Евгений Никишин

 

 

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания. Место работы: ведущий архивист сектора информационных технологий ОГБУ "Государственный архив новейшей истории Ульяновской области".

 

Аргиш

Сами создавайте то, что может спасти мир,

– и если утонете по дороге,

так хоть будете знать, что плыли к берегу.

 

Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту

 

Бог там, на небе, он скучно зевает, утомлённый своим могуществом, а люди, сумасбродные дети его, на земле веселятся до усрачки. 

1

 

Воздух гулял с ветром. А солнце припекало. Небо провисло с комковатыми облаками над степным разнотравьем. Маленький суслик выбрался из своей тёплой и уютной норки, поднялся на задние лапки и принюхался к мягкому запаху цветов. Он был насторожен.

У столбов со срезанными проводами появилась высокая фигура пилигрима. Он передвигался вдоль тянущейся к горизонту заброшенной пророщенной железной дороги.

Глаза его печальны и созерцательны. В этих глазах тайна, скрываемая веками, а может даже тысячелетиями.

Он шёл. Он был серединой между небом и землёй.

 

2

 

На четвёртом этаже «хрущёвки» на одной лестничной площадке проживали в трёх разных квартирах Богдан, алкаш и дебошир Володька Пуцков и четырнадцатилетняя девочка по имени Настя со своей нерадивой мамашей.

Богдан же сидел дома и смотрел по зомбоящику зомбопрограммы, пил пиво, ждал с работы жену и смеялся. Как обычный обыватель.

И внезапно донёсся визг из соседней квартиры.

Богдан был человеком бывалым, вышел из квартиры, постоял какое-то время у двери, сомневаясь в своём поступке. Ведь там, в квартире, зомбоящик, тёплый диван, холодное пиво… Но совесть взяла верх над слабостью мужика. И он постучал Пуцкову в дверь. Но тот её не отпёр. А душераздирающие вопли за дверью алкаша не прекращались. И Богдан словно сам не свой вернулся к себе за топором. А топор был в ванной. Он ещё им мясо разделывал. И вот он снова подошёл к двери Пуцкова и стал ломать её топором.

Пуцкову пришлось открыть дверь. Он хватался за голову и угрожал Богдану расправой, мол, чего это он удумал портить личное имущество. При этом алкаш был нагишом, без портков.

И тут Богдана взяла ярость, да такая ярость, что просто кошмар. Потому что он увидел девочку Настю, она в разорванной одежде валяется на грязном полу прихожей, плачет, у неё побои, идёт кровь. И что делает Богдан?..

Он звереет. Он ломает нос Пуцкову и говорит девочке бежать к себе в квартиру, чтобы она вызвала правоохранительные органы и «скорую помощь»…

Как только Настя скрылась за дверью своей квартиры, Богдан проломил харкающему кровью Пуцкову череп топором, разрубив его надвое. И все дурные мысли алкаша и ублюдка расплескались по стенам.

После опустошённый Богдан возвратился к себе с орудием убийства, закрылся, достал с антресолей разобранное ружьё и патроны, быстро собрал оружие, прочистил дула шомполом, зарядил картечью, приставил дулом к подбородку и нажал на курок...

 

3

 

Село дрыхло себе, слюни пустив, храпело. И стар, и млад, и муж, и жена, и алкаш, и праведник. Все грешники были примяты сновидениями. А нечистая сила разгуливала себе и творила козни. Кому на грудь сядет, что вздохнуть невмоготу, у кого ведро с помоями перевернёт или коту на хвост наступит, отчего тот жалобно взвоет.

И вдруг не в голос закричали третьи петухи – и нечистая сила пустилась взволнованной сворой, кто под лавку, кто за печку, кто подпол, кто на чердак. Сховалась там нежить, засопела, затряслась, чуя свет дневной.

Ночь бежала без оглядки, погоняемая кнутом зари. Залило кровавой юшкой горизонт на востоке, растянулся рассвет по полям, да по долам, по лугам. Июньский седой туман заклубился над речкой, словно ворох волос стариковских.

Елисей Михалыч вышел во двор. Дал скотине корма, подоил корову, унёс парное молоко, сцедил сквозь марлю в банки, выгнал корову в стадо. Поздоровался с пастухом Вовакой. Спросил у него, как жизнь молодая.

– Живём – колотимся, трахаем – торопимся!.. – философски ответил Вовака.

Елисей Михалыч вернулся к себе. Пошёл в огород редиску полоть.

Тут проходил мимо бездельник по прозвищу Сикан. Он направлялся на луг косить траву. В руках сжимал косу с ржавым ножом и ветхим косовищем. Сам бездельник весь облезлый, непонятный, не выспавшийся и небритый.

– Эй, Михалыч! – менторным тоном окликнул он мужика.

– Аюшки!

Елисей Михалыч поднялся с корточек и отряхнул руки. Подошёл и руку пожал.

– Видишь?.. Косить щас пойду! – заявил Сикан. – Там трава сочная, как раз для моей коровки!

– Ну, пойди…

Сикан закурил сигарету от спички, встряхнул её, потушил, стал другим концом ковыряться в ухе. Елисей Михалыч подставил шестидесятилетнее лицо под тёплые лучи солнца. Стояли они так минуты четыре, не говоря ничего друг другу. Елисею Михалычу тем более нечего было сказать.

И тут Сикан выдал:

– Чё-то не пойму…

– Чего ты не поймёшь?

– Суть мирскую!..

– Зачем её понимать?..

– Хочу просто… Я вот представить всё не могу…

– Чего ты не можешь представить?..

– Вот я тож умру, а потом буду лежать такой вздувшийся в тесноте гробовой… И в могилу меня опустят… И зароют… Пугает как-то… Аж мурашки вон – повсюду… Черви ещо эти… Фу, мля!.. Фу, нах!..

Сикан аж передёрнул плечами.

Елисей Михалыч улыбнулся.

– Странно ты говоришь…

– А знашь, почему?..

