ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Серия: Сибирские сказания:

За тридевять земель

     Молодой князь Митьков вошел в общую комнату, где увидел уже привычную картину: его друг Глеб Иванович сидел за бюро и листал старые газеты. По его просьбе их собрали по чуланам и чердакам.

— Ну, что, князь? — обратился к нему Митьков. — И долго ты намерен вот так, в затворниках, прожигать молодость свою?

— А? — Глеб оторвался от пожелтевших листов. — А, это вы, любезный князь? Я так увлекся, что не услышал, как вы подъехали.

— И что вас так заинтересовало в газетах прошлого века?

— Судебная тяжба некой графини N. Поучительная, надо вам сказать, история.

— Да бросьте, — слабо махнул рукой Митьков, — если бы не ваше сегодняшнее положение, вы бы про графиню N никогда и не услышали бы. А уж про ее тяжбы – и подавно.

— Ваша правда, Андрей Андреевич, — вздохнул молодой Шаховский.

— Время обедать, — Андрей Андреевич хлопнул в ладоши. В дверях появился слуга. — Что там с обедом, любезный? Готов?

— Так точно, — склонился в поклоне лакей. — Извольте пройти в столовую.

— Что ж, Глеб Иванович, отдадим должное внимание чревоугодию. — Митьков погладил себя по животу.

— Извольте, — усмехнулся Шаховский, и друзья, весело смеясь, вышли из комнаты.

     Обед протекал в ленивой, тягучей обстановке. В воздухе висели необъяснимое напряжение и тревога. Причина крылась лишь в одном – угрюмом настроении молодого князя. Шаховский Глеб Иванович не шутил, не смеялся, не сочинял экспромтом эпиграммы на знакомых и не реагировал на шутки друга. Вся его бравада и гусарство сошло на «нет». И, глядя на его потерянный вид, у окружающих тоже портилось настроение, они поддавались меланхолии. Даже бутылочка прекрасного розового вина не могла разогнать задумчивость на лице друга.

— Чем собираешься заниматься? — Митьков все же вернулся к неприятной теме. Если не решать проблему – она так и останется, сама не пройдет, не растворится. Хоть и не доставляло это никакого удовольствия, но возвращаться к разговору приходилось.

— Что? — Глеб Иванович нередко уходил полностью в свои невеселые думы, в такие моменты он ничего не видел, никого не слышал. Митьков только вздохнул, жалея друга, и повторил вопрос, добавляя к нему существенное замечание:

— Ты же не можешь всю жизнь прятаться у меня. Надо что-то делать, что-то предпринимать. Искать выхода из сложившейся ситуации, пока она совсем не стала тупиковой.

— Вы правы, — грустно согласился Глеб Иванович.

— Брось, Глеб. Тут нет никого. Оставим этикет. На «вы», имя-отчество. Пустое. А дело-то серьезное. Я же вижу, что с каждым новым прожитым днем ты все больше бледнеешь и худеешь. Совсем заел себя.

— Я поступлю на службу, — неуверенно, как бы еще раздумывая, сказал Шаховский.

— На какую? — удивился Митьков. — На военную или государственную?

— Не знаю, — развел руками друг, — ничего не знаю. — Отчаянье преобладало над всеми остальными чувствами.

— Ты думаешь, это и есть выход?

— А что ты мне предлагаешь? — перешел в наступление Глеб и осекся. Андрей тут вообще был ни при чем. Но Митьков этого и не заметил, или просто не захотел подавать вида, проявляя благородство:

— А что, если попробовать примириться с отцом?

— Что? — возмутился Глеб и вскочил из-за стола, прошелся по комнате. — Уступить ему? Никогда!

— Может, твой батюшка все осознал. Ты же сбежал из дома, и вот уже два месяца от тебя ни слуху, ни духу.

— Ты думаешь, что отец сильно расстроился? Ах, как ты наивен и смешон. Он точно знает, что я прячусь у кого-то из своих друзей, что дальше Санкт-Петербурга я сбежать не смогу, что рано или поздно я вернусь домой блудным сыном, и вот тогда он великодушно простит меня. — Глеб в отчаянье хрустнул пальцами рук. — Только не бывать этому. Такого удовольствия я ему не доставлю.

— Тогда он лишит тебя наследства.

— Пусть.

— И ты готов отказаться от родового поместья? Капиталов? Положения в обществе? — изумлению Митькова не было предела.

— Родовое поместье? — Шаховский обратил внимание лишь на первый возглас друга, призадумался. — На краю великой империи. Где-то там, на задворках. Сибирь! Глухомань! Провинция!

А в мыслях мелькали дивные картины: заснеженная тайга, цветущие луга, река с кристально чистой водой, охота и рыбалка. Чудесные края, благодатная земля. Вздоха сожаления он не смог сдержать. Андрей все понял, потеребил усы:

— Глеб, а может, ты, все-таки, поведаешь мне причину разногласия с отцом. Когда знаешь суть проблемы – она и решается легко. Хочется помочь тебе.

— Чем ты мне поможешь?

— Но все же. Одна голова, как говорится, хорошо, а две – лучше.

— Возможно, — ответил Глеб и вновь крепко задумался. Решал: открыться ли другу, или оставить сор в избе, переживая в одиночку. Приняв-таки решение, он решился на откровенный разговор. — Вот скажи-ка мне, любезный князь, что вы себе рисуете в воображении, услышав слово «купчиха»?

— Хм, — буркнул в усы Андрей, но развить свои мысли ему помешал лакей, осторожно заглянувший в столовую. — Что тебе?

