ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Чистильщик

Иван рос в полноценной семье с полным составом: родители и прародители. Но воспитанием мальчика занималась, в основном, только улица, где он к своим неполным семнадцати годам приобрел непоколебимый авторитет. По крайней мере, в своем дворе он был и царь, и бог. Даже старшие по годам парни прислушивались к его мнению, разинув рот, и старались беспрекословно выполнять любые его пожелания и прихоти. В конце концов, «власть» испортила его еще не окончательно сформировавшийся характер, порождая вредные привычки и замашки. Чувство вседозволенности и превосходства однажды переступило все мысленные грани.

В каждом уважающем себя дворе существует своя королева. Девчонка, с которой мечтает прогуляться любой парнишка. Девчонка, которой завидует любая другая. Девчонка, о которой взрослые говорят: надо же уродиться такой красивой и умненькой. Светочка-конфеточка в свои пятнадцать лет уже примерила на себя роль красавицы двора. И по заслугам. Чистый воды ангелочек, сошедший на грешную землю, чтобы хоть как-то украсить серость бытия.

Кто знает, как повернула бы эта история, если бы она обратила свое внимание на Ваню. Но, нет, не обратила. Да и обращать-то особо было не на что. Не было в нем «изюминки». На гитаре он не играл, бицепсами похвастаться не мог, стихов отродясь не учил. К тому же постоянно в потертых джинсах, вытянутом свитере и армейских высоких ботинках. Перспектив на изменения к лучшему тоже не просматривалось. Пустое место, именно так она и относилась к парню.

Противоположные чувства он испытывал к ней. Ах, какое огромное чувство теснило его сердце! Ах, какие страсти бушевали в его душе! Просто дух захватывало. Но и ума у Вани хватило на то, чтобы понять: девочка не его полета. Что он может предложить ей? Какое будущее? И как бы больно не было это признавать, но нашел в себе силы. Любил на расстоянье, обожествлял со стороны. И радовался, наблюдая, как счастлива она.

 

Но однажды произошло то, что окончательно изменила его жизнь. Сидела вся дворовая компания в беседке, поглощая дешевый портвейн, закусывая лишь сигаретным дымом. Бренчала ненастроенная гитара, звучали анекдоты, поддевки друг над другом. Короче, обстановка была радужной. И вдруг эта тихая идиллия оборвалась в один момент. Внимание молодых людей привлек новый шикарный джип, так вальяжно заехавший во двор. Он остановился около первого подъезда и приятно посигналил. Затем из него вышел молодой человек кавказкой национальности и стал демонстративно медленно прогуливаться вдоль машины, упиваясь собственной гордостью и значимостью.

— Чурка! — прошипел кто-то из подростков с презрением и ненавистью в голосе. Его настрой мигом охватил всех. Синдром толпы сработал вновь безотказно.

В это время из подъезда выскочила Светлана. Вся такая воздушная, радужная, светящаяся от счастья. Загляденье, от которого защемило юное сердечко. И это прекрасное создание вдруг подбежало к кавказцу, игриво приняло его объятья и мимолетный поцелуй в щечку. Компанию просто разбил паралич. А влюбленные между тем собрались скрыться в тонированном чреве джипа. Но не тут-то было. Ивану словно ножом по сердцу полоснули. В голове все помутилось, и густой туман застелил глаза. В следующее мгновение он оказался около машины и не позволил молодому человеку открыть дверь иномарки.

— Тебе чего? — с сильным акцентом спросил тот.

— А езжай ты, баран горный, подобру-поздорову. Вот только девочку оставь в покое.

— Чего? — до него с трудом дошло оскорбление.

Света бросилась между ними:

— Ванька, ты чего, белены объелся? Да ты пьян! — она повернулась к парню: — Ашот, успокойся. Это наш местный Ванечка.