– Ну…

– Просто все люди странные! Нормального ниде не найти! Да и нету их! И не будет никода!.. 

Сикан затянулся. А Елисей Михалыч удивлённо размышлял над его словами и хмыкал.

– Я от вчера линолеум купил… Моя-то забодала, в рот! – стал живо сказывать Сикан, куря и сплёвывая. – Вишь ли, она у Вагиной такой видала! Ну и ей такой нады!.. Прям точь-в-точь! Ендетичный, мля!.. Съездил в этот выблядск, купил! Привёз!.. Не тот, млять!.. Лан, сойдёт!.. Постелил, приконопатил!.. А она радуется, ёпсель-мопсель!.. Ходит – не находится!.. Но он же не тот! А она – радости полные труселя!.. От понять не могу! Сначала выносила мне мозг: не то, не этак! А таперечи: красявошный-ой-красявошный!.. У-у, сука!

– Ну и что?!

– На хрена нам, скажи, линолеумы, табуретки, диваны, шкапы, тапочки, борщи? Люди ведь умирают! И ни того, ни другого, ни десятого, как будто и не жил…

– Видать, так нада…

Тут Сикан потупился, замолчал, приподнял голову, печально посмотрел на небо, тяжело вздохнул и промолвил:         

 – Всё в жизни не так, как надо. А нас, наоборот, силком приучают, чтоб было так, как нада. А зачем так, как нада, если можешь так, как не нада? Вопрос? Вопрос!

– Где ж ответ?..

Сикан промолчал.

 

4

 

В полдень приехал старший сын Елисея Михалыча – Ярослав. Он прибыл на своём автомобиле, белой «семёрке». Елисей Михалыч же тем временем колол дрова на задах. Услышал, как лает пёс во дворе. Опустил колун, примкнул его к пеньку и вышел к крыльцу. Увидел сына, обрадовался, обтёр потные ладони об рубашку, пожал ему руку, обнялись. Давно ведь не виделись. Оторвались друг от друга, и Елисей Михалыч сквозь слёзы радости заметил траур в глазах сына.

– Что с твоими глазами? – спросил отец.

– Пойдём в дом, – предложил сын.

Они вошли в избу, сели за стол на кухне друг напротив друга.

После того как Ярослав всё рассказал, Елисей Михалыч долго и угрюмо молчал, мрачно взирая на половицы под ногами. Иногда он громко сглатывал, – в горле образовался тугой комок, – часто потирал ладонью седую бороду.

И тут их общее молчание прервала открываемая входная дверь. В кухню по-хозяйски вошёл Рябов.    

Рябов, пьянь с рождения, заделанный на пивных дрожжах, рыгал и не ведал, где бы ему опохмелиться. Поэтому его и грызла злобная досада.

Он рыгнул. Потом опять рыгнул, ойкнул. «Блин, ды кто мне вспоминает?!» – сокрушался мужик, стоя в дверях.

Елисей Михалыч поднял на него потерянные глаза.

– Я к те, Михалыч! – дрожащим голосом заявил Рябов, пошатываясь. – С похмелухи я, эта!

Елисей Михалыч протяжно не издавал ни звука.

– Ты чё молчишь, Михалыч? – спросил Рябов, нервно и противно улыбаясь.

Ярослав перевёл взор с Рябова на отца.

Не получив ответа, Рябов сел на порог, эхнул и сказал:

– А я к те щас иду, и этот идёт, богомол наш, ну, Сашка Постников! Спрашиваю, кудыть ты эт намылился? А он мне: в церкву. А я ему: чё в церкве делать? На кой те сдались эти безбожники? А он мне такой: Христоса проведать нада бы. Воскресенье как-никак. Как же он там без нас?.. Хм, ржачный он мудак, блин! Ну я ему и говорю: так-то и так-то, он, чать, устал уж от вас, Христос-то ваш!.. Бьётесь толоконными лбами об пол… Дайте ему хоть денёчек побыть одному! А то всё: господи-помилуй-господи-спаси! От если я был Христосом, я уж давненьче бы вам таких прозвездонов наклепал… Побегали бы вы у меня, етишники!.. А он мне такой, с гонором: ты не он! Вот в том-то, блин, и загвоздка! Был бы он, не так всё устроилось в этом мире! Всё не так!

– А как? – обмолвился вдруг Елисей Михалыч, взирая на него исподлобья.

Рябов не знал, что ответить, и ответил:

– А хер его пойми!..

– А ты чего пришёл-то?

– Я ж те говорил, с похмелухи я. Конючит душа.

Елисей Михалыч недоуменно покосился на него.

– Нады решить вопрос… Уважь, а… Дай писят рублёв! – попросил Рябов.

– У меня сын погиб. На похороны нужны деньги.

Рябов почесал лысеющий затылок, и вдруг его мутные глаза загорелись идеей:

– К Платонихе пойду… Может даст на чекурик. Может и сама даст чё. Ха!..

Ухватившись руками за косяки дверного проёма, Рябов поднялся, попрощался и покинул избу Елисея Михалыча.

Ярослав проводил его изумлённым взглядом и спросил:

– Чего они к тебе всё ходят?

Но отец не ответил, а поинтересовался сам:

– Он хоть перед смертью спас кого-то?

– Спас. Девочку.

 

5

 

На далёкие расстояния раскинулась эта степь – и нет ей конца. И ночь преклонила колени над ней, впившись своими гипертрофированными дланями в земную кожу, обхватила всё, подмяла под себя, задремала. Луна, будто повешенный фонарь, расплескалась по тишине мрака. А Млечный Путь мерцал звёздной полыньёй, не предвещая ничего – ни хорошего, ни плохого. Нейтрален, как и всё в непостижимом Космосе.

Где-то в эпицентре этой степной непревзойдённой широты рябил костерок. А возле костра по-турецки сидел пилигрим и взирал на россыпи звёзд. У него было такое выражение лица, как будто он кого-то ждал, терпеливо так. А тишина ему была звуком, и он наслаждался им.

