ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Серия: Сибирские сказания:

Егерь

           Тайга закончилась как-то внезапно. Еще два метра назад она нависала, пугая и восхищая одновременно, и раз: перед взором открывается довольно большая поляна. Добротная изба, дворовые постройки, небольшой огород и колодец. А потом опять лес, но уже не столь густой и девственный, а наоборот — обихоженный и почти окультуренный, и дорога в два километра до ближайшего населенного пункта. Егор вышел на поляну и осмотрелся. Глаз у него был наметанным, годы работы егерем развили этот талант почти до совершенства.

— У меня гости, — произнес он вслух. Одиночество, а скорее всего, полное затворничество, в коим существовал Егор, заставляли его часто говорить вслух. Прочитал как-то, что от продолжительного молчания голосовые связки могут атрофироваться. Верная собака тут же отреагировала на слово «гость», приняла охотничью стойку. Егор присел на корточки и потрепал ее по загривку:

— Спокойно, Веста, это свои. Наверное, в деревне случилось что-то. — И невольная гримаса исказила его лицо. Без малого трое суток он бродил по тайге и чувствовал сейчас огромную усталость. Хотелось одного: попариться в баньке и поспать часов десять. Даже о горячей пище мысли не возникали, хотя от сухого пайка был полный дискомфорт в организме. Но, увы, он не ошибся: в доме хозяйничал Ванька, десятилетний сорвиголова. Он часто бывал у егеря на заимке и не чувствовал себя тут гостем, ну, по крайней мере, нежелательным гостем точно.

— Привет, — Егор подошел по привычке бесшумно, о чем тут же пожалел. Ваня вздрогнул и выронил заварочный чайник. Осколки стекла, заварка и кипяток брызнули во все стороны.

— Ой! Ну и напугали вы меня, дядя Егор.

— Прости, старик. Устал я. — Он сел на табурет, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Ванька тут же заметался по комнате, убирал осколки, протирал пол, поставил кипятить воду. Молчать Ванька по натуре своей совсем не мог. Вот и сейчас он говорил и говорил, перескакивая с одной темы на другую, терял нить сказанного и опять начинал с начала. При этом обильно комментировал, приправлял своими наивными мнениями и рассуждениями, выдавал потоки последних новостей из деревни, по всей стране, да и мировые прихватывал.

— Стоп! — приказал Егор и открыл глаза. — От такого информационного трафика даже самый лучший компьютер может зависнуть, не говоря уж про человеческий мозг.

— Это еще не все.

— Мне и этого достаточно. И сомалийские пираты, и лов на дальнем озере, и о запое деда Михея, и о конкурсе Евровидения. Все смешалось. — Он встал, заварил чай прямо в кружках. — Лучше расскажи о самом главном, — посоветовал он растерявшемуся и потому замолчавшему пацану. — Ну, не зря же ты пришел ко мне, да еще и на ночь глядя.

— Точно! — Ванька хлопнул себя по лбу. Не пожалел силы, и потому звук получился смачным и звонким. Сморщился, чем заставил егеря улыбнуться. — Девочка пропала, в тайге.

Сонливость и смертельную усталость как ветром сдуло:

— Чего же ты молчал? — вскрикнул Егор.

— Я…, — начал было оправдываться Ваня.

— Говори: кто, когда и где? Коротко и ясно!

Мальчишка хлопал глазенками и никак не мог сосредоточиться. Егор помог ему:

— Кто?

— Ириска. Дочь тети Алены.

Под ложечкой неприятно засосало, тревога брызнула в каждую клеточку тела. Стало невыносимо жарко, капельки пота потекли по спине.

— Когда?

— Часа два назад.

— Где?

— Около Воробьиной запруды. Купались мы там.

Егор бросил взгляд на карту местности, которая занимала на стене большую ее часть. Прикинул, задумался и стал в спешке собирать рюкзак:

— Иди домой, — обратился он Ване, к которому передалась тревога егеря, и он присмирел. — До темна успеешь. Не заблудишься?

— Нет, — обиделся пацан.

— Поиски начали?

— Идут. Милиция приехала, наши все вышли, а Кузьмич к тебе вот меня послал.

