НИКИШИН ЕВГЕНИЙ, НИКИШИН КИРИЛЛ

Евгений Евгеньевич Никишин.

Родился 20 июня 1989 г. 26 лет.

Рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил исторический факультет с дополнительной специальностью «Юриспруденция» Ульяновского педагогического университета имени И.Н. Ульянова, по образованию учитель истории и обществознания.

Место работы: экспедитор Газетного Цеха АО Первая Образцовая типография

Кирилл Евгеньевич Никишин.

Родился 3 августа 1993 г. 22 года.

Прописан, рос и учился в селе Спешневка Кузоватовского района Ульяновской области. Окончил медицинский колледж,

по образованию фельдшер медицинской скорой помощи.

Место работы: фельдшер бригады медицинской скорой помощи КССМП ПСМП №1.

Есть публикации в ульяновском ежегодном молодёжном альманахе «СимбирЛит» (№6 и №7) в 2014 и 2015 гг.

 


Пасян

1

 

Вид в окне не менялся уже много лет, но Пасян этого и не ждал. Его физиономия не выражала эмоций, она вообще ничего не выражала. Лишь глаза, в которых таилась безысходность. Его безликость была одним из свойств его маргинальности.

Кроме него, маргинальность находилось во всём, что его окружало. В его бытовой обстановке. В его стуле, на котором он часто сидел. В его дешёвых сигаретах, которые он курил. В полных и опорожненных бутылках суррогатной водки, которую он чрезмерно употреблял. В пакетике с насваем, который он закидывал под губу. Она олицетворялась в его частых и старательных плевках. В его унылом взгляде. В его недееспособности быть человеком.

Маргинальность выражалась даже в оконном пейзаже, где изображалась городская окраина.

 

2

 

Давно Пасян сидел на стуле, отсиживал свою тощую задницу до немоты. Он не смотрел телевизор, потому что у него не было телевизора, пропил, одним словом. Он не читал книги, потому что не любил читать, да и не старался любить это дело. Его книгой было окно, грязное, мутное.

Он мало ел, посему мало нуждался в туалете.

Он потерялся во времени и старался потеряться в нём до конца. Хотя он не понимал, что такое время, и что значит – потеряться.

Он не был философом, да и умным человеком он не слыл.

Он был Пасян, чмо, страдающее сахарным диабетом. Являлся отрыжкой человечества, шанкром на теле мира.

Он за свою 24-летнюю жизнь не сделал ничего хорошего. Когда в его помощи нуждались, он просто отворачивался, не желая подать руку. Он был трусливым, лицемерным, бездушным, тупым дегенератом.

 

3

 

Пасян сидел на стуле и видел в окне маргинальную часть этого серого города. В окне благоухала серая жизнь, тащилась себе медленно, незаметно, неизменчиво.

Прокопчённое осенью небо врезалось в унылые строения жилых зданий, где влачили свою жизнь такие же пасяны, как и он. Их унылое бремя сдавливало им плечи и тянуло к земле. Голые деревья костлявыми ветвями царапали брюхо небес и дистрофично качались от холодного порывистого ветра. Окно дрожали от дуновения, трезвоня в деревянных с обшарпанной краской рамах.

Пасян потянулся к гранёному стакану и бутылке, налил водки до краёв, запрокинул резко голову, хлобыстнул в себя весь стакан. Занюхал вонючим рукавом олимпийки, повертелся отёкшей задницей на стуле, извлёк из пачки сигарету, вставил в беззубый рот, поджёг спичкой, потушил спичку быстрым движением руки в воздухе и затянулся.

Не нравилась Пасяну жизнь его, да и сам он себе не нравился. Он боялся всех и вся вокруг, посему безвылазно сидел дома. Редко, когда у него заканчивалась пенсия по инвалидности, он выходил в магазин, чтобы там поклянчить денежку у местного населения. Изредка, не поскупясь, ему отсыпали мелочь. Но часто его ненавистно подтрунивали:

– Руки-ноги есь! Иди вкалывай, соплец!