Неожиданно из тьмы на свет огня вышел человек в чёрных одеждах. Он был один. Человек в чёрном проявил приветливость к нему и сказал:

– Не бойся, я тебя не искушать сюда явился.

– А я об этом знаю. Здесь твои помыслы чисты. Присаживайся!

Человек в чёрном сел прямо на землю напротив него. Они уставились друг на друга во всей своей мудрости и противоположности, их лишь отделял костёр.

– Давно мы с тобой так не сидели, – сказал человек в чёрном.

– Ну видишь, это сбылось, – довольно сказал пилигрим. – Зачем ты явился?

– То же самое хочу спросить тебя. Зачем идёшь?

– Туда, куда я следую, никому нельзя знать, ибо миссия моя тебе станет не по нраву.

Уста человека в чёрном задрожали, расползлись по сторонам, обнажив ядовитую улыбку. Но в глазах застряла боль, несмываемая веками.

– Смешно дураку, что нос-то на боку! – пошутил человек в чёрном.

– Пусть будет по-твоему так, но по-моему станет иначе.

– Спасти их хочешь?! Кого спасать-то?! Нет в них ничего, полые они внутри! Разве ты не сыт по горло их безумием и глупостью?!

Лицо пилигрима не изобразило никакой эмоции.

И тут человек в чёрном заговорил, глухо и зловеще:

– Они сами пришли и приходят к тому, чего они возжелали и возжелают. Даже Тьма затянет небо, но перебранки не исчезнут из памяти. Мрак поглотил их. Вот скажи мне, зачем они такую муку на себя возложили, когда можно просто жить и радоваться тому, что живёшь и напитываешься с каждым днём мудростью?.. А, не знаешь!

Человек в чёрном замолчал и посмотрел на пилигрима вопросительно. 

Но пилигрим нервно жевал бороду под нижней губой.

Человек в чёрном ломал пальцы рук. Складывалось такое впечатление, что его собственные мысли вызывают внутри него дикие терзания. И человек в чёрном сказал, показав рукой на небосвод:

– Посмотри на звёзды, мой друг. Ведь мы такие же звёзды. А эти глупые создания смотрят на нас так же, как на все эти Альтаиры, Астерии, и не понимают их сути, также и они не понимают нас! Мы как звёзды, в конце концов, и мы можем погаснуть!

И закусил свои слова.

Путник откинул лицо к Космосу, там мигал летящий спутник. А когда он вернул голову в прежнее положение, то заметил, что человека в чёрном след простыл.

 

6

 

Ветер устало завывал в черепушке села, гоняя по бездорожью ворохи перекати-поля вперемешку с мусором.

Елисей Михалыч закрыл двор и избу, попросил соседку тётю Маню покормить скотину, загнать корову и подоить.

Он посмотрел в небо, где расползался белоснежный кисель облаков, когда его позвал Ярослав:

– Отец, едем?

Тот безмолвно сел в машину, закрыл дверь, располосовал себя ремнём безопасности.

Ярослав вывел «семёрку» на центральное бездорожье, объезжая заболоченные лужи.

Солнце, как слизь, сползало ярким тёплом на умирающее тело села, на вросший в лохмотья земли скелет ферм и заброшенных изб. Пыхтело лето, тошнило её жарой.

Увидел Елисей Михалыч в окне Рябова, тот валялся возле своего крыльца, небось, наклюкался и не дошёл, теперь пускал сопли со слюнями, храпел, боками раздувался, конечностями дрыгал, поди, снилось что-то жутко-кошмарное. А штаны-то, штаны – мокрющие, обмарался. И перегаром от него таранило, что за километр обходи.

Мимо пронёсся, тарахтя, трактор Т-16, «топ-топ» по-русски. В переднем кузове мужики, напоровшиеся, весёлые, песни танцевали да танцы пели. В кузове трое. В кабине только водитель, который вдруг загляделся на танцульки и снёс весь плетень у бабки Пивы. Та увидала это в окно, выбежала с подожком и рванула за ними на кривоватых ногах, выкрикивая всякого рода ругательства, отчего небо сотрясалось, глядишь, и упадёт оно прям наземь, бухнется всем на головы к едреням матери.

Вскоре они выехали на асфальтированную дорогу.

– Он был на войне? – спросил Елисей Михалыч через час.

Ярослав ответил не сразу, он скоблил зубами нижней челюсти верхнюю губу. Вопрос заставил его задуматься, а говорить ли правду, или не стоит?

– Не томи, – сурово произнёс отец.

Ярослав кивнул головой.

– И он убивал? – спросил отец.

– Он убивал врагов, – ответил Ярослав.

– Сын, пойми раз и навсегда, на этой планете нет, и никогда не было врагов! Вы сами всё придумали!

 

7

 

Богдан увидел труп вражеского солдата, вернее, то, что от него осталось. По нему уже два раза танками проехались, что ополченцы, что враги. Он видел, как над трупом издевались грачи.

Ему было жалко, что происходит с телом этого солдата. Ведь это был чей-то сын, чей-то брат, внук, а может, муж. Зачем люди воюют, чтобы потом лежать вот так не упокоенным и разлагаться на солнцепёке?

Прошли третьи сутки – и никому в голову не пришло его подобрать. Он просто был кровавым месивом. Жутко было смотреть на эту картину, но Богдан смотрел, чтобы навечно запомнить ту участь, какая ждёт человека на войне. Он глядел на вмятину, которое когда-то было лицом, оно было вытянуто вперёд, словно морда у крысы, на вздутое глазное яблоко, на скрюченную, будто заломленную в мольбе конечность, на выпущенные кишки, растасканные по всему асфальту...

Богдан спустился с бруствера в окоп, сел на корточки, прислонился спиной к укреплению, сложил на коленях руки и зарыл в них своё лицо. И внутри себя он увидел темноту. Такую жирную, будто нефть. И подумал он тогда:

«Солнце всегда солнце, и всегда им будет – солнцем. А человек – скотина, и будет скотиной, никуда от себя не убежит!».