— Это правильно. Только не Кузьмич, а Иван Кузьмич. Начальство все же. Уважать надо. — Егор пытался успокоиться. В таких ситуациях следует иметь холодную голову и ясный ум. Да вот только сердечко билось не по-нормальному, и потому кровь в жилах закипала. — Скажи Кузьмичу, что я вышел. И тете Алене передай, что дочку я ее обязательно найду.

Сам того не заметил, что акцентировал слово «ее», а Ванька по причине возраста этого даже и не заметил. Тоже поспешил в деревню, пока не рухнула с небес непроглядная сибирская ночь.

 Веста недоуменно посмотрела на хозяина, который вновь засобирался в тайгу. Ни отдыха тебе, ни сна, ни покоя. Она вздыхала и ворчала, чем заставила хозяина натянуто улыбнуться.

— Я тоже устал, девочка. Но что делать? Долг превыше всего. Нет ничего дороже на свете человеческой жизни. А жизнь семилетнего ребенка – вообще бесценна. Вперед!

 

Когда говорят «деревня спит» – ничего удивительного и странного в этом нет. Спят люди, скотина, домашние питомцы. Про город такое утверждать можно только с массой оговорок: ночная жизнь мегаполиса продолжается, хотя и не столь масштабно. А сказать такое про тайгу – великое заблуждение. Тайга не спит. Никогда. Только в ночное время суток течение жизни становится более неприметным, более тихим, осторожным и даже опасным. Потому и страх крепче. Даже у профессионалов. Но сейчас Егор не чувствовал этого первобытного страха, передаваемого из поколения в поколения на генетическом уровне. Он просто шел вперед. Быстро шел, стараясь до наступления полной темноты преодолеть как можно больше километров.

 

 А мысли были совсем о другом. Он погрузился в прошлое.

Алена была его первая и, как показали прожитые годы, последняя любовь. Она никогда не отличалась броской красотой, чтобы при встрече перехватывало дыхание и учащался ритм сердца. Не хотелось остановиться и бросить взгляд ей в след. У нее была иная красота. Внутренняя, сокровенная, скрытая, словно оберегающая ее от похотливых глаз и сальных слов. Но те, кто близко общался с ней, влюблялись сразу и надолго. Обаяние и шарм не могли не вызывать восхищение и зависть. С ней было легко и приятно. А вот он, Егор, в ее присутствии терялся, краснел, потел и чувствовал трясение поджилок во всем организме. И это был тот самый Егор, который с ранних лет ходил в тайгу как на прогулку по городскому парку. Тот самый Егор, который на спор провел на старом заброшенном кладбище старообрядцев целую ночь, хотя по местным преданиям так бродят души неприкаянных. Тот самый Егор, который легко переплывал широкую речку, не боясь ни течений, ни воронок. Да, тот самый. Но он терялся и краснел. Ловил только с жадностью каждое слово, каждый жест и каждый взгляд. А потом долго корил себя и внушал, что девушка не для него. Он – необтесанный деревенщина, а она…. Единственная в деревне слушает классическую музыку, так много читает и знает, и легко говорит на немецком языке.

 Потом закончила она школу, поступила в институт. Визиты в родную деревню стали редкими и короткими. И только в летние каникулы она по два месяца жила в родных пенатах. И однажды, вот в такой летний денек, они случайно встретились у Воробьиной запруды. И неожиданная, непрогнозируемая гроза застала их далеко от деревни. В одно мгновение они промокли до последней нитки и замерзли. Вот тут-то Егор и показал себя во всей красе. Навыки, переданные отцом, охотником-профессионалом, пришлись кстати. Он быстро развел жаркий костер. Они грелись и сушили одежду. Смеялись, подшучивая друг над другом. Она пришла как-то неожиданно. Нахлынула. Словно незаметный порыв ветерка. Она – это безумная и, даже где-то животная, страсть.

