ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

5

Не успел еще голос, произносящий страшный диагноз, замереть во втором повторе эха, как в комнате появилась Она. И туча нарочито набежала на без того тусклое, еще холодное солнце, и промозглый полумрак нагло вполз в помещение сквозь давно немытое окно. Вмиг стало темно, холодно, словно и не бушевал месяц май. Даже где-то тревожно.

Рассмотреть лицо непрошеного визитера было затруднительно. Да и все внимание приковалось к старинному серебряному, очень увесистому, канделябру для пяти свечей. Эдакая музейная реликвия, слепо хранящая вековые тайны, освещающая козни и заговоры, любовные сцены и счастливые мгновения.

 

Она брякнула подсвечник на журнальный столик, отчего тот покачнулся на своих тоненьких резных ножках. Зарябил мелкой болезненной дрожью.

Одновременно, без участия извне, вспыхнули все пять свечек, разбавляя полумрак, но создавая при этом световую завесу, скрывая гостя.

Голос зазвучал где-то в недрах сознания, раздражая скрипучей монотонностью:

— Срок тебе пять дней. Пять свечей. Первая догорит ровно через день, вторая – через два, последняя затухнет через пять. Пять дней у тебя, пять стадий ты должен пройти. Вспомнить все, осмыслить, оценить.

Губы предательски задрожали, в горле вмиг пересохло. Он не смог даже невнятного звука издать.

 

Протяжно скрипнула дверь. Она ушла. И солнце выглянуло из-за туч. Комната вновь залилась мягким светом и ласковым теплом.

Тихо шипел воск, мутные капельки его стекали по свечкам и плюхались на серебро канделябра.

 

 

1 день – Отрицание

Я не умру!

Да почему я должен умирать?!

Какая глупость! Дикое недоразумение! Почему я так слепо поверил диагнозу и безоговорочно принял как должное? Никто еще не отменял человеческий фактор. Всякий ошибиться может, и эскулап в том числе. И, скорее всего, так оно и есть!

Посмотри в окно. Какая дивная пора! Какая чудная весна бурлит, кипит и изливается красками, запахами, звуками. Все в округе пробуждается, зарождается. А я почему-то должен умереть?

 

Я не умру!!

Так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок. И у меня должно быть время на их исправление. Может, не их самих, так хоть на последствия оных. Не исправить – так смягчить.

 

Я не умру!!!

Я не могу покинуть этот мир, так и не вкусив настоящего Счастья. Оно зависит от удовлетворения потребностей и желаний. Что я хочу? А что я хочу!

Хочу дождаться, когда моя любимая команда вновь станет чемпионом страны.

Я горю желанием увидеть второй сезон полюбившегося сериала.

Я хочу ощутить вкус плодов посаженного мною дерева.

Мечтаю увидеть, как разгоряченное солнце тонет в океане.

И потому я не умру!!!!

Пока не осуществлю планы, намеченные мною: написать и издать повесть о своей бурной молодости, отыскать могилу друга, разыскать родственников по ту сторону атлантической лужи, увидеть-таки мини-парад планет, осилить полное собрание сочинений Льва Толстого.

Я не умру!!!!!

 

 

2 день – Протест

Бессонная ночь. Лишь к утру я впал в недолгое и тревожное забытье. И мне приснился океан. Сине-зеленые волны дрожали мелкой рябью, порождая мелкие белоснежные кудряшки. А там, у горизонта, ярко-красное, даже больше – кровавое, солнце медленно, с нескрываемой грацией, опускалось в мировой океан. Шипело, выпуская густые и плотные пары белого пара. Я ясно слышал это возмущенное шипение. И звук тот разорвал слабую оболочку сновидения.

Проснулся, открыл глаза и…, первое, что я увидел, было то, как догорела свеча. Легкая дымка поднималась от сморщенного черного фитилька и таяла в воздухе.

В тот же миг жуткая реальность ворвалась в мое сознание.

 

А почему именно я?

Почему Я должен умереть? Кто-нибудь другой, второй, третий. Именно Я? Почему столь ужасный диагноз выписан МНЕ???

Вопросы. Одни лишь вопросы. Риторические. Нет на них ответа, и не будет!!!

Чем Я хуже других? Чем?

Вот, к примеру, Егорович, местный бомж и пропойца. Живет и радуется, хотя и жизнью-то назвать столь жалкое существование язык не поворачивается. Но живет же! И не завис над ним дамоклов меч, не угнетает, не давит на психику. Живет одним днем, одними воспоминаниями. Без будущего, без цели, без мечты.

