Владимир Невский

Мужики

Дед Макар накрыл стол в саду. Так было принято повсеместно: обедать на свежем воздухе, что способствовало пищеварению. Впрочем, три яблоньки и заросли вишни в палисаднике трудно было назвать громким титулом «сад». Но старик гордился им, ухаживал, поддерживая идеальный порядок. Он провел рукой по окладистой бороде и зычно крикнул:

– Мужики! Обедать!

Первым с террасы сбежал Аркадий, в легких брюках и гавайской рубашке. Бросил на скамейку рядом с собой спортивную сумку. Ему предстояло уехать из дома на вахту. Потом из гаража вышел Тарас и долго умывался под колонкой, громко фыркая и охая. В такие жаркие дни он предпочитал из одежды только шорты и панаму. Потому и загорел так, что напоминал какого-то американского креола.

– Как тачка? – спросил его Аркадий, когда Тарас занял свое место за столом.

– Масло поменял, – пожал плечами Тарас. – А в остальном – полный ажур.

– Малыш! – Аркадий крикнул так, что полусонные от зноя воробьи сорвались с ветки. С ленцой, нехотя, из зарослей репейника и глухой крапивы появился малыш. Пятилетний мальчуган с белыми, как лён, волосами и россыпью ярких веснушек.

– Мой руки, и за стол! – тон Аркадия не учитывал возможности на хоть какое-то возражение.

Наконец-то, все семейство собралось в полном составе. С аппетитом поели холодную окрошку, которую дед Макар готовил просто потрясающе. Да и в такую жару она была просто необходимой. Обычно, они и обходились только этим блюдом русской кухни, но не сегодня. Следовало хорошенько подкрепиться. И потому на второе дед пожарил куриные окорока и отварил картофель. По окончании трапезы, когда со стола убрали всю посуду, Тарас водрузил в его центр огнедышащий самовар. Лишь малыш не принимал участие в чаепитии. Он с недоумением смотрел на взрослых: как можно в такое пекло пить еще и огненный чай? Уж лучше банан из холодильника. Холодный и приятный. Аркадий смахнул со лба бисерки пота, посмотрел на часы.

– Пора, – сказал он, и малыш бросился ему на шею. Прижался, затих.

– Ну, что, малыш?

– Не уезжай.

– Надо, сынок, надо. Что тебе привести?

– Автомат.

– Какой?

– АКМ, – серьезно ответил малыш и даже для солидности нахмурил брови.

Взрослые переглянулись, не скрывая улыбок

– Ты главное слушайся деда и дядю? Ok?

– Хорошо. – Малышу явно не нравилась такая перспектива, но деваться было некуда.

Тарас между тем выгнал из гаража белоснежную «девятку».

– Пора! – еще раз повторил Аркадий. Поцеловал сына, похлопал по плечу деда Макара и, подхватив сумку, направился к машине. Малыш вновь юркнул в заросли репейника, где находилось его тайное убежище. А старик еще долго сидел за столом и смотрел на дорогу.

 

Машину вел Тарас и, едва выехав на трассу, он прибавил «газ». Стрелка спидометра устремилась к отметке в 100 километров в час, задрожала на ней мелкой дрожью. Каким-то шестым чувством или же боковым зрением увидел, как неодобряюще покачал головой старший брат. Аркадий работал водителем-дальнобойщиком, и его профессиональное кредо гласило: осторожность и внимание. Да и машина принадлежала ему, потому Тарас сбросил скорость. Машина плавно катила навстречу городу.

– Завтра сено на дальнем лугу будет готовым, – сказал Аркадий.

– Да не волнуйся, привезем. На зиму-то хватит?

– С лихвой. Славненько мы потрудились.

– Ага. – Тарас лишь на мгновение отвел глаза от дороги. На мгновение, и …, перед машиной возникла девушка.

Сдавленный крик, резкий поворот руля, визг тормозов. Воздух моментально наполнился запахом жженой резины. Машина остановилась, и в салоне повисла могильная тишина. Тарас чувствовал, как выпрыгивает сердце из груди, а руки, сцепившие рулевое колесо, дрожали мелкой дрожью. Аркадий откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Губы беззвучно что-то шептали. В салон заглянула девушка. Перед Тарасом возникли голубые, словно полевые васильки, глаза, в которых не было ни капельки испуга. Слова грубые, и далеко не литературные, готовы уже были сорваться с его потрескавшихся губ, да застряли в горле.

– До города не подбросите?

– Садись, – треснувшим голосом только и промолвил он, чувствуя, как возвращается спокойствие и облегчение. Сердцебиение пришло в норму, руки налились уверенностью и силой. Он завел машину и вернулся на трассу. Аркадий пришел в себя намного позднее. Смахнул липкий пот со лба, резко обернулся к девушке.

– Тебе, что? Жить надоело?

– Мне в город надо. – Девушка чувствовала себя под его тяжелым взглядом как кролик перед удавом.

– Даже ценой собственной жизни? – Аркадий нашел в себе силы даже усмехнуться в усы.

– Да, – тихо ответила она, и глаза ее наполнились тоской и болью.

– И куда это так спешат красивые девчонки? – поинтересовался Тарас, не отрывая взора от дороги.

– В военкомат.

– Понятно.

Аркадий отвернулся от нее, принял привычную позу пассажира и закурил. Потом бросил взгляд на брата:

– Вот тебе и наука. Тише едешь – дольше живешь.

Остаток пути, а он был неблизким, в салоне висела абсолютная тишина. Даже музыку не хотелось слушать.

Девушку высадили около военного комиссариата, наотрез отказались от предложенных денег и поехали на автобазу, где и работал Аркадий. Ему предстоял рейс в Курган, на две недели. Распрощались без всякого жеманства и наигранности. Короткое рукопожатие – вот и все, чем они и ограничились. Тарас еще некоторое время поколесил по городу, делая необходимые покупки. И уже сворачивал на свою трассу, когда неожиданно он увидел на автобусной остановке знакомую девушку. Её трудно было с кем-либо перепутать: легкий, воздушный сарафан, золотистые волосы, перехваченные голубой ленточкой в пышный «хвостик», расположенный за правым ухом. Она сидела, низко опустив голову. Явно чем-то сильно опечалена. Тарас остановил машину, посигналил, но девушка не обратила никакого внимания. Тогда он вышел, подошел к скамейке и осторожно присел рядом. Она даже не шелохнулась. Картина вырисовывалась вполне банальная: опоздала красавица на проводы паренька.

– Не успела?

Она вздрогнула и, наконец-то, вернулась в действительность. Ее голубые глазки блестели от влаги. Посмотрела на него отсутствующим взглядом, а когда узнала, две крупные слезинки скатились по щекам.

– Его провожала другая. Понимаешь, дру-га-я! – ей явно хотелось выговориться, выплеснуть боль. А вокруг уже образовывалась толпа, среди которых и любопытных хватало. Тарас приподнял ее за плечи и увел с остановки. Усадил в машину. По городу он ехал очень осторожно. Надо было и на дорогу смотреть, и не упустить нить монолога девушки, у которой сильно накипело на душе:

– Поссорились мы с ним из-за глупого пустяка. И он целых два месяца не появлялся в деревне. Ни слуху, ни духу. Тишина. И на тебе! Как снег на голову – он уходит в армию. Ни проводов, ни вечера. Никто в деревне и не знал. И я, как глупая, лечу в город, чтобы проводить его. Чтобы попросить прощение. И что? Что я вижу? Висит у него на шее новая девчонка. Городская вся такая. Блатная. Расфуфыренная. Подлец.

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть на пробегающие за окнами картины. А они менялись: исчезли высотные постройки, пролетел быстро пригород с частными домами и палисадниками в цветах, а на смену пришли поля и рощи. Вырвавшись на трассу, Тарас прибавил скорость. Чего греха таить. Любил он быструю езду, когда врывается ветер в салон и поет на непонятном языке непонятные песни. И кажется тебе, что это не ты летишь по трассе, а все пространство летит на тебя, виртуозно при этом тебя огибая. Тарас остановился около остановки деревни, где и проживала пассажирка. Вопросительно посмотрел на нее. Да не проявила никакой реакции. В таком молчании прошло несколько минут.

– Как не хочется домой, – вдруг тихо сказала она.

Тарас понимал ее состояние. В такие минуты особо не хотелось общаться с родными, которые искренне и активно спешат успокоить, дать какой-либо совет, угодить. Не понимая при этом, что такая опека и забота еще больше усугубляет душевную боль.

– Можно поехать ко мне, – неожиданно сам для себя предложил он. Девушка резко обернулась и посмотрела в его глаза. Тарас поразился тому, как изменился цвет ее глаз. Были васильковыми, стали темно-синими, как омут.

– Без глупостей. – Он театрально развел руками.

– Хорошо, – вдруг согласилась она.

Тарас вновь завел двигатель.

Около дома на лавочке сидели рядышком дед Макар и малыш. Тарас остановил машину и направился с гостьей к ним.

– Познакомьтесь. Это дед Макар, это малыш, а это, – он вопросительно посмотрел на девушку.

– Яна, – представилась она.

– Пошли в дом, – дед поднялся с лавочки. – Вечерять пора.

Тарас пошел загонять «девятку» в гараж, а когда вернулся в дом, там все уже сидели за круглым столом. Тарас присоединился. Ужин проходил в молчании. Как, впрочем, почти все происходящее в этом доме. Говорили тут мало, только самое необходимое. Яна вызвалась помыть посуду, малыш принялся играть в приставку, а дед Макар, ссылаясь на преклонный возраст и болячки, отправился спать.

– Как все запущенно, – тихо, себе под нос, сказала Яна. Но Тарас, наслаждаясь второй чашкой душистого чая, услышал ее замечание.

– Ты о чем?

– Обо всем.

– И все же?

– Во-первых, о малыше.

– Малыш? – изумился Тарас, и тут же испугался. – А что с ним?

– Он же не выговаривает «р». С ним надо серьезно заниматься. Думаю, неделя-другая занятий, и все пришло бы в норму.

– А ты что, логопед?

– Да. Учительница, плюс логопед. – Просто ответила она, продолжая наводить блеск на кастрюли и сковороды. Давая тем самым понять, что и это находится в большом запустении.

– Женских рук не хватает? Да? Это хочешь сказать?

– Да. И это самое плохое для малыша. Вы, взрослые, может и привыкли. А может, вам это и нравится даже, поэтому и не замечаете, что малыш страдает.

Тарас предпочел промолчать. Рациональное зерно в словах Яны, естественно, присутствовало. Тем более, со стороны всегда виднее все плюсы и минусы. Он решил перевести разговор на другие рельсы.

– А ты, вот например, не могла бы позаниматься с малышом? Было бы здорово. Аркаша придет с рейса и удивится.

– Малыш его сын?

– Да.

– А мать где?