— Кофе подавать?

— Неси в кабинет, — распорядился Митьков и встал из-за стола: — Пройдем в кабинет, милый друг, там за чашкой кофе и с трубочкой отменного табака мы и продолжим нашу беседу, которая, по моим ощущениям, становится весьма забавной и поучительной.

— Забавного, как раз, тут мало, — проворчал Шаховский, но предложение хозяина дома принял.

Прошли в кабинет, где уютно расположились на мягком диване.

— Ну, — поторопил Митькова сибирский князь. Теперь ему было невтерпеж продолжить разговор.

— Купчиха? Я вижу дородную, чуть полноватую женщину, чьи мысли заняты лишь товаром и меню обедов.

— Вот именно! — Глеб даже обрадовался. — Вы абсолютно правы, Андрей Андреевич. И я вот от такой купчихи и сбежал.

— То есть? — Митьков неторопливо набивал трубку.

— Батенька мой решил оженить меня.

— Женить?

— Не спрашивая на то моего согласия. Решил – и все!

Андрей рассмеялся в голос:

— Извини, Глеб. Я понимаю, что тебе не до смеха, извини.

— Да уж, — Глеб залпом выпил кофе, нарушая неписаные каноны потребления столь благородного напитка, не смакуя каждый глоток, не наслаждаясь послевкусием.

— Значит, ты сбежал от своей невесты? Да? И что, она такая страшная?

— А кто ее знает? Я ее даже в глаза не видел. Да в нашем городке вообще никто не видел дочку купца Болотова. Сидит у себя в тереме почти безвылазно.

— И ты от женитьбы убежал на край света.

— Как в сказке: за тридевять земель. — Грустно улыбнулся Шаховский. — Как жаль, что жизнь наша совсем не похожа на сказку.

— А ты не скажи, — не согласился с ним друг. — Жизнь – это уже сказка.

— Тоже мне скажете: сказка! — возмутился Глеб.

— И буду это утверждать, буду на том настаивать. Даже готов заключить любое пари. Жизнь – это сказка. Вот только не все сказки заканчиваются хорошо, но это уже из другой оперы.

И снова их разговор прервала лакей, осторожно приоткрывший дверь, чему Шаховский обрадовался. Идея поделиться с другом уже не казалась ему привлекательной.

— Что тебе? — строго поинтересовался Митьков.

— Вы просили напомнить о визите.

— Ах, да. — Андрей достал из кармана жилетки золотой брегет. — Да, мой друг, пора.

— Экипаж готов, — доложил лакей, прикрывая дверь.

— Ты куда-то уезжаешь? — удивился Глеб. Обычно друг посвящал его в свои ежедневные планы.

— Не я, а мы.

— Мы?

— Все! — Митьков резво вскочил с дивана. — Хватит вести затворнический образ жизни. Жизнь – одна, а молодость быстротечна. Собирайся.

— Куда?

— Нас приглашает госпожа Таран-Занина! — не без гордости заявил Андрей, произведя на друга неизгладимое впечатление.

— Кто?

— Да-да.

— Сама Таран-Занина? Содержательница самого модного ныне салона?

— Да, мой друг, она.

— Весь творческий бомонд.

— Поэты, художники, музыканты. Люди творческие, неординарные, мыслящие, и потому весьма интересные.

— Но как?

— О! Это большой секрет, — развел руками Андрей. — А вы что, так и будете столбом стоять, — Глеб Иванович? Или изволите собираться?

— Конечно! – Глеб вскочил с дивана. – Не каждый день выпадает такая удача.

 

     Салон госпожи Таран-Заниной был известен далеко за пределами Санкт-Петербурга. О нем говорили, им восхищались, его боялись. Здесь собирался цвет думающей интеллигенции, во всех ее направлениях и проявлениях. Нигилисты, демократы, инакомыслящие и, наверняка, террористы присутствовали. И хотя крамола откровенно открыто не звучала, а вслух произносились лишь дозволенные речи, она чувствовалась. Витала в воздухе невидимыми волнами, будоражила, завораживала. А на первый взгляд, ничего преступного в салоне не происходило: молодежь, разбившись группами по интересам, весело проводила время в беседах и спорах. Кто-то играл в вист, кто-то музицировал на пианино, исполняя романсы, кто-то декламировал стихи. Обсуждались последние театральные новости и сплетни светской жизни. Естественно, при этом возникали споры и разногласия, которые, впрочем, не выходили за рамки дозволенного.

Молодые князья, Митьков и Шаховский, впервые попали в салон. Все их восхищало и интересовало. Взяв по бокалу шампанского, они ходили из комнаты в комнату, прислушивались к разговорам и иногда принимали в них участие. В комнате, где собрались любители и ценители романсов, они задержались. За пианино сидела сама хозяйка салона и прекрасным голосом исполняла романс о несчастной любви. Глеб Иванович незаметно для окружающих рассматривал собравшуюся публику. И тут …, его словно молнией пронзило. В дальнем углу комнаты, на диванчике, в полном одиночестве сидела молодая особа. На первый взгляд ничего особенного в ней не было. Типичная светская дама, одета по всем законам властвующей моды. Но вот глаза! Глаза коньячного цвета – это омут чувств. Они менялись в ее глазах с поразительной скоростью, догоняли, натыкались, противоречили друг другу. Это было что-то потрясающее. Девушка была так поглощена сюжетной линией романса, словно сама была его неотъемлемой частью. Сама жила этой жизнью, не замечая вокруг никого и ничего. Шаховский просто не мог оторвать от нее восхищенного взгляда, хотя понимал, что нарушает все правила хорошего тона и этикета. Очнулся лишь тогда, когда Митьков одернул его за рукав:

— Очнись, повеса! — в его глазах блестели озорные огоньки. — Может, сыграем в вист?