 

Почему Я??

Глупость, когда так уверенно говорят, что Господь забирает самых лучших и достойных. Одновременно умирают сотни тысяч людей, и что? Все они, как один, самые достойные, цвет нации? Конечно же, нет, нет и еще раз нет. В природе сохраняется баланс.

А я? К какой категории отношусь я? Я – достоин! Вот только вопрос: чего именно достоин я? Ранней смерти или жизни? Очередной вопрос в пустоту.

 

Неужели мои грехи столь смертельны? И индульгенцию нельзя вымолить, невозможно купить?

Не укради. А я воровал! По мелочевке, помаленьку, но воровал. У государства своего. Оно само со своими несовершенными законами подставлялось. Заставляло, толкало, вынуждало.

Не прелюбодействуй. А я любил! Многих. Не всегда искренно и с серьезными намерениями. Моя вина в том, что никто из них так и не смог связать свою судьбу со мной. Я просто не давал им такого шанса. Не доводил флирт до мгновения «X».

Не завидуй. А я завидовал! Чужому здоровью. Чужой удаче. Чужому счастью. Не «черной», конечно, завистью, это в оправдание. Но далеко и не «белой» – это в упрек. Серость, короче. Как и все мое существование.

Не унывай. А я отчаивался! Я выплескивал на окружающих злость и обиду! Я бил стекло! Я дерево ломал! Я горечью плевался!

И пил!!! Пил «белую» по-черному.

И что? Это ли повод для такого диагноза в столь раннем возрасте? Когда в тысячу раз больше меня прожженные грешники продолжают жить и процветать.

Почему именно Я???

 

 

3 день – Просьба об отсрочке

Когда не спится – ночь вечность длится. Но правило для тех, у кого впереди целая жизнь. А у меня свечки. Осталось всего три. И время словно взбеленилось. Несется на скорости бешеной. Бесстрашно так и безрассудно.

Допустим, что диагноз верен и сомнениям не подлежит. Конец предрешен и неизбежен. Но почему срок так ничтожно мал?

Силы небесные! К вам взываю я. Дайте мне времени побольше. Ну, или на крайний случай, не такое быстротечное, ибо так много мне надо успеть.

Дорисовать свое генеалогическое древо. Отыскать хоть маломальского князька.

Привести в ажурный порядок свой личный архив. Дневники, стихи, фотографии, коллекции.

Расплатится по кредитам и займам.

Признаться наконец-то в любви женщине, которую так бережно и трепетно храню в своем сердце без малого четверть века.

 

Господи! О чем это я? Мне времени отведено так мизерно, а я…. Да кому интересно, к какому роду я принадлежу. Принадлежал. Не такая уж значительная личность, чтобы кто-то стал искать во мне каплю благородной крови.

Кому будет нужен мой архив? Стихами растопят печь. Коллекции растащат, чем и обесценят. Из фотографий сделают новогодние фонарики.

А кредиты? Что кредиты? Банки сами виноваты, применив грабительские проценты, пени и штрафы.

И женщина все сама и давно знает. Любовь нельзя скрыть, если она настоящая. И мое признание уже ничего не изменит. Не перепишет прошлое, не переиначит настоящее, и будущее…. А вот будущего у меня-то и нет.

 

Мне, главное, исправить ошибки. Вымолить прощения у тех, кого я обидел, кому принес боль и страдания. Словом и делом. Нарочито и ненароком. Осознанно и не по разумению. Большие и ничтожно маленькие, но, однако, нанесенные.

Вымолить прощение. У живых, глядя прямо в глаза, у мертвых – проливая слезы на могилы.

А для этого необходимо Время. Так дайте же мне отсрочку! Только не сейчас! Еще немного дайте время для жизни!!!

 

 

4 день – Депрессия

Скребется мышь где-то под плинтусом. Или гоняет черствую, заплесневевшую корочку хлеба, или точит обои.

Чувствую, как ее острые маленькие зубки вгрызаются мне в душу, оставляя глубокие разрезы. И сочится из них мелким бисером нестерпимая боль.

Отвлекись. Подумай о другом. Нет, лень. Мысли текут вязкой массой неведомо куда.

Жаль, что не принят закон об эвтаназии. Хотя каждый и заслуживает то, что переживает в часы угасания. Мучительно, болезненно, невыносимо.

Перед глазами плавают черные точки, палочки, слипаются, образовывая цепочки ДНК. Словно инфузории под взором мощного микроскопа.

 

Шприц? Мутная жидкость, масляная капелька на острие игры.

— Что это?

— Жидкий пенопласт.