– Сбежала. – Тарас налил себе уже остывший чай, принялся, молча, прихлебывать его.

Яна удивилась. Если отец бросает мать с ребенком – было обыденным и повсеместным делом, но мать! Хоть и встречались такие, но довольно редко, и где-то там, далеко. И каждый раз Яна возмущалась. Это просто не укладывается в голове. Как же материнский инстинкт? Да такая женщина не имеет право называться женщиной! В аду и то ей места нет!

– А ваши родители? – вопрос сорвался, а мысль пришла следом: что-то тут трагическое, и не стоит вскрывать раны. Да слово – не воробей.

– Они погибли, – ответил Тарас сразу осевшим голосом. – Возвращались с сенокоса. Попали в грозу. Молния ударила прямо в трактор.

– Прости.

Тарас подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу.

– Говорят, что время лечит. Может, это и так. У кого-то. Может, просто мало прошло еще времени. Не знаю. Иногда мне кажется, что эта боль никогда не пройдет.

В комнате повисла тишина, которую так своевременно нарушил малыш.

– Дядь, я в туалет хочу.

– Пошли.

– Заодно и ведро вынеси, – попросила Яна.

Оставшись одна, Яна закончила уборку на кухне. Конечно, назвать чистоту идеальной было нельзя, тут следовало приложить максимум усилий и времени, но уже запахло свежестью и уютом. Малыш уснул, а Тарас с Яной еще долго сидели на крылечке и пили чай.

– Может, я заберу мальчика на недельку к себе. У меня все равно отпуск. А заодно и позанимаюсь с ним. Как ты на это смотришь? А дед Макар? Он, наверняка, будет против. Он так ласково и нежно смотрит на внука. А так, сердит больно.

– Он недавно жену схоронил.

– Бабушку?

– Да нет. Он ведь не родной нам вовсе. Сосед. Но после смерти жены мы с братом пригласили его жить с нами. Одному совсем плохо.

Чем больше Яна узнавала об этой семейке, тем больше удивлялась. Прямо какая-то мужская коммуна. И столько боли! Теперь становится понятно, почему тут царит унылая атмосфера.

– Вам нужно жениться, – выпалила она.

– Кому это вам? – удивился Тарас, едва не выронив бокал с чаем.

– Всем троим. И деду Макару, и брату твоему, и тебе, наконец. И тогда, – она замолчала.

– Что тогда? – подгонял ее Тарас, заинтригованный до корней волос.

– В этот дом вернется праздник, – почему-то с некоторой долей зла ответила Яна и поднялась. – Где мне можно переночевать?

– В моей комнате?

– А ты?

– Я летом на сеновале живу.

– Спокойной ночи, – сказала Яна и вошла в дом.

 

Утром Тарас отвез Яну и малыша, который с радостью согласился погостить, как он сам выразился, у красивой тетеньки. Дед Макар не одобрил, но и не воспротивился. А потом Тарас окунулся в пучину домашних дел и забот. А их, как всегда, было великое множество. Закончили, наконец-то, уборку сена на зиму, как тут же пришла горячая пора на огородах. И все время Тараса не покидали мысли о Яне. Особняком стоял их разговор на крылечке. И теперь каждый вечер, когда он сидел на ступеньках с бокалом чая, он все вспоминал его, и думал, думал, думал. И мысли эти были далеко не радужными. «Правильно ли устроена наша жизнь? Например, зачем мы держим корову? Зачем сажаем столь огромный огород картофелем и луком? Конечно, излишки идут на продажу, а это большое подспорье в столь тяжелое в финансовом плане время. Аркадий ведь не обязан содержать на свою зарплату еще и меня. А чтобы окончить институт, нужны деньги. И немалые деньги. Так что и скотина, и огород просто необходимы. Вот только придется мне, наверняка, перейти на заочное отделение. Ведь наступит осень, дед Макар после отъезда Аркадия в очередной рейс не сможет управиться с Буренкой да и с малышом тоже. А где работать? Совхоз почти развалился. Правда, на ферме всегда нужны скотники. Вот только зарплату не платят годами. Зато буду числиться на работе, и дома всегда. И во дворе уберусь, и дрова заготовлю. А вот после института можно и о городе задуматься. Продадим дом, скотину, машину и приобретем однокомнатную квартиру. Заживем. Дед Макар, конечно, не поедет. Трудно будет уговорить старика. А оставлять его одного – бесчеловечно и бессердечно».

– Что, сынок, не спится? – неожиданно раздался за спиной голос старика. Тарас даже слегка вздрогнул.

– Нет. Устал, наверное.

– Устал, – как-то нехотя согласился дед, опустился рядом на ступеньку. Не спеша набил трубку ароматным самосадом и закурил.

– О ней думаешь?

– О ком? – смалодушничал Тарас.

– О дивчине. Как бишь ее? О. Яна.

– Нет.

– Эх, сынок. Чем человек старше, тем глаза его зорче. Нет. Не глаза, а зрение. Внутреннее. Все я вижу, все я чувствую. Запала девчонка, запала родимая. Укатила, а сердце прихватила.

– Да нет, дед, ты ошибаешься. Да, красивая! Да, приятная! Добрая и обходительная. И все. Все, дед! – он широко развел руками.

– Знаю, все знаю. Не вспыхнула любовь в одночасье, и что? Зародилась она крупицею малой. Но вырастет, вырастет. Поверь мне. Многое перевидал я на своем веку.

Тарас ничего не ответил старику, но молчание порой красноречивей любых пламенных речей. И дед Макар между тем продолжил:

– Ты еще не чувствуешь ее. Но поверь мне, сынок, через недельку-другую ты снова захочешь повстречаться с нею. Начнутся терзания и сомнения, муки и бессонница. В конце концов, ты признаешься сам себе, что влюблен. И рухнет вся твоя выдуманная свобода и философия холостяка.

– Я не хочу, – нарисованные перспективы не радовали.

– А никто и не спросит твоего желания. Любовь – сила страшная.

Тарас промолчал, задумался над словами мудрого старика.

А слова те оказались пророческими.

С каждым новым прожитым днем Тарас все чаще ловил себя на мыслях о Яне. С каждым днем росла тяга вновь увидеть голубизну ее глаз, окунуться в них. И говорить, говорить, говорить. Даже сновидения его изменили жанр. Любовные мелодрамы с Яной в главной роли.

Неделя тянулась мучительно долго. Целую вечность. И наконец-то наступил столь долгожданный день, когда пришел срок забирать малыша. Тарас волновался словно перед экзаменом, к которому он не готов. Мучила бессонница и расстройство желудка. Хотел поехать с раннего утра, но тут в деревне появились закупщики мяса. И пока Тарас заколол свинью, пока торговался с армянами, день неуклонно катился к своему экватору. Поехать удалось только после обеда. Трасса была почти пустой, и он гнал машину так, что даже у него дух захватывало. Только когда он притормозил около ее дома, Тарас заметил, что на нем только не первой свежести шорты и шлепанцы. Ругнулся про себя, хотелось же немного пообщаться с девушкой. Но не в таком же виде! Пришлось просто посигналить. Из дома вышла Яна, в топике и шортах. И пока она шла к машине, он любовался ее точеной фигурой, чувствуя, как сердце сжимает невидимые тиски, как в области желудка образовался ледяной комочек.

– Привет! Почему не заходишь? – она белозубо улыбнулась, усиливая впечатления.

Тарас распахнул дверку:

– Я не в форме.

– Понятно. А малыш спит, детям его возраста полезно спать после обеда.

– Согласен. – Тарас даже был рад такому обстоятельству. Не оставит же она ожидать его в полном одиночестве. Яна обошла машину и села рядом, так же не закрывая дверку.

– Посидим?

– С удовольствием. – Он не мог скрывать радости. Но Яна промолчала. Он понимал, что инициатором разговора должен быть именно он, но слова предательски застревали в горле. Впервые он чувствовал перед девушкой робость и смятение.

– Как малыш?

– Он чудесный ребенок. Ты удивишься, когда снова пообщаешься с ним.

– Знаешь, – Тарас решил вернуться к разговору на ступеньках крыльца. – Я всю неделю думал над твоими словами.

– Да?

– Да.

– И что ты надумал? – Яна вся обратилась во внимание и заинтересованность, даже села в пол-оборота к нему.

– Ты права. У нас сложилась чисто мужская коммуна, где имеются три потенциальных жениха. Но у каждого из нас своя философия и свой взгляд на жизнь. Дед Макар вряд ли женится. Со своей женой он прожил душа в душу сорок лет. Бог не одарил их детьми, и они дарили друг другу всю нежность и любовь. После такого счастья и гармонии ему будет проблематично ужиться с кем-то еще, даже если она будет с ангельскими крылышками.

– А Аркадий? – Яна прервала молчание, которое образовалось после монолога Тараса.

– После неудачного брака? – Тарас даже поморщился. – После того, как…. – С губ едва не сорвалось нелитературное ругательство. – Она укатила с командировочным. Да он просто женщин терпеть не может. В каждой видит потенциального врага своему миру.

– Это не мир. Это мираж, – тут же возразила Яна. – Он выдуманный и потому неестественный. Это во-первых. А во-вторых, нельзя всех женщин ставить в один ряд, мерить одним шаблоном. Таких женщин – единицы. В-третьих, он должен, прежде всего, думать о сыне. А малышу нужна мать.

– Да, ты права. – С такими аргументами трудно было спорить. Он даже облегченно вздохнул. – Вот пусть Аркаша и ломает голову. – Он улыбнулся, словно давая понять, что разговор на этом можно и заканчивать, но Яна не хотела понимать его намека:

– А ты?

– Мне еще рано. Институт надо закончить.

– Меня интересует твоя философия.

– Моя? – Тарас поморщился. – А у меня нет никакой философии. Наверное, потому, что до недавнего времени мне не встречалась достойная кандидатура.

– До недавнего?

Тарас смутился, но лишь на мгновение. Уже в следующее он смотрел с вызовом в ее голубые глазки.

– Да.

Теперь пришла очередь смутиться Яне. Хоть и не было сказано ничего конкретного, но его глаза так явно излучали и восхищение, и влюбленность. А когда он осторожно пожал ее ладошку, пелена и вовсе спала с глаз.

– Ты мне очень понравилась, Яна. Со мной такое происходит впервые. Можно я буду приезжать к тебе.

Вопрос остался без ответа, потому как из дома выскочил малыш и стремглав бросился к машине.

– Дядя Тар-рас, пр-ривет! – с гордостью произнес он.

– Привет, малыш. – Он подхватил его, пару раз подбросил на руках, потом крепко прижал к груди, – Ну, ты даешь! Ах, какой ты молодец!

– Папа не пр-риехал?

– Нет еще.

– Сюр-рприз будет.

– Еще какой.

Он так и не дождался прямого ответа на свое предложение. Но то обстоятельство, что Яна изъявила желание вновь поехать к ним в гости, говорило о многом. 

