ВЛАДИМИР НЕВСКИЙ

Морской узел

Даже праздничный ужин, так искусно и с любовью приготовленный женой, не шел в горло. Олег никак не мог прийти в себя от новости и находился в какой-то прострации. Пустыми глазами смотрел он в угол кухни и курил папиросы одну за другой. Мысли роем кружились в голове, не спешили складываться в не хаотичный порядок. Пустота. Его охватила пустота. Она была вокруг и даже внутри, в каждой клеточке. Наконец-то, из всей вереницы мыслей выделилась одна как-то особенно и застучала в висках. Он посмотрел на жену, которая сидела vis-à-vis, низко опустив голову.

– Лина, это же подсудное дело!

– Что? – она подняла голову. И Олег многое прочитал в ее взгляде. И главное, что Ангелина не отступит. Не в ее характере. По плотно сжатым губам, по появившимся вдруг морщинкам около глаз, которые в свою очередь даже цвет поменяли. Она готова была дать отпор.

– Ты подделала мою подпись. Это преступление. – Тяжело давался разговор.

– Время не терпело. Девочку уже начали оформлять в детский дом.

– Могла все равно меня подождать.

– Ты только что ушел в рейс. А три месяца – это слишком большой срок. Да и вряд ли ты согласился.

– Вот! – Олег вскочил и прошелся по кухне. – Вот поэтому ты и подделала мою подпись. Да! Я был бы против.

Лина смахнула с ресниц слезинки и тихо, с расстановкой, в который раз попыталась достучаться до его сердца:

– Моя сестренка умерла. У нее осталась дочь. Родни у нас с ней больше нет. Я не могу! Я не имею права отдавать Розочку в детский дом.

Олег стоял к ней спиной и смотрел в окно. Пред ним лежал красивый пейзаж: сад, посаженный собственными руками, беседка, качели, цветные клумбы. А за садом, через дорогу, начинался пляж и море. Сейчас оно шумело, кидая на песок белую пену.

– А почему ты не подумала о нас? – не оборачиваясь, спросил он.

– О нас? – не поняла Лина.

– Да, о нас. – Он резко обернулся, сел на подоконник. – Обо мне и об Андрюшке?

– Андрюшка даже рад, что у него появилась сестренка.

– Он еще глупый и ничего не понимает.

– Ему уже восемь лет.

– Не «уже», а «еще».

Повисла, было, тишина, которую через мгновение нарушили детские шаги. На пороге появилась девочка лет шести с длинными распущенными волосами, в сорочке до самого пола. Зашла и зажмурилась от яркого света. Лина вскочила, подошла к ней и присела на корточки:

– Что, Розочка?

– Я боюсь. – Тихо сказала девочка.

Олег отвернулся, вновь стал смотреть на ночной сад. Вновь закурил.

– Пошли, – Лина подхватила ребенка на руки и покинула кухню.

Поняв, что сегодня все равно не уснуть, Олег вышел в сад. Прошел в самый отдаленный его уголок, сел в гамак. В небе ярко блестела россыпь звезд. Шум моря стал намного ближе, воздух был насыщен его ароматом. Временами темноту прорезал свет маяка, а тишину – гудки проходящих пароходов. Мысли стали более спокойными, осознанными, избавившись от всплеска эмоций. Он мысленно говорил с женой, приводя все новые и весомые доводы против ее необдуманного поступка. Когда забрезжил рассвет, Олег отправился к морю. Оно успокоилось и мирно катило волны к его ногам. Решил искупаться. Плавал долго, в свое удовольствие. Когда возвращался домой, в саду его встретила Ангелина.

– Андрюшка спит?

– Да. – Она прошла в беседку, села за резной столик, словно приглашая мужа присоединиться. Олег подавил вздох, прошел за женой. Предстояло продолжение вчерашнего разговора, каким бы он ни вырисовывался трудным и нервным. И первым его начал Олег:

– Андрей еще не понимает, что ты теперь будешь делить свою любовь. Не только ему все, но и этой девочке.

– А ты?

– Я? – Олег даже изумился и тут же взорвался, жестикулируя руками. – Не требуй от меня слишком многого. Ты умудрилась дать ей мою фамилию. И все! С меня хватит! Не проси большего.

Глаза от гнева у жены сузились, но она пока держала себя в руках.

– Ты стал совсем другим человеком. Море испортило тебя.

Олег промолчал, не дал возможности обидным словам вырваться наружу. Взгляд его скользнул по саду и задержался на доме. Почему-то он показался ему некрасивым и неуютным. Он вдруг понял, что они уже никогда не будут проводить вечера втроем, сидя у камина или на летней веранде. И устраивать шуточные шашечные турниры. И совершать велосипедные прогулки в горы. Никогда! В их семье появилась Роза. От мыслей этих он стал задыхаться, словно не хватало свежего воздуха. Он рванул ворот рубашки, пуговица почему-то слишком громко запрыгала по столу. Лина вздрогнула, отшатнулась. В ее широко распахнутых глазах появился страх.

– Пойду к Петровичу, – промолвил Олег, боясь за последующие возможные всплески своего характера, и покинул беседку.