Это ласкательное «Ванечка» еще больше разозлило Ивана. Он отодвинул Свету и без лишних слов набросился на Ашота с кулаками. Завязалась горячая и очень быстрая драка, в итоге которой Иван оказался лежать на асфальте. Ашот явно владел приемами какого-то единоборства. И пока Ваня лежал, пытаясь восстановить дыхание, Ашот со Светой покинули негостеприимный двор. И только тогда вся компания подростков бросилась на помощь своему вожаку. Довели до беседки, кто-то прикурил сигарету, кто-то побежал в ларек за новой порцией портвейна.

— Чурка черножопый!

— Резать таких надо!

— Загадили весь город.

— Негры.

— Кавказцы.

— Евреи, — раздавались возмутительные голоса.

— Вот я прочитал недавно книгу Суворова, ее раньше запрещали печатать, так вот, там говорится, что во все времена всегда и везде каждая нация пыталась очистить свои ряды от таких изгоев. Последние примеры: Гитлер и Сталин. Они вели в этом направлении одну и ту же политику. А что сейчас? Русского реже встретишь на улице, чем иностранца.

— Чистить надо нацию, — наконец-то подал голос Иван, и эти слова прозвучали призывом.

 

Город захлестнула волна преступлений. В основном, это было беспощадное избиение граждан, которых объединял лишь один аспект – все они были не русскими. Евреи, выходцы из Кавказа и Средней Азии, африканцы – студенты подвергались насилию с применениями цепей, кастетов, бит для бейсбола. Милиция сбилась с ног в поисках банды подростков, которую они окрестили «коричневыми», потому как проглядывалась в их действиях идеология баркашовцев и фашистов. Иногда попадались мелкие хулиганы, которые и сами толком ничего не знали. Лидеры банды были хорошо засекречены.

Иван со своей командой преданных подростов все чаще собирались в беседке, где вместо блатных песен и портвейна лились серьезные разговоры и планировались новые акции. Уже многие студенты с черной кожей покинули местные ВУЗы. Уже многие кавказцы сменили рынки и базары на соседние регионы. Уже многие азиаты прекратили строить особняки зажравшимся богачам. И это не могло не радовать бригаду. Им, и правда, казалось, что город стал чище, что легче стало в нем дышать. Читали соответствующую литературу, благо, что на книжных лотках имелись в продаже абсолютно любые книги и брошюры. Юные, еще полностью не сформировавшиеся души, как губка, впитывали бесчеловечные лозунги и призывы. Для многих это стало стилем и смыслом жизни.

— Сейчас я вам расскажу одну новость, от которой у вас башню снесет. — Иван заинтриговал толпу.

— Ну?

— У нас в городе проживает чеченка.

— Чеченка!!! — толпу охватил шок от новости. Это как надо обнаглеть, чтобы жить в русском городе?! Крепко засела в сердцах ненависть к представителям этой национальности. Свежа еще рана Буйнакска, Кизляра, Москвы.

— Кто?

— Некая Чулпан Базаева. Студентка университета гуманитарных наук. Проживает в общаге №2, второй этаж. Окно ее комнаты как раз над козырьком входной двери.

— Чеченок не надо пугать!

— Их надо только резать!

Зло кипело в атмосфере. Все, без исключения, были уже готовы сорваться с места и двинуться толпой к общежитию. Но властный голос лидера остудил их пыл:

— Я сам! — тон не терпел никаких возражений, и толпа нехотя и не сразу стихла.

 

Забраться на козырек было делом пустяковым, особенно для молодого и иногда занимающегося спортом человека. Окно, к его большому удивлению, не было закрыто изнутри. Иван легко проник в комнату и осмотрелся. Базаева проживала в большой комнате одна. Понятное дело, желающих делить кров с чеченкой не было. Скромная, привычная для общежития обстановка. Шкаф, кровать, стол с графином, прикроватная тумбочка, на которой лежал «Коран». Иван решил дождаться хозяйку, спрятавшись в шкафу. Эффект внезапности мог дать большую фору. Нервы он старательно успокаивал игрой с ножом-бабочкой. Время шло слишком медленно и тягуче. И вот наконец-то послышался звук открываемой двери. Следом щелкнул замок и выключатель. Полоска света проникла в темноту шкафа и послужила призывом к действию. Иван выскочил из шкафа. Девушка почти бесшумно ахнула, но не сдвинулась с места. Иван невольно задержал на ней взгляд. Джинсы и топик, которые ну совсем не вписывались с образом мусульманки. Но черные, как воронье крыло, волосы, смуглый цвет лица и особенно глаза выдавали в ней чеченку. Глаза были черные-черные, глубокие-глубокие. В такие глаза хочется смотреть целую вечность. В такие глаза нельзя было не влюбиться сразу и навсегда. И это едва не сбило Ивана от задуманного плана.

