ЕВГЕНИЙ НИКИШИН

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания.

Место работы: экспедитор Газетного Цеха АО Первая Образцовая типография

«Дом печати».

Далеко мы от детства ушли

Я сейчас лежу на диване скрипучем как вся моя судьба, подсунув руки за голову, слушаю рок по ноутбуку и взираю в потолок, такой скучный, такой белый. Стены этой съёмной квартиры навевают рутину, которая удручает меня, угнетает меня. Нет весёлости, хотя хочется веселиться. Нет друзей, от них остались лишь горькие воспоминания. А так хочется, чтобы позвонили, позвали:

– Дружище, друган, приезжай в гости! Раздавим по банке пива, поболтаем!..

Нет, не зовут! У них своя жизнь. У них уже жёны, которые для них уже стали обузами. У них свои проблемы, свои житейские дела и заботы, работа, безденежье – и они просто забивают на тебя. Усталость в глазах, рот наполнен зевотой. Устают жить, но цепляются за жизнь, чтобы потом уставать, чтоб потом жалеть себя. Жалость к себе доводит до отчаяния и превращается в религию. Ты молишься на жалость к себе. Так это неприятно, если честно.

Девушка не хочет с тобой мириться. Она требует от тебя каких-то отношений, банальных до слёз и парадоксальных до предела.  А парадокс состоит в том, что любовные отношения рано или поздно приведут к ненависти. Любви нет, когда один из двоих не любит, а лишь хочет и требует. А ты не уступаешь, потому что понимаешь, в таких отношениях нет места миру. А обоюдная похоть ни к чему не приведёт, кроме как к залёту. А она не стремится понять, что любовь, общение и взаимоуважение главнее желания чего-то хотеть и требовать от тебя.

Чешется борода и хочется покурить.

Я поел, но в животе пустота. Обед на скорую руку – не обед. Столько лет я живу вдалеке от маминой кулинарии, столько лет готовлю сам себе, столько лет я голоден.

Денег мало – три сотни в кошельке. А хочется ещё и выпить, залить свою грусть, свою тоску тошнотворным пойлом, выключить везде в квартире свет, зашторить окна, броситься под одеяло и заснуть сном мертвецким. Ан нет! Ты ячейка общества – ты должон вкалывать, не покладая рук, ты обязан жить от получки до получки. Естественная программа, от которой сводит желудок. Иной раз охота закричать этому произволу:

– Пошли вы, гады!! Я ничего вам не должен!! Я ничего вам не обязан!!

И оттопырить средний палец им в ответ. Но оторвут тебе этот палец и тыкнут мордой в твои слова.

– Ишшо раз-з!! – угрожающе зашипят они тебе в ухо. – Ишшо раз-з – и те несдобровать, соплец!!

И ты забьёшься в уголок, такой тёмной, такой пыльный, затаишься обидой на них, промолчишь и будешь существовать по их плану и расписанию. Система везде, даже твоё тело – система. От них не сбежишь, от себя и подавно. Принимаешь мир таким, каков он есть, и ждёшь, когда ему придёт конец.

Брательник пришёл со смены, спит, храпит. Он работает фельдшером в «скорой». Опасная у него профессия, а местами аж отвратная. Но он не отчаивается, ему нравится там испытывать себя на прочность.

У него звонит мобильник. Я кричу ему:

– Илюх, Илюха! У тя телефон звонит!..

Но у него крепкий сон. Я поднимаюсь, подхожу к нему и пытаюсь его разбудить, трепля за плечо. Он внезапно вскакивает с пролежнями от подушки на лице и страшно шипит:

– Мля-а, рука!! Онемела, мля!! Бей!! Бей!!

Я немного испугался и шлёпнул его по руке.

– Онемела!! Ай!! А-ай!! – бормочет он и смотрит на меня заспанными глазами.

И тут меня пробирает на смех. Я ржу в голос над ним. И он тоже начинает ржать со мной, вспоминая эту нелепую ситуацию.