 

Петрович жил в городе, и Олег долго простоял на автобусной остановке, пока дожидался своей маршрутки. Было время и успокоиться, и привести мысли в порядок. Петрович был намного старше его, с большим жизненным опытом, и частенько давал Олегу дельные советы. Как в море, так и на берегу. Олег чувствовал дикое желание выговориться, пожаловаться, отвести душу. Надеясь, что Петрович поможет вернуть спокойствие и бодрость духа. Иначе чувство, что земля уходит из-под ног, могла привести к необратимым последствиям. Старик сидел во дворе и курил свою знаменитую на все пароходство трубку. Рядом сидели его внуки, мальчишки-близнецы пяти лет от роду, и, разинув рот, слушали про Кейптаун. «А я так и не видел сына», – горько подумал Олег. Вернулся вчера он достаточно поздно, когда Андрюшка уже спал.

– Привет. – Он опустился рядом.

– Привет, – Петровичу хватило одного взгляда, чтобы понять состояние сослуживца, сказал внукам. – Ну, все. На первый раз хватит впечатлений. Идите, поиграйте.

И проводив их добрым взглядом, обернулся к Олегу:

– Может, сходим в «Каракатицу»?

Олег молча встал. Кабачок «Каракатица» находился всего в ста метрах от дома Петровича. Они там часто просиживали вечера за кружкой пива. Сегодня сразу взяли по три кружки, воблы и, облюбовав дальний столик, причалили к нему. Олег залпом, даже с какой-то животной жадностью, опустошил кружку и разорвал рыбку пополам.

– Эх, моряк, ты слишком долго плавал, – сказал он и замолчал.

Петрович пил пиво мелкими глотками, не торопил его. Сначала боль должна созреть до конца, чтобы сразу целиком выплеснуться наружу. Чтоб на душе не осталось даже йоты ее. «Банальная история, – подумалось старику. – Моряк возвращается с плавания, а у жены…». Хотя думать такое об Ангелине было как-то противно и противоестественно. Не такая она женщина. И он не ошибся. Пиво развязало язык, и Олег поведал ему свою историю, заканчивая ее словами:

– Вот такой завязался узел.

Петрович смахнул с пышных усов пивную пену и достал трубку. Прикуривать же не стал, просто посасывал мундштук. Молчание длилось долго, мучительно долго. Олег умоляющим взглядом посмотрел на наставника, а тот как будто только этого и ждал:

– Ждешь совета?

– Да.

– Что ж, слушай. Хотя чувствую, что он не придет тебе по сердцу.

– Что так?

– Не трагедия это. Не трагедия. Прими все, как есть. Не чужой ведь человек.

Олег только махнул рукой. Поднялся и вышел из кабака. А в голове молоточком стучало единственное слово: чужой, чужой, чужой! Душа не желала мириться. Домой он вернулся под вечер. С криком и визгом его встретил в саду Андрюшка. Олег подхватил его, даже попытался подбросить, но сил не хватило:

– А ты вырос, – сказал он, уводя сына в беседку. – Подарки уже видел?

– Да. – Сынок счастливо улыбнулся. – Спасибо большое. Расскажи мне что-нибудь.

– Слушай, а не рвануть ли нам завтра в горы?

– Рвануть, – с готовностью ответил Андрей.

– Только, – Олег приложил палец к губам, – это будет нашим секретом.

– От кого? – не понял сын.

– От мамы.

– От мамы? А она с нами не поедет? – сын был в недоумении от таких новшеств.

– Нет. Только ты и я.

Андрюшка нахмурил брови и стал похожим на Лину. Он никак не мог понять, почему надо было ломать традицию? Олег вдруг осознал, что сын не согласится. Было так неприятно, что он едва не заскрипел зубами.

– Мальчики. – Раздался с террасы голос жены. – Ужин на столе.

– Пошли. – Андрей даже как-то обрадовался, что можно не продолжать непонятный ему разговор. И, не дожидаясь отца, бросился по тропинке в дом. Олег не торопился, достал из кармана пачку папирос, но она оказалась пустой. Он смял ее в руке и в отчаянье бросил на газон, чего раньше никогда не делал. Даже Андрея приучил не засорять сад. Рано или поздно, но надо было идти. Тем более, решение он таки принял, от которого отступать он не намеревался. На террасе его встретила жена:

– Надеюсь, у тебя хватит благоразумия не настраивать сына против Розы? – тихо спросила она. Олег оставил вопрос без ответа и вошел в дом.

Ужинали они в полном молчании, чему Андрей сильно удивился. Но посмотрев на хмурое лицо отца, прекратил попытки завязать разговор. Олег лишь скользнул взглядом по девочке. Маленькая, щупленькая, даже какая-то болезненная. С бантиками цвета морской волны, так удачно гармонирующими с цветом глаз. Она первая наелась и вопросительно посмотрела на Лину.

– Ты все? – спросила та нежно.

– Да.

– Иди к себе.

– Спасибо, – она встала из-за стола и тихо, как-то несмело, покинула кухню. Олег проследил за ней взглядом, силясь понять, что имела в виду жена, говоря «к себе». Роза зашла в комнату для гостей. «Гостевая, стало быть, теперь ее комната», – мелькнуло в голове.

Перед сном, уже лежа в постели, они обычно читали, он – газеты, она – любовные романы. И сегодня все было по-старому. Вот только Олег никак не мог сосредоточиться, пробегая глазами по строчкам, не вникая в суть прочитанного. Понял бессмысленность такого чтения, он отшвырнул газету, словно та жгла ему руки.

– Ты упустила очень важный момент, – наконец-то, не выдержав, сказал он.

Лина сразу же оторвалась от книги, которую тоже лишь визуально просматривала.

– Какой? – она даже не обернулась к нему. Пришлось говорить, глядя ей в спину:

– Дина родила девочку без мужа, – с расстановкой, словно вердикт, произнес он.

