Дмитрий Манцуров

Веское слово

«Каждый человек должен сказать своё веское слово», – как-то заявил один мой хороший приятель.

Может оно и так, но по мне это звучит немного затёрто или даже слишком уж монументально, если хотите.

Я много с ним спорил и часто вскипал от этих изречений, которыми он сыпал на каждом шагу и даже мог бы послать его к чёрту. К счастью, он знал много историй, которые рассказывал, скажу я вам, довольно недурно. И хотя он много знал и ещё больше говорил, из всех его выражений запомнилось лишь это, и вот почему.

В один из слезливых осенних вечеров он пришёл ко мне мрачный и нахохлившийся не в пример обычного. Я был несколько сбит с толку его неожиданным визитом, потому что именно в тот вечер собирался на весьма важную для меня встречу. Попросив чаю, он плюхнулся в кресло прямо в мокром плаще и уставился в пол. Вот уже битых десять минут он всё смотрел на него, не меняя позы. Я успел принести чашки, поставить поднос с бутербродами и только хотел спросить, в чём причина его столь тяжёлого состояния, как он отчего-то скривился и грустно воскликнул:

– Собачья жизнь! Понимаешь?!

– Что случилось Степанов? – раздражённо спросил я, садясь напротив.

– Ты знаешь моего друга, Ивана Валерьевича Шабалина?

– Нет. – Искренне признался я.

Странное дело, у моего приятеля, оказывается, был друг, о котором он ни разу не упоминал.

Услышав мои слова, он нахмурился и упрямо посмотрел мне в глаза, будто знал что вру, но потом, что-то тщательно обдумав, успокоился. Вообще в тот вечер Степанов стал какой-то уж совсем странный. Он, помню, то сильно нервничал, то через секунду бледнел и хватался за сердце, а порой, и вовсе раздосадованный, вскакивал и мерил шагами комнату. Хотя я понимал, что это можно было списать на его чрезвычайную чувствительность, но….

 

– Я познакомился с ним случайно, хотя видел его много раз бессмысленно бродившим по улице. – Начал он. – Был этот человек сухощав, низок ростом и не в пример назойлив. Несмотря на свой возраст, быстро клонившийся к пенсии, хватку Шабалин не потерял и если уж встретит кого знакомого, то заговорит, закружит и задёргает так, что захочется от него бежать, сломя голову, до полного изнеможения. Его маленькая голова со сморщенным вытянутым лицом, длинным ноздреватым носом и почти чёрными пустыми глазами походила скорее на голову стервятника. Эти черты в нём всегда меня отталкивали. Иногда я даже переходил через дорогу, чтобы только не встретиться с ним нос к носу. Передвигался Иван Валерьевич, смешно сказать, короткими перебежками, ходил в одном и том же старом кримпленовом костюме, засаленной джинсовой «бейсболке» и часто тихо досадовал на тупоумных, недалёких людей, которых «теперь развелось не в меру». В общем, первое впечатление он производил весьма неприятное. К слову, Жил Иван Валерьевич на Крымской улице по соседству со мной в маленькой квартирёнке с сырыми стенами, женой Ларисой Алексеевной и почти взрослой дочерью Леной…..

Он, почему то запнулся на последних словах и надолго замолчал.

– И что же?

– Мы незаметно с ним сошлись и, если уж совсем быть откровенным, стали почти друзьями. Добрейший человек оказался! – Шумно отхлебнув, заверил меня Степанов. – Последнюю рубашку отдаст! Увидит какую-нибудь дворнягу на улице, тут же домой тащит, откормит, выходит и отпустит. Но бывало и пнёт с досады. Его стихийное свойство характера проявлялось во всём и всюду. То один, то другой, то третий. Только при жене был кроток как ягнёнок, оттого, наверное, что Лариса Алексеевна обладает крутым жёстким нравом и статью особой силы. Живут они бедно, едят не всегда, ходят всё в одном и том же. Ну да это я уже говорил.

– Постой! А как познакомились-то? – Нетерпеливо перебил я Степанова.

У него, почему-то дёрнулась щека.

– Я же сказал, случайно! – Сквозь зубы процедил он, чтобы окончательно не выйти из себя.

– Но…

– Да в «чепке», твою мать! – Не помня себя, заорал Степанов во всё горло, но тут же взял себя в руки – Извини. Что-то я сегодня не в духе. Давай-ка, лучше, ещё чайку организуем.

Озадаченный и смутившийся до крайности я поспешил на кухню и скоро вернулся, захватив с собой чайник и заварник. Его нервозность понемногу начала передаваться и мне. Разливая, я изрядно пролил на столик, но Степанов будто этого не заметил:

– И ведь возразить ничего не может, а Лариса Алексеевна, бывало, и в дом не пускает, кричит «Оставайся со своими шавками на улице, сволочь!»

Про алкашей и остальных, которые у него в долг просить ходили, вообще молчу. С лестницы спускала. Отказать этим падшим людям он не смел, характер уж слишком мягкий сразу делался, сговорчивый, не в пример жене.

...За окном опять заморосил мелкий дождь. Где-то совсем близко громыхнуло, сверкнула молния. Степанов вскочил и заметался по комнате. Я с перепугу – вместе с ним.

– Да это же просто молния! – опомнившись, засмеялся я в голос.

Степанов молчал. Закурили…

– Однажды прихожу к нему в гости под выходной, смотрю, а он на лестнице свернулся калачиком, руки между коленками зажал и лежит, тихо так лежит, точно совсем издох. «Что ты?!» – кричу. – «Вставай! Опять жена?»

А он оправился, стряхнул с себя грязь и с досадой:

– Опять.

– Вот ведь стерва!

– Она женщина хорошая, говорит, только маленько недопонимает иногда. Так что ж?

И так у него все были хорошие, только немного недопонимают, недоучивают, недодумывают.

– Лариса-то ночевать пустит?

Он тогда как-то особенно вяло пожал плечами, мол, «кто его знает». Я повёл Ивана Валерьевича к себе. Взяли водки и просидели до полуночи. Говорили о политике, политиках, «звёздах», жизни вообще. Ну, ты знаешь, как это иногда бывает в хорошей компании. В конце заключили, что политика – дело гнилое, политики и «звёзды» – дрянь, а жизнь тем более, да и настроение испортилось окончательно. Я даже не сразу заметил, когда он успел довольно поднабраться. Сидит на стуле, чуть покачиваясь, глаза мутные, тусклые, ног не чувствует.

– Шабалин, брат, – говорю ему, – не перебрал?

...Бутерброды закончились. Рассказывая историю, мой приятель стал совсем красный. В нём появилось столько жара и волнения, что я стал непроизвольно барабанить пальцами по подлокотнику и поминутно открывать рот, с нетерпением ожидая следующего поворота событий. На улице совсем стемнело, и я равнодушно подумал о том, что встреча не состоялась, да и бог с ней. Признаться честно, Степанов меня поразил много больше, чем рассказ, и я никак не мог взять в толк, что с ним творится. Мне стало казаться, что он сходит с ума.

Степанов совсем перестал замечать меня и теперь рассказывал скорее сам себе:

– У меня на кухне было душно и накурено, вода мерно дробилась каплями о гору немытой посуды. Он вдруг посмотрел на меня так внимательно, что аж под лопатками засверлило и говорит, уйду я от неё.

– От кого?

– От Лариски своей. Не веришь?!.. Допекла, крыса, всю душу вырвала!.. Я на работу – она щенят моих выкинет. Домой – пилит, «неудачник, лицемер, дрянь!». К людям в закусочную – «Пьяница, алкашина, да чтоб ты сдох!».

– А дочь как же?

– Да не моя она!

– Как не твоя?!

– А так. Знаю, нюхом чую, от меня ничего нет. Только качества Ларисы Алексеевны впитала, такая же заноза. Не могу её полюбить и всё, как чужая. Утром же пойду. Да! Пойду и скажу им стервам!

Слушай, Степанов, я вот тут по поручению жилконторы на ремонт дома собираю. Скажи веское слово!

Иван Валерьевич полез в карман брюк и извлёк какую-то засаленную мятую бумажку и ручку. Развернув и разгладив о стол, я с трудом разобрал подписи соседей и примечание: «Оплата по окончании работ взимается в полном объеме без исключения».

– А чего? И скажу! – И подписал.

– Эхх! – Пьяный Шабалин удовлетворённо крякнул, с чувством хватил кулаком по столу от радости и, потеряв равновесие, упал со стула. Чуть плиту не снёс!

Утром он ушёл. Шли дни, а Шабалин не появлялся, сварливая бабка этажом ниже пустила сплетню что пьёт, а жену с ребёнком выгнал на улицу, или, что пьёт, а Лариса Алексеевна первая, не выдержав скандалов, сама забрала дочку и уехала к родителям. Как стал жить один, шум в его квартире всё время, то стонет как-будто, то кричит, то поскрипывает. Долго это продолжаться не могло и в одну из таких беспокойных ночей вызвали милицию. Но видимо забаррикадировался Иван Валерьевич крепко. Долго ломали дверь. К тому времени на лестницах довольно собралось людей, кто в халатах, кто в трусах. Наконец, когда взломали и вбежали, надеясь найти неизвестно что, шум смолк. Хозяина после некоторых усилий извлекли из кладовки, в которую тот с испуга забился, и сначала жестоко избили, для порядка. Не найдя решительно ничего криминального, ещё несколько раз пнули с досады и уехали. Он сидел на полу с разбитым в кровь лицом и плакал. Никогда не видел, чтобы Шабалин плакал. Мягкий он человек, добрый, иногда даже захребетный, но чтоб в слёзы. Никогда!..