 

 Месяц любви, дикой и неудержимой, пролетел слишком быстро и почти незаметно. Они бурно расстались. Егор еще тогда не понимал, почему Алена при расставании так часто повторяла «прости». Вроде и не было причины просить прощения. Но так казалось, только казалось. Когда до деревни дошли новости – он все и понял. Алена в городе вышла замуж. По любви ли, по расчету – никто не знал. Одни догадки и версии. Вышла за сына очень богатого и влиятельного политика местного разлива. Сразу и квартира, и машина, и работа в престижной нефтяной компании. Жизнь началась с полной чаши. Егор, как только узнал об этом, так сразу же и запил. Ну, есть у русского мужика такая вот черта: при неприятностях не бороться с ними, а заливать горячительными напитками. Только «лечение» это – абсурдное и бессмысленное. Боль не уходит, наоборот становясь ярче и ощутимее. Когда он это понял, то бросил лечиться. Выпросил у начальства удаленный участок, где и стал работать егерем. В деревню наведывался крайне редко, и то по большой необходимости. Раз в месяц приезжал в магазин, отоваривался продуктами. Время шло. Боль стала потихоньку угасать, притупляться. Может, потому как больше с Аленой он и не встречался. Ничего не слышал, ничего не знал.

 Вот и сейчас он только первый раз услышал, что у нее есть дочка семи лет, Ирина. Как же быстро пролетело, без малого, восемь лет жизни!

 

 Он несколько раз споткнулся, что заставило его вернуться в реальность и осознать, что уже наступила глубокая ночь. Идти в такой кромешной тьме было бесполезно, с перспективой заблудиться и кружиться на одном месте, растрачивая впустую силы и нервы. Фонарь, будь-то даже самый мощный, мало чем мог помочь. Веста тоже поскуливала, требуя передышки.

— Привал! — Егор прислонился спиной к дереву и съехал на корточки. Усталость вернулась в трехкратном объеме. Но он все же заставил себя развести небольшой костер, разогреть тушенку, вскипятить чай. А спасительный сон так и не шел. Все мысли были только об одном: заблудившего в тайге семилетнего ребенка накрыла ночь. И от этой мысли его бросало в дрожь. Даже местные мальчишки, рожденные и проживающие в непосредственной близости от тайги, чувствуют дикий страх перед ней. А что уж говорить о городских? Взрослый, крепкий, со стальными нервами мужик и тот ощущает себя лишь маленькой частичкой перед чем-то огромным и таинственным.

 

 Мучительно долго наступал рассвет. Словно не торопился одарить светом и надеждой тех, кто в этом так сильно нуждался. Но едва он забрезжил, Егор легко вскочил на ноги и снова отправился на поиски. Он не бродил хаотично и наобум. Что-то подсказывало ему, где искать потерявшегося ребенка. Он и сам в детстве попал в подобную передрягу. Тоже ушел с запруды в тайгу, один-одинешенек. И прекрасно помнил то место, куда завело его любопытство. И сейчас шестое чувство заставляло его идти в нужном направлении.

Интуиция его не подвела. Веста первой почувствовала человека и жалобно взвизгнула. Егор остановился и замер. Проявился еще его один талант: из всего разнообразия звуков, издаваемых таежной жизнью, он уловил лишь тот, который так жаждал услышать. Всхлипы маленького перепуганного до смерти ребенка. Определив направление, он бросился, сломя голову, ломая ветки, царапаясь и спотыкаясь. Девочка сидела около канавки и плакала. Тихо так плакала, тихо, но увидев приближающего человека с собакой, расплакалась в голос.

— Ну, ну, девочка, — Егор плюхнулся рядом и приобнял испуганного ребенка. — Все хорошо, теперь все будет хорошо.

— А где мама?

— Она нас ждет дома, в деревне. У тебя все хорошо? Ничего не болит?

— Ножка болит, — девочка кивнула на левую ногу, пониже колена. Она опухла и посинела.

«Перелом» — испугался Егор и осторожно осмотрел ногу.

— Перелом, — подтвердил он вслух.

Незнакомое слово испугало Иру, и она опять принялась плакать. Егор поспешил успокоить ее:

— Не плачь, не надо, все будет хорошо.

— Ничего страшного? Я не умру?

— Нет, — ответил Егор, с трудом скрывая улыбку. — Сейчас я тебе наложу шину. Будет чуточку больно, но ты потерпи. Так надо. Девочка ты умная. Ой! Да ты, наверное, кушать хочешь?

— Хочу.

— Сейчас. — Он развязал рюкзак. — Съешь пока яблоко, а я разведу костер и разогрею мясо с гречкой.