– И что?

– А то, что мы не знаем кто ее отец. Какие гены в ней заложены? Может, маниакальные или сумасшедшие?

– Олег! – вскрикнула жена и резко села в кровати. – Не говори глупости!

– Почему это глупости? Нельзя не рассматривать и такой сюжет.

– А я не хочу его даже обсуждать.

– Ты не хочешь?! – возмутился Олег. Вскочил и прошелся по спальне. – А я, значит, уже не в счет? Так, что ли?

– Если хочешь, то можешь пофилософствовать. Но я уже приняла решение и не намерена его менять. Девочка будет жить с нами.

Олег не нашелся, что ответить сразу на столь категоричное заявление супруги. Молчал, только нервно водил рукой по груди в области сердца.

– Можешь подать на меня в суд за подделку документов, – спокойно сказала Лина, вновь легла, отвернувшись от него. – Спокойной ночи.

И выключила ночник на своей прикроватной тумбочке. А он схватил подушку и выскочил из спальни. Спать он лег на террасе, на старом и жестком диване.

Проснулся он поздно, когда солнце стояло в зените, и солнечный лучик нашел-таки брешь в занавеске, заиграл на его лице. Из сада доносились голоса. Он напряг слух и стал свидетелем разговора жены и Розы. Лина показывала девочке цветник, объясняя какие цветы как называются. Андрея почему-то не было слышно, что и начинало раздражать.

– Мама, – вдруг сказала Роза, – а почему папа такой сердитый? Мне даже страшно.

Олегу стало невыносимо жарко, он мгновенно покрылся испариной. Откинул одеяло и сел. Папа? Мама? Сердце билось учащенно.

– Он просто устал, – объяснила Лина. – И не бойся его. Папа у нас очень хороший.

Олег нашарил у дивана на полу пачку папирос. Пытался прикурить, но в дрожащих руках ломались то они, то спички. Перед глазами проплыла какая-то непонятная дымка. «О, боже! Поскорей бы в море», – простонал он.

 

А жизнь меж тем продолжалась. Прошла пора первого эмоционального всплеска. Олег, правда, так и не смирился с появлением нового члена семьи. Он старался избегать ее, и уж тем более, оставаться с ней наедине. А Роза, наоборот, потихоньку привыкала и осваивалась. И все чаще теперь можно было видеть ее веселой, слышать ее заразительный смех. С женой также отношения постепенно налаживались, быт делал свое дело. Да и в повседневных разговорах оба избегали болезненной темы. Лишь однажды, когда Олег собирался в город за продуктами, произошла небольшая ссора.

– Зайди в аптеку и купи вот эти таблетки. – Лина протянула ему рецепты.

– Кому это? – он не понял ни единого слова в рецепте.

– Розочке.

– Розе?

– У нее астма. Сильная.

– Этого только нам не хватало. Я чувствовал, что не все так благоприятно. Я знал, – начал заводиться Олег, но Лина категорически не дала ему возможности позлорадствовать.

– Перестань. Даю обещание, что это тебя не коснется. И ты так же спокойно и беззаботно продолжишь жить и купаться в неге. – Она резко развернулась и ушла. Столько обиды и горечи было в ее словах, что Олег опешил, что совсем расхотелось продолжать разговор. В конце концов, жена сама взвалила себе на плечи эту ношу, так пусть и несет сама этот крест. Не получившая бурного продолжения ссора в скором времени забылась и сгладилась.

А лето меж тем подходило к концу. Лина с сыном поехали в город на школьную ярмарку. Олег возился в саду. Эта работа приносила ему большое удовольствие. Но и усталость, к сожалению, тоже. Он присел на крылечке дома отдохнуть и перекурить. С наслаждением слушал веселую перебранку птиц и нежный шепот ветерка в кронах деревьев. Неожиданно в эту идиллию звуков вмешался посторонний шум, нарушая всю гармонию.

Олег сначала и не понял, где источник шума, а прислушавшись, понял, что эта Роза кашляла на террасе. Кашель не проходил. Наоборот, только усиливался и нарастал. Олег поморщился: «Плохо». И тут кашель резко как-то прекратился. Совсем. Его сменил хрип. Он отбросил папироску и влетел на террасу. Роза лежала на диване и открытым ртом хватала воздух. Она задыхалась. Он бросился к ней, мимоходом распахнул окно. Да так, что рама стукнулась, и стекло посыпалось на асфальтированную тропинку.

– Розочка, девочка! – он подхватил ее на руки. – Что с тобой?

Она ничего не смогла ответить. Губы начали синеть, сама же побледнела в одно мгновение. Олег схватил телефон и вызвал «скорую помощь», но ответ просто ошеломил его:

– У нас нет бензина.

Олег выругался матом, что даже в чисто мужских компаниях не позволял себе. Мысли лихорадочно работали, ища выход. Номер Петровича он набрал рефлекторно.

– Петрович? Это Олег. У меня беда. Дочка задыхается. Приступ астмы. «Скорая» не приедет.

– Жди, – отрывисто бросил Петрович и отключился.

Олег заметался по квартире, хватаясь за вещи и натыкаясь на мебель. Он был в панике. Перебрал всю аптечку, хотя и сам не знал, что давать Розе в таких ситуациях. Время тянулось мучительно долго. Казалось, целая вечность прошла, прежде чем он услышал клаксон машины Петровича. Подхватив девочку на руки, он выскочил из дома. Задняя дверка «Жигулей» Петровича была предусмотрительно распахнута. Олег буквально нырнул в салон.