 

8

 

После небольшой волокиты с похоронным бюро хоронили Богдана на городском кладбище. Женщины выли, перебивая туш оркестра, мужчины стояли с поникшими головами. Елисей Михалыч находился в сторонке, многие поглядывали на него и перешёптывались.

Туш оборвался…

В траурной толпе летали фразы, словно чайки в бухте. Одни были радикальные и необоснованные, другие печальные и скорбящие. Елисей Михалыч уставился на фотографию, перечёркнутую траурной лентой. На ней был изображён бритый наголо и в военной камуфлированной одежде Богдан.

Опустили гроб с Богданом, закопали могилу, вонзили в землю крест, завалили свежий холмик искусственными цветами и венками. Процессия стала расходиться. Оркестр последовал за оплатой к Ярославу.

Елисей Михалыч никуда не уходил, наблюдал за всем, и как-то ему становилось неловко и даже страшно от происходящего.

Вскоре он остался совсем один.

Куковала кукушка в дебрях сосен и берёз. Пиликали воробьи. Стрекотали невидимые кузнечики в траве. Безмятежность. Покой. Умиротворённость. Даже ветра не было слышно. Тишина задурманила это местечко. Тишина была и в Елисее Михалыче.

 

9

 

Вернулся Елисей Михалыч под вечер второго дня, оплатил тёте Мане за работу, та хорошо подсобила. Узнал также, что поп Евстракий по дурости сжёг церковь. Сходил на пепелище, которое ещё продолжало дымиться.

Позже пришёл домой, в избе было тоскливо, и он, шмыгая носом, ушёл на зады. Расположившись на дырявой тракторной покрышке у бани, он беззвучно сидел, свесив голову вниз, растворившись в тишине природы. Он спустил сцепленные пальцами руки между широко расставленными ногами. 

Такое чувство застряло в глубине его души, будто он стоял над пропастью. Одна часть его сущности тянуло его вниз, а другая сопротивлялась, вгрызалась зубами, цеплялась за край.

Лысина солнца кипела и таяла в пучине завершающегося дня.

Ветер носился то там, то здесь.

Он поднял голову, пригляделся…

Человеческая одинокая фигура показалась совсем рядом. Это был Сикан со своей косой.

Вскоре он приблизился. Сикан попросил у Елисея Михалыча притулиться рядышком, сообщил, что неимоверно устал. Тот беспрекословно дал своё согласие.

Сидели, молчали, наслаждались прохладой. Сикан закурил, а потом полюбопытствовал:

– Покоронил сына?..

Елисей Михалыч кивнул головой.

– Н-да, больше его не будет на этом свете, – печально промолвил Сикан, выдыхая из ноздрей сигаретный дым. – А вчера ночью церква сгорела, сам Евстракий её и подпалил. Шланговал возле пепелища, голый, причиндал болтается, но главное в скуфейке и с пудовым крестом на пузе. Готовый вуматень. Всё горланил: «Иже еси да на небеси!», богохульствовал, всех проклинал и прикладывался к бутыльку кагора. Потом вообще начал вопить: «Во мне сила князя мира сего!» А мы как дураки дурёвые всё ржали над ним. Наутро он пришёл в себя, рожа жуткая, с тяжёлого похмелья вить. Его ж менты повязали... Говорит, что чёрт к нему явился на порог, ну оне с им, дескоть, поспорили на душу, спалит поп церкву, али нет. Ну он и спалил... Н-да, почудил над ним нечистый! 

Потемнело. Похолодало.

– Вы – как дети малые! – вдруг сказал Елисей Михалыч. – Играете в игрушки и в толк не можете взять, что все игры напрасны!

Сикан протёр шершавыми ладонями щёки и разгневанно воскликнул:

– Нет – я, што ль, ему спичку поджигал?!

– Да ну тебя! – Елисей Михалыч махнул на него рукой.

Блёклая рана небосклона окончательно затянулась, и всё в округе покрылось мрачной синевой.

Сикан взглянул в экран неба. Там вылуплялись мерцающие звёзды, неприветливые, мёртвые, далёкие. Луна стеснительно высовывалась из-за рваной фиолетовой тучки. На востоке вдоль горизонта горело красное зарево.

И вдруг Сикан услышал спокойный и вкрадчивый голос Елисея Михалыча:

– Однажды жил Аргиш, который был могущественным существом среди людей. Этот Аргиш стал их спасителем, был их совестью, их моралью, их любовью. Он сделал людей счастливыми. Он создал свою утопию – и радовался этому как младенец. Потому что он достиг той цели, о какой мечтал. Но сменялись столетия, поколения сменялись поколением – и вдруг что-то произошло… Люди перестали ценить счастье, боялись той свободы, которой он их наградил. Они вернулись на круги своя, питаясь иллюзиями обмана, от которого он когда-то смог их избавить. Они вновь мечтали быть рабами, той безумной массой, месившей ногами грязь. Его это, конечно, цепляло и расстраивало. Он впадал в неистовое исступление, когда воочию видел, как рушится его Мир, который он создавал веками так увлечённо. Он думал, что познал человеческую породу, а оказалось, что это было совсем не так. Он пытался наладить прежнюю связь с людьми. Но они не отвечали ему взаимностью, они его ненавидели. «Не лезь в нашу жизнь! Ты нам не нужен!» – свирепо кричали ему в лицо. А он, понурив голову, сохранял своё терпение. Потому что, не смотря на то, как они превращаются в зверей, он их любил. «Неужели вы хотите быть рабами самим себе?» – спрашивал он их. А они отвечали ему: «Уж лучше быть рабом, чем марионеткой в твоих руках!» А он говорил: «Вы не понимаете, что все бредите! Вы больны!» Но угрозы летели в его адрес. Они угрожали ему расправой, плевались ему в спину, но всё же они его боялись, поэтому старались обходить его стороной, а то и вовсе не замечать. И что он сделал? Он просто ушёл. Остался совсем один, заставив всех забыть о себе. Его бессмертие породило в нём усталость. И он решил стать человеком. А его Мир дёргался в предсмертной агонии, от него несло затхлым разложением...