— Я, пожалуй, задержусь тут, — пересохшими губами ответил Глеб и залпом осушил бокал. Почувствовал, как лопаются пузырьки шампанского и разливается по телу доселе невиданная легкость, воздушность, теплота.

— Будь осторожен, друг, — предостерег его Митьков. — Не забывай: твой батюшка может и разыскивать тебя. Так что громко не кричи, что ты – это ты.

— Спасибо. — Шаховский начал возвращаться в реальность, и легкая тень грусти легла на его чело.

— А я пойду, сыграю по маленькой. — Андрей оставил ему свой бокал. — Смотри, не переусердствуй.

— Хорошо. Спасибо.

После второго выпитого бокала Глеб окончательно вернулся «на землю». Почувствовал уже порядком подзабытый прилив сил, легкость и непринужденность. «Состояние бравого гусара» – так он сам характеризовал свое состояние. Это позволяло ему с легкостью заводить романы, завоевывать девичьи сердца, одерживать победы в любовных приключениях, которые вызывали у его друзей белую зависть. Он подошел к ней:

— Я помню чудное мгновенье,

     Передо мной явилась ты, — продекламировал он и почтительно склонил голову.

Девушка вспыхнула ярким румянцем, который залил ее личико, даже маленькие ушки стали розовыми.

— Разрешите представиться, – Глеб, — фамилию он так и не осмелился произнести.

Девушка медленно приходила в себя:

— Просто Глеб?

— Просто Глеб. Разрешите? — он осторожно присел с ней рядом. — Ну, еще князь. Все.

— Тогда я просто Полина.

— Полина? Боже мой, как чудно. У вас прекрасное имя.

— Спасибо родителям.

Шаховскому хватило и этих мимолетных мгновений общения, что бы понять, что с этой девушкой такие привычные ухаживания не принесут желанных плодов. Она не была простодушной и наивной, на которую так безотказно действуют льстивые комплименты. И все же, в ней было что-то такое природное, не испорченное жизнью столицы с ее соблазнами, интригами, сплетнями. Она была открыта и чиста, как заснеженные луга после метели. Он смотрел в ее глубокие глаза и понимал, что нельзя обманывать такое чудное создание, дитя природы, само очарование. Он тяжело вздохнул.

— О чем вздыхаете, князь?

— Вот смотрю я ваши глазки и понимаю, что пропадаю. Тону, и мне никто не в силах помочь.

Полина вновь засмущалась, потупила взор и через мгновение перевела разговор на иную тему:

— Вам нравятся романсы?

— Мне очень нравятся романсы, и лишь потому, что они так восхищают вас.

 

     Домой он вернулся в смятении чувств. Мир как-то по-новому открылся для него. Краски стали ярче, запахи сочнее. Дуновение ветерка и ласка солнца стали реально ощутимы. Он видел, как падает лист с ветки, и восторгался этим. Он слышал шелест листвы и понимал их тайны. Он слушал перестук дождинок и наслаждался этой музыкой природы. Он был как заново рожденным.

Да и Митьков впервые видел друга таким и понял, что Шаховский влюбился. По-настоящему вкусил любовь. Любовь с большой буквы, про которую писали, пишут и будут писать поэты и прозаики. Любовь, которая сжигает города, стирает целые страны и народы. Память о которой не знает забвения и живет веками в памяти людей, в стихах, легендах и мифах.

— Я с трудом тебя узнаю, князь.

— Я сам себя не узнаю, — в такт и тон ответил Глеб, и радость на мгновение озарила его лицо. Андрей же не разделял эту радость и постарался как можно быстрее вернуть друга в реальность:

— Что будешь делать ты отныне?

— Женюсь!

Столь категоричный и прямолинейный ответ ввел Митькова в полное замешательство.

— Что? — надеялся, что ослышался.

— Женюсь. — Глеб развел руками, счастливый до одури.

— Поясните. Вы намерены уступить батюшке и жениться на купчихе?

— Нет, — улыбаясь, ответил Шаховский, — я намерен сделать предложение Полине.

— Ого! Вот это поворот сюжетной линии. Да вы знакомы-то, — махнул рукой, — почти не знакомы. Что это, князь? Душевный порыв или умопомешательство?

— А любовь, князь, это и есть сумасшествие. — Глеб вскочил в порыве и зашагал по комнате. — Я влюблен. Безумно, бесконечно, безвозвратно. Полина – вот та девушка, с кем я хочу прожить долгую и счастливую жизнь до самой кончины. Я хочу народить с ней детишек, а потом и внуков, и, если Господь смилостивится, то и правнуков.

— А купчиха? — осторожно прервал феерию Андрей.

— Пусть отец женится на ней сам, раз мечтает о слиянии капиталов.

— Он лишит тебя наследства так же легко, как сейчас Господь лишил тебя разума.

— И пусть. Я служить пойду. В конце концов, я же мужчина. Так неужели я не смогу обеспечить любимую женщину?

— А что она? Полина?

— А что она? Я читаю ее мысли по глазам. Она влюблена в меня не меньше моего. — Глеб успокоился, присел за стол и пригубил бокал вина. — Она тоже гонима. Отец – самодур решил выдать такое сокровище замуж.