– Гони! – выдохнул он.

И старик не пожалел свою старенькую машину, выжимая из нее последние силы. До города домчались за считанные минуты. Не успела машина окончательно остановиться, а Олег уже вылез из салона и бросился в больницу. В приемном отделении сидела в гордом одиночестве медсестра.

– Быстрее! – с порога закричал Олег. – Ребенок умирает!

И тут же отделение заполнилось работниками в белых халатах. Девочку госпитализировали. Олег устало опустился на кушетку. Его трясло. Медсестра задавала ему вопросы, но он не слышал ее. В голове стучало: «Лишь бы все было хорошо. Лишь бы мы успели. Господи, помоги ей!». Медсестра протянула ему стакан с успокоительными каплями. После их приема он смог ответил на вопросы.

– Фамилия, имя?

– Широкова Роза.

– С какого года?

– Шесть лет ей.

В кабинет несмело заглянул Петрович, которого Олег попросил:

– Позвони мне домой. А то жена вернется, беспокоиться начнет.

– Как она? – спросил старик.

– Пока не знаю.

Тот в ответ лишь слабо кивнул и осторожно прикрыл дверь. Потянулись минуты ожидания. Что может быть хуже таких минут? Ничего! Врач долго не приходил, и Олегу казалось, что это плохое предзнаменование. В мыслях он вновь прожил последние месяцы, взглянул на себя со стороны и ужаснулся. Он сам завязал этот узел, который отравляет жизнь всем близким и любимым. И Лине, и Андрюшке, и Розочке. А надо было всего-то: улыбаться. Просто улыбнуться один раз. Наконец-то, в приемную вошел доктор, и Олега словно катапультой приподняло с кушетки.

– Ну, как, доктор? – он схватил его за рукав белого халата.

– Кризис миновал. Вы вовремя привезли девочку.

Напряжение опустило Олега, силы окончательно покинули, и он плюхнулся на кушетку, спрятав лицо в ладонях. Через несколько минут взял себя в руки, поблагодарил врача с медсестрой и вышел на улицу. Над городком властвовал теплый вечер, лишь с моря ползла легкая и нежная прохлада. Он закурил.

– Олег! – окликнули его. Он обернулся и увидел бегущую к нему жену. Уронив папиросу, Олег бросился к ней навстречу. Поймал в объятья и крепко прижал к себе.

– Ничего. Все уже позади. Самое страшное уже позади, – шептал он, вытирая ей слезы. Не замечая того, что и сам плачет. – С нашей девочкой все теперь будет хорошо. Я обещаю тебе.

 

Розовая жемчужина

=== 1 ===

Марина Сычёва в последние дни все чаще ловила на себе изумленные взгляды и сокурсников, и соседей по общежитию. Сама стала замечать, что сильно изменилась. Не внешне, а внутренне. Она познала любовную лихорадку и не смогла скрыть счастливое состояние. Ее зеленоватые глаза искрились, полноватые губки непроизвольно расплывались в миловидной улыбке, вследствие чего на щечках появлялись чудненькие, миленькие ямочки. Все жесты, движение, походка стали невесомыми, воздушными, полными пластики и изящества. Доселе неведомое чувство полностью подчинило ее, заполняя блаженной негой каждую клеточку. Природная отзывчивость, приветливость и доброта достигли своего апогея. Она одаривала всех окружающих своим оптимизмом и прекрасным настроением. Вот только на вопрос «кто же этот счастливчик?», Марина не могла с точностью ответить. Да, то была удивительная ситуация, которая начиналась так банально и тривиально.

Сычева была потомственной активисткой. Отец – коммунист с твердыми убеждениями, работал на заводе парторгом. Мать – профсоюзный лидер. С детства Марина впитала атмосферу заседаний, съездов, бюро. Даже играла она в такие же игры, писала протоколы, собирала взносы, составляла стенгазеты и агитационные плакаты. И ничего удивительного не было в том, что в институте она выделялась своей активностью, замашками лидера. И вскоре была избрана секретарем комсомольской организации. Старшие товарищи прочили ей блестящее будущее именно на этом поприще, а не в педагогике. Среди прочих обязанностей Марины был и контроль порядка в общежитии. Поэтому она частенько прохаживала по этажам общаги, заглядывала в комнаты, делала замечания и регистрировала пожелания и жалобы студентов. Особые хлопоты ей доставляли субботние вечера, когда в актовом зале проходили дискотеки. Ребята предпочитали на это культурное мероприятие приходить в подпитии, с чем Марина и пыталась бороться.

В тот памятный для себя вечер она, как обычно, проходила по коридорам и неожиданно увидела, что дверь в кладовую комнату была чуть приоткрытой. Она зашла, щелкнула выключателем, но лампочка так и не загорелась. Ради экономии в коридорах общаги царил вечный полумрак, и кладовая была без единого окна, то что-либо разглядеть было большой проблемой. Хоть глаз коли, как говорится в народе.

– Кто здесь? – тихо поинтересовалась она.

– Я, – раздался ответ откуда-то из дальнего угла.

– Кто «я»?

Послышался легкий шорох и неспешные шаги. Марина вздрогнула, когда совсем рядом услышала:

– Я, – голос принадлежал парню.

В это время в коридоре послышались громкий топот и голоса нетрезвых будущих педагогов. Парень прикрыл дверь, скрежет ключа в замке.

– Ты чего?