— Жидкий пенопласт? Что за бред? Я впервые такое слышу.

— Ты – первый подопытный. Закатай рукав.

Вены минутой вздулись, словно ручьи в половодье, прорезали руку синими узорами. Игла туповатая, протыкает вену со звуком. Едва заметное тепло бежит по вене. А дальше – сердце, артерии, капилляры. Ничего не чувствую. Ничего не происходит. В комнате повисла тревожная тишина.

Вот только муха, угодившая в паутину, начинает биться в истерике. Паутинка натянулась, зазвенела в низком диапазоне. И давит этот звук на перепонки. Да так, что взрывается мозг.

А пенопласт тем временем густеет. Лопаются капилляры. Выступают синюшные пятна по всему телу. А пенопласт продолжает расти и наращивать объем. Вот уж и вены разрываются, а он все прет и прет. Словно промокашка, рвется кожа, и я вижу его. Белый, с розовыми кровяными прожилками между крупными зернами вспененной пластмассы. Руки, ноги, живот.

Боль!!! А кричать не могу. И во рту пенопласт. Скрипит, выдавливает зубы. Глаза вываливаются из глазниц, болтаются на нервных отростках. Аминь!

 

Луч солнца пронзает шторы и бьет по глазам.

Я жив!!! Пока жив.

Вот только почему так горяч этот солнечный посланец? Проникает, плавит мысли. Закипает, пузырится, серая масса.

 

И ведь кукушки в саду молчат четвертый день.

 

А вместо слез по щекам скатываются остроугольные крупицы соли крупного помола.

 

 

5 день – Принятие

Я уйду из жизни без следов и примет.

Никто меня добрым словом не вспомнит.

Только холмик земли и треснувший крест

Одинокому путнику о вечном напомнит.

Что ж, надо принимать. С благодарностью, как бы то парадоксально не звучало.

Подведем черту. Неутешительный итог вырисовывается. Тут главное – не оправдываться. Я со своим талантом отбеливать могу любой кляксе придать целомудренную свежесть. Так что пусть этим занимаются потомки. Вот у них-то и будет объективное мнение. Разнообразие, спектр, диверсификация. И это правильно. Ну, нельзя пройти весь путь в одном режиме. На одной волне, на одном уровне.

 Плюсы и минусы, взлеты и падения, добродетель и грешник. Сочетаются, чередуются, переплетаются. Вот и я таков. Кто-то плюнет на могилу, кто-то с благодарностью возложит цветы.

Так было, так есть, и так будет всегда. Человек не совершенен. Удача переменчива. Жизнь разнообразна, и потому прекрасна. Именно своей непредсказуемостью.

 

Я ошибался, утверждая, что Счастье зависит от удовлетворения своих желаний и помыслов. Сейчас я говорю со стопроцентной уверенностью: это не так!!!

Счастье просто есть! И именно оно нам дает возможность иметь то, чего желаем, о чем мечтаем.

Я был счастлив!

И таким я и уйду!

 

Пусть будет!

Все радости – завтра

 Вениамин Сергеевич с тоской в глазах глянул на улицу. Ничего там с утра не изменилось. Осень в этом году затянулась с лихвой. Непростая осень. Нудная, серая, плаксивая, ни одного солнечного денечка. Даже шелест золотистой травы нынче не услышал. Мокрые, грязные листья лишь прилипали к сапогам, вызывая тихую раздраженность. Поскорей бы уж выпал первый снежок, да ударил морозец. Совсем не хотелось нос высовывать из теплой квартиры. Да вот только пес Валидол имел на это свою точку зрения. И нужду справить, и по грязной травке побегать, и зазевавших котов, что кормились около мусорных контейнеров, погонять от души.

— А вон мужику все нипочем, — прошептал беззубым ртом Вениамин Сергеевич, заметив одинокую фигуру человека, который пытался укрыться от непогоды под навесом «гриба» на детской площадке. Прищурив глаза, он сумел узнать мужика, невзирая на пелену плотного дождя и мокрого стекла.

— Так это же опять Леонид! — уже в голос вскрикнул он. — Сосед их двадцать второй квартиры. Бывший сосед, — горько поправил себя и покачал головою. — Эх, судьба-судьбинушка, не объяснимы помыслы твои!

Пока он неспешно собирался на вечернюю прогулку, пока искал ошейник Валидола, в голове пронеслись картинки китайского фонаря недавних событий.