Пока он кормил девочку, накладывал шину, время неумолимо двигалось вперед. Солнце приближалось к зениту. «Придется всю дорогу нести на руках. Ноша, конечно, не тяжелая, да только дорога дальняя, — размышлял егерь. — И Алена там вся на нервах. Представить сложно, что сейчас творится на сердце матери».

— Веста! — подозвал он собаку. — Деревня! Кузьмич! Иди! Понимаешь, Кузьмич! Давай, моя девочка, не подведи.

Собака бросилась через кусты.

— Умная собачка.

— Ага. К нам выйдут навстречу, и ты раньше увидишь маму.

— А бабушку?

— И бабушку тоже.

— Спасибо.

— А зачем ты одна в лес пошла?

— Интересно же! — просто ответила Ира, пожимая при этом острыми плечиками и разводя в сторону ручки.

Непонятное чувство кольнуло внутри. Егор вдруг вспомнил свою покойную мать. Ее любимый жест. Он внимательно всмотрелся в девочку, попутно убирая из ее косичек сосновые иголки. Разрез серых глаз, раслет бровей, полноватая нижняя губа. «Нет!» — он заставил себя отвернуться и переключить мысли, которые грозились перерасти в идею-фикс.

— Пойдем?

— А как?

— Я понесу тебя на руках. Осторожно понесу, ты не бойся.

 

Рюкзак и ружье Егор решил оставить. В дальней дороге даже простая штопальная иголка имеет значительный вес. Сотворил схрон, поднял с большой осторожностью девочку и отправился к деревне. Он преодолел половину пути, когда увидел сначала Весту, а вскорости и толпу деревенских жителей. Вгляделся, Алены среди них не было.

— Бабуля! — радостно вскрикнула на руках девочка.

— Ириска! — тетя Валя бросилась к ним навстречу.

Только передав ребенка из рук в руки, Егор почувствовал смертельную усталость. Он буквально валился с ног. Прислонился спиной к сосне и прикрыл глаза. Что-то мягкое и пушистое прикоснулось к его руке.

— Молодец, Веста. Молодец, девочка, — не открывая глаз, он погладил по загривку свою верную собаку.

— Как ты? — рядом присел Кузьмич.

— Хорошо. Устал немного.

— Пошли с нами, в деревню. Там за нами подводы вышли. Тебе отдохнуть надо, поесть, поспать. Поехали.

Первым желанием егеря было кивнуть в знак согласия. Уж больно сильно он устал, боялся, что и шагу сделать не сможет. Но…, Алена. Она же бросится благодарить его, смотреть в глаза, прикасаться руками. И, возможно, в этом порыве может и на шею кинуться, и в щеку поцеловать. Нет, такого ему не пережить.

— Нет, спасибо, Кузьмич. К себе пойду. Тут схрон у меня, тушенка, чай. Не в первый раз.

— Ну, ну, — похлопал его по плечу Кузьмич. — Как знаешь. Спасибо. За девочку тебе спасибо.

— О чем ты! — покачал головой Егор.

— Аленка-то в шоке лежит, на уколах. Муж из города прикатил, всех на уши поставил.

— Знамо дело.

— Да, удивляться не чему.

— Иди. Зовут уж тебя.

— Пойду. — Кузьмич поднялся. — Будешь в деревне, заходи. Выпьем с тобой по рюмашке. Поговорим по душам. Одичаешь ведь, Егорка, совсем.

— Не дождетесь. – У него хватило сил усмехнуться.

 

 Дорога домой заняла гораздо больше времени. И переходы были короче, и привалы многочасовыми. И все равно он вернулся полностью разбитым, уставшим и опустошенным. Даже сил не осталось истопить баньку. Накормил до отвала собаку, а сам завалился спать и проспал целые сутки. Проснувшись, опять накормил Весту и только потом принялся за себя. Истопил баньку, приготовил обильный и сытный обед. Уже домывал последнюю ложку, когда услышал во дворе сначала лай, а потом и радостное повизгивание Весты.

— Опять Ванька, — усмехнулся Егор и вышел на крыльцо.

— Привет, дядя Егор, — мальчишка возился с собакой.

— Привет. — Егерь присел на ступеньки. — Как дела в деревне?

— Все спокойно. Тебе письмо. — Ваня подошел, присел рядом.