– Тихо, – попросил он. И Марина почему-то послушалась его. А он нашел в кромешной темноте ее руку, взял в свою. И осторожно повел вглубь комнаты, говоря шепотом:

– Осторожно, здесь очень узкий проход между разбитыми тумбочками и старыми койками.

В чем Марина и убедилась, несколько раз стукнувшись довольно болезненно об острые углы. Наконец-то путешествие закончилось.

– Садись.

– Куда? – они по-прежнему говорили шепотом.

– Здесь кровать. – Незнакомец сел и вынудил присесть и Марину, держа ее за руку. Они прикасались плечами, она чувствовала его дыхание.

– Кто ты?

– Студент.

– А что ты тут делаешь?

– Слушаю.

– Чего?

– Жизнь общаги изнутри. – В голосе звенели нотки интриги, и Марина безвольно поддалась ей.

– И как? – заинтересованно спросила она.

– Супер! Очень интересно, котенок. – Добавил он с нежностью.

– Котенок?

– Я тебя называю так.

– Меня? – удивленно вскрикнула она, но осеклась и вновь перешла на шепот. – Ты знаешь меня?

– Конечно. У тебя удивительно нежный и мелодичный голос.

– А почему «котенок»?

– У меня в детстве был котенок. Такой же рыжий и зеленоглазый, как ты. – Парень говорил все тише и тише, и Марина непроизвольно склонялась к нему все ближе и ближе. Пока он не коснулся горячими губами ее влажных губ. Словно огнем опалило, и благодатное тепло пробежало по всем жилкам. Марина, опомнившись, отшатнулась.

– С ума сошел?! – хотя и не подняла тональность, но в голосе преобладали металлические нотки. – Что ты себе позволяешь?

– Это не я. – Виновато ответил парень.

– А кто? – опешила Марина от такого нахальства.

– Любовь.

Сердечко замерло на мгновение, а потом забилось в бешеном ритме.

– Любовь, – вновь нежно повторил он.

Но Марина уже успела взять себя в руки:

– Так, хватит! Ну-ка, быстренько выведи меня из этой берлоги. – Только сейчас осознала, что он все еще держит ее за руку. Резко выдернула. Что-то запрыгало по полу, покатилось. – Ой! – выдохнула она, потрогав колечко. – Я так и знала.

– Что?

– Из кольца выпала жемчужина. Розовая, очень редкая. У тебя есть спички?

– Нет.

– Что же делать?!

– Ты не волнуйся, я обязательно найду её.

– Ага. А я даже не знаю, кто ты. Как я могу тебе довериться?

– А ты приходи сюда. Только так же тихо и незаметно. Я тебе назначаю свидание.

– Вот еще! – Марина вскочила с койки. – Ну-ка, проводи меня.

Парень тяжело вздохнул, встал, вновь беря ее за ладошку. Прошли узким проходом к двери. Он открыл ее. Марина пыталась хоть немного разглядеть лицо незнакомца, но ей это не удалось.

– Кстати, откуда у тебя ключ? – оказавшись в коридоре, в ней проснулся активист.

– Дубликат, – ответил он, закрывая дверь.

Мысли об этом загадочном парне не покидали ее. Даже повлекли за собой бессонную ночь. «Это самое романтическое и самое таинственное свидание в моей жизни». – Резюмировала она.

 

В институте выходила своя еженедельная газета. В единственном экземпляре она красовалась на стенде в центральном фойе института. Хроники событий, анонсы, объявления и поздравления. Вот, главным образом, что публиковалось на страницах газеты. Хотелось, конечно, разнообразия, но…. Редколлегия собиралась один раз в неделю, просматривая накопленный материал, рецензировала. Сычева входила в состав редколлегии в качестве цензора. Деканат целиком доверял ей. Да и все, кто был рядом с Мариной, чувствовали себя более уверенно и раскрепощенно. Она умела сама писать отличные заметки и репортажи, с помощью которых газета не была катастрофически серой и скучной. Студенты неохотно шли на контакт, не принимали активного участия. Но сегодня, кажется, был особый случай.

– Смотри, Марина, стихотворение. И на мой вкус, очень даже симпатичное. – Протянул лист бумаги художник газеты. Сычева прочитала стихотворение. Лирическое. Каждая строчка дышала нежностью и любовью. Неожиданные, но очень удачные рифмы, темп. Всё выдержанно, всё гармонично.

– Отлично. Наконец-то, и у нас появился поэт. Изюминка номера. Влюбленный поэт? Что ж, псевдоним он выбрал под стать теме стихотворения. – Она вернула лист.

– В номер?

– Конечно.

– Приписка тоже.

– Какая? – не поняла Марина.

– Посвящение.

– Кому?

– Написано «Котенку посвящается».

– Котенку? – изумление и восторг ворвался в душу. Яркий румянец залил лицо. Как не правы те, кто утверждают, что рыжие не краснеют. Еще как краснеют! Марина боялась, что ребята заметят ее смущение и растерянность.

– Да, – она с трудом выдавила из себя коротенькое слово и поспешила покинуть комнату. Прошла в уборную, умылась холодной водой. Глянула в зеркало. Что ни говори, но не каждой девушке посвящают стихи. А уж тем более такие хорошие. Пыталась все дни отгонять навязчивые мысли о незнакомце. Но он сам напомнил о себе, и таким изысканным способом. Но кто же он? Кто? Марина теперь все пристальней вглядывалась в парней. Надеялась перехватить чей-либо взгляд, который и выдаст его. Да разве можно найти его среди тысячи студентов. Столько факультетов, курсов. Целый городок. И среди этой разношерстной толпы бродит он. Влюбленный поэт. Была единственная возможность найти его – вновь прийти к той самой кладовой комнате.