– Ну, ты, блин, дал! – ору я.

– Блин, спал не пральна! – говорит он.

– Те кто-та звонил там!

– Мамка, чать! – Он берёт мобильник другой рукой и смотрит на загоревшийся дисплей. – Точно, мамка!..

И тут начинает звонить мой мобильник. Это мама перезванивает мне. Я соединяюсь с ней и слышу её требовательный голос:

– Олег, привет!.. А Илюша спит, поди?..

Я отвечаю ей раздражённо, что он спит.

– Ну, пускай спит!.. А ты знашь, чё у нас случилось?.. – заинтриговывая, говорит она. Её голос меняется: из требовательного в жалостный. – У нас Лёшка Анисимов повесился!..

– Да ладна! – воскликнул я, не поверив этому.

Весть меня нисколько не шокировала, а, наоборот, изумила. Чего-чего, а от Лёшки, или Писина, как мы его в детстве дразнили, я этого нисколько не ожидал, хоть пацан и жил без цели. Почему-то я не чувствовал к его поступку никакого сострадания или сожаления. Этот человек не был для меня важной личностью, которую стоило бы оплакивать. Вор он, трус, трепло, но он был эхом моего детства.

Услышав меня, брат лезет с расспросами, что случилось.

Я отвечаю:

– Писяй повесился!..

– Ни хрена се! – восклицает он, и его заспанная физиономия предаётся изменениям. – А чё, чё?!

– Обожди ты! – говорю я ему и слушаю мать.

Она говорит:

– Завтра коронить его будут! А сёдня на вскрытие увезли! Короче, неизвестно чё!.. По пьяни, наерно!.. А чё ещо?!

– Н-да, дела-а! – тяну я и чешу темя.

– А можа его повесили!.. Он тут машину угнал…

– У кого это?..

– Да у дяди Вали Паноскина!..

– Вот дебил!..

– Отец и говорит: мне, дескоть, таких не жалко!

Брат, прислушавшись, возмущённо заорал:

– Да вы чё такое городите! Он вить тож человек!

Я машу на него рукой, мол, какая в этом уже разница!

– Вот так! – говорит мать, тяжело вздыхая. – Димка Симпотный, а он там щас с какой-та мадамой живёт, вышел во двор, а сынок-та висит!.. Завтра коронить будут!..

Я попрощался с мамой и отсоединился. Я положил мобильник на стол и уставился на стену. Брат лежал на спине, накрывшись до подбородка одеялом, и таращился в потолок. Думал о чём-то.

– А всё-таки Писяя чё-та мучило! – говорит он отрешённо и хлопает глазами.

– Да лан те! – говорю я. – Напоролся, чать, и решил прикольнуться!..

– Почему ты так думаешь?! – вспыхивает  он.

– А почему ты ему уделяешь столько внимания?! – вспыхиваю я.

– Просто неззя поверить в то, что Писин повесился! Я думал, что он будет жить вечно! Я думал, он хитрожопый! А оказалось… Эх, блин! Как хреново осознавать, что люди, которые тебя окружают, умирают! Лажа, блин!

– Ещо какая!.. – согласно киваю я головой.

Я беру книгу «Кровавый меридиан» Комрака Маккарти и читаю. Но мысли, врезавшиеся в голову, затмили чтение. Я ухожу далеко от сюжета, разворачивающегося на страницах этого романа, и перестаю его понимать.

Взрослая жизнь – жестокая жизнь. В детстве мы все мечтали о богатстве и славе, о грудастых красавицах, о шикарных автомобилях. Смотрели фильмы с Арнольдом Шварцнеггером и Сильвестром Сталлоне и мечтали быть похожими на них. Детство было праздником. Да, не спорю, были моменты разочарования. Но их было так мало – и были они не столь значительными. Детство – красивая наука первых познаний. Первая дружба. Первая езда на велосипеде. Первая драка. Первая сигарета. Первые робкие слова «я тебя люблю». Первый поцелуй…

Когда ты это вспоминаешь сейчас, то понимаешь, каким же ты был глупым и инфантильным. Но ты хочешь это всё вернуть назад. Вернуться бы в тот детский мир, бросить всю эту канитель к чертям. Не получится. В детство нет возврата. Остаётся существовать взрослым недоноском, который боится всего.