Леонид в их доме появился лет десять назад. Тогда весь двор только и говорил об этом. Кто осуждал, кто переживал, кто…. Короче, равнодушных тогда никого не было. Все имели свое мнение, которым пытались поделиться. От малого до старого, женщины и мужчины. Ведь Леонид предстал перед старожилами в качестве гражданского супруга Аллочки.

Алла была гордостью всего дома. Просто красавицей, на зависть женщинам, на восхищение мужчин, на подражание подрастающим девочкам. Да вот только личная жизнь у нее как-то сразу не сложилась, пошла боком, наперекосяк. Замуж вышла по большой любви, за перипетиями которой наблюдали любопытные старушки, за приволжского немца. Красивая пара, романтический конфетно-букетный период, достойный сюжета для плаксивой мелодрамы. А потом Борис возьми и смотайся на ПМЖ в Германию, даже рождения дочери не дождался. И родилась Злата раньше срока, и все болячки стали приставать. Отчего, наверное, и характер испортился с рождения. Капризы, требование повышенного внимания к себе, желание постоянного присутствия матери. Природная красота Аллочки стала меркнуть, тускнеть. В глазах поселилась усталость, балансирующая на грани отчаянья. Наверное, оно и толкнуло молодую женщину на отчаянный и тогда всем казавшийся необдуманный шаг. Привезла Алла с малой родины Леонида. Шок! Вот первое, что тогда почувствовали все жильцы всего дома. Хромой, полноватый, со следами угревой сыпи на лице. От него пахло перегаром и почему-то старостью. И только в серых глазах, за грустинками, просматривалась сила к жизни, неистощимый оптимизм и огромное желание творить добро, одаривая им всех окружающих, без разбора на ранги и сословия.

Неумолимо шло время, и с каждым новым прожитым днем становилось понятно, что Леонид — настоящий человек, на которого можно полностью положиться и опереться в трудный момент. С ним и просто поговорить было приятно, и душу излить безопасно, зная, что все останется только между ними. Несмотря на возраст, Леня очень хорошо разбирался в жизненных перипетиях. Его советы были безобидными, но вполне эффективными. И в компаниях, по праздникам, он стал незаменимым заводилой, и это несмотря на то, что сам почти не выпивал, но мог украсить вечер искрометным остроумием.

Работал он бухгалтером в ЖКХ и дома подрабатывал, делая квартальные отчеты местным мелким предпринимателям. Хватало не только на бутерброд с маслом, но и на икорку сверху. А главное: он полюбил Злату как родную. Просто души не чаял в девчонке. И та отвечала ему взаимностью. Как-то успокоилась, перестала по пустякам закатывать истерики, капризы с годами сошли на «нет». И Алла снова расцвела. Вторая молодость оказалась наиболее эффектнее, наиболее пронзительнее. И вскоре стало забываться то, что Леня всего лишь сожитель, что Злата не кровь от крови, не плоть от плоти. Это была просто идеальная семья, полностью довольная жизнью, что так редко встречается в повседневной реальности.

Однако сказка недолгой оказалась. На горизонте появился Борис Вельц, которого Вениамин и не сразу-то и вспомнил, пришлось напрягать память, старательно морщить лоб. Он появился ниоткуда лишь для того, чтобы все разрушить. В одно мгновение. А может, и не в одно. Никто не знал, что на самом деле происходило между Аллой и Леней. Сами они никогда «не выносили сор из избы», не выставляли проблемы на всеобщее обозрение. Просто в один далеко не прекрасный день новость обрушилась как свершившийся факт: Алла с дочерью уезжают в Германию. Навсегда! Даже квартиру успели продать. А Леонид оказался в один момент никому не нужным, без своего угла. И где он теперь обитал, никто не мог и предсказать. Вот только Вениамин Сергеевич уже несколько вечеров замечал Леонида во дворе. Парень сидел под грибком и смотрел на окна уже бывшей квартиры. Приходил в то время, когда по телевизору шли друг за другом сериалы, и во дворе царила абсолютная тишина. Сердце кровью обливалось от этой картины. Надо было поговорить. Необходимо просто выслушать, и…. Хотя, что можно тут посоветовать, черт возьми?! Опыт прожитых лет сам находился в полном замешательстве. Тупиковая ситуация.

 Вениамин Сергеевич спустил с поводка Валидола, и тот, радостно повизгивая, бросился по лужам. Только брызнула в разные стороны мутная вода. А сам хозяин неспешно подошел к Леониду, опустился рядом на влажную скамейку.

— Как ты?

Леня только слабо махнул в ответ рукой. Был обреченностью пронизан этот жест.

— Как же так случилось?! — что-то среднее между вопросом и восклицанием получилось у старика. Только со второй попытки получилось раскурить сигарету.