Только гордость и воспитание долго сопротивлялись всплеску чувств. Да еще это стихотворение словно вдохнуло его, наполняя себя целиком. Самопроизвольно отложилось в памяти, она часто декламировала его про себя. И не выдержала. Дождалась, когда коридор опустел, погружаясь в привычный полумрак, и подошла к кладовке. Тихо постучала, но за дверью висела гробовая тишина. Марина повторила попытку, добавляя шепотом в замочную скважину:

– Влюбленный поэт, открой. Это я. – И тут же уловила легкий шорох. Потом дверь приоткрылась:

– Заходи.

Совсем по-другому она собиралась поступить, но вновь, как и в первый раз, потеряла над собой контроль и переступила порог, окунаясь в кромешную тьму. Поэт закрыл дверь. Они стояли напротив друг друга, чувствуя дыхание. Казалось, что парень отлично видит в темноте. Он легким движением руки убрал локон волос с ее лица. А потом прижал ее к себе, и их губы слились в горячем поцелуе. Накрыла волна, «мурашки» пробежали по спине, голова медленно закружилась. Прерывистое дыхание вырывалось из груди.

– Ты прелесть, – в самое ушко прошептал он, теребя ее прическу.

– Ты нашел жемчужину? – она перевела разговор в иное русло.

– В следующий раз.

– Точно?

Он тихо засмеялся, еще крепче прижимая Марину.

– Значит, ты придешь еще раз.

– Я!? – она собиралась возразить, но поэт не дал ей такой возможности. Стал покрывать ее лицо горячими поцелуями, от которых кружилась голова, теряя способность здраво мыслить.

 

Таки встреч было несколько. И он не спешил открываться перед ней, назвать своё имя.

– Пусть это еще некоторое время остается тайной.

И она безвольно соглашалась с ним, в благодарность получала изумительно красивые стихи, присылаемые инкогнито в редакцию газеты.

 

=== 2 ===

Сычеву вызвал в ректорат сам профессор Обломов.

– Садись, Марина. Разговор у нас долгим будет, нелегким.

Марину такой дебют нисколько не смутил, не ошеломил. Вины за собой она никакой не чувствовала.

– Что собираетесь предпринять с Воронковым?

– Воронковым?

– Да, – развел руками Обломов. – Воронков Павел, третий курс физмата.

– Извините, Федор Петрович, я что-то не совсем понимаю. Я не в курсе.

– Да? – удивился профессор. – Об этом уже второй день гудит весь институт, и только комсорг не в курсе. Стыдно должно быть, товарищ Сычева. Да и вообще, в последнее время ты витаешь в облаках, а пора бы вернуться на землю.

– Извините, – легкий румянец залил ее лицо. Она опустила глаза. А профессор продолжал в том же саркастическом тоне:

– Довожу до твоего сведения, что Воронков выкинул вопиющий номер. Оскорбил Говоркову Надежду Георгиевну. Заслуженного учителя СССР, между прочим. Демонстративно покинул аудиторию, хлопнув дверью. И я считаю, что комсомольская организация не вправе пройти мимо такого.

– Хорошо, Петр Федорович, мы вызовем Воронкова на бюро, разберемся.

– Работать надо, Сычева, самим, а не ждать подсказки старших товарищей.

– Извините, – в очередной раз произнесла Марина и встала. – Больше это не повторится.

– Ладно, ладно. – Он тоже встал и проводил Марину до двери, где еще немного задержал. – А что собираетесь предпринять? Какие меры применить?

– Там видно будет, – она просто пожала плечами.

– Рекомендую подумать о его исключении, – масляно улыбнулся профессор. Марина оставила его предложение-приказание без ответа.

Вечером она в экстренном порядке собрала актив бюро. Разговор был не официальным, без протокола.

– Ребята, кто знает, что произошло на лекции Говорковой? Что натворил Воронков?

– Я знаю, – отозвалась Ольга. – Я же учусь в одной группе с Пашей.

– И что же? – нетерпеливо поинтересовалась Марина.

– Не знаю, как и рассказать, – замялась девушка.

– Как есть, так и говори, – приказал Геннадий.

– Вообще, вся группа объявила негласный бойкот. Дело в том, что Надежда Георгиевна задает объемный дополнительный материал, биографии великих математиков и физиков. А мы и по основе запариваемся и, короче, не очень напрягались. А тут она решила проверить, естественно, вся группа не была готова. А она поднимает только Воронкова и давай его ругать, словно это он один не готов.

– А он?

– А он молчал. Он вообще молчун ужасный. Каждое слово приходится покупать. И по жизни он – волк-одиночка. Ни друзей, ни подруг, ни общественных дел.

– Это подозрительно, – буркнула Марина.

– Давай по существу, – попросил Гена.

– Потом Говоркова вроде успокоилась, и Воронцов сел, – продолжала Оля. – А она вдруг как закричит: «Кто тебе разрешил садиться? Встань, когда разговариваешь с учителем». А Паша отвечает: «У меня нога болит». И сидит с невозмутимым лицом.

– Какая нога? – не поняла Сычева.

– Он инвалид. Хромает на левую ногу.

– А, – протянула Марина, припоминая, что встречала несколько раз в институте этого парня. В очках, с усами и угревой сыпью на лице. Довольно непривлекательный тип.