— Вот видишь, все против вас.

— Привез ее в столицу в первый и последний раз. А потом она станет жить в глухой провинции, ублажать нелюбимого супруга и горько плакать, вспоминая наши встречи.

 

     Разговор, и не в первый раз, пришлось прервать при появлении лакея, который сообщил о кофе в кабинете. Переместились туда.

— И как ты все утрясешь, князь? Что придумаешь?

— А ты обратил внимание на посетителей салона? А? Авангард! Свободные люди! Прогрессирующие. Пообщавшись с ними, я понял главное: нельзя жить старыми пережитками и предрассудками. Надо двигаться вперед, надо самим строить свою жизнь. Надо открыто любить тех, кого мы тайно любим. Преступно скрывать свои истинные чувства.

Митьков задумался, надолго, на одну выкуренную трубку.

— То есть ты хочешь сказать, что пойдешь супротив воли собственного отца?

— Да.

— И женишься на Полине?

— Да.

— Не получив на это родительское благословение?

— Да.

— Да-а-а, — протянул изумленно Андрей. — Ты все-таки нахватался крамолы и вольнодумия.

— Да какая это крамола? — пришла очередь удивляться Глебу. — Я ведь не иду против императора, против своего Отечества. Я просто хочу человеческого счастья.

— А Полина?

— О! Я смогу ее убедить в правильности моего поступка. Она умная девушка. Но ты мне должен помочь.

— Я? — Митьков испугался. — Как?

— Помнишь, ты мне как-то говорил, что твой кузен – священник.

— Ну да, есть такой.

— Ты не мог бы переговорить с ним, чтобы он нас обвенчал.

— Вон чего! — испуг прошел окончательно.

— Понимаешь, когда мы с Полиной уже будем обвенчаны, то наши родители уже ничего не смогут сделать. Им придется смириться.

— Подумать надо, — с большой долей неуверенности пробормотал Митьков.

— Думай, но быстрее. Времени у нас почти не осталось. — Шаховский вскочил. — А теперь извини, мне пора. У меня назначена встреча с Полиной в театре. Я очень спешу. — И в доказательство сказанного он поспешно покинул кабинет.

     В том, что Глеб сможет уговорить и Полину, и даже кузена-священника, Митьков нисколько не сомневался. Дар убеждения у друга был просто потрясающим.

 

     Они стояли около входа в особняк, смотрели друг другу в глаза, наблюдая, как в них плещется счастье и страх перед предстоящим объяснением.

— Я боюсь, Глеб, — тихо сказала Полина.

— Не бойся, любимая, — нежно ответил князь. — Теперь ты моя жена. Перед Богом и людьми. И только я один в ответе за то, что произошло. Я поведаю твоему батюшке, что я вскружил тебе голову и с силой затащил в церковь, где нас и обвенчали. Пошли? — он кивну на дверь.

Они вошли в особняк.

— Дочь моя, где же вы пропадаете, голубушка? — в приемную вошел дородный мужчина. И встретился взглядом с молодым князем.

— Вы? — Шаховский почувствовал, как земля уходит из-под ног. В мужчине он сразу же узнал, хотя и видел-то его лишь единожды, купца II гильдии Болотова!

— А, князь Шаховский, Глеб Иванович! — купец тоже узнал князя. — А я вижу, что вы уже познакомились. Вот и хорошо. Значит, и дату свадьбы можно назначать. А? Дети мои?

Полина взглянула на растерянного Глеба, и в их глазах одновременно счастье вспыхнуло неугасаемым огнем.

Мулатка

 Трудно быть белой вороной среди однородной массы соплеменников. Еще труднее быть чернокожей в русской глубинке. И совсем невыносимо, если тебя при этом зовут Разделкина Ася и по национальности ты русская.  Пути господни неисповедимы, и так уж получилось, что Ася родилась с цветом кожи  «кофе с молоком». Чуть широковатый нос, пухлые губки, кудрявые, мелко завитые черные волосы. Она с удовольствием во множество косичек добавляла разноцветные резинки. Прическа выходила яркой, словно гавайская рубашка.

 Все детство и подростковый период ее награждали всякими прозвищами, которым она достаточно быстро потеряла счет. Первое время она отвечала на обиды, лезла, как пацанка, в драку, потом отмалчивалась и плакала по вечерам в подушку. Потом просто перестала обращать внимание. Подружек так и не заимела, своими мыслями и переживаниями делилась только с дневником. Сначала это были простые школьные тетрадки, а потом и ноутбук. Его купила бабушка, которая воспитывала девочку с самых пеленок. Родителей своих Ася не знала. Бабушка тактично избегала разговора на эту тему, да и девочка не проявляла настойчивости. Она быстро научилась работать на ноутбуке, чем завоевала в школе кое-какой авторитет. Таблички на дверях, объявления, все информационные табло – все это было Асина работа.

 А потом пришла юность, а с ней – и первая любовь, и первое большое разочарование. Тогда-то Ася и открыла в себе задатки поэтического таланта. Даже в местной газете с удовольствием публиковали ее лирические стихотворения. Только и они не помогли девушке на личном фронте. Для представителей противоположного пола она была «экзотикой», и ей никто не предлагал серьезных отношений. Разделкина, в конце концов, отчаялась и решила посвятить себя исключительно карьере.