 

10

 

Однажды в голову Аргиша пришла одна идея. Одна женщина по имени Судьба свела его с Плотником. Аргиш пришёл к нему в мастерскую и заказал гигантский крест из лиственницы.

«Зачем тебе это нужно?» – заинтересовался Плотник, так по-человечески.

«Распять хочу себя!» – ответил Аргиш.

Плотник усмехнулся: «Ишь ты! Но зачем тебе это?»

И ответил ему Аргиш: «Больно быть человеком! Устал!»

И Плотник промолвил: «Всякий устаёт. Не всякому дано жить без устали и боли».

Этот Плотник тот ещё был философ.

А Аргиш ответил: «А я устал вдвойне. За себя и за людей!»

Плотник задумался, а позже сказал: «Идолом хочешь стать?»

И Аргиш ответил: «Нет! Хочу просто висеть на кресте, посреди бескрайнего поля. Чтобы встречать рассветы и провожать закаты».

«Твоя цель это?» – спросил Плотник.

«Если ты так считаешь, пусть так и будет!» – сказал Аргиш.

«А как ты считаешь?» – спросил Плотник вновь.

«Я никак и ничего не считаю», – сказал Аргиш.

Тогда Плотник согласно кивнул головой и сказал: «Хорошо. Будь по-твоему. Приходи через две недели. Через две недели всё будет готово».

И Аргиш ушёл, оставив Плотника в глубоких раздумьях. Через две недели Аргиш заявился к Плотнику. Тот показал ему готовый крест из лиственницы. Он был громадных размеров и приятно пах свежей работой. Аргиш поблагодарил Плотника, заплатил ему за работу 30 монет серебром, поднял крест и взвалил себе на плечо.

Хотел было выйти, но остановился Аргиш у ворот и сказал: «Извини, мой дорогой друг, но я хочу, чтобы ты выполнил ещё одну мою просьбу!»

Плотник озадачился: «Я боюсь тебя спросить – какую?»

«Ты не мог бы меня прибить к кресту?» – попросил Аргиш.

Чуть подумав, Плотник ответил: «Плёвое дело!»

Аргиш шёл по бескрайнему полю и нёс свой крест на плече, да с таким довольным видом, будто он шёл на праздник. За ним плелись двенадцать мужиков с лопатами и верёвками. Тринадцатым был Плотник – он замыкал шествие с удручённым видом, будто что-то сделал не так, а в руках он стискивал молоток с гвоздями. Вскоре они дошли до нужного места, где, как показалось Аргишу, было бы очень кстати висеть распятым на кресте. Покуда мужики выкапывали яму, Плотник прибивал Аргиша к распятию. Много крови пролилось на землю степную, но у Аргиша на лице не дрогнул ни один мускул. Потом мужики зацепили крест верёвками и, пыхтя от усердия, обливаясь потом, матерясь, приподняли его. Они попали распятием в яму, прикопали, чтобы он стоял вечно. Постояли мужики, покурили, с чувством достоинства поглазели на свою работу, позабирали верёвки, лопаты и пошли восвояси, напевая грустную песню. Солнце таяло на горизонте. По небу плыли облака.

«Прощай!» – сказал Плотник, как-то стыдливо посмотрев на дело своих рук.

«Прощай, Плотник! – радуясь своему новому положению, сказал Аргиш. – Спасибо тебе, что выполнил свою волю!»

Плотник ничего не сказал и двинулся вслед за двенадцатью поющими мужиками. В его груди щемила грусть. Вскоре Аргиш остался совсем один, как и прежде. Но теперь он был самим собой. Кровь крапала из его пронзённых гвоздями конечностей. А он, ликуя в небеса, радовался тому, что отделался от своей усталости быть ненужным богом среди людей.

 

11

 

– Он до сих пор так и висит там распятый, встречая рассветы и провожая закаты, – сказал Елисей Михалыч. – Он там сам с собой посреди бескрайнего поля…

И он, наконец-то, умолк.

Сикан потёр ладонью уста, размышляя о чём-то своём, наивысшем, а потом высказал:

– А Плотник-то с гнильцой оказался, сучёныш! Да и Аргиш твой – мудак какой-то! Как так можно распяться по доброй воле, чё за херня? Михалыч, чё за сказка такая дурацкая?! М?

Вдруг Елисей Михалыч поднялся с места и направился знакомой только ему одному тропой.

– Михалыч, ты куды?! Михалыч?! – прокричал ему Сикан, озадаченно вскинув левую руку. – Ты чё – обиделся, што ль?! О! О! Обиделся!.. Михалыч!! Елисей!.. Ну и пошёл ты!

Сикан пренебрежительно махнул рукой.

А Елисей Михалыч растворился в сумерках.

 

12

 

Гигантских размеров дуб на фоне восходящего солнца встречал его раскидистыми ветвями.

Пилигрим, восхищённо разглядывая дерево, протёр внутренней стороной ладони мокрое от пота лицо. Только три шага осталось сделать…

Вскоре он сидел на корточках, пачкаясь в росе, и рыл у корневища землю руками. Вырыл яму с метр, пальцы уткнулись во что-то твёрдое. Это что-то вскоре оказалось металлическим ящиком с числом 32, ржавым, где-то ещё была заводская краска синего цвета. Он подкопал его, извлёк и вскрыл.

Его лицо окрасилось золотым свечением.

Он шарил глазами по тому, что там лежало, и никак не мог поверить в то, что увидел…

Его пробрал озноб. Елисей Михалыч почувствовал слёзы на своих глазах и улыбнулся от радости…

 

Этимология

 

Что такое аргиш?

Кочевники Севера (ненцы) называют «аргишем» караван, состоящий из нескольких нарт, на которых они перевозят весь свой небогатый скарб: вещи, продукты и даже жилище – чум.