— Вероломно. Неожиданно. Без вариантов. — Подал голос Леонид и, почувствовав дружеское плечо, стал выплескивать накопившуюся боль. — С Аллой все понятно. Она и не любила меня никогда. Это я со школьной скамьи сох по ней. А вот Злата! Даже жутко стало. Растерялся. Потерялся. Почва из-под ног ушла.

— Что?

— Еще вчера она меня едва не боготворила. Считала лучшим отцом на свете. Искренне так в сочинении написала. Мы же с ней жили на одной волне, все друг другу рассказывали, доверяли слепо. Даже, — он попытался улыбнуться, — обсуждали чисто женские дела и проблемы. А как узнала всю правду, как встретилась и поговорила с Борисом, так переменилась в одночасье. И глянула на меня как на пустое место. Сквозь меня смотрела, не замечая. Страшно!

— Все равно бороться надо было, — с металлом в голосе сказал Вениамин Сергеевич. — За счастье свое бороться надо, а не сопли утирать опустившимися руками.

— Надо было, — как эхо повторил Леня. — Да только что я мог предложить? Что я мог бросить на свою чашу весов, когда у немца и особняк в Германии, и дача в Греции, и для Златы учеба в престижном университете. И даже уже пригретое теплое место работы в хорошей компании и с отличной перспективой карьерного роста. Все расписано на десять лет вперед.

— А счастье? — возмутился старик, уронив сигарету. Та зашипела в мокрой траве. — Ты сейчас говоришь только о материальной стороне. А разве это главное? Да, согласен, это очень существенно, но не доминирующее! Жизнь нельзя назвать жизнью, если в ней нет счастья и радости. Воплощение счастья – вот что такое жизнь! — сказал вдохновенно и замолчал.

Молчал и Леонид. Нарушали тишину лишь порывы ветра, что хлыстали голыми ветками, да дождик неустанно барабанил по навесу.

— Да, вы правы, — наконец-то заговорил Леонид. — Наше счастье вечно с нами идет рядом, а мы не видим, не слышим, не чувствуем его. Счастье – это лучики света, да только в нас они не проникают.

— Почему? — удивился Вениамин Сергеевич, не ожидавший такого сравнения.

— Потому что в нас накопился мусор. Много мусора. Огромная помойка.

— Мусор? — нахмурил брови старик.

— Да! Мусор – это наши привычки, наше состояние души, наши псевдо принципы и каноны. Эта свалка и мешает нам ощущать радость жизни в полной мере. А прорастает этот хлам от чувства страха. Мы же все время чего-то боимся. Боимся потерять то, что имеем. Опасаемся что-то сделать не так, не то сказать, не то подумать. Страшимся сплетен и осуждений. Мы просто в ужасе от перспективы перемен. Страх. Страх порождает негатив и дискомфорт.

 И вновь повисла относительная тишина. Даже ветер как-то сник. Прикурили по новой сигарете.

— И что делать? — Вениамин Сергеевич намеревался учить Леню, а теперь сам оказался в роли нерадивого ученика.

— Освобождать себя от мусора. Всколыхнуть помойку. Отказаться от привычек, пересмотреть взгляды на жизнь, перекроить мировоззрение. Но прежде всего: глянуть своему страху в глаза. И выжечь его. Дотла! До основания! До пепелища!

— Да, — покачал головой старик. — Неприятное занятие.

— Мучительное и долгое, — дополнил Леонид. — Очень долгое. И потому необходимо начать незамедлительно. Не ждать завтрашнего утра, не откладывать на понедельник, не планировать на начало месяца.

— Слушай, Леонид, — озарение осветило лицо старика, — а ведь есть и второй путь.

— Неужели? — Леонид, как показалось, был даже немного расстроен оттого, что его философия не столь уж и аксиоматична.

— Не нужно капаться в мусоре и уж тем более искать грязь в себе. Нужно просто направить все свои усилия, приложить все способности лишь на одно: видеть во всем только положительное, чувствовать только хорошее, впитывать лишь позитив, и…, — он замолчал.

— И? — нетерпеливо спросил Леня.

— И тогда мусор сам по себе перегорит, — поставил точку Вениамин Сергеевич.

Ветер вновь усилился, словно разочаровался концовкой их разговора.

— Как жаль, что знания к нам приходят поздно.

— И что теперь? — поинтересовался старик, «возвращаясь на землю».