Пасян отмалчивался. А внутри всем желал худого.

Родителей у Пасяна не имелось. Выпивали они. По своей безалаберности и скопытились.

А Пасян был тем яблоком, которое недалеко от той яблони упало.

 

4

 

В окне люди. Они ходят туда-сюда. Косолапят, шатаются пьяные, хромают, спотыкаются, бегут, шаркают, оборачиваются всё время ради какой-то неожиданности. Пасян смотрит на них надменно и ощущает себя божеством, которому всё подвластно. Любая мелкая пешка видит себя ферзём.

Люди идут, месят грязь. Машины ездят, обливают этой грязью людей.

А Пасян забрасывает под губу насвай и сидит в отрешённости, в какой раньше-то и сидел.

Не меняется он и вокруг себя ничего не хочет менять.

 

 5

 

Приходит к нему в гости Ханыга. У Ханыги гепатит С и туберкулёз. Принёс Ханыга два флакона суррогатной водки, сел и стал сидеть.

Пасян молчит и смотрит в окно. Молчит Ханыга и смотрит на потолок.

Тишина, в которой нет ничего. Лишь окна дребезжат, да в пазах рамы, навевая сквозняк, завывает бушующий ветер.

Сидели долго. Молчали долго. Два часа подряд. Теперь уже оба глядели в окно.

Когда серый день сменился синим вечером, Пасян догадался, что кто-то присутствует в его квартире, повернул голову к Ханыге и спросил:

– Давненче сидишь?..

– Ишшо вчерась к те хотел прийтить!.. – ответил Ханыга.

– Изменился ты… Побородел…

– Да я не сможил вчерась прийтить!.. Ханку кушал… Понравилось… Уж извиняй!..

– А я у окна сижу…– произнёс Пасян и отвернулся к окну. – Люблю окно…

– А у меня сёдни гости были… День рождения у меня!.. – безрадостно заявил Ханыга.

– День рождения я люблю!.. Вкусный праздник!..

Ханыга налил водку Пасяну в стакан, поднял себе ко рту горлышко бутылки, выдохнул в сторону и произнёс:

– Шоб конец стоял!.. Х-хлынь!..

И водка яростно заурчала в его гортани. Пасян выпил быстро и без тоста. Не любил Пасян прелюдии.

Они опять смотрели в окно.

Через какое-то время Пасян привскочил на стуле.

– Гли-ка, пакет летает!.. Ентересно!.. – воскликнул он. На его высохших губах образовалась вымученная улыбка, но тут же физия его помертвела, и он опустил зад на стул.

– Не люблю я осень ету… – отрешённо промолвил Ханыга и утробно закашлялся, сплёвывая ржавую мокроту на грязный пол. – Ветра очень многа!.. Дождя!.. А ишшо листья на каждом угле!.. Шо появляетца ощущеньеце – оне следят за тобою!..

– Осень – ето да!.. – подтвердил Пасян, мотнув головой.

Через ещё полтора часа они выпороли весь флакон. Ханыга сказал по этому поводу:

– Еслив выпить пол-литра водки быстро, то окочуришься моментом!.. И енто факт!..

– Медлительность – залог жизни!.. – сказал Пасян.

– А я о том и грю!..

Через полчаса они откупорили второй пузырь.

И вдруг с Ханыгой произошёл несчастный случай. Он обмарался в штаны.

– А-яй!.. А-яй!.. – забегал по комнате Ханыга, пачкая жидким стулом половицы. – Врача мне, врача!..

Он, перерыв всё в квартире, искал стационарный телефон. После долгих поисков, Ханыга отыскал его в ванной комнате и набрал «скорую помощь».