2004 год 

Нулевой вариант

== I ==

Галя чисто автоматически набрала знакомый номер и прислушалась к редким гудкам. А душа рвалась, рассыпалась и молила: «возьми, возьми, возьми». Только в этом она видела выход из тупиковой ситуации, когда отчаяние уже достигло своего апогея, и жизнь обесценилась.

– Да. – Раздался на другом конце знакомый голос. И даже от этого короткого «да» стало чуть легче, стало возможным вдохнуть полной грудью.

– Женька, приезжай. Мне очень плохо. – Силы совсем закончились и слезы беззвучно брызнули из глаз, потекли по щекам, оставляя грязные следы от косметики. Галя, больше ничего не добавив к сказанному, положила трубку. Да и не было в том необходимости. Женька приедет, Женька поможет. Слезы закончились так же быстро, как и начались. Галя откинулась на спинку кресла и отсутствующим взглядом окинула комнату. В мыслях она вновь пережила последнюю, такую страшную для себя неделю.

 

А все начиналось прекрасно. По крайней мере, как казалось ей. Но только казалось. Галина узнала, что беременна. Это известие и обрадовало, и немного испугало ее. С Александром они встречались уже три года. Встречи были не столь частыми, как ей хотелось. Но каждый раз было все по-новому, все было чудесно. И пикники, и прогулки на речном трамвайчике, и романтические вечера где-нибудь в глухой деревушке в тесном контакте с природой. Саша не любил повторяться и был прекрасным сценаристам. Образован и начитан. Разговоры поддерживал на любые темы, делая все легко и непринужденно, а порой даже захватывающе, словно читал вслух интересную книгу. А уж сколько подарков он ей преподнёс! Только благодаря ему Галя существенно пополнила свою коллекцию маленьких статуэток, в которой сейчас были редкие и шикарные экземпляры. Только вот замуж он ее брать не спешил, как впрочем, и знакомиться с ее родителями тоже, не говоря уж о том, чтобы Галину представить родне своей. Галя тактично молчала, не затрагивая эту тему. Но вот все изменилось – она беременна. Они встретились на пристани, где Саша нанял на всю ночь небольшой катер, собираясь пройтись по реке. Галина, переполненная радостью, поспешила сообщить любимому новость. В порыве она не заметила, как тень нашла на его лицо, и продолжала с упоением рассказывать о хождении по кабинетам, о своих новых ощущениях. А Саша и не слушал ее, мысленно витая где-то далеко-далеко.

– Галя, – наконец-то прервал он тираду и сжал легонько ее ладонь. – Послушай меня.

– Да. – Медленно эйфория покидала ее. Вдруг осознала, что Саша сейчас скажет такое, от которого вся ее дальнейшая судьба перевернется.

– Ты должна избавиться от этого ребенка.

– Что? – в недоумении вскрикнула она, и на пустой пристани это прозвучало как выстрел.

– Понимаешь, – начал осторожно Саша.

– Не понимаю! – резко перебила его Галя. – Скажи прямо.

Но Саша вновь завел разговор с большого предисловия, издалека. Говорил, говорил, перескакивая с третьего на пятое. Причин было много, и каждую он разбирал подробно. В ее глазах все они казались никчемной мелочью, бытовой серостью, которые так легко решались. Ведь только в сказках бывает все легко и гладко. Возмущение в душе росло как снежный ком, скатившийся с горы. Она слушала в пол-уха его жалкие оправдания и доводы. И чем больше слушала, тем больше уверялась в том, что она ни за что на свете не откажется от этого ребенка. И за свое счастье будет бороться всеми силами и способами.

– Нет! – уверенно и жестко отрезала она.

– Я женат. И у меня есть сын.

– Женат?! – вот такого поворота сюжета она никак не ожидала, и эта новость заставила ее сникнуть, утратить боевой настрой.

– Я не собираюсь разводиться и оставлять сына без отца. А от твоего, – он намеренно подчеркнул последнее слово, – еще не поздно избавиться. Возьми. – Он вложил ей в руку сто долларов. – И прощай!

Упала ночь, и тишина заполнила улицы города. Только за спиной тихо шептались волны. Река словно причитала и плакала, проявляя солидарность Галине.

А потом ее ждал скандал дома. Мать стояла твердо на аборте. По глазам отца Галя понимала, что он может понять и простить. Но по складу характера не мог ни слова сказать поперек жены. Галя и плакала, и уговаривала, на мать оставалась непреклонной. Необходимо сделать выбор. Трудный выбор. И поняв, что одной ей не справиться, что она способна переступить грань, когда отчаянье полностью завладеет ею, Галя набрала такой знакомый номер.

 

== II ==

С Женькой они дружили всегда. Еще с детского садика. Потом в школе просидели за одной партой от первого до последнего звонка. Жили они в соседних домах и по вечерам выгуливали своих четвероногих питомцев в одном сквере. Все время проводили вместе. И казалось, что должны безмерно устать друг от друга. Но это не происходило. Евгений мог выслушать, не давая глупых и банальных советов. А если требовалась конкретная помощь, то он предпочитал «дело», а не «слово». Он трепетно хранил все ее девичьи тайны и мысли. И Галя иногда совсем забывала, что он – представитель противоположного пола. Даже в девичьих анкетах на вопрос о лучшей подружке она коротко писала «Женя». И, если не брать в расчет детские, наивные, как теперь кажущиеся смешными ссоры, то только единожды они едва не потеряли эту дружбу. Случилось это на втором курсе института, где они вместе и учились. Причиной тому стал Саша. Галя только что познакомилась с этим импозантным и интересным парнем, и по сложившейся привычке рассказала все Женьке. Не скрывала ничего, даже то, что они стали близки, очень близки. Вот тут Евгений и взорвался. Обычно такой спокойный и уравновешенный, а порой даже и медлительный, он кардинально изменился. И боль, копившаяся все эти годы, вырвалась наружу. Словно Везувий. Как же слепа была Галина. Ведь Женька любил её! Любил все эти долгие годы. А она не замечала странного поведения своей лучшей «подружки», к которой можно просто поплакаться в жилетку. Он же в ответ никогда не говорил о своих чувствах, не открывал души своей. Откровенность получалось односторонней. Галя сама не интересовалась его делами и чувствами. И вот теперь все вылилось на поверхность. Женька после столь бурного объяснения в любви и обвинения в равнодушии и жестокости бросил институт и ушел в армию. Потом прислал письмо, в котором не было ни намека о причинах разлада. Словно совсем ничего не произошло. И Галя ничего не писала о своих отношениях с Александром. Их дружба возобновилась, утратив при этом полного доверия секретов и мыслей. Потом он вернулся из армии и занялся бизнесом, продолжая учиться на заочном отделении. Их встречи стали редкими и быстротечными. Просто знали, что где-то рядом есть друг, который всегда придет на помощь в трудные моменты жизни.

 

Галя очнулась от громкого стука в дверь. Открыла, на пороге стоял Женя

– Звоню, звоню, – проворчал он.

– Ой, Женька! – Галя уткнулась другу в грудь, и слезы обильно потекли по щекам.

Женька, обняв ее за плечи, провел в комнату, усадил в кресло, принес воды. Присел рядом. Повисло молчание густой, масленичной массой. Он не торопил подружку, за что она ему была благодарна. И лишь немного успокоившись, поведала о своем несчастье.

– Понимаешь, я хочу сохранить этого ребенка. Я без ума люблю Сашу, и хочу, чтобы у меня осталась его частичка, – закончила она грустную историю, совсем позабыв о негласном соглашении не заводить разговор на эту тему.

Не думала Галя об этом, не заметила гримасу боли, которая на мгновение перекосила лицо друга. Но уже через секунду он взял себя в руки, лишь в уголках глаз остались боль и отчаянье. А еще через мгновение и они исчезли, глаза заблестели озорными огоньками, зажженные идеей.

– Я недавно приобрел однокомнатную квартиру, обставил ее. Родители, правда, возмущаются, не хотят отпускать от себя единственного чадо. – Он старался добавлять в тяжелый разговор хоть немного юмора, на который Галя сейчас была не способна реагировать. Загнанным зверьком смотрелась она, думая лишь об одном: как найти выход из данной ситуации.

– Ты можешь пока пожить там. Пока все не утрясется с родителями.

– Правда?

– Конечно.

– А если моя мама так и не смириться с этим?

– Не стоит так мрачно смотреть в завтра. Там видно будет. Жить будешь столько, сколько понадобится.

Медленно в ее глазах просыпалось желание жить и действовать. И все же разноцветный фейерверк чувств отразился в ее глазах, и Женя, такой чуткий и внимательный, прочитал ее сомнения и тревоги.

– Не бойся. Я не стану требовать от тебя ничего. Даже про свою любовь не стану напоминать. Так что думай и решай. – С трудом давались ему слова эти, ибо шли в разрез всем мечтам и желаниям. Он вышел на балкон, с какой-то жадностью закурил. Шанс быть рядом с любимой выпадал великолепный, но он старался отогнать от себя эти мысли. Едва закончилась сигарета, как на балкон вышла Галя. Обхватила его руками, положив голову на плечо, и прошептала на ухо:

– Ты просто чудо, Женька. А еще говорят, что на свете чудес не бывает.

Легкая и совсем не радужная улыбка коснулась его губ:

– Собирай вещи.

– Ага. – Гале стало легко, словно свалилась с плеч непосильная ноша. Ее взвалил верный Женька, оставляя ей лишь наслаждение спокойствием и гармонией.

– И напиши записку родителям, пусть не волнуются.

– Ты опять прав, все время прав. – Она чмокнула его в щечку и зашла в квартиру. Женя прикурил новую сигарету. Все, решение было принято, слова вылетели, обратного хода нет. Он прислушался к своим ощущениям, понимая, что не жалеет о содеянном, что на что-то всё-таки надеется. Кто знает, может это и есть начало долгого пути, которое и приведет к счастью. Торопиться вот только не надо. Терпение и вера!