У эвенков более широкое понятие – «аргиш», что означает «путь».

Аргиш – это весь жизненный путь эвенка, прошедшего свой выделенный судьбой отрезок жизни бок о бок с оленем. Это целый цикл действий от сбора в дорогу, в длительное кочевье, до прибытия на очередное зимовье. Это тысячекилометровые переходы северного человека и его ближайшего друга оленя по бесконечной заснеженной лесотундре в поисках нового уютного места, где можно остановиться, поставить чум, некоторое время пожить, а потом – опять в бесконечный аргиш, то есть в путь.

Одним словом, аргиш – это философия и жизненный путь северного человека, часть его миропонимания и социального порядка. Вот что такое аргиш…

В нашем случае, Аргиш – это символ русского пути народов России, который сам себя распинает на Кресте, не имея выхода идти дальше. Этот конгломерат всё до сих пор ждёт мессию, спасителя, который явится в золотом ореоле святости и предоставит им идеальный путь. Но они из-за своей тупости и ленности не могут понять, что каждый из них и есть спаситель, богочеловек.

 

Июнь, 2018, Ульяновск

На ветру волною чёрной чёрный стяг…

Неисторический рассказ

 

Памяти Нестора Ивановича Махно

 

Таков Махно, многообразный,

как природа.

 

И.Э. Бабель

 

И больше пули тебя не достанут –

И закон вовек не найдёт.

Никогда, никогда не устанут

Кони и пулемёт.

 

Жан Сагадеев

  

Глава 1

Нестор Иванович сочиняет

 

Никто из хлопцев не знал, что батька этой ночью сочинял стихи. Возможно, последние свои стихи. Не сегодня, завтра придётся вступить в решительную схватку с красными.

Измождённый Нестор Иванович склонился над клочком бумаги и записывал стихи коротким карандашом. Чадивший, изредка потрескивающий огонёк свечи, подрагивающий от тяжких вздохов Махно, высвечивал его лицо, высушенное от изнурительных битв и в последнее время частых поражений. Оный огонёк выхватывал не выспавшиеся, но сверкающие решительностью глаза, глаза волка, попавшего в ловушку, но не сдавшегося, огрызающегося. Он испытывал невыносимую тревогу не за себя, а за свой народ (а он никогда не щадил себя, куда ему смертнику туберкулёзному деваться!); он вёл их за собой к воле, словно тот Моисей евреев к земле обетованной, но, в отличие от Моисея, он не справился со своей задачей, вот это его и тревожило, от этого щемило в груди, а к горлу подкатывал комок, да такой, что не сглотнёшь.

Горечь Нестора Ивановича выливалась в поэзию. Давно он не сочинял стихи, слишком уж давно не отдавал он себя искусству. Всё стремился прийти к благополучию. А пришёл к краху собственных иллюзий.

«Беда!» – вздохнул Нестор Иванович и закусил свой кулак, чтобы отчаянно не расплакаться. А ведь он никогда не плакал. Держался стоически, даже когда хоронил своих братьев, матушку свою. «Не дождутся! Хрен этим жидам пархатым!» – подумал Нестор Иванович и немножко аж развеселился. Но результаты прошедшей недавно резни вновь его привели к унынию и разочарованию к своему великому делу. Хлопцев мало осталось, боекомплект истощён. Всего один пулемёт «Максим», да и тот уже на пределе, того и гляди в руках развалится. «М-да, красиво нас потрепали краснопузые!» – вздохнул Нестор Иванович, кусая тупой конец карандаша.

Хорошо лишь одно – многие ещё не отвыкли от надежды о великом вольном будущем, когда не будет ни красных, ни белых, ни зелёных, ни чёрных, а лишь вольные люди, дело которых всеобщий труд. Устали, израсходовались его бойцы, но не утерялись Идеей до конца.

Он дал им правду. Он дал им то, что не мог дать никто, ни интервенты, ни шляхи, ни император, ни большевики. Он дал им волю. Он создал именно тот коммунизм, о котором так судачил Владимир Ильич. Но большевики всё разрушили. Большевики ненавидят конкуренцию.

«Наступит, наступит время – я верю! Пущай и они верят! – мечтательно задумался Нестор Иванович. – Пущай верят! Ни в коммунизьм доморощенный! Ни в попёныша там в какого-то пузатого! Ни в его кадилу вонючую! Пущай верят Богу! Пущай верят самим себе! Пущай верят будущему! Пущай верят нашему общему делу! Пущай верят воле! У нас ничего не осталось: как веры, так и воли!»

Прервав свою поэзию, думал об этом Нестор Иванович и смотрел в окно, где сумерки съели нонешний день…

 

Глава 2

Думы Гриньки

 

В тот момент, когда Нестор Иванович терзал себя мыслями, махновец, юноша лет эдак двадцати да по имени Гринька, стоял на задворках и глазами провожал ярко-красный закат, растёкшийся по горизонту в своей незаурядной красоте. «Ветрено завтре будет!» – подумал Гринька и моргнул глазами. Его карий взгляд врезался вдаль.

Он вдруг почувствовал на своём лице мягкий порыв ветра, такой мягкий-премягкий, что Гриньке вспомнилась его возлюбленная Окся, образ которой затерялся в пылу этой братоубийственной войны. Ему вспомнились её губы – такие же мягкие-премягкие, когда она целовала его лицо так влюблённо, неистово, страстно.

Вспоминались минувшие годы, в которых он остался лютым пацанёнком. А теперь в нём не осталось того пацанёнка. Всё, что было, ушло. «Не думали, не гадали, а то, что было, осталось позади! Грустно-то как!» – подумал Гринька и печально улыбнулся не ведомо кому, вероятно, себе.

