ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

 

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания. Место работы: ведущий архивист сектора информационных технологий ОГБУ "Государственный архив новейшей истории Ульяновской области".

 

На ветру волною чёрной чёрный стяг…

Неисторический рассказ

 

Памяти Нестора Ивановича Махно

 

Таков Махно, многообразный,

как природа.

 

И.Э. Бабель

 

И больше пули тебя не достанут –

И закон вовек не найдёт.

Никогда, никогда не устанут

Кони и пулемёт.

 

Жан Сагадеев

  

Глава 1

Нестор Иванович сочиняет

 

Никто из хлопцев не знал, что батька этой ночью сочинял стихи. Возможно, последние свои стихи. Не сегодня, завтра придётся вступить в решительную схватку с красными.

Измождённый Нестор Иванович склонился над клочком бумаги и записывал стихи коротким карандашом. Чадивший, изредка потрескивающий огонёк свечи, подрагивающий от тяжких вздохов Махно, высвечивал его лицо, высушенное от изнурительных битв и в последнее время частых поражений. Оный огонёк выхватывал не выспавшиеся, но сверкающие решительностью глаза, глаза волка, попавшего в ловушку, но не сдавшегося, огрызающегося. Он испытывал невыносимую тревогу не за себя, а за свой народ (а он никогда не щадил себя, куда ему смертнику туберкулёзному деваться!); он вёл их за собой к воле, словно тот Моисей евреев к земле обетованной, но, в отличие от Моисея, он не справился со своей задачей, вот это его и тревожило, от этого щемило в груди, а к горлу подкатывал комок, да такой, что не сглотнёшь.

Горечь Нестора Ивановича выливалась в поэзию. Давно он не сочинял стихи, слишком уж давно не отдавал он себя искусству. Всё стремился прийти к благополучию. А пришёл к краху собственных иллюзий.

«Беда!» – вздохнул Нестор Иванович и закусил свой кулак, чтобы отчаянно не расплакаться. А ведь он никогда не плакал. Держался стоически, даже когда хоронил своих братьев, матушку свою. «Не дождутся! Хрен этим жидам пархатым!» – подумал Нестор Иванович и немножко аж развеселился. Но результаты прошедшей недавно резни вновь его привели к унынию и разочарованию к своему великому делу. Хлопцев мало осталось, боекомплект истощён. Всего один пулемёт «Максим», да и тот уже на пределе, того и гляди в руках развалится. «М-да, красиво нас потрепали краснопузые!» – вздохнул Нестор Иванович, кусая тупой конец карандаша.

Хорошо лишь одно – многие ещё не отвыкли от надежды о великом вольном будущем, когда не будет ни красных, ни белых, ни зелёных, ни чёрных, а лишь вольные люди, дело которых всеобщий труд. Устали, израсходовались его бойцы, но не утерялись Идеей до конца.

Он дал им правду. Он дал им то, что не мог дать никто, ни интервенты, ни шляхи, ни император, ни большевики. Он дал им волю. Он создал именно тот коммунизм, о котором так судачил Владимир Ильич. Но большевики всё разрушили. Большевики ненавидят конкуренцию.

«Наступит, наступит время – я верю! Пущай и они верят! – мечтательно задумался Нестор Иванович. – Пущай верят! Ни в коммунизьм доморощенный! Ни в попёныша там в какого-то пузатого! Ни в его кадилу вонючую! Пущай верят Богу! Пущай верят самим себе! Пущай верят будущему! Пущай верят нашему общему делу! Пущай верят воле! У нас ничего не осталось: как веры, так и воли!»

Прервав свою поэзию, думал об этом Нестор Иванович и смотрел в окно, где сумерки съели нонешний день…

 

Глава 2

Думы Гриньки

 

В тот момент, когда Нестор Иванович терзал себя мыслями, махновец, юноша лет эдак двадцати да по имени Гринька, стоял на задворках и глазами провожал ярко-красный закат, растёкшийся по горизонту в своей незаурядной красоте. «Ветрено завтре будет!» – подумал Гринька и моргнул глазами. Его карий взгляд врезался вдаль.