 

== III ==

Настольный календарь перекидывал листочки с одного плеча на другой, отсчитывая дни, явления и события. Круговерть. И некогда остановиться, осмыслить, насладиться мгновением. Галя жила в однокомнатной квартире. Недавно ушла в декретный отпуск и теперь часто гуляла по городскому парку. Хорошо, что погода благоприятствовала этому. Золотые листья радовали взор, их нежный шепот – слух. Во всем читалась гармония и блаженство. Лишь иногда накатывала тоска, и сердце щемила обида. На Сашу, на родителей. Безмерно тяжело вот так друг за другом потерять любимых. Обидно и больно. Но вот только гордость брала вверх над всеми остальными чувствами. Она не звонила, не писала. Женька аккуратно приносил новости о жизни родителей, которые, по крайне мере внешне, не тревожились о судьбе дочери. Это и страшило, и больше отталкивало. Об Александре думы приходили постоянно. То с любовью думала о нем, то с ненавистью. Мысленно говорила с ним, рассказывая о своей жизни, советовалась. При Евгении, конечно, старалась не показывать своего настроения. Тот иногда приходил навестить подружку. Справлялся о здоровье, прибивал гвозди, ремонтировал сантехнику. Приносил всякую вкуснятину. Галя смотрела на него уже иными глазами, понимая умом, что вот оно: счастье. Человек, который никогда не обманет, не предаст, не бросит в трудную минуту. Он всегда будет любить и ее, и ребенка. На руках будет носить, сдувая пылинки. И это счастье совсем рядом, стоит лишь позвать. Да вот только на этот последний шаг не хватало сил и решимости. Не было самого главного, не было любви. Она пыталась уговорить саму себя, ругала за слабость, но ничего не помогало. И она решила еще немного подождать. Может, время все расставит по своим местам. А оно все шло и шло.

Галя родила здоровую, крепенькую девочку. Легко и без каких-либо осложнений. Уже час спустя она позвонила Евгению с радостной вестью. На другом конце телефонного провода висела гробовая тишина. Галя улыбалась, представляя, в каком замешательстве находится друг. И он, не сказав ничего вразумительного, бросил трубку. И уже через некоторое время примчался в роддом с огромным букетом цветов и сумкой продуктов. Они немного пообщались жестами через оконное стекло.

Через неделю их выписали. Естественно, приехал Евгений. Как и полагается, на «Волге», с цветами, шампанским и шоколадом. Только краснел, принимая поздравление от медперсонала с первенцем. Отвез на квартиру, которая Галя узнавала с трудом. Всего за неделю Женя полностью преобразовал единственную комнату. Теперь здесь преобладали мягкие, нежные цвета. Детская кроватка и огромное количество игрушек.

– Может, все-таки сообщить родителям?

– Нет. – Галя твердо стояла на своем.

– Но почему? Думаю, что им захочется увидеть внучку. А увидев это чудо, они забудут обо всем.

– Не знаю, – она пожала лишь плечами. – Мне надо подумать. Хотя зная железный характер мамы, думаю, что не смирится она с незаконнорожденным ребенком. Бастрюченок. – Грустно улыбнулась она.

Женя хоть и считал, что она не права, не стал настаивать, спорить и убеждать. Не хотелось портить праздник. Ушел на кухню, где принялся готовить ужин. Потом они сидели в интимной обстановке и разговаривали. Галя была в прекрасном настроении, делилась новыми ощущениями и строила планы на будущее, рисуя его в розовых тонах.

О котором вскоре пришлось позабыть. Наступили трудные времена. Она не высыпалась. Усталость накапливалась медленно, но верно. Отчаянье все чаще посещало ее, охватывая целиком. В такие минуты она безутешно плакала. Правда, Женька стал приезжать почти каждый день, но оставаться надолго не мог. Приедет, повозится с Людочкой, давая Гале время немного отдохнуть, и уезжал. А Галя замечала, что он боится надолго задерживаться. Боится не сдержать чувства в себе. Любовь к Гале, а теперь и к дочери ее. Она читалась в его взглядах, словах и жестах.

И однажды утром проснувшись, Галя поняла, что пришло время менять свою жизнь. Где-то в глубине души наивно, по детски, верила, что Саша узнает о рождении дочери, найдет их в огромном городе и приедет. А сегодня вдруг осознала бессмысленность своей надежды. И пусть любовь не прошла, затаилась в ожидании своего часа. Ну и пусть! Пусть она так и останется не востребованной. Чего ждать? Чуда? Чудо есть, и оно только одно. Женька рядом. О таком только и мечтают многие. Стерпится – слюбится. Это сказал самый мудрый народ, веками накапливая знания. Да и по статистике последних лет, брак по расчету – крепкий и вполне благополучный. Галя верила, что рано или поздно она сможет сказать Женьке «люблю». И когда она приняла решение, почувствовала, как приподнятое настроение оттесняет на второй план и усталость, и отчаянье. Она набрала такой знакомый номер телефона, услышала его голос и без предисловий сказала:

– Женька, приезжай сегодня. Обязательно. И захвати с собой все свои вещи.

Счастье Женя пережил молчанием.

 

== IV ==

Каждый вечер Женька гулял в знакомом до боли с детства сквере. Он поменялся квартирами с родителями и жил теперь в родном шикарном микрорайоне. И каждый вечер, в любую погоду, он ходил в сквер выгуливать собаку. Сегодня была отличная погода, и Людочка пошла с ними. Дочь забавлялась с собакой, а Женя сидел на скамейке и листал спортивный журнал. И было все как всегда, но какое-то смутное предчувствие тревожило. Маленькое, почти не заметное, оно вгрызалось в душу, неся сомнения. Женька закрыл журнал, понимая, что сегодня не удастся сосредоточиться на статье о футбольных баталиях. Прислушался, окинул внимательным взором сквер. Вроде все как всегда, тишина и покой. Глянул на Люду с собакой, и тут же лицо озарилось счастливой улыбкой. Тогда он обратился к самому себе и на самом донышке откопал эту пресловутую крупицу тревоги, которая и отравляла жизнь. Все упиралось в Галину. На семейную жизнь было грех жаловаться. Конечно, трудно, со скрипом, налаживалось их совместное проживание и быт. Хотя и знали друг друга тысячу лет, и даже желание угадывали за мгновение до того, как оно произносилось вслух. Женя знал, что так и будет, потому и был во всеоружии. Что-что, а ждать и терпеть он умел. Старался делать все, чтобы угодить Галине, чтобы доставить ей удовольствие. И в быту не гнушался принимать участия во всех делах, и цветы дарил периодически, и сувениры, и знаки внимания. Не спорил, не навязывал свою точку зрения, во всем соглашался. А уж Людочку он просто обожал. И это была уже не игра, не притворство, не угодничество. Просто души не чаял в ней. Даже мысли не допускал, что она – не его родная кровь. Любимым занятием стало совместное чтение книжек, а также прогулки с собакой. И все это стало давать плоды. Галина стала оттаивать сердцем. Все чаще она стала искренне радоваться и смеяться. В глазах вновь все чаще плескалась доброта, нежность и любовь. Женя видел эти перемены и был безгранично счастлив. Летели дни, недели, года. Жизнь налаживалась, и казалось, что уже ничто не сможет омрачить ее. Слишком много было затрачено времени и душевных сил для достижения гармонии и спокойствия. Но почему какое-то нехорошее предчувствие сжимает грудь? И, как показало время, не зря.

Галина вновь стала меняться. Глаза вновь затянуло поволокой, улыбки стали дежурными и принужденными. Она перестала смотреть ему прямо в глаза. Бросит какой-то незначимый, мелочный упрек и поспешит уединиться с книгой. Женя не решался завести прямой и откровенный разговор, чтобы расставить все точки, разобраться и принять верное решение в возникшей проблеме. Трудно жить в постоянном страхе, недоверии и недомолвках. Все откладывал разговор, не хватало решимости. Тешил себя мыслями, что Галю вновь накрыло прошлое. Пройдет время – и все образумится. А он со своими претензиями может лишь все усугубить. Боялся, что в одночасье может рухнуть мир, который он создавал упорным трудом и душевными муками. Еще одно сдерживало его – Люда. Не мог даже на секунду представить жизнь без нее. А Галя тем временем отдалялась от него. И предчувствие скорой развязки не обмануло.

Люда уснула на пятой странице сказки, которую Женя читал ей на ночь. Он поправил одеяло, нежно чмокнул в щечку и осторожно вышел из комнаты. Галя сидела на диване и отсутствующим взглядом смотрела любимую передачу. Женя вздохнул, сел рядом и приобнял за плечи. Она вздрогнула, медленно повернулась к нему и посмотрела в глаза. А у самой глазки повлажнели, стали бархатными.

– Нам надо поговорить, – почти не разлепляя губ, произнесла она.

– Надо, – так же тихо согласился он.

Галя тряхнула головой, нервно провела рукой по волосам, словно отгоняя все сомнения и тревоги.

– Только давай обойдемся без всяких книжных классических фраз и слов. Ладно?

– Хорошо. – Он почему-то чувствовал себя абсолютно спокойно, хотя и с волнением ждал этого разговора на протяжении пары месяцев.

– Я знаю, что должна быть благодарна тебе. Подожди, не перебивай меня, пожалуйста. А то я не решусь сказать тебе все то, что должна сказать.

– Хорошо, – согласился он.

– Все говорят, что мне повезло с тобой. Я и сама это прекрасно понимаю и знаю. Судьба мне преподнесла счастье, и я должна была вцепиться в него всеми силами. Я старалась. Честное слово, старалась. И может быть, в конце концов, все было бы у нас все хорошо. И я бы смирилась. И, быть может, полюбила бы тебя не как друга. Или заставила бы себя притворяться, хотя это так не справедливо по отношению к тебе. Да и к себе тоже. Рано или поздно ты бы устал ото лжи и обмана. Так зачем травить жизнь несбыточными мечтами и надеждами? Нам лучше расстаться.

– Ты по-прежнему любишь его? – и хоть имени не прозвучало, да и не требовалось оно, по большому счету.

– Как оказалось, да. – Галя прятала взор.

– Оказалось? – не понял он.

– Он появился два месяца назад.

– Так, – без злобы протянул Женя. Он откинулся на спинку дивана. Сложные, противоречивые чувства вспыхнули в груди. Перемешались и забурлили. И Женя старался промолчать, прежде чем необдуманно высказаться на этот счет.

– Он развелся с женой. Он искал меня. – Тихо сказала Галя. И ей было приятно самой еще раз услышать это. Ведь когда-то именно об этом и мечталось.

– Ты веришь ему? – в его вопросе скользила неприкрытая ирония.

– Теперь верю, – она поставила его на место.

– Значит, никаких вариантов?

– Ноль. – Она встала и ушла в спальню, давая понять, что разговор окончен. А Евгений просидел на диване всю ночь, ища ответы на вопросы: Как же так? За что? Почему?

 

– Ты не ложился? – спросила Галя утром.

– И ты не спала. – Он слышал, как и она безуспешно боролась с бессонницей. Она ничего не ответила, прислонилась к дверному косяку, опустив виновато голову.

– А как же Людочка? – хрипло спросил он, чувствуя, что еще мгновение – и он сорвется, и наломает дров.

– Не надо ничего усложнять.

Всё! Что-то лопнуло в груди, и жар залил каждую клеточку тела, неся с собой боль и отчаянье. Женька вскочил и выбежал из квартиры. Он шел по городу под проливным дождем. Без цели и маршрута. Просто шел. И дождинки на его лице перемешивались со слезами. А слезы текли, вымывая из души даже отблески надежды.