— Ты кто? — спросила спокойным голосом Чулпан и вернула Ваню к действительности.

Он шагнул к ней и приставил к ее тонкой шейке нож. В мгновение в ее очаровательных глазах проснулся испуг. Но даже и он был по-своему прекрасен. Но и гнев не спешил отпускать Ивана. Одним движением он расстегнул молнию на ее топике, на короткий миг обнажились маленькие острые девичьи груди. Чулпан ахнула и прикрыла их ладошками. Она боялась делать резкие движения из-за ножа, чье холодное лезвие упиралась в горло. Лишь дыхание и сердцебиение усилились, а уголки глаз повлажнели, придавая им еще большую выразительность и бархатность.

— Знаешь, кто я? — прохрипел он.

— Чистильщик.

— Чистильщик. — Иван и не знал, что под таким именем он был известен в городе. Было даже немного приятно.

— Ты пришел за моей жизнью? — тихо и почти уже без испуга спросила она.

Что случилось с Иваном в тот миг, он и сам впоследствии не мог внятно объяснить. Опустилась рука, щелкнув, нож сложился, пряча свое смертоносное лезвие. Ничего не говоря, Иван покинул комнату тем же путем, каким и проник. Спрыгнул на землю и скрылся в темноте.

 

Вечером следующего дня он хмуро, с какой-то усталостью в голосе вдруг объявил:

— Все! Хватит! Бригада наша распускается. Мы на карандаше в милиции и спецслужбах. Становится слишком опасно. Хотя это и не так важно. Важно другое: игры закончились, — и, не став дожидаться реакции пацанов, покинув беседку.

Несколько дней он безвылазно просидел дома. Валялся на диване, тупо глядя в телевизор. Даже блуждание по каналам в поиске чего-нибудь интересного не предпринимал. Его головы не покидали мысли о чеченке. Ее черные глаза повсюду мерещились ему. А стоило забыться тяжелым сном, как она являлась в сновидениях. Он чувствовал близость сумасшествия. Когда телевизор приелся до тошноты, Иван, от нечего делать, стал пересматривать скудную библиотеку родителей. И неожиданно для себя наткнулся на томик стихов Расула Гамзатова. Открыл для себя много нового, если не сказать больше. Целый мир распахнул перед ним ворота. Созрел план, который он собирался тут же осуществить. Но помешал неожиданный приход участкового.

— Здравствуй, Ванюша.

— Здравствуйте, Федор Иванович.

— Поговорить бы.

Они прошли на кухню, где хозяин предложил выпить по чашечке чая.

— А ведь я тебя вычислил, — сказал тихо этот старый, опытный участковый. — Ты, Ванюша, и есть тот самый пресловутый Чистильщик.

— Что? О чем вы, дядя Федя?

— Света мне рассказала о вашей стычке с Ашотом. И вскоре в городе начались погромы.

«Значит, не Чулпан», — почему-то с большой радостью подумал Иван, чувствуя возросшую симпатию к черноглазой. Вернулся вновь к старику, который продолжал тихо и спокойно говорить:

— Я следил за тобой. Но ты несколько дней не выходишь из дома. Что, завязал? А может, совесть проснулась?

— Я не понимаю вас. — Иван усердно гнул свою линию.

— Все ты прекрасно понимаешь. А как твоя банда? Выберет сейчас нового вожака, тогда и тебе не поздоровится. Сам понимаешь, ты парень неглупый. Придется всех сдать, Ванечка. Но и самому ответить за свою глупость придется. Во всей строгости закона. Думай, Ваня, думай. — И, тяжело вздохнув, не попив чая, Федор Иванович покинул квартиру.