Степанов поперхнулся и сделал несколько жадных глотков. Видно было, что долгим разговором он окончательно иссушил рот.

– Может, хватит уже. Ночь ведь. – Жалобно попросил я, чтобы мой бедный приятель, наконец, оставил эту историю и не воспалял себе мозг всяким вздором.

– Нет, я расскажу… Я должен!.. Долго он один не жил, не мог один, к людям тянулся. Сошёлся с одной женщиной, Сириной, кажется. Её сын Антон работал в Москве и наезжал редко. Противная личность, скажу я тебе, видел, как-то с Шабалиным шёл. Бывают такие люди, смотришь вроде и одет прилично, и черты чуть не благородные, а всё равно, что-то отталкивает.

– А! Иван Валерьевич! Здорово! – Закричал я ему.

– Здорово!

Протягиваю руку парнишке. Он руки не подал, враждебно скосил на меня злые глаза и отошёл в сторону. Сам Шабалин был бодр и румян, даже поправился немного.

– Как жизнь? Как ремонт? – Весело спросил он.

– Да вроде живой пока. Заканчивать скоро будут, так по мелочи осталось.

– По мелочи говоришь? – Шабалин почему-то радостно потёр руки, но быстро спохватился и продолжил. – Поздравляю! А я вот с новой женщиной, в новом доме живу, это сын её, недавно приехал.

Тут я увидел, что он почему-то замялся и опасливо заглянул мне через плечо, туда, где стоял Антон.

– Женщина она хорошая, только маленько недопонимает иногда. Деньги отбирает, да каждый день что-то выдумывает, чтоб без дела не сидел. Прямо на шею села. Ничего, я всё равно заначку одну при себе держу. Так что ж?

Иван Валерьевич картинно развёл дряблыми руками и лукаво подмигнул:

– Зато всегда сыт и одет. Квартиру сдаю. Женщина моя склонила. Но по правде тебе скажу, жду, когда договор закончится. Так я их взять не могу, не прилично, а как закончится, уйду. Не моё это.

Всё это Иван Валерьевич говорил мне почему-то шёпотом и под конец прямо в ухо. Он увидел удивление на моём лице и со вздохом добавил:

– Так что ж?

Помолчали. Потом он вдруг резко подался ко мне и быстро заговорил в лицо:

– Скучно у вас тут! Эх, и скучно. То одно, то другое, то третье, а всё одно – тупоумных теперь развелось не в меру.

– Сдурел что ли! – заорал я ему и затряс, сцепив за отворот пиджака.

 

* * * 

Почему-то перестали идти часы, но рассказ так завлёк меня, что я весь подался вперёд и, не замечая ничего вокруг, протянул:

– Нуу!!

– Бейсболка с его головы упала на асфальт!

– Тьфу! – Теперь уже совсем расстроился я. – И что?

– Рога! – Смертельно побледнев, выдохнул Степанов.

– Какие ещё, на хрен, рога?! – Вскочив, закричал я.

Теперь мне было жалко потраченного времени на пустой разговор, из-за которого сорвалась моя пресловутая важная встреча. Не могу сказать вам, в каком я тогда был состоянии, и к стыду своему даже замахнулся на своего приятеля.

Степанов закрыл лицо руками и заплакал.

– Как, провели! Боже… как детей, всех провели….Он мне бумажку эту суёт, скажи, говорит, веское слово, распишись за ремонт... А ведь за что душу отдал?! – Сквозь всхлипывания восклицал он – За ремонт, какого-то проклятого дома!

Я просто задыхался от смеха, глядя на это несчастное измученное бредом лицо, до того смешное в этом глупом детском страхе, что не мог остановиться.

Тихо скрипнула дверь в комнату. Так тихо, что когда Степанов в ужасе закричал, я не сразу понял, что происходит, и всё ещё продолжал смеяться. В небольшой проём втиснулась маленькая голова в совсем истрёпанной джинсовой бейсболке. Я окаменел от страха, словно меня пригвоздило к полу. Затем из темноты показалась рука, приподнимая кепку в вежливом приветствии, заходить гость не собирался.

Из-под редких седых волос пробивались маленькие, тупые рожки. Старичок лукаво подмигнул мне жёлтым глазом и, поглядев на забившегося в угол Степанова, расплылся в довольной улыбке:

– Оплата по окончании работ взимается в полном объеме без исключения.

Ситуации

 Как часто мы не замечаем того, что происходит вокруг нас? Не останавливаясь ни на минуту, всё время куда-то спешим, боимся опоздать, что-то не успеть. Мы вскакиваем в последний вагон и уносимся вдаль, оставляя на перроне потерянное прошлое, мгновения, ситуации. И невдомёк человеку нового времени, что именно ими он и живёт от станции к станции, теряя и обретая вновь. Мы не замечаем их. Наступаем на одни и те же грабли снова и снова. А остановиться, осмыслить, оглядеться нет времени. Нам всегда почему-то не хватает его. Но в кокой-то тревожный миг мы замедляем свой бег, что бы задуматься. Задуматься над тем, что вокруг…

 

1

Ночь. Изба. Ковыль шуршит у крыльца старого, ветхого, гнилого, пропитанного потом и обтёртого рукавами домотканых косовороток. Темно. Холодно. Открытая дверь скрипит на одной петле. Дверь в никуда, в память. Рано навалило сугробов. Они доходят почти до пустых окон со сбитыми наличниками. Но у крыльца меньше. Так меньше, как будто кто счистил, загребая лопатой холод и снеговой пылью разбрасывая окрест.

Скрип. Скрип. Темнота втягивает, замуровывает в себя. Гипнотизирует, завлекает, заманивает провалами оконных рам. Он ждёт. Он почти мёртв. Скрип. Скрип. Ветер. Снег. Метель. Вьюга метёт, воет. Грызёт сугробы и уносит в вечность. Тесные сени ещё свежие запахом мороза и старого дерева. Стены съёжились, покрылись редким пушком инея. Пальцы чуть касаются внутренней двери, снаружи обшитой дерюгой и тряпками. Ручка. Шелест. Пронзительный крик несмазанных, покрытых ржой петель и сдавленный стон. Волна затхлого, спёртого воздуха вырывается на свободу. Запах смерти, тления. Воздух настолько тяжек, что гнёт к ссохшимся половицам. Яркий высверк подобный нарождающейся звезде. Он заполняет собой темноту радужным пятном расходясь в стороны.

Вот Алёнка задумчиво проходит мимо с чугунком в руках. Лёгкая, невесомая, словно облако. Во дворе брешет пёс. Добротно сбитый стол накрыт пёстрой скатертью с красными, синими, жёлтыми цветами. На нём аккуратно разложены тарелки, чашки ложки. Скрип. Скрип. Образ участно смотрит с переднего угла. Бабка что-то усердно бормочет и крестится на него, сиюминутно отбивая поясные поклоны. На её лице столько одухотворённости и любви, сколько богобоязненного ужаса и тупого упрямства. Темнота затягивает и разворачивается цветом. Пульс. Память. Прошлое сгнившего дома. Печь потрескалась. Пётр, грузный кряжистый мужик с неопрятной полуседой бородой, заботливо и нежно замазывает трещины глиной. Рождение. Смех. Радость. Страх. Боль. Смерть. Темнота. Вечная ночь, связанная в тугие жгуты памяти для этого дома. Для этой одной ничего не значащей жизни. Ветер. Холод. Мороз. Метель. Дом зовёт, он ещё жив. В сугробы, в белую пелену неизвестности, по колено увязая в снегу. Прочь! Прочь от сладкого запаха смерти. Скрип. Скрип. Скрип.

 

2

– Петрович! – раздалось в воздух – Фёдор Петрович, ты дома?

Петрович очнулся от внезапно нахлынувших воспоминаний и обнаружил себя на своём усадебном участке со шлангом в руке.

– Здесь я. Где ж мне ещё быть? – сварливо отозвались через густые заросли малины.

Услышав ответ, человек направился на голос, размашисто шагая по грядкам с луком, редисом, огурцами.

– А, что вам будет? – сказал он овощам, продираясь сквозь малиновые кусты – Трава есть трава.

Он морщился и зажимал нос от густого запаха ягод, яростно отмахиваясь свободной рукой от назойливых насекомых. Исцарапавшись в кровь и вдоволь намахавшись, человек, наконец, выбрался на свободный участок и с явным раздражением сообщил: – Дрянь какая!

– А ты по что, Денис Тимофеевич, напрямки идёшь?

Голос прозвучал совсем рядом. Денис завернул за присевшую от времени баню и чуть не столкнулся нос к носу с сухощавым старичком, устало прислонившимся к бревенчатой стене.

– Яблоньку поливаешь?

– Её родимую, – с особой теплотой отозвался Петрович, привычно почёсывая впалый живот. – Скоро плодоносить начнёт, красавица. А тебе чего надо, оглоед? Чего припёрся? Малину мою, стервец, поломал. Грядки, небось, опять вытоптал, курва, и не совестно тебе, дуболому, чужое добро портить? Сейчас вот как из шланга окачу, охладишься чуток.

– Петрович, я к тебе по делу, – сообщил Денис, опасливо косясь на шланг.

Старик положил его в канавку, медленно разогнулся, и поплёлся к дому, на ходу доставая папиросу.

– Все вы по делу. Чего встал, пошли ужо.

– Петрович, я, правда, по делу, – не отставал Денис. – Слышал, Сергей женится? Вот. Девку себе из города отхватил. На флимсе учится. Готовит. Стирает. Прелесть. На лицо-то не очень, зато с квартирой. А что на неё смотреть, на ней что ли женится?