Леонид окинул грустным взглядом многоэтажный дом:

— А что теперь? Осень. Дождь. Люди зажигают свет. Окна, как маяки в ночи, указывают путь близким. Кричат в темноту: «мы здесь, мы ждем». А мои окна уже никогда не зажгутся.

— А вдруг? — бросил пригоршню надежды старик.

И Леонид улыбнулся:

— А ведь завтра понедельник.

— Первое декабря, — понял Вениамин Сергеевич.

Завтра будет никогда

 По всем народным приметам, да и по прогнозам синоптиков, день обещал быть теплым и ясным. Но предчувствие грозы не покидало Ивашова, давило на психику, вызывая душевный дискомфорт. Он вышел из здания редакции, перешел автостраду и в бессилье опустился на первую же скамейку тенистого сквера. Ему не хватало воздуха, и он торопливо снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу. Пошарил по карманам в поисках сигареты, но вспомнив, что решил бросить курить пять дней назад, «чертыхнулся». Заполнить пустоту, которая вдруг возникла вокруг него да и внутри, было абсолютно нечем. Затравленным и отсутствующим взглядом он осмотрелся. Народа в округе было мало. Это и понятно: все-таки разгар дня. Кто на учебе, кто на работе. Чем-то занято население, и только он, Ивашов, продолжал оставаться российским безработным.

Шестое чувство заставило его бросить взгляд на парадный вход издательства, из которого в тот момент выходил Камчадалов. Весь такой счастливый и сияющий, как новенький пятак.

«А собственно, что он значит в литературе? — с обидой подумал Ивашов и тут же ответил сам себе, приводя весомы аргументы. — А ничего! Обычный писака боевиков. Фантастика – не более! То угроза ядерной войны, то теракт в центре Москвы, который так успешно ликвидирует супергерой. Погони, перестрелки с горами трупов, подробнейшее описание рукопашного боя. И все! Ничего реального, ничего не взято из жизни. Выдумка чистой воды. Но ведь печатают!!! Издают! Многомиллионными тиражами!».

Камчадалов тем временем тоже направился в сквер, и Ивашов поспешил принять безмятежный и почти счастливый вид. Словно и его единственная написанная книга продается с ажиотажем во всех магазинах и уличных лотках.

— Привет. — Камчадалов присел рядом, обдал Ивашова дорогим парфюмом.

— Виделись. — Ивашову не хватило природного таланта держать марку преуспевающего писателя.

— Опять не приняли? — Камчадалов понял его состояние.

Ивашов предпочел промолчать, давая понять оппоненту, что не желает разговаривать на эту тему. Но писатель боевиков не понял тонкого намека. Да и как ему было это понять, когда в нем полностью отсутствовала интеллигентность. Человечишка, возомнивший себя творческой личностью.

— Знаешь, в чем твоя проблема?

А это становилось даже забавным: что может посоветовать бульварный бумагомаратель?

— Тебе надо взять какой-нибудь псевдоним. Такой звучный, смачный, гордый. Что бы зацепило. А что это: Иванов?

— Во-первых, не Иванов, а Ивашов, — начал говорить, чувствуя, как где-то в глубине назревает вулкан.

— А не один ли хрен?

— Во-вторых, это моя настоящая фамилия. И если уж прославлять, то прославлять ее. Она мне досталась от предков, которые не стыдились ее плебейского происхождения.

— Ну, если ты так ставишь вопрос, то тогда конечно, — он поднялся, — тогда желаю чуда, — и вальяжной походкой удалился. Ивашов же погрузился в свои невеселые раздумья.

 

Матвей Ивашов с раннего детства вкушал все прелести высокой литературы. Его родители, интеллигенты до корней волос, воспитывали его на творениях Пушкина и Лермонтова, Толстого и Тургенева, Чехова и Гоголя. В подростковом возрасте он зачитывался Беляевым и Дюма. Он понимал и ценил классиков и современников. Писателей и поэтов, державших высокую планку, чьи произведения оставляли неизгладимые впечатления. К ним постоянно хотелось возвращаться, перечитывать и наслаждаться. А вот от современной литературы его просто коробило. Несчитанное количество однотипных «писак», пишущих антологические детективы и боевики. Он читал и их романы, но тут же забывал. И само содержание, и имя автора. Он просто пытался понять: почему такая посредственная литература издается миллионными тиражами? Почему так востребовано в обществе? Ну не может ведь весь народ в столь короткое время так деградировать? И опуститься в своих пристрастиях до желтого чтива. Не иначе как тут применили новое секретное оружие воздействия на сознание народных масс. Всенародная кодировка! Даже литературой ту писанину назвать язык не поворачивается. Пошлость, насмешка, порнуха, в конце концов! Вот тогда-то с ним что-то и произошло. Проснулось в нем то ли озарение, то ли божья искорка. И написал Матвей Ивашов роман. Неплохой роман, по мнению близких по духу людей, таких же преданных адептов классиков мировой литературы. Но в издательстве ему отказали. «Архаизм. Непопулярно. Это не будет продаваться», – только и слышалось в ответ. Но почему??? Неужели общество еще не устало от грязи и насилия? Неужели в нем не осталось потребности в высоких и чистых помыслах и чувствах? Страшно становится от осознания этого, неуютно.