Но жизнь всегда нам преподносит сюрпризы, и иногда – весьма приятные. Ася числилась внештатным корреспондентом местной газеты. Ей иногда доверяли брать интервью у «звезд» местного разлива. Вот и сейчас она получила задание: сделать репортаж о Вадиме Хабарове, студенте Томского института, где он получал редкую и интересную специальность – спелеолога. Летом он со своими однокурсниками побывал в горах Тянь-Шаня, и слухи об этом моментально расползлись по поселку. Редактор решил удовлетворить интерес читателей, заказав Асе статью и развернутое интервью, пообещав принять официально в штат, если она справится.

 Ася от такого задания была в полной растерянности. Ей казалось, что она уже избавилась от своего самого раннего, по-детски наивного и трепетного чувства. Вадим Хабаров был ее тайной симпатией. Да и не только ее. Во всей школе, наверное, не было ни одной девчонки, которая не мечтала стать девчонкой сына завуча, Заслуженного учителя России, женщины очень строгих правил и непоколебимых принципов. Ее больше боялись, чем уважали. Вадим под таким строгим контролем и воспитанием вырос коммуникабельным человеком. Спортсмен и умница. Он с легкостью брал призовые места как на олимпиадах точных наук, так и на спортивных состязаниях. Да и внешностью его природа не обидела. Высокий, статный, весьма симпатичный. Окончив школу, он уехал в Томск. Ася тогда еще долго переживала просто оттого, что не видит его. Приезжал домой он очень редко. Лишь пару раз они случайно встречались на улице, а в местном Доме культуры Ася сама была редким гостем. И время постепенно загладила душевные раны, оставив лишь мимолетную легкую грусть. И вот теперь это задание, которое мысленно заставило девушку окунуться в прошлое. Вспомнить его пронзительный взгляд серых глаз, белозубую улыбку и мягкий голос.

— Что ты накручиваешь себя? — ругала Ася зеркальное отражение. — Может и не колыхнется детское чувство? Соберись!

 Созвонившись накануне вечером, они договорились о встрече в летнем кафе. Оно открылось совсем недавно, но вмиг стало самым популярным и посещаемым местом в поселке. Здесь встречались, как говорится, и лирики, и физики, устраивая романтические свидания и деловые встречи. С открытой веранды открывался изумительный вид на изгиб реки, на противоположный берег, заросший кустарником.

 Разделкина пришла за десять минут до назначенного времени, мелкими глоточками пила кофе, стараясь унять внутреннее напряжение. Он появился хоть и ожидаемо, но все равно как-то неожиданно, материализовался из воздуха.

— Привет! — ослепил улыбкой и сел напротив. — А я весь вечер гадал: кто такая Разделкина? Мм. — Он старался разбудить свою память и выловить ее имя. Это немного позабавило Асю и огорчило:

— В последний раз ты называл меня «шоколад-какао», — сказала она.

Вадим растерялся, замялся. Ему было крайне неудобно, заерзал на пластиковом стуле, потом взял солонку и стал крутить ее в руках. Ася спокойно наблюдала за его мучением, не торопилась сгладить шероховатость ситуации и даже «подлила масло»:

— Это было самое безобидное мое имя, придуманное тобой.

Он покраснел. С ума можно сойти! Сам Вадим Хабаров покраснел! Событие, достойное быть занесенным в книгу рекордов Гиннеса. Но, увы, недолго. Достаточно быстро он взял себя в руки, стал приходить в себя, и официант с меню подоспел вовремя.

— Ты что будешь?

— Я уже.

— Может, мороженое?

— Нет, спасибо.

— Тогда мне тоже кофе, только черный и без сахара.

— Хорошо, — официант ушел.

— Молодость, глупость, — после непродолжительного неловкого молчания сказал Вадим. — Извини, если когда-то сильно обидел тебя. — И, осмелившись, заглянул в ее карие, выразительные глаза. Прекрасные глазки.

— Я не жалобиться пришла, — Ася просто пожала плечиками, и достала диктофон, положив его на столик.

— О! — Хабаров взял его, внимательно разглядел. — Чудо современной техники. — А где твой знаменитый ноутбук?

— Почему знаменитый? — удивилась Ася.

— Я его почерк узнаю из тысячи.

— Почерк? – Ася продолжала удивляться. — У компьютера нет индивидуального почерка.

— А ты не скажи, — покачал головой Вадим. Ему принесли кофе. — Твою руку я сразу узнаю. Есть у тебя особый стиль, фишка, изюминка.

— Какая?

— А вот этого, извини, я тебе не скажу. Секрет. — Он улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. Ася сменила направление разговора:

— Может, тогда приступим к работе?

— Жаль.

— Что жаль?

— Жаль. Что лирическое отступление было столь коротким. Но, как говорят профессионалы, работа прежде всего, а время, как известно, деньги. Так, что там интересует местную прессу?

Ася включила диктофон. Разговор растянулся на добрых два часа. Хабаров оказался хорошим рассказчиком, говорил, словно книгу читал. Да и Ася не подкачала: задавала конкретные, по теме, вопросы. Не зря она полночи просидела в интернете, изучая азы науки о пещерах, о горах Тянь-Шаня, о Томском университете. Хабаров был тому приятно удивлен. Вся его теория да и практика о девчонках – пустышках, которые дальше забот о внешности ничего не видят, была полностью опровергнуты.  И чем больше они общались, тем больше он попадал под ее очарование, которое излучали ее карие глазки и мимолетные улыбки.

— Спасибо, — она отключила диктофон. — Ого, как быстро время пролетело.

— В приятной компании течение времени незаметно, — он лихорадочно искал повод, чтобы еще на немного задержать девушку. — Может, мы еще как-нибудь встретимся?

— Зачем?