– Значит, на земле ещё одной Илюхиной больше станет?

– Понимаешь, перспектива рисуется, чистая рубашечка, работа. Молодец! Это тебе всю жизнь в навозе ковыряться, а там…. – Денис мечтательно закатил глаза, представляя сытую городскую жизнь.

Петрович зашёл на веранду и зачерпнул из ведра тёплой воды. Скрипнула половица.

– Сгнило всё, менять надо, – сказал он, утирая обветренные губы.

Положив ковш в ведро, он сел на крыльцо, по-стариковски крякая и отдуваясь. По грядкам пробежал лёгкий ветерок. Размяв и обстучав папиросу, Петрович вдумчиво закурил, наслаждаясь прохладной тишиной. Не хотелось говорить, не хотелось работать, просто сидеть вот так, втягивая крепкий чуть горьковатый дым. Сидеть и смотреть вокруг.

«Какое всё живое», – подумал старик, подслеповато щурясь на свет.

– Петрович? Так ты первача продашь? По тридцатке за бутылку. Гостям один чёрт после третьей всё равно будет, а потравятся – скажем вспышка на солнце, буря, там, магнитная. Зато Серёга деньги на бритву сэкономит. Жилет называется.

– Что, в город с небритым рылом ехать срамно?

– Ну, продай, а? Он и тебя приглашал на людей посмотреть. Только ты пиджак надень и брюки, всё-таки к внуку на свадьбу идёшь.

Старик посмотрел на раскалённое июльское небо и тихо спросил в него: «А где они, люди-то?»

Денис непонимающе уставился на деда. Он вспотел от жары, его раздражали слепни, вьющиеся над головой, а тут ещё этот глупый старик впал в затяжной маразм.

– Да вот же они, здесь по земле ходят, и там, в городе, люди те же! Чего тебе ещё?!

Петрович опустил глаза на Дениса. Пристально всматриваясь в его одутловатое лицо, он видел лишь чёрную голодную пропасть.

– Там? Там где люди были, угли одни остались. Не ты ли у Геннадия ночью воровски сено уволок? А жена твоя утром больше всех голосила, что, мол, видела, как ребята из соседнего села в люльку грузили.

– Так ведь я для семьи! – удивился Денис.

– А у Генки что?

– А что у Генки? Генка ещё накосит. У него вон в лесу надел какой. А у меня с пятачок, не развернешься. Ну, так что, продашь? – он бросил бычок под ноги, и стал сосредоточенно вдавливать его в грунт.

– Вечером подойдёшь, – ответил Петрович, бросая потухшую папиросу в мусорное ведро. – Деньги токмо не забудь, а то я в долг не даю.

Денис встал и протянул руку на прощание, но Петрович руки не подал, процедив сквозь вставную челюсть: «Уйди, уйди с глаз моих».

Когда Денис ушёл, он ещё долго сидел на ступеньках, облокотившись о столб, и неторопливо размышлял под суетливый шум разгоревшегося дня. И чем дольше он думал о людях, тем больше ему нравились грядки, маленький сад и обветшалый дом с покосившимися наличниками. Сейчас в них было больше жизни, чем во всех этих человеках, вместе взятых.

– Сгнило всё, – пробормотал Петрович, растворяясь в темноте затхлых сеней, – А поменять некому.

 

 3

Серёжа Илюхин, двадцать два года отроду, невысокий кряжистый парень, с виду простоватый, немного задумчивый ввалился в двери поликлиники, глухо кашляя и хлюпая носом. Разухабистой походкой, чуть западая на правую ногу, он подошёл к гардеробной и, наклоняя голову, протянул тяжеленную кожаную куртку в усталые руки уже немолодой женщины. Состроив кислую физиономию, она отточенным до автоматизма движением взяла её, и тут лицо гардеробщицы озарилось радостным предвкушением назревающего скандала.

– А кто за тебя петлю пришивать будет?! – завизжала она на всю регистратуру, тыча узловатым пальцем в изнанку воротника, – Я что ли?

На самом деле ей было плевать и на эту куртку, и на этого паренька, совсем поникшего и подавленного таким шквалом негодования. Ей просто захотелось хоть чуть-чуть разбавить монотонность своей работы. Наконец, когда люди, ждущие своей очереди, потихоньку один за другим стали остервенело покашливать в кулаки, гардеробщица успокоилась, выдала Серёже заветный номерок и удовлетворённо приняла следующего посетителя.

– Нишкни, братишка! – сказал старичок, стоявший сзади. Он ободряюще похлопал Серёжу по плечу и добавил, – эта старая корова своё ещё получит. В натуре!

В ответ парень громогласно чихнул и поплёлся к лифту, загребая ногами осеннюю грязь, густо укрывавшую бетонный пол. Поднявшись на пятый этаж, он проследовал по тусклому коридору, озабоченно вертя головой по сторонам. Наконец Серёжа нашёл бледно-серую дверь с надписью «пятьсот один» и, обратившись к печально заседавшей подле неё толпе, с грустью в голосе спросил: «А кто последний?»

– Я, – ответил хмурый мужчина в белом свитере. Он устало облокотился о спинку скамейки и исподлобья наблюдал за Илюхиным. Серёжа сел рядом и уставился в потолок, напряжённо вслушиваясь в кипящую жизнь поликлиники.

– Времена нынче не те, – сообщил пожилой баритон и чуть слышно добавил, – голую титьку покажут и ….

Слова потонули в низком гуле многоголосья. Раздавались шаги, шуршание одежды, мелодичные постукивания, щелчки, шёпоты, возгласы, жалобы, и все они сливались в один монотонный фон. Серёжа закрыл глаза и попытался вычленить хоть что-то из общего шума.

– Да, ты прав! – раздался скрипучий тенор и чуть слышно добавил, – а где кажут-то?

– Кого? – удивился баритон.

– Титьку. – Ответили ещё тише.

– Да ну тебя!

Мужские голоса заглушились женскими.

«Квохчут как на базаре», – подумал Илюхин.

– А баранина то, баранина, чуть поешь и скорую.

– А что тебе баранина? Вот рыба! Солитеров одних….

– Санёк, слышь, Санёк, а я ему в рыло хря-я-ясь, а он ка-а-к…. – раздалось совсем рядом.

Скрип. Глухой удар о ссохшийся косяк и уверенные, злые шаги мимо. Шлейф дешёвых духов тяжёлой волной накрыл пространство вокруг. Серёжа вдохнул поглубже и хрипло закашлялся.

– Ох, ты, ах, ты, совсем распоясались, – съехидничал кто-то.

– Сестричка, миленькая, мне бы рецепт, фенобарбитальчику сорок штучек, по льготному.

– Эй, бабуль, в очередь!

– Ап – Ап – Чхи!!! Хрюк.

– А вот килька в томате ничего, даже живьём есть можно.

– Кто последний?

Воцарилась тишина, только еле слышное шарканье ног и сиплое дыхание. Илюхин открыл глаза. Все молча смотрели на подползающего к скамейке пенсионера. Тот, звонко гремя всей своей грудой потускневших медалей, рухнул на сидение, крякнул и закатил бельма к потолку. Серый пиджак и изрядно поеденная молью фетровая шляпа в дополнение к налакированным туфлям «лодочки», овеяли всех присутствующих неистребимым духом коммунизма вперемешку с назойливым запахом шипра и Беломор Канала. Затаив дыхание, все следили за Илюхиным.

– Я, – ответил он, и гвалт возобновился как по команде.

«И что я сюда припёрся», – пронеслась шальная мысль. – «Лучше б Володьку Чеснокова из четвёртой послушал, травками полечился бы».

К Серёже подсела симпатичная шатенка в обтягивающих внушительный круп джинсах и полосатой бело-красной блузке. Тренькнул телефон. Девушка достала мобильник и с умным видом поднесла его к уху. По коридорам покатился подхрипловатый восторженный голос:

– Трафимка! Прикинь, я… да, да и он там… а я всё говорю, говорю… прикинь. совсем голый, да, да-а, – сипло мурлыкала она в мембрану телефона, – А я тут в очереди сижу. Скукоти-и-ща.

– … За мясом, – добавил кто-то.

Скрип.

– Заходите, – пригласила молоденькая медсестричка в полупрозрачном белом халате и сапогах высотой почти до колен, надетых на чёрные чулки.

От скамейки отделилась тёмно-вишнёвая в цветочек туча и, переваливаясь с ноги на ногу, душераздирающе пыхтя, испарилась в дверном проёме. Мимо пробежал белый халат с колпаком на голове, неся в руках какой-то контейнер. По стенам растёкся стойкий запах медикаментов. Илюхина затошнило. Разговоры внезапно оборвались. Всем вдруг захотелось открыть законопаченную оконную раму, и в полную силу вдохнуть прогорклого городского воздуха. В глазах каждого читалась такая вселенская тоска, что стены рухнули бы известняком и плитами, но строение осталось незыблемо и безучастно. Чувство ограниченности и болезни, казалось, породнили всех разом.

– Кто занимал? – закричали у двери.

– Я занимал! – отозвались в тон.

– А я не видел! – выкрикнул Илюхин из-за могучих плечей пенсионера.

– Да я сейчас тебя, металлист старый…

– Не трожь деда!

– Извините, а кто последний?

– Я!!! – ответило сразу несколько голосов.

– Ну, тогда я пойду, – сказал незнакомец и развернулся на каблуках.

Бабка, сидевшая в углу, в бессильной злобе зашипела на пришлого, и тот припустил к лифтам.