 

Чулпан без всякого страха возвращалась к себе в комнату. Почему-то была искренне уверена, что Чистильщик больше не появиться в ее жизни. А если даже и придет, то только не с плохими намерениями. Что-то при их встрече произошло, что-то заставило дрогнуть в душе, раз он не осуществил свое черное дело. Даже в столь не радужном деле, она могла почувствовать гордость собой. Это она! Это ее красноречивый взгляд внес душевную сумятицу в бессердечного Чистильщика. Надо же, скромная девчонка Чулпан Базаева остановила опасного преступника.

Неделю спустя после памятного вечера она обнаружила на своем столе шикарный букет цветов с вложенным листом бумаги.

 

«Аварец, конечно, не чеченец. Но прими от всего сердца.

 

Эта женщина входит ко мне по ночам,

Чтобы мне по ночам не спалось.

В лунном свете сверкая, скользят по плечам

Ливни чёрных роскошных волос.

Засыпаю... И вдруг, словно камень в окно...

Засмеётся и скажет: "Вставай!

В одеяло не прячься, заснуть всё равно

Не удастся тебе, не мечтай"

Я не знаю, где видел её и когда...

Но меня она знает насквозь,

Говорит, что в большие дожди, холода

Уберечься мне не удалось.

 

Прости за все. Ваня, чистильщик».

 

Радостно забилось девичье сердечко. И кто сказал, что смуглые люди не краснеют? Румянец залил ее лицо густо и жарко. Всю ночь девочка, впервые открывшая для себя новое чувство, не могла уснуть, пребывая в мире грез.

А утро принесло боль. Безмерную и безграничную боль. На первых полосах всех местных газет красовался портрет Ивана с небольшой статьей – комментарием:

«Вчера был обнаружен труп Ивана Соколова, больше известного как Чистильщик.

На груди убитого лежал лист бумаги с единственным словом: «Предатель».

Так члены банды отомстили своему главарю, который решил прекратить преступную деятельность. По горячим следам удалось арестовать большую часть формирования.

Город может спать спокойно»

2006

 

Фикция

I

— Эх, Валька, Валька. Ну почему ты не хочешь меня понять? — Лариса Евгеньевна сложила руки на груди и шагами измерила комнату, изредка бросая взгляды на сына. Валя сидел в кресле с поникшей головой. Вся его бравада испарилась. Хорохориться и корчить из себя крутого парня у него не осталось ни сил, ни желания. Тем более перед матерью, которую на мякине не проведешь. Поэтому он и отмалчивался, а Лариса Евгеньевна и не ожидала от него быстрого согласия и продолжала убеждать: — Пойми, армия – это не увеселительная прогулка. Это работа. Тяжелая, изнурительная и, заметь, ежедневная. А ты к этому не привык. И не спорь со мной. Бесполезно. Кроме того, это два года разлуки. Если ты не жалеешь себя, то пожалей хотя бы меня. Мне-то как будет? — она сама удивилась тому, что глаза ее вдруг повлажнели. Но это была мимолетная слабость.

Сын молчал, еще ниже опустив голову. А нравоучения полились новым горным потоком:

— Я растила тебя одна. Ты – это все, что есть у меня, ради чего я живу. И расставаться с тобой на целых два года для меня равносильно смерти. Отдать сына на растерзание прапорщикам, уставам и беспределу? Ни за что!

— Мама, — Валентин сделал попытку возразить, но как-то слабовато это получилось.

— Ты полистай газеты, посмотри телевизор, что сейчас творится в армии. Кошмар! Ты не выдержишь там. А я сойду с ума тут. Это бесчеловечно.

— А что делать-то?

Лариса Евгеньевна посмотрела сыну в глаза, и увидела там (наконец-то) крупицы сомнения. От его слепой уверенности, что каждый настоящий и уважающий себя парень должен отдать долг Родине, не оставалось и следа. Она села на ручку кресла, обняла сына и поцеловала волосы.

— Не волнуйся, Валечка, мамка у тебя умная. Она что-нибудь придумает.

— У нас нет денег, чтобы откупиться.