Ивашов очнулся от своих грустных размышлений и почувствовал панический страх перед одиночеством. Потребность в общении буквально давила на него в чисто физическом контексте. А где найти собеседников и, больше – просто слушателей. Конечно же, во дворе. Старики – пенсионеры, ровесники – бездельники собирались всегда во дворе дома, где коротали время за домино и шахматами. Среди этой разношерстной толпы любил бывать и сам Ивашов. Это было приятное и где-то даже полезное времяпровождение. Столько народа, столько характеров, столько интересных судеб. Ведь про каждого человека можно написать ну, если не повесть, то уж рассказ обязательно. Какие характеры, какие эпатажи! Какие сюжетные переплетения. Это только у современных «писак» в их «писульках» все предельно просто и прямолинейно. Если герой – то уж полностью положительный персонаж, у которого только одни достоинства и плюсы. Если злодей – то уж обязательно соткан из всех отрицательных качеств и греха. Но в жизни так не бывает. Каждая личность сбалансирована, в каждом намешано и черное, и белое. У каждого свой большой плюс и скелет в шкафу. Так интересно за всем этим наблюдать и читать. Потому и жизнь так восторженна и изумительна.

Ивашов не ошибся: во дворе доминировали представители сильного пола. У них не было ни домашних хлопот, ни «мыльных» переживаний таких далеких по географическому признаку, но таких родных по духу бразильянок.

— Матвей, — к нему навстречу бросился сосед с шахматами подмышкой, — может, разыграем партийку, другую?

Он был его одногодком, но на пенсии по инвалидности. Потому и прожигал время без зазрения совести. Чего нельзя было сказать о самом Матвее, который и работу не мог найти по душе и специальности, и от литературной деятельности не имел никакой выгоды. Поэтому и отношения с супругой были всегда напряженными и даже взрывоопасными. Но сейчас ему было просто необходимо отвлечься от неприятностей. Да и домой особо не хотелось спешить. Потому он с радостью присел на скамью и стал расставлять шахматные фигуры. Первую партию он выиграл легко, и по законам жанра следовало дать соседу шанс отыграться. Но тот сам не пожелал реванша, стал складывать шахматы.

— А у меня к тебе просьба.

— Слушаю.

— Ты же, говорят, стишками балуешься?

От такого словосочетания Ивашов невольно поморщился, но сдержал-таки себя в руках.

— Да, бывает, что муза посещает и меня.

— Вот и ладненько, — сосед от удовольствия потер ладони. — У моего сына юбилей назревает. Так вот я попрошу тебя: сочини какое-нибудь поздравление, можно просто тост или что там еще бывает.

Ивашов невольно отшатнулся от него, но сосед расценил это по-своему:

— Я в долгу не останусь, отблагодарю. С деньгами ведь у тебя трудности?

От возмущения захотелось закричать в голос, но Матвей все-таки сдержался. Вскочил, оставляя на это последние силы. Далее на ватных ногах поплелся домой. Сосед еще что-то там кричал, предлагал, уговаривал, но Ивашов этого не слышал. Вся его натура безмолвно кричала от возмущения. «Ну, как простому обывателю объяснить, что поэзия творится под эгидой вдохновения? Стихотворение не рождается по прихоти, по приказу, даже под перспективу заработка. Это возвышенная субстанция. Это апогей душевного порыва. Конечно, можно накрапать что-то вроде «поздравляю и желаю», но назвать это поэзией? Да нельзя, будь даже у тебя изощренная и большая психика. Как угодно назови. Стихоблудие! Рифмоплетство! Но никак не поэзией!!!»

Предчувствие грозы все же его не обмануло. Только гроза это была совсем иного рода. В виде супруги – Нины.

Едва он переступил порог квартиры, как услышал столь ожидаемый вопрос:

— Ну, как?

— Отказали.

— Ну, вот! — Нина как отличная машина заводилась с пол-оборота.

— Но в редакции «Крокус» мне обещали на следующей неделе рассмотреть мой роман.