Дверь закрякала, заскрипела, завыла. Из открывшегося прямоугольника вывалилась темно-вишнёвая туча, и Илюхин молнией скользнул в проём, протиснувшись между подмышкой необъятной дамы и косяком. Тишина оглушила Серёжу, в воздухе витал чуть слышный запах лаванды, нежные пальчики сосредоточено перелистывали чью-то карточку, всюду царило спокойствие и созерцательная гармония.

– Выходить-то будешь? – бархатно спросила она, поднося к сочным, пухлым губам тюбик с помадой.

Илюхин, поражённый таким восхитительным действом, непонимающе и растерянно смотрел на молодого терапевта, женщину исключительной красоты. А в открывшуюся дверную щель смотрели два жутких, наполненных нечеловеческой злобой, глаза амбулаторного больного.

 

4

Первый этаж. Четвёртая квартира в разваливающейся на глазах хрущёвке.

Стук. Стук. Дождь. Ветер. Гроза. Гром. Грохот. Сполох молнии за тонким стеклом. Новая заря, выкрашенная в белый цвет. Страшно бьёт дождём по жестяной крыше. Стук. Стук. Густой дым вырывается из лёгких в чёрную сырость. Он расплывается на глазах серым облаком, редеет и исчезает в потоках ледяной воды. Ветер шипит, свистит, воет, выворачивает ветки и срывает листья. Сполох. Гром. Грохот. Треск. Совсем рядом. Так близко, что воздух начинает дрожать, дышать озоном. Стёкла дребезжат, срываются в крик. Липкий пот выступает на лбу, сигарета срывается с неверных пальцев, падает вниз, в холодную грязь. Стук. Стук. Бешено бьётся сердце. Чувство тревоги заполняет бледную комнату. Сквозь приоткрытое окно ветер врывается в дом и свежестью оседает на полу.

В звонкой пелене бежит человек, окутанный безысходным отчаянием. Он хлюпает ногами, скользит, изворачивается и снова бежит, закрывая руками лицо. Ветер уносит его шляпу в озябшую пустоту, но он бежит и исчезает в спасительной духоте подъезда. Дерево ломится с хрустом и падает, кружа листьями, на соседнее. Хоровод. Безумный, безудержный хоровод стелит по земле ветками, обёртками, банками. Небо рвёт и перемешивает себя, высвечивая нечеткими образами, миражами. Город на секунды обнажается рёбрами стен, отпечатываясь в ослеплённых глазах. Дождь впивается в землю, месит грязь, вскипает ручьями и лужами. Последний порыв бьёт окно. Стекло сыплется на пол, хрустит под ногами. Светлое. Звонкое. Острое. Алмазная россыпь окрашивается в кровь. Боль. Стон. Крик. Свет растекается по улице из разбитого окна. Становится тихо и спокойно, только боль резаных ног остаётся стенанием поражённого рассудка. Она переполняет тело, истекает из ран, из глаз, из горла, сталкиваясь, сливаясь в поток отчаяния и обиды. Она плесенью сползает по обоям, и нет ничего кроме неё вокруг. Руки судорожно перебирают целлофановые пакеты с лекарством. Воздух наполняется железным запахом йода, бинт ложится на стопы и крепко обнимает собой. Стук. Стук. Пальцы, нервным движением достают сигарету, зажигается спичка, и лёгкие с жадностью наполняются спасительным, смолистым дымом. Дождь мелеет, истощаясь в пыль. С крыши падает мутная вода. Дождь. Ветер. Гроза. Гром. Грохот. Остались лишь кровью и битым стеклом на полу.

 

5

Город медленно опускается в темноту мёртвого существования, загораясь ненастоящим электрическим светом фонарей. Эта жадная пустота воздуха, разбросанная между бледными домами, напоминает ничто. Последние люди возвращаются домой смотреть очередной сериал про счастливую, сытую и беззаботную жизнь, жидко разбавленную фальшивыми интригами игрушечных людей. Редкие автомобили пролетают мимо свистом воздуха и дрожанием асфальта. Занесённый бурым больным снегом он с покорностью обречённого позволяет бороздить себя в тёмной неглядности почти ушедшего вечера. Лишь один потерянный человек меряет улицы в холодном веществе мрака, смешанного равнодушными огнями опустевшего города. Мысль непонимания и оттого горькой тоски не даёт ему успокоения.

– Зачем ты живёшь? – спросил Чесноков себя, разглядывая глубину витрин остывающего магазина. Он не видел, для кого существовать и мирится со временем, ждущим его впереди. Ему было скучно работать и питаться изо дня в день в пыльном мешке города. Чесноков боялся засыпать в каменном гробу квартиры, ему было страшно потерять себя, и он ходил улицами, пытаясь найти свою предназначенность и пользу. Недавно хоронили его соседку под весёлую музыку, гремящую из квартиры этажом выше.

« Ей, наверное, теперь много легче», – подумалось Чеснокову тогда, – «Она нашла своё существование в продолжение трав и листьев».

Он смотрел из окна на тесовый гроб, обшитый красным бархатом, и на скорбные лица людей. У одних в глазах плескалась солёной влагой печаль, у других лишь выступал на лбах пот от тяжести мёртвого груза. Чеснокову было по-настоящему жаль только могильщиков, которым предстояло ломами долбить мёрзлую землю.

Он так всё это живо вспомнил, что на краткий миг в глубине витрины отразилось бледное, полное горя лицо матери, провожающей в землю единственную дочь. Это горе заполняло всё стекло, но Чесноков не принял его и зашагал прочь, кутаясь в серое пальто с небрежностью равнодушия бесцельного человека. Размышляя о смерти, ему не раз приходилось наталкиваться на полное равнодушие окружающего и скорую забытость горя. Лишь деревья и травы впитывают память, и потому, наверное, они много гуще растут на кладбищенских просторах. Да и вся жизнь Чеснокову представлялась медленным увяданием одного в продолжение другого.

Ему казалось, что она наполнена тревожным ожиданием неизбежности вперемешку с непонятным томлением ума. Поиск чего-то важного, возможно идеала мироустройства или просто существование, неизбежно заканчивающихся одним и тем же. Финалом торжества земли, ложащейся на крышку всё того же тесового гроба.

И Чесноков всю свою жизнь что-то искал. Но нашёл лишь одиночество сродни пустым улицам города и ограниченность человеческого ума. Чесноков понял, что ему не познать смысла и захотел расстаться с веществом жизни. Его удерживала только приветливая соседка, встречавшаяся ему по утрам на лестничной клетке замшелого подъезда. Теперь её нет, и он был свободен. Чесноков посмотрел на часы, уже совсем ночь. Злой ветер щипал небритые щёки, и пытался развернуть его худой силуэт, слабо подсвеченный фонарями.

«Ветер, наверное, счастлив», – подумал он. - «Он счастлив в своём бессознании и оттого не имеет желаний и интереса».

– Зачем я? – спросил он одними губами.

Ветер ответить не мог, и Чесноков повернулся к нему спиной. Он устал от ветра, устал от жизни в своей беспомощности и просто лёг в сугроб, чтобы, наконец, умереть. Подтянув ноги к груди, он закрыл глаза, и холодное спокойствие разлилось по его телу. Ветер стал медленно заносить неподвижную фигуру от промороженного пустого мира.

– Эй, мужик, почто снегом кутаешься?! – в лицо дохнуло перегаром. – Вставай давай, околеешь!

Чеснокова раздражал голос, покой испарился из его немеющего сознания. Он поднялся. Напротив стояло человек-существо, загубившее свою жизнь от особого горя или неуёмной глупости. Начался снег, где-то необозримо высоко вода сделалась лёгкой и плавно падала на раскрытую ладонь Чеснокова. Он смотрел в небо и ощущал холод от прикосновения каждой: к ладони, к лицу, а рядом человек всё время что-то бубнил и клянчил, обдавая жаром живого дыхания, и Чеснокову стало с ним уютно.

Он вдруг понял смысл существования жизни в том, чтобы быть нужным кому-то. Эта простая истина ураганом ворвалась в его истомившееся сознание, отдаваясь болью в окоченевших пальцах. Обмороженное лицо исказилось пониманием новообретённого. Огни вокруг стали наполняться трепетным значением, и сама улица, словно рождаясь сызнова, потеплела и расположилась участием к его озябшему естеству. Живое вещество мрака, не достигавшего земли, казалось, расправилось, зазвенело лаем бездомной собаки за углом и отдалось рёвом турбин в вязких облаках воздуха.

Чесноков посмотрел на пьяницу и ему захотелось быть. Вынув пятисотрублёвую купюру, он протянул её в жадную руку человека и зашагал прочь от радостных выкриков, поправляя скособочившуюся кожаную бейсболку, успокоенный и заново осмысленный. Человек нового времени.

Пьяный трамвай

Пятнадцать минут первого. На улице неприятно зябко, как нечасто бывает в это время года. Люди на остановке устало и немного слишком нервно всматриваются в ночь. То ли из-за темноты, которая, несмотря ни на что, пробивалась между огнями фонарей, то ли из-за холода, они стараются прижаться друг к другу, но, прижавшись, огрызаются. Прижимаются, отталкиваются и снова прижимаются. Есть в этом что-то забавное. Многие пошатываются. В их неуклюжих движениях и нелепых жестах читается алкоголь. Кто-то умиротворённо курит в полумраке, ввернув жёсткое словцо, кто-то жадными глотками пьёт горькое ларёчное пиво. Неясные, угловатые очертания лиц, силуэтов, красные угольки, выхватывающие обрывки естества каждого – всё это придаёт какую-то особую загадочность происходящему.