 

Морской узел

Даже праздничный ужин, так искусно и с любовью приготовленный женой, не шел в горло. Олег никак не мог прийти в себя от новости и находился в какой-то прострации. Пустыми глазами смотрел он в угол кухни и курил папиросы одну за другой. Мысли роем кружились в голове, не спешили складываться в не хаотичный порядок. Пустота. Его охватила пустота. Она была вокруг и даже внутри, в каждой клеточке. Наконец-то, из всей вереницы мыслей выделилась одна как-то особенно и застучала в висках. Он посмотрел на жену, которая сидела vis-à-vis, низко опустив голову.

– Лина, это же подсудное дело!

– Что? – она подняла голову. И Олег многое прочитал в ее взгляде. И главное, что Ангелина не отступит. Не в ее характере. По плотно сжатым губам, по появившимся вдруг морщинкам около глаз, которые в свою очередь даже цвет поменяли. Она готова была дать отпор.

– Ты подделала мою подпись. Это преступление. – Тяжело давался разговор.

– Время не терпело. Девочку уже начали оформлять в детский дом.

– Могла все равно меня подождать.

– Ты только что ушел в рейс. А три месяца – это слишком большой срок. Да и вряд ли ты согласился.

– Вот! – Олег вскочил и прошелся по кухне. – Вот поэтому ты и подделала мою подпись. Да! Я был бы против.

Лина смахнула с ресниц слезинки и тихо, с расстановкой, в который раз попыталась достучаться до его сердца:

– Моя сестренка умерла. У нее осталась дочь. Родни у нас с ней больше нет. Я не могу! Я не имею права отдавать Розочку в детский дом.

Олег стоял к ней спиной и смотрел в окно. Пред ним лежал красивый пейзаж: сад, посаженный собственными руками, беседка, качели, цветные клумбы. А за садом, через дорогу, начинался пляж и море. Сейчас оно шумело, кидая на песок белую пену.

– А почему ты не подумала о нас? – не оборачиваясь, спросил он.

– О нас? – не поняла Лина.

– Да, о нас. – Он резко обернулся, сел на подоконник. – Обо мне и об Андрюшке?

– Андрюшка даже рад, что у него появилась сестренка.

– Он еще глупый и ничего не понимает.

– Ему уже восемь лет.

– Не «уже», а «еще».

Повисла, было, тишина, которую через мгновение нарушили детские шаги. На пороге появилась девочка лет шести с длинными распущенными волосами, в сорочке до самого пола. Зашла и зажмурилась от яркого света. Лина вскочила, подошла к ней и присела на корточки:

– Что, Розочка?

– Я боюсь. – Тихо сказала девочка.

Олег отвернулся, вновь стал смотреть на ночной сад. Вновь закурил.

– Пошли, – Лина подхватила ребенка на руки и покинула кухню.

Поняв, что сегодня все равно не уснуть, Олег вышел в сад. Прошел в самый отдаленный его уголок, сел в гамак. В небе ярко блестела россыпь звезд. Шум моря стал намного ближе, воздух был насыщен его ароматом. Временами темноту прорезал свет маяка, а тишину – гудки проходящих пароходов. Мысли стали более спокойными, осознанными, избавившись от всплеска эмоций. Он мысленно говорил с женой, приводя все новые и весомые доводы против ее необдуманного поступка. Когда забрезжил рассвет, Олег отправился к морю. Оно успокоилось и мирно катило волны к его ногам. Решил искупаться. Плавал долго, в свое удовольствие. Когда возвращался домой, в саду его встретила Ангелина.

– Андрюшка спит?

– Да. – Она прошла в беседку, села за резной столик, словно приглашая мужа присоединиться. Олег подавил вздох, прошел за женой. Предстояло продолжение вчерашнего разговора, каким бы он ни вырисовывался трудным и нервным. И первым его начал Олег:

– Андрей еще не понимает, что ты теперь будешь делить свою любовь. Не только ему все, но и этой девочке.

– А ты?

– Я? – Олег даже изумился и тут же взорвался, жестикулируя руками. – Не требуй от меня слишком многого. Ты умудрилась дать ей мою фамилию. И все! С меня хватит! Не проси большего.

Глаза от гнева у жены сузились, но она пока держала себя в руках.

– Ты стал совсем другим человеком. Море испортило тебя.

Олег промолчал, не дал возможности обидным словам вырваться наружу. Взгляд его скользнул по саду и задержался на доме. Почему-то он показался ему некрасивым и неуютным. Он вдруг понял, что они уже никогда не будут проводить вечера втроем, сидя у камина или на летней веранде. И устраивать шуточные шашечные турниры. И совершать велосипедные прогулки в горы. Никогда! В их семье появилась Роза. От мыслей этих он стал задыхаться, словно не хватало свежего воздуха. Он рванул ворот рубашки, пуговица почему-то слишком громко запрыгала по столу. Лина вздрогнула, отшатнулась. В ее широко распахнутых глазах появился страх.

– Пойду к Петровичу, – промолвил Олег, боясь за последующие возможные всплески своего характера, и покинул беседку.

 

Петрович жил в городе, и Олег долго простоял на автобусной остановке, пока дожидался своей маршрутки. Было время и успокоиться, и привести мысли в порядок. Петрович был намного старше его, с большим жизненным опытом, и частенько давал Олегу дельные советы. Как в море, так и на берегу. Олег чувствовал дикое желание выговориться, пожаловаться, отвести душу. Надеясь, что Петрович поможет вернуть спокойствие и бодрость духа. Иначе чувство, что земля уходит из-под ног, могла привести к необратимым последствиям. Старик сидел во дворе и курил свою знаменитую на все пароходство трубку. Рядом сидели его внуки, мальчишки-близнецы пяти лет от роду, и, разинув рот, слушали про Кейптаун. «А я так и не видел сына», – горько подумал Олег. Вернулся вчера он достаточно поздно, когда Андрюшка уже спал.

– Привет. – Он опустился рядом.

– Привет, – Петровичу хватило одного взгляда, чтобы понять состояние сослуживца, сказал внукам. – Ну, все. На первый раз хватит впечатлений. Идите, поиграйте.

И проводив их добрым взглядом, обернулся к Олегу:

– Может, сходим в «Каракатицу»?

Олег молча встал. Кабачок «Каракатица» находился всего в ста метрах от дома Петровича. Они там часто просиживали вечера за кружкой пива. Сегодня сразу взяли по три кружки, воблы и, облюбовав дальний столик, причалили к нему. Олег залпом, даже с какой-то животной жадностью, опустошил кружку и разорвал рыбку пополам.

– Эх, моряк, ты слишком долго плавал, – сказал он и замолчал.

Петрович пил пиво мелкими глотками, не торопил его. Сначала боль должна созреть до конца, чтобы сразу целиком выплеснуться наружу. Чтоб на душе не осталось даже йоты ее. «Банальная история, – подумалось старику. – Моряк возвращается с плавания, а у жены…». Хотя думать такое об Ангелине было как-то противно и противоестественно. Не такая она женщина. И он не ошибся. Пиво развязало язык, и Олег поведал ему свою историю, заканчивая ее словами:

– Вот такой завязался узел.

Петрович смахнул с пышных усов пивную пену и достал трубку. Прикуривать же не стал, просто посасывал мундштук. Молчание длилось долго, мучительно долго. Олег умоляющим взглядом посмотрел на наставника, а тот как будто только этого и ждал:

– Ждешь совета?

– Да.

– Что ж, слушай. Хотя чувствую, что он не придет тебе по сердцу.

– Что так?

– Не трагедия это. Не трагедия. Прими все, как есть. Не чужой ведь человек.

Олег только махнул рукой. Поднялся и вышел из кабака. А в голове молоточком стучало единственное слово: чужой, чужой, чужой! Душа не желала мириться. Домой он вернулся под вечер. С криком и визгом его встретил в саду Андрюшка. Олег подхватил его, даже попытался подбросить, но сил не хватило:

– А ты вырос, – сказал он, уводя сына в беседку. – Подарки уже видел?

– Да. – Сынок счастливо улыбнулся. – Спасибо большое. Расскажи мне что-нибудь.

– Слушай, а не рвануть ли нам завтра в горы?

– Рвануть, – с готовностью ответил Андрей.

– Только, – Олег приложил палец к губам, – это будет нашим секретом.

– От кого? – не понял сын.

– От мамы.

– От мамы? А она с нами не поедет? – сын был в недоумении от таких новшеств.

– Нет. Только ты и я.

Андрюшка нахмурил брови и стал похожим на Лину. Он никак не мог понять, почему надо было ломать традицию? Олег вдруг осознал, что сын не согласится. Было так неприятно, что он едва не заскрипел зубами.

– Мальчики. – Раздался с террасы голос жены. – Ужин на столе.

– Пошли. – Андрей даже как-то обрадовался, что можно не продолжать непонятный ему разговор. И, не дожидаясь отца, бросился по тропинке в дом. Олег не торопился, достал из кармана пачку папирос, но она оказалась пустой. Он смял ее в руке и в отчаянье бросил на газон, чего раньше никогда не делал. Даже Андрея приучил не засорять сад. Рано или поздно, но надо было идти. Тем более, решение он таки принял, от которого отступать он не намеревался. На террасе его встретила жена:

– Надеюсь, у тебя хватит благоразумия не настраивать сына против Розы? – тихо спросила она. Олег оставил вопрос без ответа и вошел в дом.

Ужинали они в полном молчании, чему Андрей сильно удивился. Но посмотрев на хмурое лицо отца, прекратил попытки завязать разговор. Олег лишь скользнул взглядом по девочке. Маленькая, щупленькая, даже какая-то болезненная. С бантиками цвета морской волны, так удачно гармонирующими с цветом глаз. Она первая наелась и вопросительно посмотрела на Лину.

– Ты все? – спросила та нежно.

– Да.

– Иди к себе.

– Спасибо, – она встала из-за стола и тихо, как-то несмело, покинула кухню. Олег проследил за ней взглядом, силясь понять, что имела в виду жена, говоря «к себе». Роза зашла в комнату для гостей. «Гостевая, стало быть, теперь ее комната», – мелькнуло в голове.

Перед сном, уже лежа в постели, они обычно читали, он – газеты, она – любовные романы. И сегодня все было по-старому. Вот только Олег никак не мог сосредоточиться, пробегая глазами по строчкам, не вникая в суть прочитанного. Понял бессмысленность такого чтения, он отшвырнул газету, словно та жгла ему руки.

– Ты упустила очень важный момент, – наконец-то, не выдержав, сказал он.

Лина сразу же оторвалась от книги, которую тоже лишь визуально просматривала.

– Какой? – она даже не обернулась к нему. Пришлось говорить, глядя ей в спину:

– Дина родила девочку без мужа, – с расстановкой, словно вердикт, произнес он.

– И что?

– А то, что мы не знаем кто ее отец. Какие гены в ней заложены? Может, маниакальные или сумасшедшие?