— Ну, — мысли его работали в авральном режиме, — кажется, я должен просмотреть отпечатанный материал, убедиться, что ничего лишнего к моим словам не дописано, подписать интервью.

— А ты хорошо осведомлен. Часто даешь интервью.

— Нет, первый раз.

— Я позвоню. — Ася встала из-за столика.

— Я провожу. — Он вскочил следом.

— Не надо, — почему-то испугалась Ася. — До свидания.

 И только дома она поняла, что все это время находилась в диком напряжении, на грани срыва в тихую истерику. Душевные силы совсем покинули ее. Ася села в кресло, уткнулась в ладошки, и слезы бесшумно покатились из глаз. Надежды ее не оправдались, как того она хотела. Далекое детское чувство вспыхнуло с новой, доселе невиданной силой, обожгло сердечко, заставляя забиться в ином ритме.

 Хабаров тоже переживал смятение чувств. Где-то там, в глубине души, что-то новое, труднообъяснимое, до конца не сформированное, но уже так крепко вцепившееся чувство.

— Вадик, ау! — Калерия Сергеевна вернула сына в реальность.

— А? Да. Слышу.

— Где ты пропадал весь день? — она суетилась на кухне, готовила ужин. — Дома появляешься набегами, со мной не посидишь, не поговоришь. Не даешь матери возможности полюбоваться любимым сыночком.

— Интервью давал местной газете. Знаешь, кто у них там работает? Разделкина. Помнишь такую?

Калерия Сергеевна на миг прервала взбивание крема для торта.

— Разделкина? Ах, Ася! Негритёнок.

Вадим опешил. Чего-чего, а уж от матери, от педагога, он никак не ожидал услышать такого. «Негритенок» из ее уст прозвучал с презрением и насмешкой.

— Давай называть вещи своими именами. Разделкина – не негр, а мулатка. Это раз. — Он замолчал, поморщился, словно от зубной боли.

— А два?

— Ася – умная и воспитанная девочка. И очень приятный собеседник. С ней легко и интересно общаться. Если честно, то я не ожидал от тебя такого, и посему нахожусь в легком шоке.

— Рада, что ты начинаешь взрослеть и менять свои взгляды на жизнь.

— О чем ты? — не понял Вадим.

— О твоем отношении к противоположному полу. Раньше иначе как пустышками ты их не называл.

Вадим отвернулся к окну, делая вид, что заинтересован проходящим мимо окон соседом. Хотя и не видел его, перед глазами возник образ Разделкиной. Блеск ее глаз, чуть несмелая улыбка, прическа в тысячу косичек.

— Да, — вздохнул он, — все меняется.

И тут чуткое материнское сердечко екнуло, жаром окатило изнутри, заставляя покраснеть. Непроизвольно вырвался только что рожденный, еще не взвешенный, вопрос:

— Надеюсь, ты не влюбился?

— Курица! — вскрикнул Вадим и бросился к духовке, из которой тонкой струйкой потянулся дымок. Общими усилиями они спасли курицу и сели ужинать в непринужденной обстановке. К разговору они больше не возвращались, чему Калерия Сергеевна была рада. Она боялась услышать положительный ответ на прозвучавший вопрос. А когда вечером сын проявил желание наведаться в гости к Марине, успокоилась окончательно. Марина жила по соседству, училась с Вадимом в одном классе и считалась первой красавицей поселка. Завидная  невеста, чье сердечко пока было свободным. Но если бы материнское чутье подсказало, с какими намерениями Вадим решил навестить одноклассницу, то о покое разговора бы и не было.

Хабаров вышел из дома и вдохнул полной грудью вечерний прохладный воздух.

— Итак, тебя зовут Ася! Ася Клячкина, которая любила и не вышла замуж. Надо же, столько лет быть рядом и не разглядеть такое дивное создание! Слепец. Это же просто слиток золота. Самородок! Нет, жемчужина! Черная жемчужина. — Он грустно усмехнулся. Бросил взгляд на дом Марины.

— Не спишь, куколка Барби местного разлива? Тогда жди гостя. Сейчас ты мне все и про всех расскажешь, и даже не поймешь, что конкретное меня интересует. А почему? Да потому, что сообразительности на это у тебя, как раз, и не хватает. Пустышка. Логика и мышление даже в лексиконе твоем отсутствуют. Украшение мужчины – не более того.

 Новая встреча произошла спустя два дня, на том же месте и в то же время. И опять Вадим появился неожиданно.

— Привет! Это тебе, — он протянул шикарный букет розовых роз.

— Мне? — удивилась Ася, принимая столь щедрый подарок. — Зачем?

— Я хочу, чтобы ты просто улыбнулась, — он сел напротив. — У тебя прекрасная улыбка.

Ася было прикусила губу, но уже через мгновение счастливая улыбка озарила ее милое лицо.

— Спасибо, — она спрятала смущение в букете.

Подошел официант.

— Организуйте нам вазу, — распорядился Вадим и перечислил блюда заказа. — Я сегодня, страх как, голодный. Надеюсь, ты составишь компанию, доверившись моему вкусу.

Энергия так и била из него ключом. Он был в отличном настроении и щедро делился им с окружающими.

— Я не голодна. — Сделала слабую попытку отказаться Ася, и Вадим даже не услышал ее.

— Аппетит приходит во время еды, а изжога – после. — Пошутил он.

— Вот. — Ася достала из пакета отпечатанные листы с интервью.

— После посмотрю. Хорошо? Надеюсь, ты никуда не торопишься?