Он вдруг почувствовал на своём лице мягкий порыв ветра, такой мягкий-премягкий, что Гриньке вспомнилась его возлюбленная Окся, образ которой затерялся в пылу этой братоубийственной войны. Ему вспомнились её губы – такие же мягкие-премягкие, когда она целовала его лицо так влюблённо, неистово, страстно.

Вспоминались минувшие годы, в которых он остался лютым пацанёнком. А теперь в нём не осталось того пацанёнка. Всё, что было, ушло. «Не думали, не гадали, а то, что было, осталось позади! Грустно-то как!» – подумал Гринька и печально улыбнулся не ведомо кому, вероятно, себе.

Он подумал о Несторе Ивановиче, об этом сильном духом человеке. Гринька помнил, тогда он ещё не оперившимся мальцом был, помнил, как он, Нестор Иванович, с колючими глазами и суровой маской лица появился в Гуляй-Поле после долгого заключения, живой, непобедимый, познавший, но не поправший смерть. И тогда, помнилось Гриньке, словно вся природа кричала: «Махно вернулся! Махно вернулся!» А он, этот великий человек, шёл навстречу гуляйпольцам, – такой маленький, такой щупленький, – бравым шагом ступая по земле родной. Гриньке в тот миг, этому несмышлёнышу, у которого ещё молоко на губах не обсохло, ещё тогда показалось, что Нестор Иванович знал, что будет – и во что всё это выльется.

Сумерки топили закат. А Гринька стоял и думал о Несторе Ивановиче, который в далёкой хате ваял стихи…

 

Глава 3

Слёзы Нестора Ивановича

 

Нестор Иванович отложил карандаш на стол и глянул в окно. Там над ним смеялась звёздная ночь, словно прыщавый подросток. «Чо этой ночи от меня нады? – встревоженно подумал он и протёр провонявшими порохом пальцами глаза. – Вон как смеётся, шельма! Прям хохочет! Надрывается! Будто знает, что…»

Он заглянул в клочок и обнаружил в нём уж больно детские стихи. Но многое там достойно, и всё там правдиво…

 

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

 

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемёт.

 

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

 

В моей песне не слова упрека,

Я не смею народ упрекать.

Отчего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

 

Вы простите меня, кто в атаку

Шел со мною и пулей сражен,

Мне б о вас полагалось заплакать,

Но я вижу глаза ваших жен.

 

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить...

Ну, а батько не может иначе,

Он умеет не плакать, а мстить.

 

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал...

 

Из глаз его так слёзы и брызнули – не справился он с самим собой, размяк как тюря. Покаялся перед собой в своей несдержанности и смахнул рукавом своего потрёпанного мундира эти солёные признаки поражения.

Нестор Иванович затушил пальцами фитиль свечи, и его обдало с ног до головы темнотой, такой жуткой и такой тихой. Он встал и, скрипя противными половицами, вышел в сени, нашарил возле двери свои сапоги, натянул на голые ноги. Прихрамывая, покинул хату и встал на крыльце. Осмотрелся. Везде тишина, грозная, словно перед бурей. В воздухе пахло сыростью. Горло сцепила режущая боль. Сглатывать было невыносимо. Тут ещё раненая нога-злодейка так по-дьявольски заныла, спасу на неё нет.

Звёздами было усеяно всё небо. На фоне снизошедшей темноты сильно выделялись чёрные строения хат.

Нестор Иванович вдруг забыл обо всём, о своём унынии, больной ноге и спазмах истерики, застрявших в горле, да о ночном небе. Потому что он уловил чьи-то неторопливые шаги. Всмотревшись во мглу, он заметил человеческий силуэт и мгновенно потянулся рукой к «Маузеру» в деревянной кобуре, без которого нигде не обходился, спал вместе с ним, аж по нужде с ним выходил.

– Хто ето там?! – проговорил Нестор Иванович, резко, дерзко, словно претензию выговаривал.

– Ет я, Нестор Иваныч, – тут же отозвался молодой крепкий и знакомый голос.

– Хто «ет я», а? Ты давай там назовись! А то стрельну щас – дырка будет!

– Гринька я!