— Письмо? — удивился Егор. Он отродясь не получал писем.

— Ага, — мальчонка протянул ему конверт без единой надписи.

Егор вскрыл его, достал фотографию. На снимке была Иришка. Девочка смотрела прямо в объектив и широко улыбалась. Щербинка между верхними зубками…. Егор закрыл глаза и покачал интенсивно головой, отгоняя мысли. Но стоило ему перевернуть снимок и прочитать дарственные слова, как все его мысли и сомнения стали реальностью:

«Егор, спасибо тебе на нашу дочь. Алена».

Покоритель

Можно бесконечно делать три вещи: смотреть, как горит огонь, смотреть, как льется вода и…. а вот третье – у каждого свое. Как говорится: по мере гениальности или испорченности.

 

Ермак мог без оглядки на время копаться в памяти и вновь проживать, уже мысленно, свои прожитые без малого сорок лет. Казалось, что все уже давным-давно думано-передумано, не единожды переоценено, но…. Время идет, человек меняется, и меняется его шкала ценностей. Он снова копается в прошлом, взвешивая слова и поступки и их последствия. Снова резюмирует, снова делает выводы, которые порой кардинально отличаются от предыдущих оценок.

 Ермак любил совмещать три бесконечности. На берегу реки разводил костер и погружался в прошлое. В такие моменты время для него останавливалось.

 Все же человек сам должен выбирать себе имя. По истечению времени, уже осознанно и взвешенно. А так, что получается? Родители в порыве радости и по своей прихоти нарекут чадо, а он потом мается всю жизнь. Невольно подгоняешь себя под определение этого имени. Отец Ермака по причине инвалидности не мог совершать долгие и длинные прогулки по тайге, которая начиналась сразу за околицей их деревушки. А она, тайга, так манила и звала, так влекла и заигрывала, что сил противостоять ей не было никаких. Вот он и нарек единственное чадо таким редким именем: Ермак. Мол, вырастет сынок и покорит Сибирь! Не для государства, конечно, а так, лично для себя. Откроет и познает все таинство тайги, величие гор и своенравность рек. И внушалась эта мысль с пеленок, с первых игрушек, сделанных из сосновых шишек. День за днем, год за годом. Ермак и не представлял иной жизни, не желал иной судьбы. Всю Сибирь покорить, конечно, нереально, но вот близлежащие лесные угодья, отросток Уральских гор и реку с многочисленными притоками Ермак изучил хорошо. Сначала по принуждению, потом по воле трудового договора, а сейчас – по большой любви к этим местам. И чтобы открыть в себе это чувство, ему пришлось некоторое время прожить в городе. Что толкнуло его на это? Мысли о причинах обжигали душу. Жизнь уже перевалила за экватор, а чего он достиг, чего добился? Дом? Построил. Дерево? – Посадил, и не одно. А вот сын? Семьей он до сих пор не обзавелся. Все откладывал на завтра, на потом. А в итоге оказалось, что все сроки давным-давно прошли. Вот уже и седина пробивается в кучерявой бороде. А был шанс, была возможность. Все начиналось довольно-таки банально и тривиально. Где-то даже и смешно. Любовный треугольник. Что тут нового и необычного – скажете вы. Он – она – он, она – он – она. Вот и все варианты, больше нет. Да вот только у каждого треугольника своя история. Своя индивидуальность, свой характер, своя теорема решения.

 

Как-то неприметно Инна выросла и, как в старой доброй сказке, превратилась из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Закадычные с пеленок друзья, Ермак и Алексей, увидели ее как-то на речке в бикини, и… забились синхронно сердечки. Тогда они впервые не стали делиться друг с другом своими чувствами, столь неожиданно нахлынувшими. Переглянулись и промолчали, затаили и мысли, и надежды. Говорили обо всем на свете, тем хватало с лихвой. Вот только Инну старательно обходили вниманием. Хотя каждый и был чуточку огорчен этим обстоятельством. Хотелось-таки узнать мнение лучшего товарища, да боялись при этом проявить слабину, чтобы не выплеснулось наружу состояние души.