— Нет, — вырвалось у Аси. Захотелось тоже побыть с ним рядом и заразиться его оптимизмом и радостью.

— Вот и ладушки, — по-детски обрадовался Вадим. — Сейчас мы с тобой хорошенько пообедаем, а после, — он положил на столик два билета в кинотеатр. — Это не слишком нагло?

Ася не успела все взвесить и обдумать, что раньше за собой не наблюдала. А сейчас импульсивно поддалась раскованности, легкомыслию и немножко сумасшествию:

— Нет, — и вновь ослепила собеседника обворожительной улыбкой.

После просмотра американской мелодрамы они долго бесцельно бродили по парку и целовались в его укромных уголках. Счастье, наконец-то, снизошло и до нее!

 Но вот закончилось ласковое лето. Вадим уехал в Томск. Уехал и словно канул в неизвестность. Мобильный телефон он не брал, на SMS не отвечал. Как будто был вот человек, и раз – его не стало. Ася вся извелась. И вроде не утратила ни сна, ни аппетита. Ела как обычно, да только еда ела ее. Она похудела и осунулась. Сны тоже навещали регулярно, но были все тяжелыми и смутными. После ночи не присутствовало чувство отдыха, наоборот – только усталость, которая копилась, копилась и грозила, в конце концов, вылиться во что-то страшное и непоправимое. Стихи рождались, как и прежде, да грусть и отчаянье плескались между строк. Она не выдержала чувства неизвестности, преодолела внутренний страх и отправилась к Калерии Сергеевне. Столкнулись на улице.

— Здравствуйте, Калерия Сергеевна.

Завуч оценивающим взглядом окинула девушку, под грузом которого та засмущалась и растерялась.

— Ася? Здравствуй.

Разделкина чувствовала себя нашкодившим первоклассником перед грозным директором. Внутри все дрожало, в голове все спуталось и перемешалось.

— Ты что-то хотела? — в ее голосе всегда доминировала твердость, сейчас даже на губах чувствовался металлический привкус.

— Я хотела узнать о Вадиме. — Тихо, не без усилия, проговорила Ася, опуская глаза.

— А что Вадим? — Калерия Сергеевна внутренне ликовала, наблюдая результат своей власти над бедной девочкой.

— Он вам пишет?

— Конечно, — не без толики гордости тут же заявила она, — а как же? И пишет, и звонит. Каждый день перезваниваемся. А ты, девочка, забудь его. Забудь раз и навсегда. Мой тебе совет.  И настоятельная просьба матери, которая желает своему единственному сыну только счастья и добра.

А между строчек слышались слова совсем иные. И даже скрытая угроза в жестком и жестоком стиле. Ася не помнила, как добрела до дома. Сердце буквально разрывалось от боли, а душа почернела от горечи и обиды. Поток слез был просто неиссякаем. Бабушка не на шутку испугалась за внучку, ибо никогда еще не видела девочку в таком подавленном состоянии.

— За что мне это? За что? — причитала Ася, продолжая рыдать в подушку.

— Мой грех, — шептала старая женщина, не замечая собственных слез.

— Ты-то тут причем? — не без доли озлобленности отмахнулась Ася. Бабушка продолжала нежно гладить ее кудряшки:

— Мой грех. — Упорно повторяла она и поведала невеселую историю. — Мать твою беспутную я родила от Майкла, камерунского спортсмена. Много их тогда приехало на молодежный фестиваль. Только мать беленькой родилась, а вот ты…. Ох, грех мой великий, и нет мне прощения. — Теперь и у нее началась истерика. Прихватило сердце, и Ася бросилась успокаивать самого близкого для себя человека. Уложила на диван, накрыла пледом, накапала валерьянки.

— Причем ты здесь, бабуля. Успокойся. Это люди кругом злые, а парни…. — Она просто махнула рукой. — Уеду я. В город поеду.

— Правильно, — легко согласилась с ней бабушка. — Сестра моя уже давно тебя зовет. Жить есть где, работу найдешь. Новые люди, новые заботы, и все старое позабудется, и все образуется.

— Старое не забудется никогда. — Тихо, но очень уверенно сказала Ася. И в этом она была, как никогда, уверена.

Сборы были недолгими,  дольше только уговаривала и бабушку переехать в город. Пришлось подключать ее сестру, только тогда уговоры увенчались успехом. Теперь они жили в городе втроем: две бабушки-старушки и единственная внучка на двоих. Во время кризиса это помогало выживать. Ася не без труда, но нашла-таки работу. Устроилась в драматический театр, где по штатному расписанию она числилась разнорабочей. Хотя занималась совсем иным: печатала программки, объявления и анонсы, меню для буфета. Работа не прибыльная, но и не пыльная. Оставалось много свободного времени, а по вечерам оно вдруг наполнялось тоской и печалью. Ася печатала свою первую пьесу. Пересмотрев весь репертуар театра, она вдруг поймала себя на мысли, что и сама способна написать современную пьесу в стихах. Написанные в минуты душевного переживания стихи легко вписывались в сюжетную линию драмы, добавляя особый колорит и изюминку.  Что касается дел на личном фронте, то тут Ася заняла твердую позицию. Решила, что и одной встряски всех чувств было достаточно, что второго такого «тайфуна» она просто не перенесет. И потому старательно избегала всяких корпоративных вечеринок, бенефисов, молодежных тусовок. Все те мероприятия, где, как обычно, и заводятся новые знакомства и отношения. Свято соблюдая собственные правила, она как-то поймала себя на мысли, что боль как-то притупилась, и жизнь начала налаживаться.