– Люди!.. Аллё!.. Слышно меня?.. – закричал он в трубку. – Срочняк приезжайте!.. Я обделался!.. Опяти!.. Не могу, умру я ентой ночкой!.. Вот увидете!.. Адрес?.. – Он сказал им адрес Пасяна. – Приезжайте, миленькие!.. Ждусь!.. Ждусь!.. Ага!.. Ага!..

Он положил трубку на рычаги и унылым тоном произнёс:

– Вота ненастье!.. Вота засада!..

 

6

         

Тюмиськин и Кукушкина были самыми обычными фельдшерами, физии которых поглотил мрак. А потому что зарплаты были с гулькин нос, давно в отпуска не уходили, да и не высыпались порядком. А ещё вызовы в маргинальные районы подпортили их некогда весёлый счастливый нрав. Много чего они видели, много чего слышали, мало чего боялись уже.

Они столпились на грязной лестничной площадке, и Тюмиськин нажал на пипку звонка.

– Звонят!.. – выкрикнул Ханыга из сортира. – Открой!..

Пасян отозвался лишь на четвёртый длительный недовольный звонок, встал, прошёл в прихожую, где разбросанная по полу обувка издавала вонь ног, и отпёр дверь.

 – …С-сте!.. – в унисон поздоровались фельдшеры.

– Чё не открываем?.. – устало спросила Кукушкина.

– Так не заперты мы!.. – ответил Пасян, и вдруг обрадовался, в его маленькой душонке затеплилась надежда, что его сейчас заберут в больницу, где он отоспится, где он откормится. Глаза заблестели его, бледные втянутые щёки зарумянились, дёсны обнажились в улыбке.

– Люди!.. Миленькие!.. Я туты!.. – воскликнул Ханыга, выглядывая из туалета, затыкая ладонью зад.

Фельдшеры миновали Пасяна и обратили всё своё внимание на Ханыгу. Пасян, оставшись в стороне, обиделся и покраснел от своей обиды.

– Та я суррогат сёдне пил!.. День рождения у меня!.. – тараторя, сказал Ханыга.

– Поздравляем!.. – уныло сказала Кукушкина.

– Пасибо, пасибо!.. Ну и вот – дало!.. Расслабило!.. Понос вона!.. Хлещет и хлещет!.. Ни в какую не даёт покоя!.. – сказал Ханыга. – Блин, воты опяти!..

Вскрикнул Ханыга и снова скрылся на целый час в туалете.

– Понятно всё с вами!.. – отозвалась Кукушкина. – Собирайтесь!.. Дойдёте?..

– Постараюсь!.. – протянул Ханыга из туалета. – Ат отраву подсунули, скоты!.. Ат гады несусветные!..

Позже Ханыга пулей вылетел из нужника, обулся, правую ногу вдел в левый башмак, левую ногу в правый кроссовок, напялил пиджак, натянул на плешивое темя шапочку с помпоном и произнёс:

– Я готов, люди!.. Айдате скрей, а то прорвёт щас опяти!..

И он – довольный, подвыпивший – вышел, забавно шатаясь и оттягивая на заду брюки, на лестничный пролёт.

За ним последовал молчаливая, коренастая детина Тюмиськин.

– А вы меня возьмёте тож?.. – робко спросил Пасян, про которого все забыли. И даже он чуток забыл о самом себе, забившись в угол.

– Не нады, – формальным тоном продекламировала ему Кукушкина и удалилась.

Все надежды Пасяна враз разбились на мелкие кусочки. Скрепя сердце, он не стал запирать дверь, прошёл в зал, едва не поскользнулся на экскрементах Ханыги, сел на стул и уставился в окно.

В окне космос запрягал небеса, рассыпая звёзды. В соседних зданиях зажигались окна, жизнью грешной был наполнен искусственный свет в этих окнах, наполнен матерной бранью, выяснением отношений и угрюмой судьбой.