 

Шум за спиной вернул Ермака в настоящее. Он замер, левая рука осторожно скользнула вниз, к ноге, где обычно лежало ружье в полной боевой готовности. Но его на месте не оказалось. Ермак с опаской огляделся – ружье стояло прислоненное к дереву, в трех метрах от него. Ермак ловко перекатился и уже через мгновение лежал в ложбинке с оружием наизготовку. Мысли лихорадочно работали:

«Растерял все свои навыки. Забыл про осторожность. — После яркого огня он утратил способность видеть в темноте. Смотрел на заросли кустарника, откуда и доносился подозрительный шорох, а видел лишь темноту. Шорох, однако, больше не повторился. Вернулась полная тишь и спокойствие. — Неужели за эти два месяца, что провел в городских джунглях, я так сильно изменился? Не могу распознать источник шороха. А что тут удивительного? Тайга меняется ежеминутно. Теперь я не могу с уверенностью говорить, что знаю ее как свои пять пальцев. Придется заново открывать ее».

Он был настоящим знатоком тайги, у которой почти не осталось ни одной тайны перед ним. А все сюрпризы от матушки-природы он преодолевал легко и играючи. Чего нельзя сказать о человеческих взаимоотношениях. Здесь Ермак чувствовал себя несмышленым, глупым и до слез наивным существом. Может, в этом и зарыта причина его одиночества?

 

А вот Алексей был его полной противоположностью. Во взаимоотношениях полов он плавал как рыба в реке. Знал, что и как делать, как поступать и что говорить. Если Ермак мог с одного взгляда определить лишь физическое состояние собеседника, то Леша легко читал всю душевную информацию, склад характера и, даже! тайные мысли и желания. Потому-то он и крутил многочисленные любовные романы, интрижки и приключения.

«Пока сотню не разменяю – не женюсь, не успокоюсь. А ты так и ходи монахом», — упрекал он друга, посмеиваясь над его природной нерешительностью и скромностью. И давай поведывать о своей очередной пассии, чем вгонял впечатлительного Ермака в краску. На слабые нравоучения друга: «Но нельзя же так поступать. Девчонки, наверняка, плачут и переживают», он только отмахивался: «Так устроена жизнь».

Такой аксиоме Ермак не очень-то и доверял, знал некоторых брошенных Алексеем девчонок, которые по-настоящему страдали. В конце концов, он оставил бесполезные попытки достучаться до совести друга, полагаясь на то, что жизнь сама преподнесет тому хороший урок. Но однажды…. Они сидели на берегу реки с парой удочек и говорили в основном о рыбалке. И Алексей, как-то мимоходом, не нарушая мерное течение беседы, вдруг обронил:

— А Инна ничего себе девчонка.

Пять слов одного предложения вызвали такую пустоту в душе Ермака, что даже космическое пространство казалось чем-то мелким и несерьезным. А ведь, по большому счету, эта пустота так и не отпустила его. В большем или меньшем объеме она регулярно накатывает, поглощает целиком, мешая дышать полной грудью и наслаждаться каждым прожитым мгновением. А тогда она была просто чудовищной. Он не знал, что делать, что говорить, куда бежать. Паника в каждой клеточке тела. Тогда-то он и решился на ребяческий поступок. На протяжении всей жизни он не единожды возвращался к нему, то ругая, то журя. То находил оправдание, то запутывался окончательно. И награждал кардинально противоположными эпитетами: то самая большая судьбоносная ошибка, то героическое самопожертвование. Короче, он ей позвонил и через слой носового платочка, желая сохранить инкогнито, сообщил девушке:

— На тебя положил глаз Алексей.

— Да? — Инна была заинтригована.

— Ты же знаешь о его репутации.

— Конечно. — В ее голосе преобладали радостные нотки, и это еще больше раздражало Ермака.

— Не вижу повода для веселья.

— А я – для отсутствия оной, — отпарировала Инна.

— Жаль, если ты станешь ее очередной жертвой, — он растерялся оттого, что девушка так легко все воспринимает.

А она просто повесила трубку.