 Пока однажды в самый обыкновенный зимний, ничем не примечательный вечер в дверь их квартиры не раздался звонок. Хотя Ася и не слышала его. Была у нее такая способность:  отключаться от всего происходящего, занимаясь только своим делом. Сейчас она заперлась в своей комнате с ноутбуком и работала: пьеса двигалась к своей развязке. Мысленно она была со своими героями, но настойчивый стук в дверь вернул-таки Асю в реальность.

— Да, — недовольство было трудно скрыть.

— Асенька, к тебе гости, — в голосе бабушки извинения.

Ася встала с кровати, поправила покрывало, одернула коротенький приталенный халатик.

— Войдите. — Она даже не успела подумать над тем, кто бы это мог навестить ее в городе, где она жила почти что затворницей и новых знакомств не заводила. В комнату вошел Вадим. Удивление ее не подавалась описанию. В широко распахнутых глазах замер вопрос: а не снится ли ей Хабаров? Слова застряли в горле, зато слезинки непроизвольно медленно скатились по щекам.

— Ася! — он протянул ей руки. Запахло морозом и дорогим одеколоном.

— Ты? — наконец-то выдохнула она, и слезы уже обильно текли из глаз. Вадим шагнул и обнял ее, крепко прижимая к груди. Осторожно гладил по волосам.

— Ася, Асенька, — только и повторял он. — Милая моя девочка. Как же долго я искал тебя.

А Ася тем временем потихоньку приходила в себя, его последние слова, словно лезвием полоснули по сердцу. Она вырвалась из крепких объятий и посмотрела в его глаза:

— Искал? — удивилась она. — Что это значит?

— Искал. — Подтвердил Вадим. — Это значит, что я тебя уже полтора месяца разыскиваю в этом городе.

— Ты не отвечал на мои звонки. — Она отошла от него и присела на кровать.

— Я потерял старый телефон, когда ехал в Томск, а может и украли, но это неважно. Твоего номера я наизусть не помнил. Вот что самое обидное.

— Мог бы и письмо написать. Эпистолярный жанр называется.

— Я писал.

— Да неужели?

— Подожди, не сердись, — он присел рядом на корточки и взял ее маленькую теплую ладошку в свою. — Я писал, честное слово. Но понимаешь, в чем дело. Моя мама, мм, как бы это мягко сказать. — Он замялся.

— Она против, чтобы ее любимый единственный сыночек встречался с чернокожей. — Она помогла ему подобрать нужные слова. И он поморщился от такой откровенной подсказки.

— Не совсем так.

— Но смысл это не меняет.

— Да. — Обреченно сказал он, вскочил и прошелся по узкой комнате. Для его фактурного телосложения комната была слишком тесновата. — Она не в восторге.

— И что? Мог бы все равно написать и объяснить. Неизвестность, как оказалось, страшная штука.

— У меня тетя, мамина родная сестра, работает на главпочтамте. Одним словом, они договорились уничтожать все письма Хабарова Вадима, адресованные Разделкиной Асе.

— Кино какое-то. Детский сад. Мексиканское мыло. — Говорила эпитетами Ася. Но где-то в глубинах души зарождалась вера, ибо в жизни всегда найдется место для сказочного чуда. И Вадим каким-то шестым чувством уловил это зарождающее сомнение. Он присел рядом на кровать и вновь взял ее ладошки:

— Я не знаю, как тебе доказать свою правоту. Скажи мне, как, и я тут же это сделаю. Будь то подвиг, то ли сумасбродный поступок.

— Да не надо ничего делать. — Ася просто пожала плечиками.

— А когда я приехал домой, то сразу же с автовокзала бросился к тебе. Соседи говорят: они в город переехали. А потом и мать случайно проговорилась, что встречалась с тобой, что говорили обо мне. Я все и понял. И ведь никто не знал вашего городского адреса. Я с ума сходил. И вот приезжаю каждые выходные и ищу тебя. Просто бродил по улочкам и переулочкам и свято верил, что рано или поздно я найду тебя.

— И как нашел?

— Зашел сегодня в театр. В буфет, кофе выпить, согреться. На улице ведь ужасно морозно.

— И что? — Ася торопила его.

— Мне подают меню. — Вадим видел ее нетерпение и тянул время.

— И? — нетерпение достигло апогея.

— И тут я узнал почерк твоего ноутбука. — Чуть заметно улыбаясь, ответил Вадим.

— Да ну тебя. — Ася обиделась. — Я тебя серьезно спрашиваю, а ты все шутки шутишь.

— Серьезно.

— Как?

Вадим достал из кармана сложенный лист с меню:

— Вот, смотри. Ты всегда вместо точки в последнем предложении печатаешь эту маленькую ромашку.

Ася посмотрела на текст. Была в ноутбуке такая кнопка, выбивающая маленькую ромашку, предназначение которой Ася так и не разгадала. Но сама регулярно пользовалась, заменяя точку в конце любого текста.

— Я так обрадовался, когда увидел меню. Даже столик, кажется, ненароком перевернул. Всех там на уши поставил, пока из вашего администратора не выбил твой адрес. И вот я здесь, у Ваших ног!

— Позёр. — С улыбкой ответила Ася, и Вадим понял, что прощен.

— Я люблю тебя.

— Что? – интригующий шепот рассеял суть сказанного. А Вадим уже крепко обнимал ее, покрывая все лицо поцелуями:

— Я люблю тебя.

 

Комментарии: 0