— Я знаю.

— Моя больничная карточка чиста. Я здоров, как бык.

— Я знаю, — все тем же спокойным голосом сказала Лариса Евгеньевна.

— Тогда ничего нельзя придумать, — грустно ответил Валя.

В тот момент он не видел лица матери, которая улыбалась загадочно, как Джоконда. План у нее был припасен, но вот только сказать об этом сразу она как-то не решалась. И решила отложить разговор до вечера.

 

За ужином, который, как обычно, тянулся неспешно, Лариса Евгеньевна возобновила болезненную тему, начиная издалека:

— Есть еще один способ «откосить» от армии.

— Какой?

— Вот если бы ты был женатым и имел двоих ребятишек, то никто бы тебя не призвал на службу.

Улыбка коснулась губ Валентина:

— За столь короткий период времени я не успею жениться и уж, тем более, родить двоих детишек.

Лариса Евгеньевна не поддержала его шутку. Слишком серьезной была проблема, требующая немедленного решения. До призыва оставался всего один месяц.

— Ты помнишь Надежду Кирилловну?

— Твою подругу детства? Помню. — Валя уловил в голосе матери нотки авантюризма, коим она грешила иногда, и насторожился.

— У нее есть дочь.

— Да. Кажется, Олеся.

— Именно так.

— И что? — догадки стали одолевать его, но не хотел верить в их состоятельность.

— Вот ты и женишься на ней.

— Мама. — Валя обронил вилку, и она гулко ударилась о тарелку. В возникшей тишине это прозвучало выстрелом.

— Да. — Заявила мать тоном, не приемлющим никаких возражений. — Олеся старше тебя на пять лет. Сходила неудачно замуж. Теперь живет одна с девочками-близнецами. Очень чудненькие, милые девочки. Маша и Саша.

— Мама!

— Подожди. Что за манера перебивать? Я еще не все сказала. — Но сама тут же замолчала, продолжая ужинать. А Вале кусок в горло не лез. Он просто сгорал от возмущения: неужели мать готова пойти на такое? Ради чего? Два года разлуки с любимым сыночком? Женить на женщине, которая старше его, да и с двумя детишками? А как же я? Как же мои чувства? Моя жизнь? Или я уже не имею права самому распоряжаться ею?

Так кричала его душа, засыпая риторическими вопросами. Хотя вслух он так ничего и не произнес. Лишь взгляд буравил мать, которая беззаботно и невозмутимо продолжала ужинать. Наконец-то, антрекот был доеден, Лариса Евгеньевна промокнула губы салфеткой и выразительно посмотрела на сына. Видела, какое впечатление произвело ее предложение на Валю, и была вполне довольна эффектом, что вызвало благодатную улыбочку.

— Не волнуйся, Валечка.

— Что?! — он как будто получил ее разрешение на протест и теперь был готов обрушить поток возмущения и негодования. Но Лариса Евгеньевна не дала возможности пролиться этому потоку. Она выставила ладонь вперед:

— Подожди. Не спеши обвинять меня в бессердечности и безумии.

— Что тогда?

— Ты не просто женишься на Олесе, но и признаешь ее детей своими.

Валя замолчал. Это было столь ошеломляюще, что он просто не находил слов, литературных слов. Иных он не посмел произнести вслух.

— Но, — мать указательным пальцем ткнула в небо и сделала театральную паузу, — это будет фикцией.

— Фикцией? — переспросил Валя.

— Да. Фиктивный брак, фиктивное удочерение.

— А документы?

— Об этом не беспокойся. Будет все по-настоящему. Про фикцию будем знать только мы.

— Мы?

— Я, ты, Надежна Кирилловна и Олеся.

— Олеся? И как, она согласна?

— Хотя ей и двадцать три года, она всегда была послушным ребенком. Да и спасти от армии хорошего мальчика – дело святое.

Валя тяжело вздохнул. Понятно, что мать давно затеяла эту аферу, все уже давно подготовлено. Только тревожно на душе, терзания не дадут покоя.