Он подумал о Несторе Ивановиче, об этом сильном духом человеке. Гринька помнил, тогда он ещё не оперившимся мальцом был, помнил, как он, Нестор Иванович, с колючими глазами и суровой маской лица появился в Гуляй-Поле после долгого заключения, живой, непобедимый, познавший, но не поправший смерть. И тогда, помнилось Гриньке, словно вся природа кричала: «Махно вернулся! Махно вернулся!» А он, этот великий человек, шёл навстречу гуляйпольцам, – такой маленький, такой щупленький, – бравым шагом ступая по земле родной. Гриньке в тот миг, этому несмышлёнышу, у которого ещё молоко на губах не обсохло, ещё тогда показалось, что Нестор Иванович знал, что будет – и во что всё это выльется.

Сумерки топили закат. А Гринька стоял и думал о Несторе Ивановиче, который в далёкой хате ваял стихи…

 

Глава 3

Слёзы Нестора Ивановича

 

Нестор Иванович отложил карандаш на стол и глянул в окно. Там над ним смеялась звёздная ночь, словно прыщавый подросток. «Чо этой ночи от меня нады? – встревоженно подумал он и протёр провонявшими порохом пальцами глаза. – Вон как смеётся, шельма! Прям хохочет! Надрывается! Будто знает, что…»

Он заглянул в клочок и обнаружил в нём уж больно детские стихи. Но многое там достойно, и всё там правдиво…

 

Проклинайте меня, проклинайте,

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал.

 

За тебя, угнетенное братство,

За обманутый властью народ.

Ненавидел я чванство и барство,

Был со мной заодно пулемёт.

 

И тачанка, летящая пулей,

Сабли блеск ошалелый подвысь.

Почему ж от меня отвернулись

Вы, кому я отдал свою жизнь?

 

В моей песне не слова упрека,

Я не смею народ упрекать.

Отчего же мне так одиноко,

Не могу рассказать и понять.

 

Вы простите меня, кто в атаку

Шел со мною и пулей сражен,

Мне б о вас полагалось заплакать,

Но я вижу глаза ваших жен.

 

Вот они вас отвоют, отплачут

И лампады не станут гасить...

Ну, а батько не может иначе,

Он умеет не плакать, а мстить.

 

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал...

 

Из глаз его так слёзы и брызнули – не справился он с самим собой, размяк как тюря. Покаялся перед собой в своей несдержанности и смахнул рукавом своего потрёпанного мундира эти солёные признаки поражения.

Нестор Иванович затушил пальцами фитиль свечи, и его обдало с ног до головы темнотой, такой жуткой и такой тихой. Он встал и, скрипя противными половицами, вышел в сени, нашарил возле двери свои сапоги, натянул на голые ноги. Прихрамывая, покинул хату и встал на крыльце. Осмотрелся. Везде тишина, грозная, словно перед бурей. В воздухе пахло сыростью. Горло сцепила режущая боль. Сглатывать было невыносимо. Тут ещё раненая нога-злодейка так по-дьявольски заныла, спасу на неё нет.

Звёздами было усеяно всё небо. На фоне снизошедшей темноты сильно выделялись чёрные строения хат.

Нестор Иванович вдруг забыл обо всём, о своём унынии, больной ноге и спазмах истерики, застрявших в горле, да о ночном небе. Потому что он уловил чьи-то неторопливые шаги. Всмотревшись во мглу, он заметил человеческий силуэт и мгновенно потянулся рукой к «Маузеру» в деревянной кобуре, без которого нигде не обходился, спал вместе с ним, аж по нужде с ним выходил.

– Хто ето там?! – проговорил Нестор Иванович, резко, дерзко, словно претензию выговаривал.

– Ет я, Нестор Иваныч, – тут же отозвался молодой крепкий и знакомый голос.

– Хто «ет я», а? Ты давай там назовись! А то стрельну щас – дырка будет!

– Гринька я!

– Кийко, ты, што ль? – обрадовался Махно, зачехлил кобуру и спустился с крыльца.

– Я, батько! – Гринька подошёл ближе, и Нестор Иванович смог его узнать.

– Чо, не спится?

– На задах был! Закат страшно красный видел! Завтре ветрено будет! – сказал Гринька.

– Ничо, Гринька, казак без ветра в степи не казак! Пойди, усни, Гриньк! Сны посмотри!.. Пойди-пойди!

– Схожу, батько! А то дремота какая-та накатывает! Накатывает и накатывает!

– Устал ты, Гриньк?

– Да не так, шоб…

– Пойди-пойди…

И Гринька озарил Нестора Ивановича доброй улыбкой и поспешил к себе в хату.

На душе Махно отлегло. «Пущай им хоть сны-то приснятся! Пущай поспят!» – подумал он и тронулся к горизонту.

А там такая степная тишина, такая звонкая, что уши закладывает.

 

Глава 4

Последняя схватка

 

Ночь как мать привечали, 

Свет дневной гнали свистом, 

Некрещённым изгоям путь один – 

В анархисты! 

Мы равнялись на солнце – 

Нас равняли с землёю, 

Выпивали до донца, заедали Бедою. 

 

«28 панфиловцев»

 

Ветрено было. И пасмурно было. Махно с заиндевевшим от ненависти лицом, глядя волчьим взором исподлобья сквозь щиток пулемёта «Максима», вжал спусковой рычаг до отказа. Трясло лицо. Трясло всё тело. Его била дрожь. Но Махно словно слился воедино с оружием, отправляя на тот свет тех, кто находился в его прицеле.

Большевики неслись под красным знаменем, выплёвывая несусветные матюги, пытались растоптать кучку махновцев подкованными копытами, да пошинковать их саблями вострыми.

Сражённые пулей красноармейцы падали, кувыркались вместе с лошадьми по спине степной земли, придавливая стелющийся волос ковыля своими мёртвыми телами.

Конный небольшой отряд махновцев, – всё, что осталось! – выжидал в отдалении, будто специально хотел, чтобы Махно позабавился в своё удовольствие, разнося в клочья эту красную шушеру.

И вдруг пулемёт захлебнулся в холостом щелчке – иссякла пулемётная лента. Махно приказал перезарядить. Но махновец по имени Мыкыта жалобно сообщил, что кончился весь боекомплект.