Пятница – крайний день, всегда ощущается шероховатым асфальтом на щеке, пусть далеко не всегда физически, но почти всегда неоправданно реально. Конец второй смены. Последний трамвай. Пьяный трамвай. Он стремительно появляется из абсолютного Ничто, отрывисто качаясь и дребезжа стёклами. Люди, толкаясь, вбегают в тускло освещённый вагон по трое-четверо одновременно. Они заполняют трамвай подобно воде. Заносит волной. Последний. Успели. Пусть среди мутных ламп, терпкого от табачного дыма воздуха и жалкого клочка пола под ногами, но отсечёнными от темноты и холода. Эта привычная атмосфера заставляет жить. Жить и наполняться смыслом, отогревая замёрзшие пальцы, задать себе вопрос:

– Кто я?

Но только мимо, чтоб не зацепило, не зажало. Мгновение – всё. Всё приходит в движение слишком быстро: гул голосов, стук колёс, частые вспышки жёлтого света от перепадов напряжения.

В конце вагона, болтая ногами, сидит мальчик семи лет. Время от времени он теребит белую майку с красным корабликом на груди. Его лицо чуть тронуто веснушками, широко открытые глаза, полные любопытства, смотрят по сторонам. Он улыбается, будто знает что-то особенное, весь мир сейчас в его глазах. Рядом с ним, неуверенно держась на ногах, грубый мужик с приплюснутым кривым носом стал что-то доказывать своему товарищу.

– Мы теперь вот где, а не Там! – Говорит он, всматриваясь в темноту за окном, и почему-то побледнев, инстинктивно начинает ощупывать себя. Торс, руки, лицо, словно боится, что потерял их там.

Его знакомый, молодой парень в синей олимпийке с белыми полосами на рукавах, заливисто засмеялся, время от времени кашляя в кулак. Он не замечает руку, занесённую над своей головой. Мужик явно намеревался ударить парня в затылок.

Мальчик с интересом следит за ними. Заметив это, мужик нехотя опустил руку, пожевал обветренными губами и раздосадовано прошептал:

– От, зараза…

Ребёнок мгновение хмурится и, посветлев лицом, радостно восклицает:

– Мама сказала, что мы сегодня «Трёх толстяков» смотреть идём, если я кашу съем! – при слове каша он с отвращением скривился и добавил. – Я её всю, всю съел.

Мужик, слегка пошатываясь, смотрит остекленевшими глазами на ребёнка и отворачивается, с огорчением бормоча себе под нос:

– ...От, зарраза…

– Совсем распустились! – раздаётся недовольный женский голос из сизой глубины вагона.

– Мало того, что заводы остановили, так ещё тарифы на коммунальные услуги подняли! Где мне на них деньги взять, когда зарплата мизерная... дома и так жрать нечего!

Слова, произнесённые не к месту, показались ещё более весомыми и реальными, чем это должно было быть. Она просто думала вслух, но эмоции сами собой поднимались в её груди, требуя выхода.

– Кризис у них, – отозвался кто-то – в Америке.

– Где?!

Наступившая тишина оглушила неровным стуком колёс, молниеносно заполняя вагон. Она начала затягиваться, как петля на шее. Становилось неприятно и тяжело.

– В Америке! – Уверенно выкрикивает грубый мужик с видом полного понимания дел.

– Да! – шмыгнув носом, тонко поддакнул парень в олимпийке. – Кризис у них там. Должны они много, внутри должны и снаружи должны.

Пассажиры переводят на него любопытные взгляды. Он заметно нервничает. Парень уже успел испугаться и, наверное, даже представил, как его выбрасывают наружу. Туда где…улица.

– А мы причём? – с угрозой в голосе спрашивает женщина с передней площадки.

Парень бледнеет и чуть более уверенно, чем нужно, кладёт руку на плечо коренастого соседа.

– А хрен его знает.

Трамвай останавливается и через открытые двери в середину вагона торопливо входит девушка лет восемнадцати-двадцати. Длинные каштановые волосы перевязаны шнурком, короткая джинсовая юбка стесняет решительные движения. Она определённо хороша собой, но люди не обращают на это внимания, их взгляды направлены ей за спину. Кто-то нервно закашлял, кто-то закурил частыми короткими затяжками, но почти все непроизвольно отодвигались от дверей как можно дальше. Дохнуло холодом, и двери захлопнулись.

– У меня скоро сын родится!!! – Счастливо воскликнул крупный усатый мужчина с тёмными кругами под глазами, взметнув бутылку пива над головой. Конечно же, он пролил на себя, но не замечает этого. Усатый и парень, который успел успокоиться, увидев, что от него отвлеклись, чем-то неуловимо похожи. Как если бы видеть кого-то долю секунды, но, встретив потом, ощутить неприятное чувство тревоги, узнавания. Их смазанные черты лиц, одинаково выпяченная вперёд челюсть, глубоко посаженные глаза выдавали в них, по крайней мере, родственников, но это было не так. Между ними лежит пропасть.

Гул возобновляется, становится легче. Но за этой очевидной лёгкостью есть что-то искусственное, отвлечённое оттого, Что все и каждый знает и чувствует. И всё-таки как же странно, что люди говорят друг другу в лицо и, даже когда молчат, смотрят на одежду своих собеседников, на пол, на поручни, в потолок и никогда в окна. Отворачиваюсь с каким-то смешанным ощущением недосказанности и нехотя смотрю на улицу. Едва различимая дорога в мутном свете расплывается в пустоте, силуэты деревьев, возникая вначале трамвая, исчезают позади. Кажется, что за хрупким стеклом всего лишь обрывки памяти, памяти человека, которого никогда не знал. Пролистываешь точно альбом, а за ним Ничто.

Снова дёрнуло. Растрёпанный старик встаёт, заботливо оправляет плащ и обречённо бредёт к передней площадке.

– Пропустите дедушку! – Кричит кто-то.

– Хорошо, что он первым. – Глухо и с каким-то загадочным облегчением проговорила напомаженная женщина в тёмно-синем платье без рукавов. Она всё время затравленно оглядывается и пытается отодвинуться вглубь, но по-прежнему стоит у дверей. Двери ползут в стороны. Старик ненадолго задержался у выхода, и прежде чем сделать шаг, смотрит в тёмный проём. Он всматривается так безнадёжно внимательно, как если бы всё, абсолютно всё сейчас зависит от этого, но не видит ничего. По его щекам текут слёзы.

Через минуту стук колёс успокаивающе отдаёт в ноги, приводя реальность в движение. Однако некоторые, те, кто находился ближе к переднему выходу, были подавлены. Они уже догадались, что выход один и ничего не могли сделать с людьми напиравшими сзади. Трамвай никогда не может быть пустым и никогда переполненным. В нём столько, сколько нужно для входа и выхода.

– А-а-а чёрный во-ора-ан, что ж ты… – пьяно запели из середины.

– Заткнитесь! Заткнитесь все! – Вдруг кричит женщина в тёмно-синем платье. – Я хочу знать!

Она почему-то мнёт сумку в руках, с надеждой заглядывая соседям в глаза.

– Я хочу знать, – словно испугавшись своего голоса, тихо повторяет она, – что там?

– Улица. – Твёрдо ответила старуха, тяжело опираясь на суковатую палку. – Светлая улица. Дом.

– Врёшшь! – Зашипела женщина, и двери открылись.

Она хватается за пуховик первого попавшегося, но не может удержаться. Ноги словно сами тянут её к выходу. Она кричит, цепляется за поручни, скребёт ногтями, захлёбывается слюной. Она хочет остаться. Ещё секунда, и её поглощает тьма.

Старуха устало потирает виски и кладёт валидол под язык.

– Пенсию завтра должны перечислить. Дочка, говорит, прибавили. – Она мечтательно подняла голову вверх. – Вечером за конфетами пошлю.

Совсем рядом, нехотя открыв сумку, худая, слишком перетянутая чёрными брюками девушка достала телефон и набрала номер.

Зазвонил телефон.

– Ало. – Чуть хрипловатым голосом отзывается курносый рыжий парень с задней площадки.

– Ты где? – Повышая голос, сердито спрашивает она.

– В трамвае еду.

– А я в универе зачёт сдаю, тупо смотрю на дверь аудитории. Заедешь?

– Не знаю,…наверное, да. – Отвечает рыжий, скорее чтобы отвязались, чем желая встречи, и «кладёт» трубку.

Они стоят на расстоянии двух метров и не замечают друг друга. Каждый поглощён своей жизнью.

В проём, неизвестно каким образом, на полном ходу влетел низкорослый толстячок в банном халате. Человек бледный и серый.

– Последний. Успел. – Отдувался он, вытирая пот со лба.

От него ещё идёт пар и пахнет берёзовым веником. Люди обступают его недоверчиво и враждебно смотрят. Когда он начал густо краснеть, отворачиваются, оставляя его в недоумении, которое, впрочем, быстро сменяется осознанием того, что понятно только ему. Осознание становится животным ужасом. Он судорожно хватается за сердце и изо всех сил пытается что-то сказать, но его уже тащит вперёд, протискивая между пассажирами, и выбрасывает наружу.

– Случайный. – Успевает жалобно прохрипеть он.

Как можно не успеть? Трамвай не приходит слишком поздно и не приходит слишком рано. Он просто приходит. В него нельзя не войти и нельзя не выйти.