В детстве редкий страх. В основном любопытство, интерес ко всему. Начинается всё с приключенческих и фантастических произведений. Сюжеты настропаляют тебя на действия, создают из тебя первооткрывателя.

А сейчас что?

Нас запугали. Телевизоры, СМИ, интернет. Нас превратили в скот, в табун лошадей, несущихся к краю пропасти. Мы боимся сказать лишнее слово. Дрожим, когда нас обругают или пошлют куда подальше. Страшимся сказать правду в лицо, лицемерно шепчемся за спиной. Боимся сделать из себя бесстрашного героя, лучше лежать кверху задницей на койке, накрывшись с головой одеялом. Слабые мы, депрессивные мы. Жалеть себя – вот цель.

Мы не можем схватить мир за вымя. А ведь могли бы! Потухли мы. Я, моё поколение, растущее поколение, догорающее поколение. Вижу я это в себе, в моих одноклассниках, в моих однокурсниках. Бесились, перебесились, а теперь завыли.

Вот Машка Карягина – первоклассная красавица была в школе, многие в неё были влюблены, и я в том числе. А что сейчас с ней, вышла замуж за какого-то армянина, живёт-тужит в соседнем селе. Видел её тут – завял цветок. А ведь могла бы выбрать любого русского парня, меня, например… По глупости ради, ради похоти. Расчёт, а не любовь.

А вот Артёмка Катков, одноклассник мой. Встретил его тут – высохшая морда, убитые грустью глаза, а сам смеётся. Работает в «Чайхане», коробки таскает с алкогольными напитками. А ведь был ударником и любимчиком учителей, девчонкам он нравился, потому что спортивным был. Ничего этого не осталось. Пропитая душа, ещё один загубленный материал. ПТУ бросил из-за каких-то там разборок с местной гопотой. Работал на автомойке. Был в армии. Дембельнулся. Женился. Развёлся. Вроде ребёнок у него. Запил. Угнал машину. Отсидел в тюрьме. Вышел. Пьёт. Жизнь удалась!

Теряются те, которых я когда-то знал. Падают на дно. Вешаются. Спиваются. Мне иногда интересно: замечают ли они свою деградацию или в неведении находятся?

Падают, разбиваются, а я ещё покуда держусь, из всех сухожилий цепляюсь, чтобы не свалиться в этот общий чан. Хотя активно и умышленно пытался разрушить себя. Глупый был, влюблённый был, мечтатель, романтик, ёксель-моксель! Нет, не резал я себе вены, петли не затягивал на шее. Просто беспробудно пил, доставал всех, хотел, чтобы меня все ненавидели, битым был.

Но потом созрел и понял, что все эти годы маялся ерундой, шёл как в тумане и ничего перед собой хорошего не видел. А ведь было хорошее – упустил сослепу. Сейчас прозрел, вижу, но страх поглотил меня. Но как Писин в петлю я не влезу. Не дождутся. Я буду идти, буду ползти назло всем гадам, но не сломаюсь!

Я откладываю книгу, встаю и ухожу курить на балкон. При помощи зажигалки зажигаю сигарету, делаю две горькие затяжки и смотрю сквозь выдыхающий дым на среду, окружающую меня. Думаю о работе, скоро идти на неё, а так не охота там надрываться. Когда нет охоты, лучше этого не делать. Но приходится – раб сидит в голове, любит этот ублюдок пресмыкаться и заискивать. Хочется выпить водки, да денег нет на неё. Может на работе кто-нибудь нальёт? Дай-то Бог!