– Говоркову это, видимо, сильно задело, и она разошлась не на шутку. «Ты должен хорошо учиться, ты инвалид, и только красный диплом откроет тебе дверь в педагогику. Только отличные знания помогут тебе завоевать авторитет у школьников. Потому что больше у тебя достоинств нет и быть не может».

Все в таком плане. Ну, Паша встал и покинул аудиторию, громко хлопнув дверью. Вот и все.

– Все? – переспросила Марина, понимая, что дело оказывается не таким уж и легко решаемым.

– Надежда Георгиевна сначала растерялась, потом слезы, истерика. Только и повторяла, что так ее еще никто не оскорблял, проявляя дикое неуважение.

Повисла тишина. Ребята смотрели на Сычеву, что скажет она.

– Нам посоветовали исключить его из комсомола, – честно призналась она.

– Исключить? – это немного обескуражило ребят.

– А не слишком сурово? – попыталась разрядить напряжение Оля. – Все мы немного виноваты, да и Надежда Георгиевна …

– Может, строгий выговор вкатить и потребовать публичного извинения перед Говорковой?

– Не знаю, – Марина была в растерянности. – Не знаю. Давайте завтра соберемся часов в семь. Вызовем Воронкова. Поговорим и вместе что-нибудь придумаем.

На том и решили.

Марина мучительно искала выход. Терялась, не могла точно определить свое отношение к этой ситуации. Такое было впервые в ее жизни. Необходимость принятия трудного неоднозначного решения, и она растерялась. А помощь пришла неожиданно и так своевременно. В лице отца. Он приехал в командировку и, естественно, навестил дочь. Марина безумно обрадовалась. Соседки по комнате тактично оставили их наедине, и Марина в подробностях описала сложившуюся ситуацию. Ждала мудрого совета отца, которому доверяла безоговорочно и целиком.

– Что ж, – он теребил мочку уха, выдавая волнение. – Тебе придется нелегко, доченька.

– Папа, – жалобно протянула она. – Я это знаю. Посоветуй что-нибудь.

– По-моему, стоит прислушаться к парторгу. Все-таки он взрослый человек, много повидавший в жизни. Старый коммунист, уважаемый в высших кругах власти. Он знает, что говорит. А этот парень….

– Воронков.

– Да, Воронков – не простой орешек. Тем более отлынивает от комсомольской жизни. Это плохо его характеризует. Может случиться так: вы оставляете его в рядах комсомола, а он через несколько лет совершает такое, что все вокруг ужасаются. И вспоминают, что ты в свое время защищала его. И это вряд ли положительно скажется на твоей карьере.

– А если наоборот? – после некоторого раздумья предположила Марина. – Если он совершит какой-нибудь подвиг? И мне будет стыдно. – Она пыталась просчитать все возможные варианты развития ситуации, чтобы найти оптимально правильное решение.

– А это будет означать только одно – парень исправился, осознал, и урок пошел ему только на пользу.

Марина вновь задумалась, а отец обнял ее за плечи, спешил успокоить:

– Решение придет само собой. Ты сама это осознаешь, как только начнется заседание. Почувствуешь, как вести себя, что говорить, и какое решение следует принять. Может, и Воронков пойдет на попятную, извинится.

– Спасибо. – Поблагодарила Марина, и наконец-то душевное спокойствие вернулось к ней.

 

Воронков был абсолютно спокойным и невозмутимым. Никакие чувства, ни эмоции нельзя было прочитать на его словно окаменевшем лице. Да и по голосу, там паче. Он был сильно простужен, и голос был искорежен, какой-то ржавый и охрипший. Рассказал он очень коротко:

– Невыученный материал не дает повода для оскорбления. Мое чувство собственного достоинства не позволило мне выслушать до конца бред истерички.

Все впали в легкий шок от такого открытого заявления. И вновь все взоры комсомольцев были направлены на своего лидера. Молчание непозволительно затягивалось, и Воронков прохрипел:

– Говори же. Видишь, никто не имеет своего мнения. Все ждут решения вожака. – Усмехнулся он, и усмешка перекосила его лицо.

– Может, это не чувство собственного достоинства, а самолюбие? Болезненное самолюбие? – Марина медленно выходила из оцепенения, чувствуя, как возвращается уверенность и злость.

Воронков оставил ее едкое замечание без ответа. Вид его был отрешенным, словно в мыслях он был где-то далеко-далеко, и совсем не его судьба решалась в данный момент.

– Мы хотели вынести тебе строгий выговор. Но при условии, что ты публично извинишься перед Надеждой Георгиевной.

– Нет. Это она должна извиниться. – Прохрипел он, вновь усмехнулся.

– Ну, знаешь! – эмоции переполнили ее. – Это уже переходит все границы. А ты словно и не чувствуешь никакой вины перед собой?

– А я и не виноват. Даже ты прекрасно это понимаешь.

– Как это? – опешила Марина, хотя где-то глубоко в душе тоже придерживалась именно этой точки зрения.

– Ты привыкла действовать по указке старших товарищей. – В его голосе скользил плохо прикрытый сарказм. Марине стало жарко и даже чуточку страшно. И опасения эти сбылись.

– Вы же заранее уже вынесли мне вердикт – исключение! К чему тогда разыгрывать целое цирковое представление? Союз молодежи! Насильственно заставляете вступать….