– Олег! – вскрикнула жена и резко села в кровати. – Не говори глупости!

– Почему это глупости? Нельзя не рассматривать и такой сюжет.

– А я не хочу его даже обсуждать.

– Ты не хочешь?! – возмутился Олег. Вскочил и прошелся по спальне. – А я, значит, уже не в счет? Так, что ли?

– Если хочешь, то можешь пофилософствовать. Но я уже приняла решение и не намерена его менять. Девочка будет жить с нами.

Олег не нашелся, что ответить сразу на столь категоричное заявление супруги. Молчал, только нервно водил рукой по груди в области сердца.

– Можешь подать на меня в суд за подделку документов, – спокойно сказала Лина, вновь легла, отвернувшись от него. – Спокойной ночи.

И выключила ночник на своей прикроватной тумбочке. А он схватил подушку и выскочил из спальни. Спать он лег на террасе, на старом и жестком диване.

Проснулся он поздно, когда солнце стояло в зените, и солнечный лучик нашел-таки брешь в занавеске, заиграл на его лице. Из сада доносились голоса. Он напряг слух и стал свидетелем разговора жены и Розы. Лина показывала девочке цветник, объясняя какие цветы как называются. Андрея почему-то не было слышно, что и начинало раздражать.

– Мама, – вдруг сказала Роза, – а почему папа такой сердитый? Мне даже страшно.

Олегу стало невыносимо жарко, он мгновенно покрылся испариной. Откинул одеяло и сел. Папа? Мама? Сердце билось учащенно.

– Он просто устал, – объяснила Лина. – И не бойся его. Папа у нас очень хороший.

Олег нашарил у дивана на полу пачку папирос. Пытался прикурить, но в дрожащих руках ломались то они, то спички. Перед глазами проплыла какая-то непонятная дымка. «О, боже! Поскорей бы в море», – простонал он.

 

А жизнь меж тем продолжалась. Прошла пора первого эмоционального всплеска. Олег, правда, так и не смирился с появлением нового члена семьи. Он старался избегать ее, и уж тем более, оставаться с ней наедине. А Роза, наоборот, потихоньку привыкала и осваивалась. И все чаще теперь можно было видеть ее веселой, слышать ее заразительный смех. С женой также отношения постепенно налаживались, быт делал свое дело. Да и в повседневных разговорах оба избегали болезненной темы. Лишь однажды, когда Олег собирался в город за продуктами, произошла небольшая ссора.

– Зайди в аптеку и купи вот эти таблетки. – Лина протянула ему рецепты.

– Кому это? – он не понял ни единого слова в рецепте.

– Розочке.

– Розе?

– У нее астма. Сильная.

– Этого только нам не хватало. Я чувствовал, что не все так благоприятно. Я знал, – начал заводиться Олег, но Лина категорически не дала ему возможности позлорадствовать.

– Перестань. Даю обещание, что это тебя не коснется. И ты так же спокойно и беззаботно продолжишь жить и купаться в неге. – Она резко развернулась и ушла. Столько обиды и горечи было в ее словах, что Олег опешил, что совсем расхотелось продолжать разговор. В конце концов, жена сама взвалила себе на плечи эту ношу, так пусть и несет сама этот крест. Не получившая бурного продолжения ссора в скором времени забылась и сгладилась.

А лето меж тем подходило к концу. Лина с сыном поехали в город на школьную ярмарку. Олег возился в саду. Эта работа приносила ему большое удовольствие. Но и усталость, к сожалению, тоже. Он присел на крылечке дома отдохнуть и перекурить. С наслаждением слушал веселую перебранку птиц и нежный шепот ветерка в кронах деревьев. Неожиданно в эту идиллию звуков вмешался посторонний шум, нарушая всю гармонию.

Олег сначала и не понял, где источник шума, а прислушавшись, понял, что эта Роза кашляла на террасе. Кашель не проходил. Наоборот, только усиливался и нарастал. Олег поморщился: «Плохо». И тут кашель резко как-то прекратился. Совсем. Его сменил хрип. Он отбросил папироску и влетел на террасу. Роза лежала на диване и открытым ртом хватала воздух. Она задыхалась. Он бросился к ней, мимоходом распахнул окно. Да так, что рама стукнулась, и стекло посыпалось на асфальтированную тропинку.

– Розочка, девочка! – он подхватил ее на руки. – Что с тобой?

Она ничего не смогла ответить. Губы начали синеть, сама же побледнела в одно мгновение. Олег схватил телефон и вызвал «скорую помощь», но ответ просто ошеломил его:

– У нас нет бензина.

Олег выругался матом, что даже в чисто мужских компаниях не позволял себе. Мысли лихорадочно работали, ища выход. Номер Петровича он набрал рефлекторно.

– Петрович? Это Олег. У меня беда. Дочка задыхается. Приступ астмы. «Скорая» не приедет.

– Жди, – отрывисто бросил Петрович и отключился.

Олег заметался по квартире, хватаясь за вещи и натыкаясь на мебель. Он был в панике. Перебрал всю аптечку, хотя и сам не знал, что давать Розе в таких ситуациях. Время тянулось мучительно долго. Казалось, целая вечность прошла, прежде чем он услышал клаксон машины Петровича. Подхватив девочку на руки, он выскочил из дома. Задняя дверка «Жигулей» Петровича была предусмотрительно распахнута. Олег буквально нырнул в салон.

– Гони! – выдохнул он.

И старик не пожалел свою старенькую машину, выжимая из нее последние силы. До города домчались за считанные минуты. Не успела машина окончательно остановиться, а Олег уже вылез из салона и бросился в больницу. В приемном отделении сидела в гордом одиночестве медсестра.

– Быстрее! – с порога закричал Олег. – Ребенок умирает!

И тут же отделение заполнилось работниками в белых халатах. Девочку госпитализировали. Олег устало опустился на кушетку. Его трясло. Медсестра задавала ему вопросы, но он не слышал ее. В голове стучало: «Лишь бы все было хорошо. Лишь бы мы успели. Господи, помоги ей!». Медсестра протянула ему стакан с успокоительными каплями. После их приема он смог ответил на вопросы.

– Фамилия, имя?

– Широкова Роза.

– С какого года?

– Шесть лет ей.

В кабинет несмело заглянул Петрович, которого Олег попросил:

– Позвони мне домой. А то жена вернется, беспокоиться начнет.

– Как она? – спросил старик.

– Пока не знаю.

Тот в ответ лишь слабо кивнул и осторожно прикрыл дверь. Потянулись минуты ожидания. Что может быть хуже таких минут? Ничего! Врач долго не приходил, и Олегу казалось, что это плохое предзнаменование. В мыслях он вновь прожил последние месяцы, взглянул на себя со стороны и ужаснулся. Он сам завязал этот узел, который отравляет жизнь всем близким и любимым. И Лине, и Андрюшке, и Розочке. А надо было всего-то: улыбаться. Просто улыбнуться один раз. Наконец-то, в приемную вошел доктор, и Олега словно катапультой приподняло с кушетки.

– Ну, как, доктор? – он схватил его за рукав белого халата.

– Кризис миновал. Вы вовремя привезли девочку.

Напряжение опустило Олега, силы окончательно покинули, и он плюхнулся на кушетку, спрятав лицо в ладонях. Через несколько минут взял себя в руки, поблагодарил врача с медсестрой и вышел на улицу. Над городком властвовал теплый вечер, лишь с моря ползла легкая и нежная прохлада. Он закурил.

– Олег! – окликнули его. Он обернулся и увидел бегущую к нему жену. Уронив папиросу, Олег бросился к ней навстречу. Поймал в объятья и крепко прижал к себе.

– Ничего. Все уже позади. Самое страшное уже позади, – шептал он, вытирая ей слезы. Не замечая того, что и сам плачет. – С нашей девочкой все теперь будет хорошо. Я обещаю тебе.

 

Розовая жемчужина

=== 1 ===

Марина Сычёва в последние дни все чаще ловила на себе изумленные взгляды и сокурсников, и соседей по общежитию. Сама стала замечать, что сильно изменилась. Не внешне, а внутренне. Она познала любовную лихорадку и не смогла скрыть счастливое состояние. Ее зеленоватые глаза искрились, полноватые губки непроизвольно расплывались в миловидной улыбке, вследствие чего на щечках появлялись чудненькие, миленькие ямочки. Все жесты, движение, походка стали невесомыми, воздушными, полными пластики и изящества. Доселе неведомое чувство полностью подчинило ее, заполняя блаженной негой каждую клеточку. Природная отзывчивость, приветливость и доброта достигли своего апогея. Она одаривала всех окружающих своим оптимизмом и прекрасным настроением. Вот только на вопрос «кто же этот счастливчик?», Марина не могла с точностью ответить. Да, то была удивительная ситуация, которая начиналась так банально и тривиально.

Сычева была потомственной активисткой. Отец – коммунист с твердыми убеждениями, работал на заводе парторгом. Мать – профсоюзный лидер. С детства Марина впитала атмосферу заседаний, съездов, бюро. Даже играла она в такие же игры, писала протоколы, собирала взносы, составляла стенгазеты и агитационные плакаты. И ничего удивительного не было в том, что в институте она выделялась своей активностью, замашками лидера. И вскоре была избрана секретарем комсомольской организации. Старшие товарищи прочили ей блестящее будущее именно на этом поприще, а не в педагогике. Среди прочих обязанностей Марины был и контроль порядка в общежитии. Поэтому она частенько прохаживала по этажам общаги, заглядывала в комнаты, делала замечания и регистрировала пожелания и жалобы студентов. Особые хлопоты ей доставляли субботние вечера, когда в актовом зале проходили дискотеки. Ребята предпочитали на это культурное мероприятие приходить в подпитии, с чем Марина и пыталась бороться.

В тот памятный для себя вечер она, как обычно, проходила по коридорам и неожиданно увидела, что дверь в кладовую комнату была чуть приоткрытой. Она зашла, щелкнула выключателем, но лампочка так и не загорелась. Ради экономии в коридорах общаги царил вечный полумрак, и кладовая была без единого окна, то что-либо разглядеть было большой проблемой. Хоть глаз коли, как говорится в народе.

– Кто здесь? – тихо поинтересовалась она.

– Я, – раздался ответ откуда-то из дальнего угла.

– Кто «я»?

Послышался легкий шорох и неспешные шаги. Марина вздрогнула, когда совсем рядом услышала:

– Я, – голос принадлежал парню.

В это время в коридоре послышались громкий топот и голоса нетрезвых будущих педагогов. Парень прикрыл дверь, скрежет ключа в замке.

– Ты чего?

– Тихо, – попросил он. И Марина почему-то послушалась его. А он нашел в кромешной темноте ее руку, взял в свою. И осторожно повел вглубь комнаты, говоря шепотом:

– Осторожно, здесь очень узкий проход между разбитыми тумбочками и старыми койками.