Почему-то там, где радовался пьяный усатый мужчина, теперь сидит женщина в длинном чёрном платье. Она постоянно поправляет платок и мне кажется, что я знаю её. Это девушка в джинсовой юбке, это точно она. Поднимаюсь и, пробираясь вперёд между спинами, иду к ней. С каждым шагом становится тяжелее. Ноют ноги, сердце гулко неровно бьётся, тяжело дышать. Тошнит. Подойдя почти вплотную, смотрю в её постаревшее осунувшееся лицо и не могу оторвать взгляд. Я знаю каждую чёрточку, именно «Я». Кто?..

«Мама сказала, что мы сегодня «Трёх толстяков» смотреть идём, если я кашу съем»! – с всепоглощающей ясностью проносится в голове вместе с обрывками образов детства. Моего детства!

«Да! Кризис у них там. Должны они много, внутри должны и снаружи должны».

Подгибаются ноги, в виски мощно бьёт кровь. Хватаюсь за поручни и пытаюсь отвести взгляд.

« У меня скоро сын родится!!!»

Чувствую приятный холод бутылки в руках, пьяную радость, тепло в груди и страх. В глазах становится темно, почти падаю на чью-то спину, но меня не замечают. Они не видят этого, они видят только то, что хотят видеть.

Женщина в чёрном платье пустыми глазами смотрит в окно и тихо поёт колыбельную. Она тонет в этой колыбельной, успокаивается в ней.

Рядом сидит мой сын, взрослый, уже чуть тронутый сединой.

– Мам я завтра на работе задержусь, начальник отчёт требует… Так, что ты сама…Хорошо?

За спиной что-то скрипнуло и со стуком остановилось. Обернувшись, я увидел Ничто и только теперь с удивительным спокойствием понял:

– Моя остановка. 

Неприятное знакомство

– Вы знаете, недавно я изменился. Раньше я боялся всего – соседа по лестничной площадке, начальника, друзей, самих улиц. Но вчера мир перевернулся. Почему? Не знаю. Это всегда происходит неожиданно. Я понял, что абсолютно пуст. Сначала это шокирует, как будто обрубили все связи разом, а потом становится спокойнее.

Человек строит себя долго, годами, кирпичик за кирпичиком, но меняется стремительно. Окружение, личная драма или просто становится скучно от самого себя, неважно. Это приходит и всё. Вы согласны?

Первая перемена произошла со мной в детстве. Тогда я почти не вылезал со двора. Да и зачем куда-то идти, если и здесь двор – целый мир. Столько интересных вещей, которые нужно изучить, понять, привыкнуть.

В один из летних дней, проходя вдоль гаражей, я услышал режущий уши визг и радостные крики, а ещё глухие удары. Осторожно выглянув из-за угла, я увидел своих ребят. Они забивали палками дворнягу. Смеялись и били, пока… пока она не издохла. И что, Вы думаете, я сделал? Отогнал мальчишек, прошёл мимо? – Вопрос был явно риторический, но сосед почему-то поспешил ответить.

– Не знаю. – Он почти не смотрел на молодого парня, сидевшего на соседнем стуле.

– Я смотрел. Нет, я не был злым ребёнком, просто мне было интересно. Впервые я ощутил возбуждение. Кончики пальцев подрагивали, колени ослабли, но я не двигался с места. Это было возбуждение охотника, загнавшего жертву. Чувство превосходства и силы, перемешенное со страхом. Я знаю, звучит неприятно, но Вы должны понимать, дети открыты ко всему. В них нет ещё этих норм и рамок, которые нам навязывают в школах, колледжах, университетах. Для меня это был всего лишь новый опыт. И вот когда я подошёл к окровавленной тушке собаки, детство моё закончилось. Мгновение и ты другой человек. С Вами такое было?

– Нет. – Ответил мужчина, не поворачивая головы.

Время от времени он протирал пот со лба носовым платком и нервно смотрел на циферблат настенных часов.

– Значит, Вам повезло, сохранив детство, Вы были защищены от мира. Неведенье – блаженство. – Парень тоже посмотрел на часы и продолжил. – Но всё же и Вы стали другим. Я даже знаю, когда. Когда у Вас появилась девушка, когда вдвоём держались за руки вечером на лавке в парке, когда впервые поцеловались, перепихнулись. Я прав? Да, по-разному получается. Но я замечу, каждый человек стремится к большему, чем он есть на данный момент. Он ненасытен в своих желаниях, а вот воплотить их можно только изменив себя, или изменив то, что находится вокруг него.

– Послушайте, хватит нести этот бред! – Раздражился мужчина.

Он уже был весь красный, белая рубашка прилипла к телу, от неудобного жёсткого стула онемел копчик, но он не спешил вставать.

– Вот мы сидим здесь в серо-зелёном банке с казёнными потолками, – словно не заметив реакции соседа, снова начал парень, – кондиционеры не работают, очередь, пенсии, переводы, счета, и каждый день всё повторяется. Разные люди – суть та же. Однообразие. А однообразие, друг мой, убивает человека. Вам же нужно другое? И вот для этого необходимо что-то делать, делать, чтобы выжить. Выучиться, устроиться каким-нибудь экономистом, получать приличный доход. Однако ты свой зад не подвинешь, чтобы хоть на миллиметр приблизиться к цели. Правда?

Люди, стоявшие в очереди, переминались с ноги на ногу, недовольно сопели и раздражённо поглядывали на назойливого паренька. Он был неопрятно одет, сидел слишком раскованно и, что самое главное, не занимал очередь, а, значит, решил подгадать удобный случай и проскочить вперёд.

За окном остановилась бронированная «Нива». Двое инкассаторов быстро вышли из автомобиля и направились в сторону банка. У каждого в руках было по два небольших мешка. Это немного разнообразило гнетущую атмосферу и многие с интересом стали наблюдать за происходящим, стараясь мысленно представить привезённую сумму.

– Да, вчера я изменился. Хочешь узнать как? Я смотрел телевизор. С экрана постоянно что-то толкают. «Янтарное пиво», со специальной выемкой для пальцев на бутылке, переливалось в прозрачный бокал. Они умеют это сделать красиво, так, чтобы не оставалось ничего, кроме желания. Зализанный парень в костюме от Iv Sen-Loran, широко улыбаясь, предлагал шикарный «Mersedes-Benz» с полным приводом, оснащённый 7-ступенчатой автоматической КПП 7G-Tronic TouchShift, независимой подвеской и отделкой из дерева. В этом придуманном мире удовольствий есть всё: двухкамерные холодильники, утюги, надувные матрасы со встроенным электронасосом, посудомоечные машины класса «А», позволяющие экономить воду, электроэнергию и моющие средства до 20%. Тебе говорят: «ты лучший, если купишь этот холодильник», «сильные мужчины выбирают это пиво», «возьми всё от жизни», «поймай удачу, выбери нашу компанию». Они дают тебе розовую мечту и «свободу». Но мало кто решится просто протянуть руку и взять её. Вообще, скажу я тебе, жизнь штука сложная.

Инкассаторы вошли в душное помещение банка. Резким движением парень выхватил приставленный к боку охранника пистолет и несколько раз выстрелил. Первые две пули попали в стену, третья ударила в висок инкассатора. Его напарник судорожно схватился за кобуру. Прогремел выстрел. Второй инкассатор медленно оседал на пол, зажимая руками горло. В полной тишине парень подошёл к нему, забрал залитые кровью мешки, потом подобрал два других и направился к выходу. У двери он повернулся к побледневшему охраннику, улыбнулся и вышел. 

Ч.П.

Сегодня Денис Тимофеевич Мельников встал непривычно рано. Вопреки обыкновению какая-то неизвестная сила заставила его открыть слипшиеся сном глаза и подняться с постели. Напольные часы пробили четыре.

– Какого чёрта? – Невнятно пробормотал он, нехотя надевая тапочки. – Взбесился что ли?

Ритмично размахивая руками, он прошёл в кухню и посмотрел в окно. На улице крупными хлопьями густо падал снег. Он уже довольно собрался на ветках и теперь под тяжестью веса падал на замёрзшую льдом землю.

– Вот тебе и март… – Сказал Мельников и, грустно вздохнув, отвернулся.

За стенкой сонно завозилась мать. Вот уже месяц она не вставала с постели и стонала сутки напролёт, стонала не оттого, что ей было больно, просто так ей было легче продлевать остаток своего существования. Забывалась она редко, и в эти тревожные тишиной часы Мельников почти наслаждался жизнью. Его раздражал весь быт неопределённости смерти, и он как можно чаще старался выбираться из квартиры, задерживаться на работе, уходить на улицу в любую неприятность погоды. Теперь Денис Тимофеевич начинал отчётливо понимать ту искреннюю радость в глазах людей, которых он видел в больнице.

– Я без очереди! – Грозно надвигалась на толпу женщина

– Что это без очереди?! Ты у нас особенная?!! – Рычали, отпихиваясь, измотанные долгим ожиданием люди.

– У меня мать умерла! – На её лице медленно расцветала улыбка, но тут же сменилась отработанной маской тревоги и грустного состояния души».

Денис Тимофеевич отогнал глупые воспоминания, торопливо оделся и выскользнул из дома, чтобы окончательно не разбудить мать. По дороге на работу он насвистывал какую-то приятную мелодию и чувствовал себя почти свободным.

Работал Мельников временно исполняющим мастера на бумажной фабрике имени «Ульянова-Ленина» и не знал себя без неё почти десять лет кряду. Ему нравилось видеть себя частью чего-то большого и значительного, находя в этом своё удовольствие и пользу. Повысили Дениса Тимофеевича около месяца назад под раздражённое рукоплескание рабочих, но Мельникову на них было плевать, ведь повышение, которое так долго ждал, он заслужил

своим трудом.