— Тебе же не придется с ней жить. Все останется по-старому. Будешь учиться, заниматься любимым делом. А вот когда тебе исполниться двадцать семь, то вы спокойно разведетесь. И ты сможешь по своему усмотрению устраивать свою судьбу. Это единственно правильное решение. И я не приму ни других решений, ни твоих возражений. Все! Разговор окончен. — Она встала из-за стола, обернулась на пороге: — Вымой посуду.

 

Надежду Кирилловну Валентин помнил смутно. Но в памяти крепко отложилось то обстоятельство, что она была очень сильной и властной женщиной. Она умела подчинять себе окружающих, и те выполняли все ее прихоти и капризы. Мать в этом аспекте намного уступала ей. Вале даже стало немного жалко Олесю, которая и в свои двадцать три года зависела от решений мамочки. Ее он помнил еще меньше, да и встречались они пару раз в далеком уже детстве. Разница в возрасте, разные игры, ничего общего.

 

Ночь пролетела без сна мучительно долго. Что он только не передумал за эти часы. Но выхода найти так и не удалось. А мрачноватые мысли только усугубили сложившую ситуацию.

— А если я завтра встречу ту единственную, с кем захочу провести всю жизнь? Я не смогу жениться и завести ребенка. И как я ей стану объяснять наличие штампа в паспорте? Какая глупость! Какая дикость!

Он несколько раз за ночь выходил на балкон перекурить. Долго стоял и смотрел на ночной город. Новая волна тоски каждый раз накрывала его. Было такое чувство, что он прощается с ним навсегда. Потом лишь понял, что прощается он со своей юностью, беззаботной и безоблачной. Уже никогда не будет как прежде. И все из-за этого пресловутого штампа, который повиснет камнем на шее и станет давить, давить, давить.

— А если после развода она возьмет и подаст на алименты? Что тогда? Как я смогу доказать, что это подстава? Фикция? Кто мне поверит? — сомнения крепли, набирая мощь и силу. – Нет, надо завтра же поехать к Олесе. Хоть посмотреть, что она за человек. Потребовать письменное обещание, что не станет ни на что претендовать, что мои обязательства равны нулю. Стоит у нотариуса заверить. Может, тогда на душе не будет так скверно и тошно? Чувство, как будто окунули меня с головой в дерьмо, и уж никогда от этого не отмыться. Словно я совершаю какое-то преступление. А что, это и есть нарушение закона – фикция. Хоть сейчас в петлю лезь. Что же делать?

 

Олеся выглядела на семнадцать лет и ни на йоту больше. Среднего роста, хрупкая, со смешными небольшими косичками с вплетенными в них разноцветными ленточками. Большие выразительные глаза коньячного цвета. Чуть вздернутый носик. Пухленькие аппетитные губки. Пока Валя, стоя у порога, бесцеремонно рассматривал ее, она терпеливо ожидала, что он скажет.

— Я – Валентин. — Наконец-то, он вышел из ступора и представился.

— А! — догадалась она и посторонилась. — Проходи.

Валя вошел в квартиру, которая оказалась очень уютной и теплой. Хотя Олеся и проживала отдельно от матери, но ее присутствие чувствовалось во всем. Наверняка, Надежда Кирилловна наведывается ежедневно, контролируя и советуя.

— Чай будешь?

— Чай? Можно.

Чаепитие – хороший трамплин для дальнейшего разговора. По замыслу Вали, он должен быть коротким, резким и решительным. Да вот только навалилась растерянность от увиденного. По его представлениям, двадцатитрехлетняя мать двоих детей должна выглядеть совсем иначе. Полная, грузная, огрубевшая от не сложившейся жизни, капризных детей и бытовых проблем. Да и от мамаши-тирана, которая, наверняка, не дала спокойно жить с первым мужем, не дает и сейчас обустроить личную жизнь.