В чем Марина и убедилась, несколько раз стукнувшись довольно болезненно об острые углы. Наконец-то путешествие закончилось.

– Садись.

– Куда? – они по-прежнему говорили шепотом.

– Здесь кровать. – Незнакомец сел и вынудил присесть и Марину, держа ее за руку. Они прикасались плечами, она чувствовала его дыхание.

– Кто ты?

– Студент.

– А что ты тут делаешь?

– Слушаю.

– Чего?

– Жизнь общаги изнутри. – В голосе звенели нотки интриги, и Марина безвольно поддалась ей.

– И как? – заинтересованно спросила она.

– Супер! Очень интересно, котенок. – Добавил он с нежностью.

– Котенок?

– Я тебя называю так.

– Меня? – удивленно вскрикнула она, но осеклась и вновь перешла на шепот. – Ты знаешь меня?

– Конечно. У тебя удивительно нежный и мелодичный голос.

– А почему «котенок»?

– У меня в детстве был котенок. Такой же рыжий и зеленоглазый, как ты. – Парень говорил все тише и тише, и Марина непроизвольно склонялась к нему все ближе и ближе. Пока он не коснулся горячими губами ее влажных губ. Словно огнем опалило, и благодатное тепло пробежало по всем жилкам. Марина, опомнившись, отшатнулась.

– С ума сошел?! – хотя и не подняла тональность, но в голосе преобладали металлические нотки. – Что ты себе позволяешь?

– Это не я. – Виновато ответил парень.

– А кто? – опешила Марина от такого нахальства.

– Любовь.

Сердечко замерло на мгновение, а потом забилось в бешеном ритме.

– Любовь, – вновь нежно повторил он.

Но Марина уже успела взять себя в руки:

– Так, хватит! Ну-ка, быстренько выведи меня из этой берлоги. – Только сейчас осознала, что он все еще держит ее за руку. Резко выдернула. Что-то запрыгало по полу, покатилось. – Ой! – выдохнула она, потрогав колечко. – Я так и знала.

– Что?

– Из кольца выпала жемчужина. Розовая, очень редкая. У тебя есть спички?

– Нет.

– Что же делать?!

– Ты не волнуйся, я обязательно найду её.

– Ага. А я даже не знаю, кто ты. Как я могу тебе довериться?

– А ты приходи сюда. Только так же тихо и незаметно. Я тебе назначаю свидание.

– Вот еще! – Марина вскочила с койки. – Ну-ка, проводи меня.

Парень тяжело вздохнул, встал, вновь беря ее за ладошку. Прошли узким проходом к двери. Он открыл ее. Марина пыталась хоть немного разглядеть лицо незнакомца, но ей это не удалось.

– Кстати, откуда у тебя ключ? – оказавшись в коридоре, в ней проснулся активист.

– Дубликат, – ответил он, закрывая дверь.

Мысли об этом загадочном парне не покидали ее. Даже повлекли за собой бессонную ночь. «Это самое романтическое и самое таинственное свидание в моей жизни». – Резюмировала она.

 

В институте выходила своя еженедельная газета. В единственном экземпляре она красовалась на стенде в центральном фойе института. Хроники событий, анонсы, объявления и поздравления. Вот, главным образом, что публиковалось на страницах газеты. Хотелось, конечно, разнообразия, но…. Редколлегия собиралась один раз в неделю, просматривая накопленный материал, рецензировала. Сычева входила в состав редколлегии в качестве цензора. Деканат целиком доверял ей. Да и все, кто был рядом с Мариной, чувствовали себя более уверенно и раскрепощенно. Она умела сама писать отличные заметки и репортажи, с помощью которых газета не была катастрофически серой и скучной. Студенты неохотно шли на контакт, не принимали активного участия. Но сегодня, кажется, был особый случай.

– Смотри, Марина, стихотворение. И на мой вкус, очень даже симпатичное. – Протянул лист бумаги художник газеты. Сычева прочитала стихотворение. Лирическое. Каждая строчка дышала нежностью и любовью. Неожиданные, но очень удачные рифмы, темп. Всё выдержанно, всё гармонично.

– Отлично. Наконец-то, и у нас появился поэт. Изюминка номера. Влюбленный поэт? Что ж, псевдоним он выбрал под стать теме стихотворения. – Она вернула лист.

– В номер?

– Конечно.

– Приписка тоже.

– Какая? – не поняла Марина.

– Посвящение.

– Кому?

– Написано «Котенку посвящается».

– Котенку? – изумление и восторг ворвался в душу. Яркий румянец залил лицо. Как не правы те, кто утверждают, что рыжие не краснеют. Еще как краснеют! Марина боялась, что ребята заметят ее смущение и растерянность.

– Да, – она с трудом выдавила из себя коротенькое слово и поспешила покинуть комнату. Прошла в уборную, умылась холодной водой. Глянула в зеркало. Что ни говори, но не каждой девушке посвящают стихи. А уж тем более такие хорошие. Пыталась все дни отгонять навязчивые мысли о незнакомце. Но он сам напомнил о себе, и таким изысканным способом. Но кто же он? Кто? Марина теперь все пристальней вглядывалась в парней. Надеялась перехватить чей-либо взгляд, который и выдаст его. Да разве можно найти его среди тысячи студентов. Столько факультетов, курсов. Целый городок. И среди этой разношерстной толпы бродит он. Влюбленный поэт. Была единственная возможность найти его – вновь прийти к той самой кладовой комнате.

Только гордость и воспитание долго сопротивлялись всплеску чувств. Да еще это стихотворение словно вдохнуло его, наполняя себя целиком. Самопроизвольно отложилось в памяти, она часто декламировала его про себя. И не выдержала. Дождалась, когда коридор опустел, погружаясь в привычный полумрак, и подошла к кладовке. Тихо постучала, но за дверью висела гробовая тишина. Марина повторила попытку, добавляя шепотом в замочную скважину:

– Влюбленный поэт, открой. Это я. – И тут же уловила легкий шорох. Потом дверь приоткрылась:

– Заходи.

Совсем по-другому она собиралась поступить, но вновь, как и в первый раз, потеряла над собой контроль и переступила порог, окунаясь в кромешную тьму. Поэт закрыл дверь. Они стояли напротив друг друга, чувствуя дыхание. Казалось, что парень отлично видит в темноте. Он легким движением руки убрал локон волос с ее лица. А потом прижал ее к себе, и их губы слились в горячем поцелуе. Накрыла волна, «мурашки» пробежали по спине, голова медленно закружилась. Прерывистое дыхание вырывалось из груди.

– Ты прелесть, – в самое ушко прошептал он, теребя ее прическу.

– Ты нашел жемчужину? – она перевела разговор в иное русло.

– В следующий раз.

– Точно?

Он тихо засмеялся, еще крепче прижимая Марину.

– Значит, ты придешь еще раз.

– Я!? – она собиралась возразить, но поэт не дал ей такой возможности. Стал покрывать ее лицо горячими поцелуями, от которых кружилась голова, теряя способность здраво мыслить.

 

Таки встреч было несколько. И он не спешил открываться перед ней, назвать своё имя.

– Пусть это еще некоторое время остается тайной.

И она безвольно соглашалась с ним, в благодарность получала изумительно красивые стихи, присылаемые инкогнито в редакцию газеты.

 

=== 2 ===

Сычеву вызвал в ректорат сам профессор Обломов.

– Садись, Марина. Разговор у нас долгим будет, нелегким.

Марину такой дебют нисколько не смутил, не ошеломил. Вины за собой она никакой не чувствовала.

– Что собираетесь предпринять с Воронковым?

– Воронковым?

– Да, – развел руками Обломов. – Воронков Павел, третий курс физмата.

– Извините, Федор Петрович, я что-то не совсем понимаю. Я не в курсе.

– Да? – удивился профессор. – Об этом уже второй день гудит весь институт, и только комсорг не в курсе. Стыдно должно быть, товарищ Сычева. Да и вообще, в последнее время ты витаешь в облаках, а пора бы вернуться на землю.

– Извините, – легкий румянец залил ее лицо. Она опустила глаза. А профессор продолжал в том же саркастическом тоне:

– Довожу до твоего сведения, что Воронков выкинул вопиющий номер. Оскорбил Говоркову Надежду Георгиевну. Заслуженного учителя СССР, между прочим. Демонстративно покинул аудиторию, хлопнув дверью. И я считаю, что комсомольская организация не вправе пройти мимо такого.

– Хорошо, Петр Федорович, мы вызовем Воронкова на бюро, разберемся.

– Работать надо, Сычева, самим, а не ждать подсказки старших товарищей.

– Извините, – в очередной раз произнесла Марина и встала. – Больше это не повторится.

– Ладно, ладно. – Он тоже встал и проводил Марину до двери, где еще немного задержал. – А что собираетесь предпринять? Какие меры применить?

– Там видно будет, – она просто пожала плечами.

– Рекомендую подумать о его исключении, – масляно улыбнулся профессор. Марина оставила его предложение-приказание без ответа.

Вечером она в экстренном порядке собрала актив бюро. Разговор был не официальным, без протокола.

– Ребята, кто знает, что произошло на лекции Говорковой? Что натворил Воронков?

– Я знаю, – отозвалась Ольга. – Я же учусь в одной группе с Пашей.

– И что же? – нетерпеливо поинтересовалась Марина.

– Не знаю, как и рассказать, – замялась девушка.

– Как есть, так и говори, – приказал Геннадий.

– Вообще, вся группа объявила негласный бойкот. Дело в том, что Надежда Георгиевна задает объемный дополнительный материал, биографии великих математиков и физиков. А мы и по основе запариваемся и, короче, не очень напрягались. А тут она решила проверить, естественно, вся группа не была готова. А она поднимает только Воронкова и давай его ругать, словно это он один не готов.

– А он?

– А он молчал. Он вообще молчун ужасный. Каждое слово приходится покупать. И по жизни он – волк-одиночка. Ни друзей, ни подруг, ни общественных дел.

– Это подозрительно, – буркнула Марина.

– Давай по существу, – попросил Гена.

– Потом Говоркова вроде успокоилась, и Воронцов сел, – продолжала Оля. – А она вдруг как закричит: «Кто тебе разрешил садиться? Встань, когда разговариваешь с учителем». А Паша отвечает: «У меня нога болит». И сидит с невозмутимым лицом.

– Какая нога? – не поняла Сычева.

– Он инвалид. Хромает на левую ногу.

– А, – протянула Марина, припоминая, что встречала несколько раз в институте этого парня. В очках, с усами и угревой сыпью на лице. Довольно непривлекательный тип.

– Говоркову это, видимо, сильно задело, и она разошлась не на шутку. «Ты должен хорошо учиться, ты инвалид, и только красный диплом откроет тебе дверь в педагогику. Только отличные знания помогут тебе завоевать авторитет у школьников. Потому что больше у тебя достоинств нет и быть не может».