– Ты понимаешь, что ты говоришь?! – вскрикнула Марина. Ей так хотелось остановить этого паренька. Крикнуть, чтобы он замолчал, что крамольные речи влекут за собой неисправимые последствия, которые способны перечеркнуть всю жизнь. Но промолчала. Холодный рассудок победил вспышку эмоций, да и Воронков не пытался продолжить.

– Ты сейчас замахнулся на святое. В иные времена тебя бы к стенке поставили. И я рада, что вовремя раскусили тебя. Ты недостоин носить гордое имя комсомольца. – Она перехватила взгляд присутствующего тут Обломова и добавила решительно. – Ты недостоин учиться в нашем институте.

Воронков положил комсомольский билет на краешек стола и вышел из аудитории.

 

В экстренном выпуске газеты Сычева написала большую статью, где призывала всех комсомольцев быть внимательными, бороться с теми, кто не понимает высокого долга перед партией и родиной. Укрепила свои мысли цитатами Ленина. Статья была живой и горячей, чем очень понравилась старшим товарищам. Ей объявили благодарность по комсомольской линии. Марина стала героем, центром всеобщего внимания. Гордость переполняла ее. Но … как оказалось, была и обратная сторона медали. В редакцию институтской газеты пришло опять письмо от «Влюбленного поэта».

«Самое страшное в жизни – это разочарование. И я познал его.

Я видел, я чувствовал, я знал, что ты была на стороне Воронкова

Пашки. А поступила кардинально противоположно. Пошла

против себя. И это было так убедительно, что становится страшно.

Ради высоких непонятных идеалов и теплого местечка на

карьерной лестнице ты можешь переступить через любого. Прощай».

Вместо подписи – красивый вензель из двух букв «В» и «П». Медленно до нее доходил смысл письма. А потом такая боль сжала грудь – не выдохнуть, не вдохнуть. Слезы градом потекли из зеленых глаз, падали на лист бумаги, размывая буквы. Это был конец. Конец первой и такой нежной любви. Влюбленный поэт ушел, так и не раскрыв подлинного имени. Марина несколько раз ходила к той самой кладовке, стучалась, просила дать возможность объясниться, но в ответ лишь звенела гробовая тишина.

 

 

=== 3 ===

Марина готовила праздничный ужин. Как-никак, а сегодня у нее юбилей – пятьдесят лет. Пока крошила салаты, пока запекала утку, фаршированную грибами, мысленно она прожила вновь свою жизнь. По большому счету, жизнь не удалась. Так и не поработав ни одного дня по специальности, Марина ушла в райком партии, потом обком. Всегда на руководящих постах. Заседания, бюро, протоколы. Статьи в газетах, лозунги на митингах, призывы на субботниках. И вдруг все в одночасье закончилось. Развалился СССР, партия превратилась в посмешище и изгоя. Идеи оказались ложными, достижения – дутыми. Она осталась у разбитого корыта, ни работы, ни опыта. Пришлось все начинать с нуля, и это было очень трудно. Трудно в таком возрасте переустраивать свою жизнь, привычки, мировоззрение.

Да и в личной жизни – тоже ничего радужного. Она так и не вышла замуж. Помнится, все пыталась отыскать влюбленного поэта, но безрезультатно. Он словно в Лету канул. Были, конечно, и поклонники, и воздыхатели, но… Почему-то всегда сравнивала их с поэтом, и все проигрывали в нежности, в романтике, в любви. Ни с кем не было так хорошо и легко. Потом работа полностью увлекла ее, на себя махнула рукой. Опомнилась в тридцать пять. Родила ребенка, которого и вырастила одна.

Вот теперь и ждет его. Придет сейчас из спортивной секции, сядут они вдвоем и отметят сей грустный праздник.

Приход сына отогнал невеселые мысли. И ужин как раз подоспел. Сидели они на маленькой кухоньке и ужинали. Сын Саша красочно рассказывал о тренировке, о спарринг-поединке, чем доставлял матери огромное удовлетворение.

– Ой, мам! – он буквально подскочил на стуле. – Я же совсем забыл о подарке.

– Саша, – с улыбкой протянула Марина.

– Сейчас, – сын выскочил из кухни.

Марине было очень приятно. Ведь финансовые дела у них были не очень хорошими, приходилось во всем экономить, во многом отказывать себе. Значит, Саша копил из карманных денег, не ходил в кино, не ел мороженное. И накопил-таки, скорее всего, на книгу. У Марины была большая библиотека, которую начинали собирать еще ее дедушка и бабушка.

– Вот. – Саша положил на стол книгу.

– Спасибо, – счастливая улыбка коснулась ее губ. – Большое спасибо.

Она взяла книгу в руки и прочитала название: «Розовая жемчужина».

– Я только из-за названия и взял. Ведь розовая жемчужина – твой талисман. Так пусть и эта книга тоже принесет тебе удачу.

– Конечно. – Марина открыла книгу где-то посередине. Это был сборник стихов. Вчиталась в первое попавшееся стихотворение и … Жар накрыл ее. Строчки были до боли знакомы. Каждая строчка, каждая буква, каждая точка. Прошлое ворвалось в душу, сметая все на своем пути. Таял голос сына, куда-то уходил, удалялся. В этот миг для нее существовали только эти строчки, только память. Она медленно закрыла книгу. Сейчас наконец-то и узнает имя влюбленного поэта. Сначала бросился в глаза красивый вензель из двух букв и лишь потом имя автора – Воронков Павел. Воронков? Пашка?

Вздрогнула слезинка на кончике реснички, задрожала и почему-то громко плюхнулась как раз на имя поэта.

 

2002 год.

 

Комментарии: 0