Да, обманулся Валя в своих предположениях. Только грустинки в ее красивых глазах совпадали с нарисованным им портретом, а в остальном… Он и сам себе не смог потом объяснить, почему не завел намеченного разговора. Что-то защемило внутри, перевернулось. Он в молчании поглощал чай. Но Олеся оказалась на высоте, чуткой и внимательной. Без лишних слов и объяснений она поняла его состояние. И сама первая начала тяжелый, неприятный для обоих разговор:

— Ты же понимаешь, что наш брак – фиктивный. Он ни чему тебя не обязывает. Не волнуйся на этот счет. Ни сейчас, ни через год, да и вообще, никогда ты не увидишь меня, не услышишь ни одной просьбы.

— Зачем тебе это? — ударение упало на второе слово.

Она просто пожала плечами:

— Мой парень сильно изменился после армии. Там не только мужают, но и грубеют, да и тупеют тоже. Деградируют как личности. И это все о нем. А ты – отличный парень. — Голос предательски выдавал чувства. И грусть, и тоску, и отчаянье. И даже разочарование жизнью. — А когда повстречаешь свою любовь, то я сама все объясню. Можно и в гражданском браке пожить. Сейчас это даже модно.

— А ты?

— А что я? — она грустно улыбнулась. — Кому я нужна с двумя «хвостиками»?

— А где они?

— В садике.

— Мне б хотелось увидеть их.

— Зачем? — искренне удивилась Олеся.

— Не знаю, — честно признался он.

— Не надо. Ни к чему.

Уходил Валентин с тяжелым сердцем. Все смешалось на душе, словно в шейкере бармена. Грусть и радость, день и ночь, горечь и сладость. Он никак не мог разобраться в новых чувствах, за что еще больше злился на себя и ругал. А когда после целого дня бессмысленного блуждания по городу он-таки принял решение, то вмиг стало как-то легко и радостно. Вернулся домой, открыто и бесстрашно посмотрел матери в глаза и решительно заявил:

— Я ухожу в армию. — И прошел в свою комнату. Дверь все-таки захлопнул громче обычного.

Лариса Евгеньевна вдруг как-то сникла, вмиг осунулась, утратив прежний шик и блеск. Просто поняла, что сын за одни сутки вырос, принял решение, от которого уже не откажется. Вырисовывался характер. Далеко не плохой характер.

 

II

Служить он попал на Дальний Восток, в пограничные войска. На протяжении этих двух лет в сновидениях так часто приходила Олеся. Ее грустные глазки коньячного цвета. Ее смешные «хвостики» с разноцветными ленточками. После пробуждения он каждый раз порывался написать ей письмо, но к вечеру желание обычно угасало. В письмах матери он не решался поинтересоваться жизнью Олеси. Боялся, что проницательная мать догадается о его чувстве и совершит какую-нибудь глупость. А то, что не равнодушен к едва не состоявшейся фиктивной супруге, он и сам догадался. Только не мог точно определить, что это: жалость, сочувствие? А может, что-то новое и глубокое. Это уже не пугало его, но и радости особой не приносило. Так сильно надеялся, что солдатские будни сгонят чувство на «нет». Но, как оказалось, этого не произошло.

 

Мать за два года разлуки сильно изменилась. Не в плане внешности, а внутренне. Валя почувствовал это сразу. Наверное, она поняла, что сын уже не будет прежним послушным мальчиком, который готов к раболепию. Теперь он самостоятельно решает свои проблемы, оспаривая свою точку зрения. Поняла и приняла, хотя и с трудом. Она не могла понять свои ощущения: то ли радоваться, то ли огорчаться.

Ужин, по старой доброй традиции, затянулся на добрый час. Говорили о прошлом, делились новостями о знакомых, строили планы на завтра. Лариса Евгеньевна мимоходом поведала, что Надежда Кирилловна вышла замуж. Валя воспользовался предоставленным шансом перевести разговор на интересующую для него тему:

— А как поживает ее дочь?

— Олеся? — удивилась мать и пожала плечами. — По-старому живет.

— Замуж не вышла?

— Что ты? — взмахнула она рукой. — Времена-то наступили тяжелые. Сейчас вообще молодежь не торопится детей заводить. А тут двойня! Кто же осмелится взять на себя такую обузу?

Пришло время удивляться Валентину:

— Мама, а если в Олесю кто-нибудь по-настоящему влюбится? Неужели ты думаешь, что наличие близняшек способно остановить чувство?