Войдя в цех, Мельников по-хозяйски осмотрел помещения, с удовлетворением отметил чистые рабочие места и важно проследовал по узкому, тускло освещённому коридору в свой кабинет. Блаженно закрыв глаза, он несколько минут слушал монотонный гул двигателей системы вентиляции. Сидя в кресле, Денис Тимофеевич чувствовал, как этот успокаивающий звук приятно резонирует в его едва проснувшемся теле:

– Вот оно счастье, – улыбнувшись, сказал он и, поддавшись какому-то непонятному порыву, резко встал.

«Шкафчики» – вспомнил он и привычным размашистым шагом начальника пошёл к раздевалкам.

«Раздевальные помещения, – любил наставлять Мельников, – есть душа человеческая, а в ней уворованных рулонов, шарниров и гаек быть никак не должно»!

Подходя к раздевалкам, Денис Тимофеевич с тревогой увидел людей в белых потрёпанных халатах. Они почему-то быстро входили в проём двери и так же поспешно выходили. На серых лицах читались растерянность и страх.

– Что случилось? – С замиранием сердца спросил Мельников.

– Умер. – Отозвалась полная медсестра с неудачной химией на голове и оттого похожая на раскормленного барана.

Мельников отметил про себя удачную шутку и настойчиво потребовал разъяснений.

– Кто?

Вторая медсестра с крупными чертами высохшего больного лица раздражённо пояснила.

– Работник Ваш. Дементьев Сергей Викторович. Инсульт.

Денис Тимофеевич стал лихорадочно вспоминать, кто этот самый Дементьев, и вошёл в раздевальное помещение.

«Вроде был один Дементьев, – перебирая лица рабочих, думал Мельников, – работал, кажется, на печати….. лет двадцать, наверное».

На полу между шкафчиками лежало тело Дементьева. Его лицо и торс были небрежно прикрыты грязной рабочей рубашкой, а снятые ботинки бережно пристроены рядом с ногами. Мельников брезгливо отвернулся и торопливо вышел, как будто услышал запах смерти, ещё не успевший заполнить тяжёлый воздух помещения. Через тридцать минут здесь, брызгая слюной, кричал начальник цеха, толстый, лысый мужик с двумя золотыми печатками на правой руке:

– Вашу мать!!! В моём цеху труп?! Почему?!!

– Инсульт…. печатник Дементьев Сергей Викторович. – Слабо отбивался начальник участка Кирюшин.

Мельников видел, как несколько минут назад Кирюшин гордо пришёл, презрительно оглядывая всех, но сейчас он весь трясся как лист на ветру, и Денису Тимофеевичу было это приятно.

«Боишься, стерва? Правильно, и на твою морду управа есть!» – мысленно злорадствовал Мельников.

– Да мне плевать кто он!!! Я спрашиваю, почему в моём цеху, и кто будет за это отвечать?!!

Начальник участка растерянно пожал плечами.

– Не знаешь?!! – Краснея, орал начальник цеха. – Я знаю!!! Ты будешь отвечать, я с тебя три шкуры спущу!!!

Мельникова почти не замечали, только бледный Кирюшин время от времени зло косился на него, сгибаясь под напором ярости хозяина производства. С содроганием Денис Тимофеевич думал о своей несбывшейся премии и безвозвратном нарушении привычной размеренности жизни. К девяти стало спокойнее. Мельникова вместе с зелёным пареньком, прибывшим из службы безопасности для поддержания порядка, оставили караулить покойника.

– А что, мужик совсем труп? – После долгого молчания с любопытством осведомился парень.

– Совсем. Не веришь, иди, взгляни, не укусит. – Вяло отмахнулся Мельников.

Он уже получил выговор и теперь болел душой.

Парень уверенным движением выхватил резиновую дубинку и безапелляционно заявил:

– Нет. Но если встанет, я ему палкой по роже. – И устыдившись, добавил, – А кто он был-то?

– Рабочий. Двадцать с лишним на фабрике. Переодевался после смены и умер. Инсульт.

– Да-а. Зачем воздух коптил? Всю жизнь на фабрике. Для чего? Эх, я вот поработаю с годик и в столицу махну.

Достав сигарету, парень мечтательно вздохнул и закурил.

Сидя на жёстком стуле, Денис Тимофеевич отстранённо думал, что Дементьеву наверное холодно вот так лежать на голом полу. Он попытался представить себя на месте покойника, но тут же богобоязненно перекрестился, не обращая внимания на удивленного парня.

– Да лана, всем там будем. – По-своему понял охранник, снисходительно посмотрев на страх Мельникова.

К обеду пришёл следователь, молодой белобрысый человек в ловко отглаженном костюме. Он придирчиво опрашивал всех, кого только мог поймать, искренне полагая всех виноватыми. Важный и властный, он старательно что-то записывал в свою тощую школьную тетрадь, недовольно хмыкал и поминутно поправлял сползавшие очки.

– Что же это вы…– запнулся следователь и, заглянув в тетрадь, продолжил, – Денис Тимофеевич, человека убили?

– Я?! – в ужасе завопил Мельников, мгновенно покрывшись испариной.

Следователь степенно поправил очки и вцепился холодным взглядом в несчастного Мельникова:

– Вы. – Спокойно подтвердил он. – Видите ли, вы, Денис Тимофеевич, 12 марта 2009 года в 15:30 выпустили на смену некоего Дементьева Сергея Викторовича 65-го года рождения, слесаря-наладчика обоепечатной машины. – В свете пыльных ламп его глаза нехорошо блестели, настойчиво сверля переносицу Мельникова. – Зная о гипертонии Дементьева, вы не воспрепятствовали его работе, тем более из показаний свидетелей… –

следователь проследил за реакцией опрашиваемого и продолжил нажимать.

– Из показаний свидетелей следует, что у вас с Дементьевым С.В. 11 марта произошла ссора в столовой фабрики…

– Он без очереди встал впереди меня, я его матом покрыл и всё, – причитал Денис Тимофеевич, начиная сползать со стула. – Неужели я буду за тарелку щей человека на тот свет отправлять?!

– Разберёмся, – невозмутимо заверил следователь. – Всё равно вы мастер и по закону будете отвечать в любом случае.

– Я временно исполняющий, меня даже в приказе нет!!! – Цепляясь за последнюю соломинку, взвыл Мельников.

От простоты своей, он не мог понять жестокую забаву и уж тем более не принимал своей вины в гибели рабочего.

Глаза следователя как-то разом потухли. Он усмехнулся и произнёс:

– Вы свободны.

После его ухода у всех остался неприятный осадок на душе и жгучее желание никогда больше не видеть этого промозглого человека. Когда Кирюшин громко подозвал Мельникова, Денис Тимофеевич уже успел распрощаться со своим нынешним положением, определив для себя две вещи: красиво уйти и со всем тщанием искать новый доход для своего проживания.

– Мельников! – Повысив голос, вещал осипший Кирюшин. – Вот тебе бумага, отвезёшь тело в городской морг. Я сейчас на ковёр, – сузив глаза, он с ненавистью посмотрел на Дениса Тимофеевича и глухо процедил, – а с тобой я потом разберусь.

Ехали молча. Мельников с неудовольствием замечал, как на каждой кочке всем телом подпрыгивает Дементьев. Чтобы отвлечься от этого деревянного стука, он уставился в окно, пытаясь заинтересовать себя проползающими мимо автомобилями. Водитель изредка крыл первосортным матом подрезающих его автолюбителей. Дорога тянулась медленно. Становилось скучно.

– Пробки, ети их в душу. – Невнятно бормотал водитель, до упора вдавливая кнопку сигнала в руль.

Мельников же никак не мог отделаться от последних хлёстких слов начальника участка.

«А с тобой я потом разберусь», – снова и снова слышал он, начиная обильно потеть.

– Всё из-за тебя. – Покосился Денис Тимофеевич на Дементьева.

– Что? – Не понял водитель.

– Ничего.

В морге их встретил мужчина лет тридцати пяти. Рядом с ним было неприятно стоять, словно он сам насквозь пропах этой невыносимой вонью. В общем зале, куда сгрузили Дементьева, мёртвые люди лежали на железных каталках, чуть прикрытые простынями. У Мельникова закружилась голова, этот сладкий запах как будто впитывался в одежду, кожу, в волосы. Он наскоро расписался и, закрывая руками рот, поспешил выбраться наружу. С трудом удерживая внутри содержимое желудка, глухо отрезал:

– Мясо.

Серый Мельников неторопливо осмотрелся и увидел три сосновых ящика, осторожно пристроенных к кирпичной стене. Плотник выносил четвёртый. Денис Тимофеевич улыбнулся, смотря на грубость работы, потому что понял, что может сделать лучше. На обратном пути, встав на обочину, пили водку. Из магнитолы визжала связками новая поп-дива.

– За здоровье! – Бодро воскликнул хмельной водитель, опрокидывая очередной стакан.

Мельников растерянно посмотрел на раскрасневшегося водителя, почему-то вспомнил неумелый тёс гробов и от невыносимой боли в груди заплакал, подумав о матери.

 

Утро

Улица раскисает. Она расползается во все стороны в сырости и грязи, заполняет всю синеву пространства вокруг. Талый снег мертво белеет островками в канавах, прячется в тени деревьев, домов. Но всё же тает и там. Мутная вода стекает с крыш, проваливаясь в выбоины разбитых дорог. Она хрипит и отхаркивает бычки, обёртки, банки, обрывки газет и бог ещё знает чего. Где-то там, у супермаркета, в сырой неизвестности, шуршит тощая метла дворника. Этот звук разрывает тишину двора, вгрызается в утреннюю пустоту, размеренный, всепроникающий. Совсем рядом, разбрызгивая чуть подмёрзшую за ночь хлябь, промчался автомобиль. Постепенно сквозь затихающее эхо пробился знакомый шорох.