 

7

 

Неделю не спал Пасян. Неделю мало что ел. Не мылся, потел, смердел. Отвыкал от людей. Привыкал к своему плачевному состоянию. Просиживал без мыслей дни на стуле. Взирал на мусорный ветер, на людей, шедших из дома на работу, с работы домой. Ни к чему не приходил, ни к чему не стремился.

После неудавшихся выходных к нему на четвереньках приполз Нарик, тощее существо, взлохмаченное, с нарывами на руках и блёклыми наколками на бледной и сухой, словно пергамент, коже.

Нарика мотало, даже когда он полусидел-полулежал на диване, а изо рта его текли тонкие нити слюней. Глаза его далеко впали в череп, и казалось, что их там вообще нет, одни лишь чёрные глазницы. Но глаза были – они устали любоваться этим светом. Одно ухо у него сгнило, начал гнить кончик носа.

– Пася-ан!.. Пася-анчик!.. – сипел Нарик, пытаясь держать себя в сидячем положении, но ему никак не позволяло сильное истощение организма.

– Я слышу тя!.. – отозвался Пасян и обернулся к нему. Потухшим взглядом пробежал по Нарику и спросил: – Ты как зеся очутился?..

– Мне бы кетарольчику, Пасянушка, чув-вак!..

– Извиняй!.. Не имеетца!..

– Плохо!.. – обречённо ответил Нарик, сделал над собой усилия, вонзил анорексичные руки в обивку дырявого дивана, приподнялся и усадил себя. Жёлтые сопли ползли из гниющих ноздрей вместе со струпьями плоти. – Ничёгошеньки мне не помогает, чув-вак!.. Ничаго!.. Я дажь пукнуть не могёл, чув-вак!.. И тени своей не вижу я!.. В больницу мне нады, к лепилам!.. Э-эх, мля!.. Вызови, чув-вак!..

– Ково?..

– Лепил!.. Вызови, будь другом!.. Сгнию,а то!..

Пасян, шатаясь от недоедания, нехотя добрался до телефона и вызвал «скорую помощь», надеясь, что и его заберут.

Прибыли опять Тюмиськин и Кукушкина, как обычно угрюмые и немногословные. Нарика они забрали, а Пасяну снова отказали.

– Почему?.. – спросил он их.

– Не обязательно!.. – ответила Кукушкина не выспавшимся голосом. – Вот захвораете… Грипп там… Температура 39 и 9… Тады милости просим!..

Этот отказ снова довёл Пасяна до слёз.

Его отчаянная рожа отражалась в окне на фоне разлагавшегося заката.

 

8

 

Редко его навещала Лярва, всегда расхристанная, с безумным взглядом и нервным подпрыгиванием. Она страдала психическим заболеванием – шизофренией, и часто валялась в местной психушке из-за потери контроля над собой.

На сей раз она завалилась к Пасяну средь ночи и принесла в эмалированной миске ему поесть холодца.

– Я принесла те холодца!.. Мама наварила!.. Хороший холодец, съедобный!.. – промолвила она, зависнув над ним.

Пасян взглянул на неё снизу вверх. Его кадык ходил туда-сюда из-за каждой проглоченной слюны.

У Лярвы были мешки под глазами и невымытые волосы. И ещё от неё сильно таранило потом.

– На холодец!.. – подталкивая ему миску прямо в физиономию, зубоскалилась Лярва.

Но в посуде холодца не оказалось. Пасян внимательно посмотрел на Лярву и произнёс, громко проглотив две слюны:

– Скрей всего, он там когда-ты был!.. А щас его там нет!..

Кусая губу, Лярва подозрительно уставилась на Пасяна, позже, где-то через минут пятнадцать, перевела взор на пустую миску и, придя к какому-то выводу, промолвила:

– Действительно, нету!.. Но вить он когда-ты там был!..  А щас его нету!.. Но такого не может быть!..