– Кийко, ты, што ль? – обрадовался Махно, зачехлил кобуру и спустился с крыльца.

– Я, батько! – Гринька подошёл ближе, и Нестор Иванович смог его узнать.

– Чо, не спится?

– На задах был! Закат страшно красный видел! Завтре ветрено будет! – сказал Гринька.

– Ничо, Гринька, казак без ветра в степи не казак! Пойди, усни, Гриньк! Сны посмотри!.. Пойди-пойди!

– Схожу, батько! А то дремота какая-та накатывает! Накатывает и накатывает!

– Устал ты, Гриньк?

– Да не так, шоб…

– Пойди-пойди…

И Гринька озарил Нестора Ивановича доброй улыбкой и поспешил к себе в хату.

На душе Махно отлегло. «Пущай им хоть сны-то приснятся! Пущай поспят!» – подумал он и тронулся к горизонту.

А там такая степная тишина, такая звонкая, что уши закладывает.

 

Глава 4

Последняя схватка

 

Ночь как мать привечали, 

Свет дневной гнали свистом, 

Некрещённым изгоям путь один – 

В анархисты! 

Мы равнялись на солнце – 

Нас равняли с землёю, 

Выпивали до донца, заедали Бедою. 

 

«28 панфиловцев»

 

Ветрено было. И пасмурно было. Махно с заиндевевшим от ненависти лицом, глядя волчьим взором исподлобья сквозь щиток пулемёта «Максима», вжал спусковой рычаг до отказа. Трясло лицо. Трясло всё тело. Его била дрожь. Но Махно словно слился воедино с оружием, отправляя на тот свет тех, кто находился в его прицеле.

Большевики неслись под красным знаменем, выплёвывая несусветные матюги, пытались растоптать кучку махновцев подкованными копытами, да пошинковать их саблями вострыми.

Сражённые пулей красноармейцы падали, кувыркались вместе с лошадьми по спине степной земли, придавливая стелющийся волос ковыля своими мёртвыми телами.

Конный небольшой отряд махновцев, – всё, что осталось! – выжидал в отдалении, будто специально хотел, чтобы Махно позабавился в своё удовольствие, разнося в клочья эту красную шушеру.

И вдруг пулемёт захлебнулся в холостом щелчке – иссякла пулемётная лента. Махно приказал перезарядить. Но махновец по имени Мыкыта жалобно сообщил, что кончился весь боекомплект.

И проклял Махно небеса таким матом, чтобы Богу стало тошно. Нестор Иванович потребовал своего коня, ловко взобрался в седло при его-то малом росте и раненой ноге, выхватил шашку из ножен и блаженно завопил:

– На смерть идём, хлопцы! За правду! За волю! А етих етишкиных сволочуг – в труху, в капусту! Никого не жалеть, никого не бояться! Я сказал!!

И это громогласное «я сказал» поддержали все безудержным одобряющим гвалтом.

– Воля або смерть!! И только!! – взвизгнул Махно и погнал вороного галопом на вражье войско, низко согнувшись над гривой, выставив в сторону шашку.

И вся оставшаяся махновская рать бросилась за батькой. Затряслась под копытами земля. Затряслись небеса, гляди, вот-вот рухнут, низвергнутся со всей мощью на эти две борющиеся силы.

И люди сошлись в смертельной схватке. Падали люди обезглавленные. Падали люди со вспоротыми животами. Падали люди расчленённые надвое. Звенела сталь. Душераздирающе визжали лошади. Яростно матерились бойцы. Воняло кровью людской, мужским потом, духом лошадиным.

Гринька, низко припав к гриве своей пегой кобылы, одному выпустил требуху своей вострой шашкой, другому отсёк полголовы, третьему оттяпал руку, у четвёртого подранил лошадь, отчего она завалилась вперёд, выбросив седока из седла. Он слышал, как угрожающе звенит сталь над его головой, как эта вражья сталь врубается в винтовку, которая висит за его спиной.

И вдруг кто-то мощным ударом выбил его из седла, и он полетел на землю, ушиб мозг, прикусил до крови губу, отбил лёгкие, что никак не мог вздохнуть. Он приподнял гудящую голову и с искажённым от боли лицом увидел, что находится недалеко от сечи. Когда ему полегчало, Гринька решил найти свою кобылу и снова броситься в схватку. Рядом лежала его шашка, заляпанная чужой кровью, потянулся к ней, стиснул рукоятку.

