну он у меня получит, гад!» – поклялся Никитка.

– Точно? – вкрадчивый голос учителя нарочито лез в самую душу, где мальчишка хранил тайну, за которую можно поплатиться головой.

– Точно, – сказал Никитка.

– Зря ты, Ныкит, так делашь!

Мальчишка исподлобья глянул на него:

– Я пойду, Степан Виктрыч?..

– Ну, пойди!..

И Никитка торопливо двинулся задворками домой.

А Гороботько, засунув руки за спину, стоял, перетаптываясь с пятки на носок, и смотрел ему вслед.

По дороге Никитке попался Сашка.

Выпятив грудь колесом, Никитка с насупленными губами попёр на ничего не понимавшего Сашку.

– Ты чо?! – пискнул Сашка.

– А ты чо, иуда?! – прорычал Никитка и засветил Сашке кулаком в лицо, прямо в его веснушки.

Сашка не ожидал такого удара и брякнулся на задницу. У него в кровь была разбита губа.

– За шо?! – захныкал Сашка, дотрагиваясь до губы.

– Я с тобой боше не буду водитца! Ты – иуда!

– Ет не я, Никитк!

– Да?! А хто растрындел?

– Не я!

Никитка пнул его по ноге и быстро пошёл к своей хате, чтобы предупредить мать и Гришу. И вдруг он сорвался и побежал.

 

6

 

Никитка видел всё.

Гришу вывели из бани с разбитым в кровь лицом под автоматы.

Было очень шумно, немецкая речь сливалась с неугомонным лаем немецких овчарок.

Выглядывал из-за бани Сашка, он жалобно плакал.

Гришу пнули под зад. Удар привёл его в движение, он устремился вперёд и едва не сшиб с ног офицера СС с хищной противной физиономией. Эсэсовец подхватил Гришу, дёрнул за грудки рубашки и прошипел тому в лицо:

– Шайзе!..

Офицер посмотрел в глаза Гриши. Ни тени страха он там не нашёл.

– Чё ты смотришь, немчура?! – просипел Гриша эсэсовцу в лицо.

Немец сузил глаза и оттолкнул его от себя. Гриша рухнул наземь, стал подниматься на колени, чтобы встать на ноги, шмыгнул разбитым носом.

Никитка подошёл к матери, у неё было взволновано лицо и глаза на мокром месте. Он стиснул крепко-крепко её сухую шершавую ладонь. Она взглянула на него обречённо сверху вниз.

Здесь присутствовали две старушки, дед Сашки – бородатый и лысый, мать Сашки, полногрудая женщина, и учитель собственной персоной. Все понуро молчали. Учитель же был мрачен до предела. Он сжимал плечо своей дочери, ровесницы Никитки, и находился в некоем замешательстве и полной растерянности. Он то и дело прятал глаза, когда на него кто-либо смотрел.

Попинав Гришу ногами за здорово живёшь, отлупцевав его бока прикладами автоматов, немцы затолкали Гришу в кузов немецкого грузовика «Фольксваген» и увезли его в свой штаб.

Офицер сел на своего белого коня и поскакал вслед за грузовиком.

Когда немцы удалились, сельчане стали разбредаться по домам. Гороботько двинулся к себе, держа за руку дочку и виновато свесив голову.

Никитка сплюнул, показал его спине кулак и почувствовал, как слёзы ползут по его щекам.

Это видели только Сашка, да его дед.

 

7

 

Пять дней допрашивал офицер на ломаном русском языке Гришу, зверски издевался над ним, вырезал штык-ножом звёзды на его теле, вонзал под ногти иголки, бил по лицу, в живот, в низ живота, сломал ему пару рёбер и три пальца на правой руке.

Но Гриша не сказал ничего. Не выдал ни себя, ни планы командования.

Эти дни держали они его в сарае, скованным по ногам и рукам, не давали ни воды, ни пищи. Но он держался… И вспоминал свою мать, её красивое лицо, себя ребёнком, бежавшего по проторенной тропинке; вспоминал, как мать давала ему пить парное молоко из кружки, он даже вспомнил вкус этого молока, и так ему его захотелось, что есть мочи. Он вспоминал Спешневку, её зелёные луга летом, белоснежные огромные сугробы зимой, разноцветие деревьев осенью, прилёт грачей весной. Вспомнил чистоту речки Свияги, в заводи которой играли лучи солнца…

Не добившись от него ничего путного, на шестой день они вывели его, истерзанного, с заплывшим лицом, на школьный двор.

Один из немцев грубо сунул Грише в руки лопату и заставил его рыть себе могилу. Вскоре, избавившись от своих канцелярских дел, явился тот же самый офицер. Засунув руки с размозжёнными костяшками в карманы чёрного ветхого кожаного плаща, эсэсовец безо всякого удовольствия следил за тем, как Гриша, истекая потом и сукровицей, падая и поднимаясь, рыл собственную могилу.

Когда он выкопал яму по колено, офицер подошёл и поднял на него свой чёрный «люгер». Гриша заметил это, отступил немного назад, словно спасовал, но потом собрался с силами, выпрямился кое-как и улыбнулся ему в физию, обнажив распухшие беззубые дёсны. Офицер не ожидал этого, глаза его вылезли из орбит. Он взирал на самообладание человека, который скоро умрёт. И он не смог выдержать этот бесстрашный взгляд и эту смелую улыбку.

 

Он выстрелил.

 

Гриша упал, и его тело забилось в предсмертных конвульсиях. Эсэсовец навёл на него пистолет, выстрелил Грише в глаз, два раза в грудь и один раз в живот. Гриша затих, только пальцы на правой руке напоследок сжались в кулак. Солдаты свалили труп Гриши в эту маленькую могилку, зарыли, да ещё и притоптали.

Офицер сплюнул, собрал стреляные гильзы с земли и, кляня себя, удалился прочь. В эту ночь он напился до беспамятства.

 

Выли собаки…

 

8

 

Прошло время, и вот однажды Никитка, готовя веники для бани, обнаружил между стропилой и кровельной доской военный билет Гриши.

Он забежал в избу. Мать хлопотала возле печки. Он протянул ей билет.

– Смотряй, мам, чо я нашол! – заявил он как-то радостно.

– Чо эт? – полюбопытствовала она, вытирая руки об фартук.

– Гришин! – сказал он. – Помнишь ёго?

Взволнованная Мария взяла находку сына, раскрыла билет и увидела Гришу, такого молоденького и безвинного, с таким пронзительным взглядом, будто он всё знал.

Там было написано: Ганин Георгий Александрович.

 

Сентябрь, 2017, Ульяновск

 

 

 

Комментарии: 0