Вдруг она впала в ступор, глаза её налились беспамятством и пустотой, лицо вытянулось, ноздри раздувались, как и её плоская грудь. Лярва повалилась на пол, затрепыхалась вся и, прожигая полоумным взглядом протёкший потолок, заверещала истошно и исступленно:

– Так не может быть!.. Так не может быть!.. ТАК НЕ МОЖЕТ БЫ-Ы-ЫТЬ!!!

Её трясло в неудержимой агонии. Её яростные выкрики встревожили весь подъезд, что Пасяну начали негодующе стучать в стену да по батареям. Она кричала так на протяжении двух часов. Пасян позвонил в «скорую».

Вскоре в прихожей заслышались шаги и бурчание.

Пасян вышел их встречать.

Тюмиськин и Кукушкина снова поприветствовали его:

– …С-сте!..

Завидев бьющуюся в конвульсиях и истошно орущую одну и ту же фразу Лярву, Кукушкина тут же постановила диагноз:

– Понятано всё с вами!.. Я вам как компетентный эскалоп медицины заявляю, ваша дамочка тот ишшо шизоид!..

Тюмиськин скрутил Лярву и утащил в карету «психбригады». А Пасян вновь попросился к ним, но Кукушкина вновь отказала ему за неимением у него серьёзных болезней.

– Ну почему вы меня заставляете лить слёзы?! – проговорил он, чуть не плача.

– Заболейте сначала!.. А там уж видно будет!.. – сообщила Кукушкина.

Он снова остался один, в бытовой пыли, в свисающих тенётах, в затхлой вони. Один на всё сером свете.

 

9

 

И  тут нашего никчёмного героя озарило познание познаний, которое его никогда не озаряло из-за его нерадивости. Он понял, чтобы добиться своей цели, а именно лечь в больницу, ему необходимо заболеть.

И Пасян впервые в жизни своей разработал план.

До того его целеустремлённость застила ему глаза, что он начал ухищряться над собой. Перестал вкалывать инсулин, перестал питаться, спать, курил больше обычного и пил, не просыхая. Таким образом, он поднял в своей крови сахар.

Он ценил своё мордование. Он любил свой мазохизм.

Мыслей не было, было лишь извращение над собой.

Когда Пасян довёл себя до нужной кондиции, то сделал звонок на станцию «скорой помощи».

– Я болен!.. Приезжайте!.. Жду!.. – сказал он в трубку и чётко назвал свой адрес.

Пасян обессиленно сел на стул и с мечтой в пустой голове улыбнулся серому дню в оконном пространстве. За окном крапал дождь.

А Пасян ждал как человек, который умеет ждать, который умеет надеяться на лучшее.

Скоро он услышал скрип ржавых петель и весь встрепенулся. Но тут же обмяк из-за слабости во всём теле.

Это были опять Тюмиськин и Кукушкина, в мятой робе и с пролежнями от подушек на лицах.

– Хде больной?! – крикнула Кукушкина в спёртый затхлый воздух квартиры.

– Тута я!.. На стуле, у окна!.. – радостно отозвался Пасян. 

 

10

 

В салоне «буханки» было скучно от играющего шансона, грязно, холодно и шумно. Машину болтало по разбитым дорогам города.

Пасяна трясло, он не мог из-за сброшенного веса и увеличенного сахара в крови удержаться и набивал себе синяки и шишки.

Рядом свойственно молчали Тюмиськин и Кукушкина. Их тоже трясло, но они уже привыкли к такому стечению обстоятельств. Они терпеливо стискивали зубы и играли желваками.

Но каково же было их удивление, когда они увидели счастливую сияющую физиономию Пасяна, дундука, добившегося своей цели.

Он испытывал к этим двум удручённым фельдшерам любовь, чего он не испытывал никогда и никому в своей тупой жизни.

Пасян добился своего – десять долгих дней на больничной койке.

Машина «скорой помощи» красиво уходила в закат…

 

Февраль 2016, Ульяновск

Комментарии: 0