И проклял Махно небеса таким матом, чтобы Богу стало тошно. Нестор Иванович потребовал своего коня, ловко взобрался в седло при его-то малом росте и раненой ноге, выхватил шашку из ножен и блаженно завопил:

– На смерть идём, хлопцы! За правду! За волю! А етих етишкиных сволочуг – в труху, в капусту! Никого не жалеть, никого не бояться! Я сказал!!

И это громогласное «я сказал» поддержали все безудержным одобряющим гвалтом.

– Воля або смерть!! И только!! – взвизгнул Махно и погнал вороного галопом на вражье войско, низко согнувшись над гривой, выставив в сторону шашку.

И вся оставшаяся махновская рать бросилась за батькой. Затряслась под копытами земля. Затряслись небеса, гляди, вот-вот рухнут, низвергнутся со всей мощью на эти две борющиеся силы.

И люди сошлись в смертельной схватке. Падали люди обезглавленные. Падали люди со вспоротыми животами. Падали люди расчленённые надвое. Звенела сталь. Душераздирающе визжали лошади. Яростно матерились бойцы. Воняло кровью людской, мужским потом, духом лошадиным.

Гринька, низко припав к гриве своей пегой кобылы, одному выпустил требуху своей вострой шашкой, другому отсёк полголовы, третьему оттяпал руку, у четвёртого подранил лошадь, отчего она завалилась вперёд, выбросив седока из седла. Он слышал, как угрожающе звенит сталь над его головой, как эта вражья сталь врубается в винтовку, которая висит за его спиной.

И вдруг кто-то мощным ударом выбил его из седла, и он полетел на землю, ушиб мозг, прикусил до крови губу, отбил лёгкие, что никак не мог вздохнуть. Он приподнял гудящую голову и с искажённым от боли лицом увидел, что находится недалеко от сечи. Когда ему полегчало, Гринька решил найти свою кобылу и снова броситься в схватку. Рядом лежала его шашка, заляпанная чужой кровью, потянулся к ней, стиснул рукоятку.

Тут он увидел всадника, скачущего прямо на него. Чужого, не своего. В будёновке как витязь. Даже лицо его высмотрел, тупой, истерзанный злобой лик. Всадник взмахнул своей саблей, но рассёк лишь воздух, так как Гринька быстро среагировал, пал наземь и откатился в сторону.

– У-у, сука! Твою мать! – услышал он горечь поражения в крике всадника, который по инерции вклинился в резню, где его зарубил кто-то из своих в этой неразберихе.

Гринька и на этот раз поднялся, дабы отыскать свою кобылу. Вертелся, вертелся, звал её пропылёнными окровавленными устами. И тут его глаза наткнулись на тачанку, в которую Лёва Задов и ещё какой-то махновец, то ли Мыкола, то ли Сашко Залётный, силком пытались утащить с уговором Нестора Ивановича. Но тот истерично орал, брыкался, пинался ногами, рвался в сечу. Но он не мог справиться с двумя могучими дядями, маленький, такой злой, такой худющий, не смог. Его лицо было залито кровью, как иссечённый его мундир. С его буйной косматой головы полетела папаха, и про неё забыли. Шашки при нём не было, только пустые ножны. «Маузер» с кобурой тоже отсутствовал, пропал в пылу сражения.

Совладали с лютым батькой, загрузили его в тачанку. Туда Лёва Задов прыг; и тот неизвестный махновец на облучок. И кони понесли.

Гринька всё это видел – и смешанные чувства нахлынули на него. Он сам не понимал, что с ним сталось вдруг. Уши заложило бушующей кровью. То ли он был рад, что Нестор Иванович спасся. Но в какой-то степени ему было обидно, что они остались погибать без его поддержки.

И тут откуда-то сверху пришёлся сабельный удар. Аккуратно, помимо винтовки, ему разрубили шейные позвонки. Мимо него пронёсся его убийца, красноармеец в кожанке и фуражке, комиссар какой-то.

Через секунды две кровь пошла ртом. Гринька в последний раз посмотрел на облако пыли, оставшееся после тачанки. Его буйная голова отвалилась от тела, канула в жёлто-зелёную перину земли. Рот шлёпал губами, глаза его моргали, наблюдая за собственным трясущимся в агонии обезглавленным телом.

Опосля оно повалилось наземь, застелив всё вокруг красным цветом.

 

 

Глава 5

Баста!

 

А в тачанке сидел Махно и тихонько плакал. Когда они проехали версты три, он успокоился от своей ярости. Но только плакал.

Лёва Задов отвернулся от Махно, словно затаил на него обиду, задумался о чём-то своём и смотрел на траву, несущуюся под ними. Махновец Филиппок гнал лошадей, стегал их нагайкой по крупам и осыпал их крепкими бранными словцами. А Махно говорил с Богом:

«Эх, Господи, подвёл я людей! Подвёл себя! Слышишь меня?! Не слышишь! Не дано тебе слышать меня!.. Не ту ль хвалу я тебе дарил?! Не тех ль людей я освободил?! А, Боже, чо ты молчишь? Чо ты не разговариваешь со мной? Не люб я тебе! Ну, молчи, молчи, обижайся, не нужон и ты мне!.. Всё, баста!»

Нестор Иванович сквозь бельмо слёз смотрел в удаляющуюся даль.

 

 

Глава 6

Чёрный стяг

 

А где-то во степи, на поле брани, среди изувеченных окровавленных тел единого народа, накренившись чуть в бок, на иссечённом древке колыхался на сильном порыве ветра волною чёрной истерзанный шашками чёрный стяг – символ неудавшейся воли…

 

Я в бой бросался с головой,

Пощады не прося у смерти,

И не виновен, что живой

Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,

С народом откровенны были.

Нас победили. Только вот

Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас,

Но наша Суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!

 

Н.И. Махно

 

Ноябрь, 2016, Ульяновск

Комментарии: 0

Поделиться: