ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Трубка мира

Ярослав Щеглов, молодой тридцатилетний хирург, прибыл на ночное дежурство в областную больницу в прекрасном настроении. День дебютировал удачно. Да и весна-озорница добавляла адреналина в кровь, слегка кружила голову и заставляла учащенно биться сердце. Сегодня приснилось что-то доброе и светлое. Сон он не запомнил, но сохранилось чувство безграничной легкости. Словно прошлое, наконец-то, отпустило его на волю. С плеч свалилась гора, и плечи расправились, и грудь распахнулась, вдыхая свежий воздух огромными порциями. Мир приобрел цвет и аромат. Жизнь вновь казалась прекрасной.

Он прошелся по палатам, совершая вечерний обход. Шел широкими шагами, и полы белоснежного халата трепыхались за его спиной. Он шутил, подбадривал больных, улыбался. В коридоре столкнулся нос к носу с Ингой, медсестрой. Маленькая, хрупкая, с копной шикарных черных волос. Сейчас лишь один локон соблазнительно выбивался из-под белого чепчика. Ярослав знал, что Инга уже давно тайно влюблена в него. Иногда любовь ее откровенно читалась в больших карих глазах. Вся больница была в курсе ее чувств, но только Ярослав никак не реагировал, проявляя полное равнодушие. Поговорить открыто с Ингой, убедить, уговорить позабыть его у Щеглова не хватало смелости и решительности. Он просто старательно избегал с ней встреч. Но сегодня им предстояло совместное дежурство.

– Здравствуйте, – Инга стушевалась, потупив глазки.

– Привет, красавица! – широко улыбаясь, радостно воскликнул Ярослав.

Яркий румянец залил ее милое личико. Она боялась посмотреть на него, и тогда он осторожным движением приподнял за подбородок ее лицо и заглянул в самую глубину глаз, лишний раз поражаясь их красоте.

– Как дела?

– Обычно, – прямо на его глазах у девушки пересыхали губки.

– Ты свободна?

Она вопросительно посмотрела на него, и Ярослав пояснил:

– У тебя есть парень?

Она захлопала ресницами и растерянно ответила:

– Нет.

– Тогда я приглашаю тебя на свидание…

– Когда? – она не могла поверить.

– Сегодня.

– Сегодня?

– Ну, – Ярослав сделал вид, что призадумался, хотя в душе все было уже решено. – В комнате отдыха. В полночь. На стыке двух дней, двух месяцев и двух времен года. Ну?

– Я согласна.

– Хорошо. – Он чмокнул ее в кончик аккуратненького носика и продолжил путь по коридорам отделения.

«Пришла пора менять жизнь, – шептал он сам себе. – Иначе тебе грозит одиночество. Что есть нехорошо». Он спустился на первый этаж, где едва успел к закрытию буфета. Приобрел ликер и коробку конфет.

К одиннадцати часам он освободился от текущих дел и направился в комнату отдыха. Где его ожидал сюрприз. В лице мужчины пятидесяти лет. В выходном костюме и галстуке. Он сидел на диване, мял в руках шляпу, что выдавало его душевное волнение. На тумбочке стояла бутылка шампанского и лежала плитка шоколада – банальный набор для свидания.

– Интересно, – произнес Ярослав, усаживаясь напротив на жесткую кушетку, внимательно разглядывая мужчину. Это был его больной, которого сегодня днем уже выписали. А он почему-то не отправился домой, а спрятался тут, в больнице. И теперь сидит в комнате отдыха, предназначенной только для медицинского персонала. Петрович, так все называли его, растерялся, как юнец, и даже покраснел, как девица.

– Ярослав Сергеевич, – наконец-то он вышел из оцепенения, попытался оправдаться.

– У вас тут назначено свидание? – догадался Ярослав.

– Мне сказали, что этой комнатой очень редко пользуются, – он еще сильнее затеребил тулью шляпы. – Я у медсестры разрешение спросил.

– У Инги? – перебил его Ярослав.

– Нет, у старшей. Понимаете, меня сегодня выписали, а она…

– Можете не продолжать, все ясно.

В комнате повисла продолжительная пауза. Первым нарушил ее Петрович, вставая с дивана:

– Я, пожалуй, пойду, Ярослав Сергеевич. Извините, пожалуйста.

– Сидите, – в приказном порядке сказал Ярослав.

Мысли в голове кружились снежинками на ветру. «Кому из нас нужнее свидание? Мне? Это молодому-то? У которого большая жизнь еще впереди. Или ему? Судя по его поведению, это не просто любовная интрижка на одну ночь. Серьезно и надолго. Если, конечно, срастется. Может, последний шанс. Лебединая песня. Как мне помнится, он – вдовец. Без детей. Никто и не навещал его. Да, ситуация!»

Он заметил на тумбочке курительную трубку.

– Вы курите трубку?

– Да. – Петрович был ошеломлен резкой сменой темы разговора.

– Может, покурим? Одну на двоих.

– Трубку мира? – легкая, несмелая улыбка коснулась его бледных губ.

– Почему бы и нет, – широко улыбаясь, подтвердил Ярослав.

Напряжение, доселе висевшее в воздухе, резко спало. Петрович легкими движениями набил трубку ароматным табаком и стал хлопать по карманам в поисках спичек. Ярослав полез во внутренний карман за зажигалкой и от неловкого движения выронил портмоне. Он плюхнулся на пол, раскрылся, выставляя на белый свет фотографию, которая оказалась у самых ног бывшего больного. Петрович услужливо поднял снимок. С фото на него смотрела изумительной красоты молоденькая девчонка. Такие правильные черты лица, такая гармония, пропорциональность и симметрия наблюдается только на картинах великих художников. На нее хотелось просто смотреть часами, не отрывая глаз и ни о чем не думая, исключая лишь мысли о прекрасном. Он заметил, как дрогнула рука молодого хирурга, когда он взял протянутое фото.

– Кто это? – невольно сорвался вопрос.

– Ей было 17, когда она погибла, – хрипло ответил Ярослав. – Под ножом пьяного хирурга.

«Вот оно что! – подумал Петрович. – Его первая любовь. А если фото все эти годы с ним всегда – значит, не забыл до сих пор. Значит, не прошла любовь. И потому он до сих пор холостой. А сегодня? Сегодня решился на свидание с Ингой, раз он сам называл ее. А тут, здрасти, я нарисовался. Со своими старческими чувствами. Вон, с какой невыносимой болью он смотрит на фото»

Ярослав убрал фото и глянул на него:

– Что же вы не прикуриваете?

– Настроения нет.

Они поняли друг друга без объяснительных слов.

– Решим так, – предложил Ярослав. – Чья женщина первой придет, тот и победитель.

– Я, пожалуй, пойду.

– Нет, сидите. Сейчас перед вами не врач, а просто мужик, и права у нас одинаковые. – Говорил он твердым голосом, который не допускал никаких возражений.

Ждали они в полном молчании, но совсем не долго. Вскоре раздался требовательный стук в дверь. Потенциальные романтики этого вечера посмотрели друг на друга, словно пытаясь угадать, чье счастье стучится в двери.

– Войдите, – сказал Ярослав.

В комнату вошел практикант:

– Ярослав Сергеевич, больной поступил. Ножевое ранение в область печени.

– Иду. Готовьте операционную. – И обернувшись к Петровичу, сказал без всяких эмоций в голосе. – Вам повезло.

Не прощаясь, он вышел в коридор.

Петрович остался один и долго смотрел на набитую табаком так и не прикуренную трубку. «Нет, – тряхнул он головой. – Нет. Если нет счастья для тебя, сынок, то и мне ни к чему».

Он решительно встал, и покинул комнату.

 

2004 год.

 

Музыка под снегом

Оля проснулась очень рано. И улыбнулась своим мыслям: почему-то в выходные дни ей совсем не спалось. Кардинально противоположно обычным будничным рабочим дням. Там хоть рано ложись – утром все равно чувствуешь себя не выспавшейся. И мечтаешь о выходном, строишь планы: отосплюсь. А он приходит, ты просыпаешься ни свет, ни заря, и …. Так всегда.

А сегодня ко всему вышесказанному добавились нюансы. Оля, находясь в отпуске, прилетела в свой родной городок. Просидела на маленькой кухоньке с матерью допоздна, выпив не один чайник крепкого чая. Переговорили обо всем на свете, но акцент, конечно же, был на её столичной жизни. Она в подробностях поведала матери и работе, быте и личной жизни. Старалась говорить только о позитиве (к чему матери лишние переживания). И всем осталась мать довольна, кроме одного. Дочь живет в гражданском браке, не по-божески, не по закону. Оля старалась тактично успокоить её, отмечая про себя, как всё-таки провинция отстает от столицы. Там считается обыденностью – тут, на периферии, шокирует, вызывая недоумение и осуждение. А уж у людей преклонного возраста так вообще вызывает истерию.

Оля сладко потянулась, глянула в сторону окна. На улице шел снег. Ей захотелось посмотреть на заснеженный двор. Эту красоту она открыла для себя в юности, в пору первой влюбленности. Тогда снегопад произвел на нее неизгладимое впечатление, которое вот уже на протяжении десяти лет не отпускает, не притупляется. Но там, в Москве, он был не таким, как тот, из детства. Ольга выскользнула из-под теплого одеяла, накинула халат и вышла на балкон. Распахнула окно, и весь двор предстал перед ее взором как на ладошке. Знакомое чувство восторга захватило ее целиком. Тропинки, лавочки, кусты и деревья были все в белом, воздушном одеяньи. Даже на проводах снег висел пушистыми хлопьями. И тишина. Хотя рядом и проезжали и машины, и автобусы, и трамваи, но их было так мало, что они почти не нарушали дивную тишину. Вспоминалась первая любовь, слезы радости и огорчения. А вместе со всем и музыка. Инструментальная музыка Папетти, Николаи, Гойя.

– Ольга! – голос матери вернул её в действительность. – Ты с ума сошла. Ну-ка, быстро зайди. Не хватало мне еще твоей простуды.

Оля зашла в комнату, поцеловала мать:

– Почему ты так говоришь? Я же ничем не огорчила тебя.

Мать нахмурила брови, и Оля поняла, что переубедить в ночном разговоре ей так и не удалось. Легкая улыбка коснулась ее полных, влажных губ.

– Ну а если родишь? Или рожать ты тоже не собираешься? Может, это тоже сейчас не в моде?

– Мам, – протянула Оля. – Я обязательно рожу. Вот устрою жизнь, и рожу.

– Года-то идут, – как-то виновато сказала мать.

– Двадцать семь еще не возраст, – возразила дочь и поспешила в ванную комнату. – Мам, свари, пожалуйста, кофе. Очень кушать хочется.

На какие только ухищрения не пойдешь, лишь бы сменить тему неприятного разговора. Мать, конечно же, бросится готовить что-нибудь вкусненькое на завтрак, чтобы накормить единственное чадо.

– Ты к бабушке когда поедешь? – спросила она за шикарным завтраком.

– В выходные. Вместе поедем.

Бабушка жила в деревне, сто километров от города. И ни за какие коврижки не хотела переезжать в город, к дочери. Даже просто на зиму не хотела.

– У меня, наверное, не получится. На фабрике сейчас аврал. Наконец-то получили заказ, срочный. Так что работаем в три смены. А мы и рады. Безделье просто приелось.

– Всё равно поеду в субботу. Хочется и дома еще побыть, да по городу побродить.

Мать понимающе кивнула головой и стала собираться на работу. Ольга же не спеша доедала завтрак, пила кофе и мысленно уносилась всё дальше в прошлое.

Погода была великолепной, и Оля не торопилась. Любовалась и наслаждалась красотой, которая заполнила город целиком, от тротуаров до кончиков высоких труб ТЭЦ, из которых струился такой же белый, как снег, дымок. Она сама того не замечая, пришла к родной школе. Остановилась, окинула взором такую родную, знакомую, и в то же время новую. С каким-то внутренним трепетом потянула на себя дверь и вошла в мир, где протекли самые беспечные, самые счастливые годы жизни. Если честно, то от встречи с прошлым она ожидала намного больше. Здесь всё было по-другому, даже аромат был чужим. Оля прошлась по коридорам, чувствуя, как разочарование растет, заполняет её. Она уже собиралась покинуть школу, как нос к носу столкнулась с одноклассницей. Восторги, приветствия, смех быстро отогнали разочарование, и настроение вновь окрасилось в цвет «ностальжи». Радость и грусть вперемешку. Вера окончила педагогический институт и теперь преподает тут иностранный язык. Пригласила посидеть у себя на уроке, на что Оля с радостью согласилась. Все сорок пять минут она прибывала в каком-то дивном сновидении. Совсем не слышала подругу, полностью ушла в свои мысли и воспоминания. Домой вернулась в полдень. Обедать не хотелось. Прошла в комнату, села за свой письменный стол. Сколько времени она провела за ним, решая сложные задачи, читая книги, ведя дневник. Дневник! Оля выдвинула нижний ящик, достала шкатулку, смахивая с крышки пыль. Отыскала ключик и отрыла ее. И сразу же вдохнула романтику и юность. Дневники, открытки, записки, разные мелочи, которые связанны с большими событиями, о которых теперь вот безмолвно напоминают. Среди бумаг и сувениров Оля обнаружила кассету. Обыкновенная старая аудиокассета с полустёртой надписью: Олечке, самой прекрасной из всех прекрасных. Она окинула взглядом комнату, понимая, что ищет магнитофон. Почувствовала, что просто обязана прослушать кассету. Какая-то дикая необходимость, как новая доза для наркомана. Магнитофон отыскался в кладовке. Пришлось приложить некоторые усилия, освобождая его от пыли.

– Лишь бы работал. Лишь бы работал. – Словно заклинание повторяла она, чувствуя, как сильно волнуется, даже руки слегка дрожали. Наконец-то сквозь треск послышалась музыка. Тихая, спокойная и далёкая. Она пробивалась сквозь слой пыли и снега, нанесенные ветрами прошедших лет. Это была их музыка. Только их. Оли и Миши. Оля достала фотоальбом и стала лихорадочно перелистывать страницы. Детский сад, родители, родня. Сочи, деревня, школа, дворовые соседи и друзья. И наконец, отыскала и его снимок. Правильные черты лица, с грустинкою глаза, в которых всё же читалась сила воли и решимость. Как же это было давно.

 

Мишу Рогачёва она знала всю свою сознательную жизнь. Правда, встречались они только несколько раз в году, когда у Оли наступали каникулы, и она приезжала в деревню, к бабушке. Где и жил Михаил. Особняком же, конечно, было лето. За зиму они оба подрастали, менялись, и каждое лето заново открывали для себя друг друга. Оба любили читать и смотреть познавательные передачи, и потому им было интересно общаться. Любили путешествовать по окрестностям. Лес, овраги, река. Куда только они не ходили, открывая для себя удивительный и прекрасный мир флоры и фауны. Но в одно время, уже достаточно повзрослев, они стали избегать встреч друг с другом. А если они ненароком все же случались, то оба смущались и краснели. Еще до конца не осознавая, что это было их первое серьезное чувство. Пока однажды в сумерках жаркого душного дня они не столкнулись на пустынном берегу речки. И смутились по привычке, немного помолчали. Но пересеклись их взгляды, так много сказавшие о том, что на сердце, и рассмеялись. И снова стали встречаться. То на речке, то в лесу. Одно лишь только изменилось - они старались не афишировать свои отношения, даже наоборот, прятались и всячески скрывались. Даже разговоры среди молодежи пошли, что Оля и Миша недолюбливают друг друга, стараясь не приглашать обоих на одни вечеринки. Они лишь посмеивались над этими разговорами и не спешили открываться. Расставшись, писали друг другу длинные письма. А Оля, соскучившись, и посередине учебного года, на выходные, приезжала «навестить бабушку» в деревню. Деревня, где родилась ее первая, чистая и наивная любовь.

Время летело, они стали совсем взрослыми. Появились новые заботы и дела. Новые знакомства и впечатления. Появилась ревность и недоверие. Потом пошли упреки, недомолвки, секреты. Обиды и разочарования. А долгие разлуки лишь усугубили эти разногласия. И наступил момент, когда надо было что-то решать. Либо примириться как-то, либо окончательно разбежаться. Михаил горячо настаивал на первом, предлагая пожениться. Клялся, что любит, что будет вечно любить, что другие женщины для него просто не существуют. Оля только качала головой, ибо Миша говорил чужими словами. Фальшивил цитатами «мыльных опер». Хотя и было больно, но она отказалась от предложения руки и сердца. Сослалась на то, что еще слишком молода для создания ячейки общества. Мечтала уехать в столицу, обустроить жизнь там, и только потом задуматься о семье и браке. Он не понял, не захотел понять. Ушел. Как оказалось, навсегда. Спустя некоторое время она получила от него письмо. Короткое, как выстрел:

«Ответь мне «да» или «нет». И тогда я куплю билет либо в Москву,

либо в Чечню. По контракту»

Она была тогда сильно занята. Провалила экзамены, с трудом нашла работу, по вечерам ходила на подготовительные курсы. Да и не уделила должного внимания его угрозе. В порыве обострения обид и не такой шантаж устроишь. Вспомнила через несколько месяцев. Написала ответ, который был тактичен, расплывчат и непонятен. Он не ответил, чему она и не расстроилась сильно. Жизнь кипела.

Сейчас было стыдно. За свое равнодушие. Стоило выкроить время, встретиться и поговорить. Она просто грубо отрубила концы. Сожгла все мосты, пренебрегая правилом: не надо! Захотелось увидеть и поговорить. Как в старые добрые времена. Легкая грусть полностью охватила ее. Желание было таким сильным, что она едва не вскочила с дивана, чтобы сломя голову бежать на автовокзал. Время было позднее, вряд ли автобусы ходят. Тем более послышался голос матери в прихожей. Не стоит ей показывать свое состояние, не стоит лишний раз расстраивать ее. Оля улыбаясь, поспешила матери на встречу.

Если родной город навевал легкую грусть, то деревня ничего, кроме отчаяния и безысходности, не вызывала. Она пришла в упадок. Дома как-то разом все обсели и почернели. Уличное освещение полностью отсутствовало. Дороги от снежных заносов практически не очищались. Словно Бог забыл об этом, когда-то райском, уголке. И люди устали, махнули на все рукой и жили просто в ожидании, когда всё это закончится, и к чему всё это приведёт.

Бабушке было около семидесяти. Но здоровье помогало ей оставаться бойкой и живой, не утратить бодрости духа и чувство юмора. Кружилась по маленькой кухоньке, суетилась, накрывая на стол, и говорила, говорила, говорила. Ей было достаточно иметь негласного собеседника. Оля слушала в пол-уха. Витала в своих думах, то улыбаясь им, то величаво хмурила брови. И сколько бы это продолжалось, неизвестно, но бабушка постепенно перешла в разговоре на односельчан и начала с Михаила. Екнуло сердечко. Оля обратилась в слух. И чем больше слушала, тем больше бледнела. И в душе образовалась пустота, которая поглощала в своё бездонное пространство. Миша, как оказалось, не шантажировал ее, не пугал. Он и впрямь ушел на войну по контракту. Боже, что за детская выходка! Что за каприз! Словно у маленького мальчика отобрали любимую игрушку. А что в итоге? Вернулся он инвалидом, потерял в Чечне ногу. Родители не выдержали, и друг за другом оставили этот мир. Миша живет один, умудряясь на мизерную пенсию спиваться. В деревне мало кто проявляет к нему жалость и сочувствие. Даже как-то наоборот, осуждают. Ведь никто не заставлял его идти на войну. Сам, добровольно. И самому платить за ошибку.

Всю ночь Ольга не спала. И от жары (бабушка дров сегодня не пожалела), и от мыслей. Не права была бабка, говоря, что он один за всё в ответе. Не малая доля в случившемся – это и ее заслуга. И помочь Михаилу она просто обязана. Вот только, как и чем? Долго думала она, прикидывая всевозможные варианты, искала выход из лабиринта. Металась на кровати, плакала, закусив уголок пуховой подушки. Прислушивалась к себе, со страхом осознавая, что в сердце просыпается та самая, первая, чистая и где-то наивная, любовь. Нет, видимо, она никогда не умрёт, как бы ты ни желал этого. А теперь к ней прибавляется и жалость. Мысленно она начала сравнивать Михаила и Вячеслава, своего гражданского супруга. Слава хороший, добрый. С ни легко и надёжно, но …, не более того. Не было безумства, не было страсти. Не чувствовала потребности быть всегда рядом. Дошла в рассуждениях до того, что поняла главное: в их взаимоотношениях не было Любви! Целую вечность она прожила за одну бессонную ночь. Повзрослела на целое поколение.

И когда шла к Михаилу, то ни на йоту не сомневалась в правильности своего поступка и решения. Необходимо увезти его отсюда в Москву. Вырвать из цепких лап отчаянья и боли. Она твердо верила, что это возможно, что еще не поздно.

Но лишь она открыла дверь, её как будто ударили в грудь. В доме тихо звучала музыка Вентуры, которую сменяла композиция Марио. Опять! Опять их музыка. Миша сидел за столом, на котором лежала отварная картошка и серый хлеб, нарезанный большими кусками. Он медленно, словно нехотя, посмотрел в сторону отрывшейся двери. Увидел ее и (о Боже!) ничего не отразилось в его глубоких глазах.

– Проходи. – Он был трезвым. И вообще, не был похож на сильно пьющего человека. Но сев напротив него за стол и взглянув внимательно, поняла, что молва не обманула. Миша прикладывается к бутылке. Он сильно изменился, постарел. Морщины и седина на висках. В глазах – усталость и пустота. И это в тридцать-то лет!

– Я за тобой, – с трудом тихо выдавила она. И вновь в ответ – ноль эмоций и тишина. Лишь спустя некоторое время:

– Не вини себя. – Ухмылка, отнюдь не улыбка, коснулась его тонких губ. И это ухмылка спровоцировала душевный взрыв. Оля вскочила из-за стола:

– Миша, ну зачем ты так? Я не играю в благородство. Я не притворяюсь доброй и милосердной. Я многое передумала за сегодняшнюю ночь. Думаешь, мне легко далась эта задачка? И от тебя я не жду слов благодарности. Я просто хочу, чтобы ты поехал со мной, в Москву. Где ты станешь жить по-человечески, где я буду рядом. Помогать и заботиться о тебе.

– Я не хочу. – Тихо прервал её монолог Миша.

– Что? – не сразу поняла она.

– Не хочу! – твёрдо и громко повторил он, и добавил после паузы уверенно: - Мне нравится моя жизнь. Я не хочу ничего менять.

Оля растерялась. Вот такого поворота она и не ожидала, не прокручивала в голове, не готовила аргументы. Да, он сильно изменился. Нет уже того романтика и немного авантюриста, и уже наверняка не будет никогда. Он остался там, в далеком прошлом. У Оли в запасе была еще одна возможность и упускать ее она не собиралась:

– Я люблю тебя. – Выпалила она. Отмечая про себя, что никогда раньше не произносила таких слов. Даже в тот период, когда их отношения были на вершине счастья и гармонии.

– Тебе лучше уйти. – Тихо сказал он, низко опустив голову. А потом уже громче и требовательнее. – Уходи!

Она ушла. По безлюдной улице шли они вдвоем. Только Оля и снег. Он медленно падал, засыпая и без этого заснеженную деревушку. А музыка становилась все глуше и глуше, пока совсем не перестала звучать. Ретро-музыка. Их музыка. Когда-то.

 

Посредине жизни

Чем ближе подходил Глеб к дому друга, тем сильнее болело сердце, и, как будто, становилось меньше воздуха. Хотя он и глотал его открытым ртом. Дошел, тяжело опустился на скамейку и достал из кармана пачку сигарет. Задумался, забыв прикурить. Так и сидел, мял пальцами сигаретку, и табачная крошка осыпалась ему на брюки. А задуматься было над чём.

Его лучший друг, с кем плечо в плечо было пройдено немало, намедни погиб в автокатастрофе. Нашли его в кювете, в обгоревшей «копейке». Экспертиза утверждает, что в его крови обнаружен алкоголь, в немалом количестве. Вот это и настораживало, отвергало все принципы, вводило в большие сомнения. Тимур не злоупотреблял. А за руль своего автомобиля он даже после стакана пива не садился. Пахло чем-то мистическим, нереальным. Ко всему еще плюсовалось то, что в последнее время Тимур резко изменился. Его жизненный оптимизм, радушие и веселость нрава испарились. Словно ветром выдуло. Какие-то невеселые думы терзали его, хотя он это и старался скрыть от близких. И у него это хорошо получалось, лишь иногда, нет да нет, проскальзывала по лицу какая-то тень. Глеб не раз пытался склонить друга на откровенность, но каждый раз Тимур отшучивался и уводил тему разговора в иное русло. Решительному натиску время так и не пришло. Тимур погиб, оставив вдовой красавицу жену и трех ребятишек.

Ада готовила ужин, двигаясь по кухне словно сомнамбула. Все ее движения и жесты были словно запрограммированными, работая чисто «на автомате». Заметив в дверях Глеба, она тускло улыбнулась. Да, давненько она не одаривала окружающих своей милой, доброй, обворожительной улыбкой, от которой в прежние времена сразу как-то все плохое забывалось, а на сердце становилось светло и тепло. Что там улыбка?! Вся ее внешняя щедро одаренная природой красота как-то поблекла, потускнела, потеряла блеск и чистоту. И возврата к прошлому не предвиделось. Глеб не питал на этот счет никаких иллюзий. Рухнул целый мир любви и счастья, который не склеить уже никому не под силу.

– Глеб, ты бы посмотрел у Яши магнитофон. – Попросила она. – Что-то он у него перестал работать.

– Хорошо.

– А то Тимуру все некогда и некогда. – Все тем же спокойным, но бесцветным голосом продолжила Ада.

Глеб вздрогнул, лишь гримаса исказила лицо. Он прошел в детскую комнату. Яша был старшим ребенком в семье. Всего десять лет, но после гибели отца он как-то сразу сделался взрослым, серьезным и рассудительным. Девочки-близняшки пяти лет от роду еще не осознали трагедию и были, как и прежде, веселыми и беспечными. Постоянно смеялись, ругались и тут же мирились. Яша хмурил брови, глядя на их забавы, но не ругал, не останавливал их шумные игры.

– Привет.

– Здравствуйте, дядя Глеб. – Он сидел в уголке дивана и пытался сосредоточиться на сюжете книги. Глеб присел рядом, приобнял за плечи, вздохнул:

– Ну, как?

Они поняли друг друга без лишних слов.

– Все так же.

Ада никак не могла выйти из состояния шока. Все еще жила прошлым, больше смахивающим на какое-то иное измерение. Все продолжала делать по дому. Варила, стирала, убирала. Но как-то бездушно и безлико. И говорила, говорила, постоянно говорила вслух с Тимуром. Советовалась, ругалась, желала «спокойной ночи». Даже садясь за стол, ставила ему тарелку с едой. Настороженность перерастало в страх. Несколько раз Глеб приглашал врачей, психиатров и психологов. Да только они разводили руками, говорили, что только время излечит ее. Надо ждать, проявляя терпение. Но только Глеб видел, что время ничего не меняет. Даже наоборот, это болото все глубже засасывает Аду. И то же самое сказал и профессор, на консультацию которого ушли последние сбережения. Прогнозы светила науки были далеко не утешительными: если в ближайшее время не случится чудо и не наступит сдвиг к улучшению, то оно не наступит уже никогда. И более того, болезнь начнет прогрессировать. Именно это и легло тяжелым грузом на плечи Глеба. Он и сам в последнее время жил в постоянном стрессе. Без сна и покоя.

– Может, рванем на море?

– На море? – удивился Яша.

– Ага. Имеется у меня там одно местечко, которое я называю «диким пляжем». Немного песка, немного камня, роща небольшая. Когда мне становится трудно и тяжело, я обязательно еду туда. Отдыхать и работать. Вокруг никого. Только море и ты.

У парнишки заблестели глаза. Еще бы! Кто же не хочет на море? Даже если оно всего в двухстах километрах от дома. Заблестели огоньки, но тут же и погасли.

– Я не могу, – грустно ответил Яша и низко опустил голову.

Понятно. Не хочет оставлять маму и маленьких Машу и Наташу.

– Да мы все вместе поедем. – Поспешил он разогнать тучи разочарования.

– Да? – огоньки вновь ожили.

– Может и твоей маме пойдет на пользу смена обстановки. Иногда это дает поразительные результаты.

– Вы так думаете? – глаза наполнялись счастьем.

– Надеюсь.

– А когда?

– Да хоть завтра. Прямо с утра. У тебя каникулы. Ада на больничном. Ничто нас не задерживает. Загрузимся в мою «ласточку», и через три часа будем на море.

– Здорово!

– Так что ты собирай вещи, а я утром, часов в 10, заеду. Хорошо?

– Ok!

Утопающий всегда хватается за соломинку. В этом и весь трагизм, и парадокс жизни.

Об этом и размышлял Глеб поздним вечером. Он сидел за компьютером и приводил дела в порядок перед незапланированным отдыхом. Он работал проектировщиком в частной компании, выполняя заказы богатых клиентов. Дачи, коттеджи, замки с башенками и подъемными мостами. Проекты его ценились, но после уплаты всех налогов, на руки падали не такие уж и огромные деньги. В начале карьеры он копил их на достойное жилье и машину. И только теперь сам стал полноценно питаться, путешествовать, осуществлять мечты и желания. Жениться он так и не женился. Пробовал жить в гражданском браке несколько раз, но кроме разочарования и боли это ничего ему не принесло. Присказка «стерпится – слюбится» вела, как показала практика, далеко не в сказку. Да и перед глазами всегда стоял живой пример, эталон счастливой семейной идиллии. Тимур и Ада. Глеб искренне по-белому завидовал им. Понимая, однако, что такие случаи единичны. Ну не может Удача упасть совсем рядом. Ее осадки не так часты на один квадратный километр. А если это так, то и не стоит искушать судьбу. Не стоит любовь заменять привычкой. Пусть будет так, как будет. Он частенько бывал в гостях у друзей. И ему хватало тепла и уюта, счастья и гармонии, которые господствовали в этом доме. И ребятишки были ему роднее родных. И он выплескивал на них всю свою нерастраченную любовь и нежность.

 

Море встретило их ласковым теплом и завораживающим шепотом волн. Восторгу ребятни не было конца. Особенно обрадовались девчонки. Они бегали по золотистому песку и пинали пену набегающих волн. Яша же поторопился принять водные процедуры и бросился с визгом в теплое морское объятье. И лишь Ада никак не отреагировала. Она присела на валун и стала смотреть куда-то на горизонт. Глеб перехватил ее взгляд и ужаснулся пустоте его. Никакой реакции, никакой эмоции. Застывшее изваяние. Он разбил палатку, натаскал из рощи веток и валежник. И они с Яшей, который вскоре присоединился к нему, стали готовить обед. Маша и Наташа нашли себе новое занятие: собирали по берегу ракушки и красивые камешки.

– А мы все не уместимся в палатке. – Резонно заметил Яша.

– И не надо, – ответил Глеб. – В палатке будут спать девочки, а мы с тобой в машине.

– В машине? Здорово!

Ада так толком и не поела, лишь поковыряла ложкой в тарелке, а потом снова забралась на валун. Девчонки, усталые и сытые, забрались в палатку, где после непродолжительной возни уснули. Яша с книгою в руках лег позагорать. Глеб же достал ноутбук и постарался погрузиться в работу. Но смутные и тревожные мысли мешали сосредоточиться на заказе. Трудно было не заметить, как в когда-то очень красивых глазах Ады постепенно угасает здравомыслящая жизнь. Чисто автоматически его пальцы бегали по клавиатуре, и вдруг на мониторе появилась незнакомая папка. Мысли переключились на нее: «Кто-то работал на моем ноутбуке. Кто-то оставил мне сообщение». Идея хотя и была жизнеспособной, но лишь с большой натяжкой. Глеб никому не давал пользоваться своим ноутбуком. Никому, только. Только! Его бросило в жар. Тимур! Это мог быть только лучший друг. Незадолго до катастрофы он как раз работал именно на ноутбуке. Папка именовалась «In media vita». Да! Эту папку создал Тимур. Он увлекался собиранием афоризмов и крылатых фраз на латинском языке, и очень часто пользовался ими в повседневном разговоре. То, что это латынь, не вызывало сомнения. Только вот папка без пароля не открывалась, а пароль… Скорее всего, перевод этого афоризма. Было совсем бесполезно копаться в памяти в поиске перевода. Латынь для Глеба приравнивалась к китайской грамоте. Интернет тут не работал. Он бросил взгляд на Якова, который с увлечением читал Каверина.