— Да кто ее полюбит?

— А разве нет? — он не желал слушать ее пренебрежительного тона и перебил. — По-моему, Олеся – прекрасная девушка. Милая и добрая. И очень даже симпатичная.

Лариса Евгеньевна с годами утратила не только власть над сыном, но и интуицию с наблюдательностью тоже. Иначе бы она заметила, что сын слишком много времени их диалога отводит Олесе. Потому и продолжила разговор в радужных тонах:

— Полностью с тобой согласна. Олеся просто замечательная девушка. Повезет тому, кто оценит и полюбит. Да только она сама не спешит устраивать личную жизнь. Все время проводит с детьми. Как тут могут появиться претенденты?

Валентин ничего не ответил, переведя разговор на иную тему. Все, что его волновало и тревожило, он узнал. И даже успокоился, облегченно вздохнув. Олеся была по-прежнему свободна, и на горизонте никто не маячил.

И снова его ожидала мучительная бессонница с потоками мыслей и дум. Взвешивал и перевешивал. Считал плюсы и минусы. Прислушивался к голосам души, сердца и разума. Снова подолгу курил на балконе, обозревая панорамы ночного города. И настроение было не таким угнетающим.

 

— Ты? — Олеся нисколько не изменилась за эти два года. Все те же веселые косички с бантиками. Все та же тоненькая фигурка, так выгодно смотревшаяся в коротеньком халатике. Казалось, что время не властно над ней. Она останется всегда юной и свежей семнадцатилетней девчонкой.

— Я.

— Вернулся, значит. — Она пригласила его в квартиру, где вновь предложила чай, от которого он опять не отказался.

— Хочу тебе сразу сказать, что я не изменился, — заявил Валентин.

Олеся недоуменно посмотрела на него, и он поспешил пояснить:

— Армия меня не испортила. Я не отупел, не огрубел и не деградировал как личность. Я по-прежнему отличный парень.

Олеся нахмурила бровки, потом вспомнила, и шикарная улыбка озарила ее лицо. Даже глаза потеплели. Валя впервые видел ее такой и поразился. Олеся в мгновения счастья была еще более прекрасной и обворожительной. Он даже на миг потерял способность здраво мыслить и потерял нить разговора.

— И что все это значит? — она смотрела на него поверх чашки с чаем, и в глазах ее играло лукавство.

— А это значит, — серьёзно заявил Валентин, но тут же замялся, заволновался и, как нашкодивший первоклассник, покраснел.

— Что же? — подталкивала его Олеся.

— Я жалею, что два года назад не вступил с тобой в брак.

— Фиктивный брак. — Тихо сказала она, возвращаясь в свое привычное состояние.

— Это и неважно. Со временем я бы постарался, чтобы ты об этом забыла.

Яркий румянец залил ее лицо. Реснички дрогнули. Олеся опустила глаза. А Валентин легонько сжал ее теплую ладошку.

— Не надо, Валя, — тихо, но совсем не решительно сказала Олеся.

— Я не смог за эти два года забыть тебя. Пытался, скажу честно. Но не смог. Мне кажется, что я в тебя влюбился.

— Ты сошел с ума. — Она по-прежнему не поднимала глаз.

— Наверное, — легко согласился Валентин, — но это неизлечимо. Любовь это.

И в его голосе было столько уверенности и открытости, что Олеся медленно подняла на него глаза. Очаровательная улыбка счастья нехотя, словно боясь, стала возвращаться к жизни.

 

2004

 

Комментарии: 1
  • #1

    Илья (Среда, 23 Сентябрь 2015 16:47)

    Немного похожая история случилась с моим старым другом. Читая рассказ, я вспомнил о нем. Как про него. Только зовут его Серега. И в семье уже появилась девчушка, Иришка. И живут они все впятером и собакой Люськой сейчас на Алтае. Вот такие добрые воспоминания навеял рассказ.
    А первый рассказ "Чистильщик" тоже как из нашей молодости, когда по глупости участвовали в различных группировках не давая покоя ни себе ни людям. Слава богу одумались.