Все в таком плане. Ну, Паша встал и покинул аудиторию, громко хлопнув дверью. Вот и все.

– Все? – переспросила Марина, понимая, что дело оказывается не таким уж и легко решаемым.

– Надежда Георгиевна сначала растерялась, потом слезы, истерика. Только и повторяла, что так ее еще никто не оскорблял, проявляя дикое неуважение.

Повисла тишина. Ребята смотрели на Сычеву, что скажет она.

– Нам посоветовали исключить его из комсомола, – честно призналась она.

– Исключить? – это немного обескуражило ребят.

– А не слишком сурово? – попыталась разрядить напряжение Оля. – Все мы немного виноваты, да и Надежда Георгиевна …

– Может, строгий выговор вкатить и потребовать публичного извинения перед Говорковой?

– Не знаю, – Марина была в растерянности. – Не знаю. Давайте завтра соберемся часов в семь. Вызовем Воронкова. Поговорим и вместе что-нибудь придумаем.

На том и решили.

Марина мучительно искала выход. Терялась, не могла точно определить свое отношение к этой ситуации. Такое было впервые в ее жизни. Необходимость принятия трудного неоднозначного решения, и она растерялась. А помощь пришла неожиданно и так своевременно. В лице отца. Он приехал в командировку и, естественно, навестил дочь. Марина безумно обрадовалась. Соседки по комнате тактично оставили их наедине, и Марина в подробностях описала сложившуюся ситуацию. Ждала мудрого совета отца, которому доверяла безоговорочно и целиком.

– Что ж, – он теребил мочку уха, выдавая волнение. – Тебе придется нелегко, доченька.

– Папа, – жалобно протянула она. – Я это знаю. Посоветуй что-нибудь.

– По-моему, стоит прислушаться к парторгу. Все-таки он взрослый человек, много повидавший в жизни. Старый коммунист, уважаемый в высших кругах власти. Он знает, что говорит. А этот парень….

– Воронков.

– Да, Воронков – не простой орешек. Тем более отлынивает от комсомольской жизни. Это плохо его характеризует. Может случиться так: вы оставляете его в рядах комсомола, а он через несколько лет совершает такое, что все вокруг ужасаются. И вспоминают, что ты в свое время защищала его. И это вряд ли положительно скажется на твоей карьере.

– А если наоборот? – после некоторого раздумья предположила Марина. – Если он совершит какой-нибудь подвиг? И мне будет стыдно. – Она пыталась просчитать все возможные варианты развития ситуации, чтобы найти оптимально правильное решение.

– А это будет означать только одно – парень исправился, осознал, и урок пошел ему только на пользу.

Марина вновь задумалась, а отец обнял ее за плечи, спешил успокоить:

– Решение придет само собой. Ты сама это осознаешь, как только начнется заседание. Почувствуешь, как вести себя, что говорить, и какое решение следует принять. Может, и Воронков пойдет на попятную, извинится.

– Спасибо. – Поблагодарила Марина, и наконец-то душевное спокойствие вернулось к ней.

 

Воронков был абсолютно спокойным и невозмутимым. Никакие чувства, ни эмоции нельзя было прочитать на его словно окаменевшем лице. Да и по голосу, там паче. Он был сильно простужен, и голос был искорежен, какой-то ржавый и охрипший. Рассказал он очень коротко:

– Невыученный материал не дает повода для оскорбления. Мое чувство собственного достоинства не позволило мне выслушать до конца бред истерички.

Все впали в легкий шок от такого открытого заявления. И вновь все взоры комсомольцев были направлены на своего лидера. Молчание непозволительно затягивалось, и Воронков прохрипел:

– Говори же. Видишь, никто не имеет своего мнения. Все ждут решения вожака. – Усмехнулся он, и усмешка перекосила его лицо.

– Может, это не чувство собственного достоинства, а самолюбие? Болезненное самолюбие? – Марина медленно выходила из оцепенения, чувствуя, как возвращается уверенность и злость.

Воронков оставил ее едкое замечание без ответа. Вид его был отрешенным, словно в мыслях он был где-то далеко-далеко, и совсем не его судьба решалась в данный момент.

– Мы хотели вынести тебе строгий выговор. Но при условии, что ты публично извинишься перед Надеждой Георгиевной.

– Нет. Это она должна извиниться. – Прохрипел он, вновь усмехнулся.

– Ну, знаешь! – эмоции переполнили ее. – Это уже переходит все границы. А ты словно и не чувствуешь никакой вины перед собой?

– А я и не виноват. Даже ты прекрасно это понимаешь.

– Как это? – опешила Марина, хотя где-то глубоко в душе тоже придерживалась именно этой точки зрения.

– Ты привыкла действовать по указке старших товарищей. – В его голосе скользил плохо прикрытый сарказм. Марине стало жарко и даже чуточку страшно. И опасения эти сбылись.

– Вы же заранее уже вынесли мне вердикт – исключение! К чему тогда разыгрывать целое цирковое представление? Союз молодежи! Насильственно заставляете вступать….

– Ты понимаешь, что ты говоришь?! – вскрикнула Марина. Ей так хотелось остановить этого паренька. Крикнуть, чтобы он замолчал, что крамольные речи влекут за собой неисправимые последствия, которые способны перечеркнуть всю жизнь. Но промолчала. Холодный рассудок победил вспышку эмоций, да и Воронков не пытался продолжить.

– Ты сейчас замахнулся на святое. В иные времена тебя бы к стенке поставили. И я рада, что вовремя раскусили тебя. Ты недостоин носить гордое имя комсомольца. – Она перехватила взгляд присутствующего тут Обломова и добавила решительно. – Ты недостоин учиться в нашем институте.

Воронков положил комсомольский билет на краешек стола и вышел из аудитории.

 

В экстренном выпуске газеты Сычева написала большую статью, где призывала всех комсомольцев быть внимательными, бороться с теми, кто не понимает высокого долга перед партией и родиной. Укрепила свои мысли цитатами Ленина. Статья была живой и горячей, чем очень понравилась старшим товарищам. Ей объявили благодарность по комсомольской линии. Марина стала героем, центром всеобщего внимания. Гордость переполняла ее. Но … как оказалось, была и обратная сторона медали. В редакцию институтской газеты пришло опять письмо от «Влюбленного поэта».

«Самое страшное в жизни – это разочарование. И я познал его.

Я видел, я чувствовал, я знал, что ты была на стороне Воронкова

Пашки. А поступила кардинально противоположно. Пошла

против себя. И это было так убедительно, что становится страшно.

Ради высоких непонятных идеалов и теплого местечка на

карьерной лестнице ты можешь переступить через любого. Прощай».

Вместо подписи – красивый вензель из двух букв «В» и «П». Медленно до нее доходил смысл письма. А потом такая боль сжала грудь – не выдохнуть, не вдохнуть. Слезы градом потекли из зеленых глаз, падали на лист бумаги, размывая буквы. Это был конец. Конец первой и такой нежной любви. Влюбленный поэт ушел, так и не раскрыв подлинного имени. Марина несколько раз ходила к той самой кладовке, стучалась, просила дать возможность объясниться, но в ответ лишь звенела гробовая тишина.

 

 

=== 3 ===

Марина готовила праздничный ужин. Как-никак, а сегодня у нее юбилей – пятьдесят лет. Пока крошила салаты, пока запекала утку, фаршированную грибами, мысленно она прожила вновь свою жизнь. По большому счету, жизнь не удалась. Так и не поработав ни одного дня по специальности, Марина ушла в райком партии, потом обком. Всегда на руководящих постах. Заседания, бюро, протоколы. Статьи в газетах, лозунги на митингах, призывы на субботниках. И вдруг все в одночасье закончилось. Развалился СССР, партия превратилась в посмешище и изгоя. Идеи оказались ложными, достижения – дутыми. Она осталась у разбитого корыта, ни работы, ни опыта. Пришлось все начинать с нуля, и это было очень трудно. Трудно в таком возрасте переустраивать свою жизнь, привычки, мировоззрение.

Да и в личной жизни – тоже ничего радужного. Она так и не вышла замуж. Помнится, все пыталась отыскать влюбленного поэта, но безрезультатно. Он словно в Лету канул. Были, конечно, и поклонники, и воздыхатели, но… Почему-то всегда сравнивала их с поэтом, и все проигрывали в нежности, в романтике, в любви. Ни с кем не было так хорошо и легко. Потом работа полностью увлекла ее, на себя махнула рукой. Опомнилась в тридцать пять. Родила ребенка, которого и вырастила одна.

Вот теперь и ждет его. Придет сейчас из спортивной секции, сядут они вдвоем и отметят сей грустный праздник.

Приход сына отогнал невеселые мысли. И ужин как раз подоспел. Сидели они на маленькой кухоньке и ужинали. Сын Саша красочно рассказывал о тренировке, о спарринг-поединке, чем доставлял матери огромное удовлетворение.

– Ой, мам! – он буквально подскочил на стуле. – Я же совсем забыл о подарке.

– Саша, – с улыбкой протянула Марина.

– Сейчас, – сын выскочил из кухни.

Марине было очень приятно. Ведь финансовые дела у них были не очень хорошими, приходилось во всем экономить, во многом отказывать себе. Значит, Саша копил из карманных денег, не ходил в кино, не ел мороженное. И накопил-таки, скорее всего, на книгу. У Марины была большая библиотека, которую начинали собирать еще ее дедушка и бабушка.

– Вот. – Саша положил на стол книгу.

– Спасибо, – счастливая улыбка коснулась ее губ. – Большое спасибо.

Она взяла книгу в руки и прочитала название: «Розовая жемчужина».

– Я только из-за названия и взял. Ведь розовая жемчужина – твой талисман. Так пусть и эта книга тоже принесет тебе удачу.

– Конечно. – Марина открыла книгу где-то посередине. Это был сборник стихов. Вчиталась в первое попавшееся стихотворение и … Жар накрыл ее. Строчки были до боли знакомы. Каждая строчка, каждая буква, каждая точка. Прошлое ворвалось в душу, сметая все на своем пути. Таял голос сына, куда-то уходил, удалялся. В этот миг для нее существовали только эти строчки, только память. Она медленно закрыла книгу. Сейчас наконец-то и узнает имя влюбленного поэта. Сначала бросился в глаза красивый вензель из двух букв и лишь потом имя автора – Воронков Павел. Воронков? Пашка?

Вздрогнула слезинка на кончике реснички, задрожала и почему-то громко плюхнулась как раз на имя поэта. 

2002 год.

 

Comments: 1
  • #1

    Модератор сайта (Thursday, 01 February 2018 11:43)

    Добрый день!
    Ваши произведения читают. У нас есть возможность просматривать количество заходов.
    Их довольно много - со всей России и не только.
    Жаль, что не оставляют комментарии.