Спустя два дня они случайно столкнулись в переулке, и Ермак заметил, как в ее глазах «плясали бесенята». «Она знает, что это я» — внушал себе парень, чем и был крайне раздосадован. Ему было так стыдно за этот детский поступок, что хотелось спрятаться от всех и от вся. Благо, что такая возможность вскоре представилась, пришла жаркая пора для абитуриентов, пора вступительных экзаменов. Уехал в город на неделю, а вернулся только через два месяца. Родственники попросили помочь с ремонтом квартиры. Вернулся и узнал ошеломляющую новость: Алексей и Инна женятся, по залету. Все-таки Алексей вскружил девочке голову, да немного перестарался. Инна забеременела. Пришлось жениться. Обида и боль захлестнули Ермака так, что он не стал дожидаться сентября и укатил в город. Быть гостем на чужом празднике счастья ему совсем не претило.

 

Ермак тряхнул головой, отгоняя тени прошлого. Тайга молчала. Ошибочное, конечно, заблуждение. Тайга не молчит, никогда. Просто сейчас ничего подозрительного и опасного Ермак не уловил, вернулся к костру, который начал уже заметно угасать. Ермак кинул в него охапку сухих веток, заставляя огонь вспыхнуть с новой силой.

 

Он старательно избегал встреч с Инной, чтобы и чувство не вспыхнуло, как и этот костер, с удвоенной силой. Любовь не ушла. Любовь, вообще, не уходит, и напрасны обратные утверждения. Она притихла, затаилась в ожидании малейшего повода, чтобы вновь заиграть всеми цветами. С Алексеем они иногда случайно пересекались, перекидывались словами и новостями. От него-то Ермак и знал, что живут они в городе, в собственной квартире, родили дочку-лапочку. И все-то у них хорошо, все просто шоколадно. А иначе, наверное, и быть не могло. Семейная жизнь началась с полной чаши, быт никак не мог повлиять на отношения. Отец у Леши заведовал всем лесным хозяйством края, а в лесу, как говорит народная мудрость, недостачи быть не может.

 

Ермак тяжело вздохнул, потеребил веткой угольки костра. Искры брызнули в ночь.

«И что опять на меня нашло? Почему вновь вспоминается она, толкает на безумные поступки».

 

Вот тогда и родилась не известно, из какого семени, идея-фикс. И не отпускала, и не давала ни сна, ни покоя. Убедил сам себя в том, что семья, созданная не по любви, несчастливая. А значит, и Инна в их числе. Собрался минутой и покатил в город. Хотелось просто взглянуть в ее глаза, убедиться, что она несчастлива. Потом убедить ее поменять что-либо в этой жизни. Она одна, и надо жить своей жизнью, своими чувствами и желаниями, без оглядки на все каноны приличия и этики. Надо быть счастливой, и никакая «золотая клетка» не должна препятствовать этому.

 

«Золотая клетка» была что надо. Двухэтажный особняк в престижном районе города, две машины, в доме – горничная, повар, садовник. Дочь – в элитном колледже, сама – то на фитнесе, то в солярии, то в бутиках. И в доме – музейная чистота. Наверное, мухи и те боятся залетать. Классическая музыка, интеллигентная речь. И только на глаза нельзя надеть маску! Где в глубине плескалось разочарование, но столь завуалировано, что едва уловимо.

— Это ты мне тогда звонил, — сказала она, когда они вышли покурить на балкон. Он растерялся, но только на мгновение.

— Но ты не прислушалась к моим словам.

— Конечно, — усмехнулась Инна. — Я знала, на что иду.

— То есть? — не совсем понял он.

— А я хотела именно такой вот жизни, — она обвела руками дом, двор, парк.

— Расчет? — Ермак не хотел верить. Верить в то, что она способна на такое. Образ идеала расплывался.

— Конечно. Голый расчет, не более того.

— А как же чувства?

— Ой, не смеши меня. Глупо звучат такие розовые словечки в устах мужика из леса. Чувства?! Любовь?! Сопли! Лапша для наивных домохозяек.

 

Он уехал. Сбежал. С тяжелым сердцем. В лес, в тайгу. Здесь все понятно, здесь все так чисто и естественно. Здесь не надо притворяться. Проигрывать свою жизнь словно на подмостках театра. Да какого там театра! Так, балаганчик. Фальшь так и льется, а зритель, зная это, все равно неистово хлопает в ладоши и выкрикивает «браво». А жизнь, между тем, настоящая жизнь, проходит мимо.

 

Рафинированное счастье заменил суррогат благополучия.

Это ли цель человеческого существования?

Комментарии: 0