– Яша.

– Да?

– А ты, как, – он осекся и замолчал, но все же через мгновение поинтересовался. – Ты не увлекаешься латинским языком.

– Нет, – Яша и не заметил его замешательства. «Два капитана» полностью захватили его. – Мама знает хорошо этот мертвый язык.

Это было откровением даже для Глеба. При нем, по крайней мере, Ада никогда в речи не употребляла язык Овидия и Цицерона.

После ужина, когда все дети улеглись спать, возле затухающего костра остались сидеть Глеб и Ада. Она неотрывно смотрела на мерцающие угольки. Ничего с ней не происходило. Ничего не изменилось ни на йоту. Боль резанула по сердцу, а уголки глаз повлажнели.

– In media vita. – Тихо сказал он.

– Посредине жизни. – В тон ответил она. И вновь ни один мускул не дрогнул на ее лице.

«Посредине жизни. – Мысленно произнес по слогам Глеб. – Как это символично. Считай, что уже полжизни прошло. И чего я добился? Чего достиг? Дом построил, обустроил. Дерево посадил и почти взрастил. Сына? Вот сына я не родил. Правда, у меня есть Яшка, Машка и Наташка. Есть. Пока».

Он бросил взгляд на Аду.

«Пока, – вновь мысленно повторил он. – Но, кажется, что скоро и этого не будет. Определят, в конце концов, ее в спецбольницу, а детишек разбросают по детским домам. И не будет у меня ничего. Никого! Один я останусь, как перст».

Вскоре Ада ушла спать, а Глеб так и просидел у потухшего костра до самого утра. С рассветом он принял решение. Отчаянное. На грани фантастики и безумия.

Оставив Яшу за главного, Глеб усадил Аду в машину и поехал в близлежащий поселок, где без особого труда отыскал отделение ЗАГСа. Деньги иностранного происхождения, да еще и в такой сумме, сработали роль сказочной волшебной палочки. Их расписали. Ада тихо ответила «да», безропотно подписала документы. Работник госучреждения что-то заподозрила, но еще одна купюра большой номинальной стоимостью заставила умолкнуть всем сомнениям. Обратно они приехали уже официально зарегистрированными супругами.

Яша с помощниками успели сварить уху, которая хоть и была пересоленной, но вполне съедобной. После молчаливого приема пищи повторился вчерашний сценарий: кто укрылся от жары в палатке, кто, наоборот, усиленно принимал солнечные ванны, кто просто бессмысленно рассматривал горизонт. Глеб вновь взялся за работу. Но сначала он попытался открыть папку Тимура, ввел пароль, и…

«Глеб, дружище! Когда-нибудь ты прочитаешь это послание.

И, скорее всего, меня в это время уже не будет среди живых.

Скорее всего, меня убьют, но похоже все будет на несчастный случай.

Ехал я как-то в город на своей «старушке», и подставился под меня

«новый русский». Короче, поцеловал я его Джип. Сумму мне назвали

астрономическую. Одним словом, я попал. По-крупному попал.

Конечно, ты спросишь: почему я не обратился к тебе? Знай, что

цена была просто заоблачной. Мы бы и вместе не потянули.

Надеюсь, что я смогу выбраться из этой передряги.

Тогда и письмо это не понадобится. Так, на всякий случай,

у меня к тебе будет только одна просьба: не бросай мою семью.

Помоги, чем сможешь. Знаешь сам, что у нас больше из родни

никого нет. Хотя и без моей просьбы я уверен, что так и будет.

Ты сильно любишь моих ребятишек. Порой я даже ревновал их к тебе.

Глупость, конечно, но чистая правда. Вот и все, пожалуй.

Спасибо, что ты есть на этом свете. Тимур»

 

Слезы предательски текли по щекам Глеба. «Какая дикость! Какие нравы! Жизнь человека не стоит и ломаного гроша. Тимур! Тимка! Ты и не мог поступить иначе. Твоя честь и принципиальность не позволили прогнуться и перешагнуть через себя. Как жил, так и погиб. А насчет детей не беспокойся. Я исполню твою просьбу. Первый шаг уже сделан. Остался еще один. Я усыновлю, удочерю, и уже никто не сможет их отобрать у меня. А когда они достаточно повзрослеют, то я обязательно расскажу, каким большим и чистым человеком был их отец. Они будут гордиться тобой. В этом я клянусь тебе всем святым, что есть у меня. Прощай, дружище. Спи спокойно!»

 

Комментарии: 0