Тут он увидел всадника, скачущего прямо на него. Чужого, не своего. В будёновке как витязь. Даже лицо его высмотрел, тупой, истерзанный злобой лик. Всадник взмахнул своей саблей, но рассёк лишь воздух, так как Гринька быстро среагировал, пал наземь и откатился в сторону.

– У-у, сука! Твою мать! – услышал он горечь поражения в крике всадника, который по инерции вклинился в резню, где его зарубил кто-то из своих в этой неразберихе.

Гринька и на этот раз поднялся, дабы отыскать свою кобылу. Вертелся, вертелся, звал её пропылёнными окровавленными устами. И тут его глаза наткнулись на тачанку, в которую Лёва Задов и ещё какой-то махновец, то ли Мыкола, то ли Сашко Залётный, силком пытались утащить с уговором Нестора Ивановича. Но тот истерично орал, брыкался, пинался ногами, рвался в сечу. Но он не мог справиться с двумя могучими дядями, маленький, такой злой, такой худющий, не смог. Его лицо было залито кровью, как иссечённый его мундир. С его буйной косматой головы полетела папаха, и про неё забыли. Шашки при нём не было, только пустые ножны. «Маузер» с кобурой тоже отсутствовал, пропал в пылу сражения.

Совладали с лютым батькой, загрузили его в тачанку. Туда Лёва Задов прыг; и тот неизвестный махновец на облучок. И кони понесли.

Гринька всё это видел – и смешанные чувства нахлынули на него. Он сам не понимал, что с ним сталось вдруг. Уши заложило бушующей кровью. То ли он был рад, что Нестор Иванович спасся. Но в какой-то степени ему было обидно, что они остались погибать без его поддержки.

И тут откуда-то сверху пришёлся сабельный удар. Аккуратно, помимо винтовки, ему разрубили шейные позвонки. Мимо него пронёсся его убийца, красноармеец в кожанке и фуражке, комиссар какой-то.

Через секунды две кровь пошла ртом. Гринька в последний раз посмотрел на облако пыли, оставшееся после тачанки. Его буйная голова отвалилась от тела, канула в жёлто-зелёную перину земли. Рот шлёпал губами, глаза его моргали, наблюдая за собственным трясущимся в агонии обезглавленным телом.

Опосля оно повалилось наземь, застелив всё вокруг красным цветом.

 

 

Глава 5

Баста!

 

А в тачанке сидел Махно и тихонько плакал. Когда они проехали версты три, он успокоился от своей ярости. Но только плакал.

Лёва Задов отвернулся от Махно, словно затаил на него обиду, задумался о чём-то своём и смотрел на траву, несущуюся под ними. Махновец Филиппок гнал лошадей, стегал их нагайкой по крупам и осыпал их крепкими бранными словцами. А Махно говорил с Богом:

«Эх, Господи, подвёл я людей! Подвёл себя! Слышишь меня?! Не слышишь! Не дано тебе слышать меня!.. Не ту ль хвалу я тебе дарил?! Не тех ль людей я освободил?! А, Боже, чо ты молчишь? Чо ты не разговариваешь со мной? Не люб я тебе! Ну, молчи, молчи, обижайся, не нужон и ты мне!.. Всё, баста!»

Нестор Иванович сквозь бельмо слёз смотрел в удаляющуюся даль.

 

 

Глава 6

Чёрный стяг

 

А где-то во степи, на поле брани, среди изувеченных окровавленных тел единого народа, накренившись чуть в бок, на иссечённом древке колыхался на сильном порыве ветра волною чёрной истерзанный шашками чёрный стяг – символ неудавшейся воли…

 

Я в бой бросался с головой,

Пощады не прося у смерти,

И не виновен, что живой

Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,

С народом откровенны были.

Нас победили. Только вот

Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас,

Но наша Суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!

 

Н.И. Махно

 

Ноябрь, 2016, Ульяновск

Комментарии: 0