— Слушай, Ивашов. — Когда жена сердилась, то всегда называла его только по фамилии. — Тебе самому не надоело кормить меня завтраками? Неужели ты сам не понимаешь или просто не хочешь понять, что «завтра» для тебя не наступит никогда?

— Почему это? — удивленно возмутился Матвей.

— Да потому, — со злостью ответила Нина, и гримаса искорежила природную красоту миловидного личика. — О чем твой роман, скажи?

— О жизненных перипетиях трех поколений обычных людей. Об их чувствах, ценностях.

— И что тут нового? «Вечный зов», «Тени исчезают в полдень»! Тебе их не переплюнуть.

— Я написал о новом поколении, — Ивашов попытался слабо оправдать свое творение.

— Да кому это сейчас интересно? Господи! Ну, почему ты уперся на зависть всем баранам. Почему ты не хочешь придумать хитроумное преступление, а потом с изяществом раскрыть его? Неужели это так трудно?

Ивашов был слишком подавлен, чтобы дискутировать с супругой. Не было сил спорить на тему истинной литературы и дешевого бумагомарательства. Но и отмалчиваться было неправильным, подумает еще, что права:

— Нет, это не трудно.

— Вот! — она демонстративно уперла руки в бока. — Вот и займись делом. Заработай, наконец-то, себе на хлеб с маслом.

— А! — слабо отмахнулся Матвей, – такого литературного мусора и так предостаточно. Я дождусь своего часа, своего времени.

После его столь резкого и категоричного заявления взрыв произошел незамедлительно. «Гроза» была ужасной.

— Да никогда не придет твое время! Слышишь: ни-ког-да! Это архаизм! Утопия! Пережитки прошлого! Твой роман так и останется на дискетке. Никто и никогда не отважится напечатать его. А если даже и найдется такой сумасшедший издатель, то знай, что эти книги никто не станет покупать. Ну, если, конечно, они будут очень дешевыми, то их станут брать на разжигание костров и каминов.

Это был удар ниже пояса. Матвей даже внутренне не был готов к такому повороту. Чего-чего, а уж он знал, что можно ожидать от Нины, особенно в гневе. Но такое случилось впервые, и он промолчал. Только внутренне сжался. А Нину уже было нельзя остановить:

— А может, ты возомнил себя чуть ли не классиком? Надеешься, что после смерти обретешь славу и признание? А? Так вот, знай: этому не бывать! Никто не вспомнит о тебе, и уж тем более о твоей дискетке. И что тогда получается? Получается, что ты проживаешь жизнь зря, не оставляешь ни следов на земле, ни памяти в сердцах. Пустота ты, Ивашов, пустота! Вакуум!

И эти обидные слова Матвей проглотил. Спорить не было ни душевных сил, ни желания. Нина закончила монолог и ушла в комнату. Матвей подумал, что гроза миновала, утихла, и облегченно вздохнул. Но как же сильно он ошибался! Нина вернулась через мгновение с чемоданом в руке:

— У меня к тебе последнее предложение. Если ты сейчас от него отказываешься, то я ухожу. Мне надоело жить с неудачником, тратить на него жизнь.

— Какое? — Матвей заметно побледнел. Решительность в глазах жены говорила сама за себя. В прошлое возврата уже и быть не могло.

— Мой один хорошо знакомый из рекламного агентства предлагает работу. Хорошо оплачиваемую работу.

— Какую?

— Писать слоганы для рекламных роликов.

— Что!? — Матвей приподнялся в кресле. Такой обиды поэтическая душа перенести не могла. Он буквально задыхался от возмущения. — Да ты с ума сошла! Да я! Да чтобы я опустился да таких пошлостей! Пейте детки молоко – туалет недалеко! Да никогда в жизни! Лучше уж с голода умирать, чем пачкать гордое имя поэзии такой пошлой грязью.

— Ну и умирай! — она сдержала слово. Она ушла, громко хлопнув дверью.

А Матвей еще долго метался по квартире, натыкаясь на скудную мебель. Творческая личность кипела от возмущения и оскорбления. Еще ни разу в жизни его так не унижали. И кто, Нина? Любимая женщина!

— Ничего. Ничего, — успокаивал он сам себя. — Вот наступит завтра, и все будет по-другому. Она взойдет еще, моя звезда.

 

Он проснулся на рассвете. А того словно и не было. Над городом низко-низко висели грозовые тучи, и мрак заполонил все улицы и переулочки.

Словно ночь и не кончалась.

Словно «завтра» так и не наступило.

Комментарии: 0