Я одинок – как и все остальные. В детстве нет одиночества. Об этом явлении я узнал лишь в 14 лет. Тогда друзья, которых я считал друзьями, перестали со мной якшаться. Я стал странен для них. Слушал рок, когда они слушали рэп и попсу, книжки читал, когда они бегали по девкам. Надо мной смеялись, потешались даже. Но я не хотел прирастать к этому стаду, не хотел быть очередным чирьем без своего мировоззрения. Но горе всё от ума. Мне так и говорили: «Не книжки делают человека умным, а жизнь!» В основном так мне говорили те, кто сейчас спился, снаркоманился, да скурвился.

Лучше быть одиноким, но с мыслью своей, чем всё время плыть тупым дерьмом по течению.

Далеко мы удалились от детства, сожгли все замки за собой, опротивели, стали нервными психами, патологий в нас, хоть отбавляй. Смотрим в зеркало, не узнаём там себя, плюём в собственное отражение, разеваем покрытый матом рот, чтобы быть правым во всём, выгораживая себя везде, в любой раскалённой обстановке. Но не справляемся и бьём себя, убиваем.

Все мы как этот бедняга Писин – отречены от цели, закрываемся от солнца рукой, ржём, делаем, не получается, бросаем. Позже кончается терпение, и в голове зарождается одна-единственная мысль, мысль как спасательный круг – надоело всё, сдохнуть, что ль?! Идёшь и исполняешь. Тяжело это осознавать, но и меня какое-то время тревожила подобная мысль.

Самоубийцы – слабый народец. Да и те, кто живёт – не силачи. При всём этом гнёте и прессе стоит лучше остаться человеком, а не пародией на человека.

Я докурил сигарету до фильтра, швырнул окурок в окно, сложил руки на подоконнике и стал любоваться вечерним городом, скрывающимся в тумане. Городскую мелодию слышу я и чувствую кожей мартовскую прохладу. Смешно всё же думать о том, что вот умер Лёшка, скоро его закопают, а мир и не узнает об этом. Гонимая временем жизнь будет вышагивать свой марш. Когда-нибудь и я покину это существование, мой мир покроется мраком, а этот мир всегда будет светел.

Время тикает на моих ручных часах. Пора собираться на работу. Выбираюсь из балкона, я пахну городом и никотином. Брат сидит в трусах за ноутбуком и рыскает в «ВКонтакте». Завидев моё возвращение, он говорит:

– Всё-таки как-та не верится, что Писяя боше нет!..

– Н-да, не верится!.. – отвечаю я. – На работу нады идти!.. Блин, ну её на фиг! Не пойду!..

Но всё-таки через две минуты подхожу к шкафу, извлекаю оттуда свою одежду, в которую переодеваюсь. Смотрю на часы – время полшестого вечера. На работу к семи. Беру рюкзак, засовываю вытащенный из холодильника контейнер с едой, иду в прихожую, обуваюсь в берцы, накидываю кожанку. Сую в уши наушники.

– Я пошёл! – сообщаю брату.

– Ага!.. Давай!.. – стремительно отвечает он.

Я ухожу, запирая за собой дверь. На улице грязь, слякоть, кое-где ещё наледь и тающие сугробы. Возле мусорных контейнеров ютятся бездомные собаки. Мне светят унылые фонари. В жилых домах загораются окна. Многие окна не зашторены, и я вижу там жизнь, которой поглощены владельцы этих окон.

В наушниках играет индустриал-мэтал. Он неистово бьёт мне по мембране. Но я рад этому. Я не беспокоюсь о том, что могу оглохнуть.

Детство осталось позади со всем своим своеобразием, а я зашкерился среди этих городских улиц, но не потерялся ещё. Пока ещё нет. Нет. Не дождутся моей потери.

Город в тумане. И я в тумане. Осталось только выбраться отсюда…

 

Ночь с 8 по 9 марта 2016, Рольный Цех, Дом Печати, Ульяновск 

Комментарии: 0