Алексей смотрел на эту весну, чувствовал её, и чем больше он видел, тем отчётливей возникало ощущение ущербности, убогости всего, что вокруг. Словно эта весна выжигала его изнутри. Эта внезапная тоска удивила его, но он ничего не мог с собой поделать. Он стоял на балконе и вглядывался в слепые окна озябших пятиэтажек. За каждым из этих окон дремала жизнь, убаюканная прогорклым прокуренным воздухом города. Алексей поёжился и, достав из пачки сигарету, с неудовольствием закурил.

« Плесень, всюду эта паршивая плесень. Опять обои отдирать, – думал он глубоко затягиваясь едким сигаретным дымом, – когда же всё это кончится? Или уехать куда-нибудь?»

Алексей вздрогнул, от неловкого движения сигарета выпала из пальцев и полетела вниз в апрельскую распутицу.

– Проклятый телефон! – Прокричал он, поднося трубку к уху и, чуть помедлив, добавил. – Давно надо было тебя утопить. И утоплю, сегодня же.

Звонил Олег.

– Леший ты где?!

– Сплю. – Вдыхая тяжесть воздуха, отозвался он

– Леший, дай лабу скатать, – на секунду мембрана затрещала, зашипела и где-то совсем далеко сквозь помехи добавили, – в маршрутке еду… Бережнова совсем достала, давай, говорит, лабу, а то зачёт не черкану… Зачёт… дня…

Связь оборвалась. Опомнившись, Алексей бросился в полумрак кухни, долго водил пальцем по календарю, перебирая дни недели, и, наконец, наткнулся на двадцать третье. Настенные часы пробили девять. Наспех одевшись, он закрыл за собой дверь и ринулся вниз по лестнице.

«Зачёт, лабораторная, зачёт…», – ступени с поразительной скоростью проносились под ногами. – «Лабораторная, зачёт, грязь, лужи…»,– дверь подъезда с треском захлопнулась за спиной. – « Девять часов, зачёт, грязь, весна, Маша…».

Алексей влетел в салон обшарпанного автобуса, походя зацепив кого-то пакетом и с облегчением упал на потертое, исписанное фломастерами сиденье. Автобус закряхтел, заскрипел и с проворством тяжелобольного пополз по улице, откашливая солярку и роняя в грязь неотработанное масло. В салоне было тесно и душно. Потрескавшиеся стёкла дребезжали так, словно в любой момент могли осыпаться. Воздух стал настолько густой и плотный, что порой возникало ощущение его весомости, как будто он обволакивал напряжённые фигуры, сковывал движения, сдавливал горло. Сквозь живой частокол не спеша пробирался кондуктор. Парадокс, но внушительные габариты женщины не стесняли её движения, наоборот, она ледоколом врезалась во льды пассажиров, не обращая внимания на жалобные всхлипы и общее возмущения.

– Не стоим в дверях! – Её хриплый голос как будто подминал под себя все окружающие звуки – Проходим. Проходим…! Билетики, пожалуйста, так… у вас молодой человек.

Алексей протянул «медяки», и не успели они коснуться пухлой ладошки, как волшебным образом исчезли в толстых складках контролёрской сумки.

– Билетики, пожалуйста, билетики! – Словно на базаре вещала она, постепенно продвигаясь к задней площадке.

Чувства необъяснимой тоски и одиночества снова сдавили грудь, заполнили душу, мысли. Казалось, они истекли отовсюду и расползались окрест на сиденья, на пол, на людей, раскисали как эта улица. Чтобы не смотреть на серые, пустые лица, Алексей с отрешенностью обывателя уставился в окно. Мёртвые деревья, безликие, однообразно равнодушные дома, бледные столбы фонарей, светофоры и даже прохожие проплывали за тонким ледяным стеклом как миражи. Захотелось вырваться из этой затхлости в прошлое. Алексей почувствовал, что проваливается в неизвестность, прочь от этого надушенного, пропахшего соляркой и потом автобуса в то лето, в то утро на опушке…..

 

Лес забрался едва видимой синей поволокой, и рассветные лучи, казалось, можно обнять руками. Лес хвойный густой, дремучий, с рождения знакомый, но всепроникающе чужой. Привлекающий. Жуткий. Тёмный. Прелый лапник под ногами чем-то напоминает зыбуны на болотах. Он продавливается, обступает щиколотки, мягкий, как пуховая перина, но создающий впечатление шаткого равновесия, состояние неверности и, кажется, можно с головой провалиться в него навсегда, безвозвратно, безвременно. Душистый запах смолы чем-то сродни запаху гречишного мёда. Вкусный. Сладкий. Приторный. Он туманит сознание, кружит голову. Этот запах идёт отовсюду с ветвей, от стволов, с ковра хвои на земле, но какой-то уже кислый, спёртый, слежавшийся. Всё время что-то шуршит, потрескивает, окает и аукает. Сам лес живёт. Живёт. Множится. Переваривает сам себя. Хоронит и воскресает. Закрытый. Задумчивый. Чем дальше забираешься в чащу, тем отчётливей чувство нарождающегося в груди смятения, первобытного ужаса и чего-то до боли близкого.

Мягкий шепот. Еле слышные в кронах слова, застывшие на грани восприятия. Ветер осторожно качает ветки, прижимает к груди, баюкает нежно и невесомо. Деревья. Смола. Ветви. Листья. Лес. Мать – ласковая, добрая, вечная, как небо над головой.

А человек? Как же он среди этого первозданного покоя? Со всеми этими прокислыми щами, кастрюлями, «скорыми», часами, разрубленными с точностью до одной секунды. Человек, вдыхающий прокуренными лёгкими вечность. Вечность, прожитую в один день, растраченную на пустую болтовню и ненужные споры, вечность пропитую, издёрганную, выжатую как лимон. Кто ты есть человек среди этих шершавых стволов? Голый. Беззащитный. Жалкий. Сгорбленный и надломленный.

Тихо. Где-то неподалеку отмеряет года кукушка. Трещит дятел. Лес ещё дышит утренней прохладой, свежей, чистой. Туманная дымка почти рассеялась. Отчаянно сопротивляясь молодому солнцу, она всё-таки зацеплялась за тени могучего сосняка, но и там разрывалась, лопалась под напором июньского тепла. И всё таинство рассветного леса растворялось, вызывая чувства сожаления и потери. Потери чего-то важного, несоизмеримо глубокого, священного. Деревья. Смола. Ветви. Листья. Лес. Мать…..

– Кто не платил?! Я не платил?! А вот видела?!

– Девушка, а можно с вами познакомиться?

– Нет.

– А я ему говорю, сначала авансом штуки две-три, а потом работа.

– А он что?

– Смотри куда прёшь!! Все ноги поотдавила!

– Билетики, пожалуйста, билетики!

– Ба-а, а при кумунистах та при кумунистах, ить такого не было.

По началу, очнувшись от воспоминаний, Алексей никак не мог понять, где он находится.

– Молодой человек, уступите бабушке место, – ненавязчиво попросили откуда-то сверху.

Алексей поднял глаза. Прямо над ним, уперев взгляд в пространство, нависала старушка. Драповое тёмно-коричневое пальто, изрядно поеденное молью, платочек с синими, белыми, голубыми цветами, домашняя светло-серая сумка.

« Божий одуванчик», – подумал Алексей, всматриваясь в сухощавое, измождённое жизнью лицо. Он уступил место и стал пробираться к дверям. Прижимая пакет к груди, он протискивал, проталкивал себя между спинами, пока не наткнулся на стену.

– Вы выходите? – Спросил он у стены, переминаясь с ноги на ногу.

Стена неохотно качнулась в сторону, глубокомысленно вздохнула и гулко ответила:

– Нет.

Под неодобрительные взгляды Алексей всё-таки протиснулся в образовавшийся проход.

 

Олег Щепкин был человеком правильным и непримиримым, если неправда – в штыки, особенно если она касалась его непосредственно и своим положением мешала привычному укладу его размеренного, гладкого существования. Что же до остальных, то думалось, все их беды происходят оттого, что виноваты сами и должны платить по всей строгости законов морали и нравственности. Сам Олег в любой момент считал своим долгом указать на неприличия и словом, а зачастую кулаком выколачивал мерзавца на свет божий. В силу улыбчивой общительности и здоровому румянцу на щеках его быстро приняли в ряды босоногого студенчества, а тяжёлую нравственность списали на свойство характера. Вот и теперь, выходя из маршрутного такси, он лениво бормотал что-то про распущенность и вседозволенность, не без удовольствия вспоминая стройные ножки вульгарной девицы, так бесстыдно выставленные на всеобщее обозрение. Олег инстинктивно погладил живот, вздохнул, плюнул с досады и бодрой поступью зашагал к зданию университета. Он остановился на середине аллеи и стал дожидаться приятеля, точнее лабораторную, которая теперь решала его судьбу. По правде говоря, они дружили с детства, Олег – неотёсанный, чуть грубоватый, но простой парень и Лёшка – тихушник. Алексей всё время строил планы, а Олег исполнял со всем тщанием и усердием.

– Последний хвост и всё, – с облегчением думал он и от того чувствовал себя почти свободным.

Не найдя ничего интересного среди чахлых скрюченных лип и орешника, он принялся рассматривать старое здание университета. Ковыряясь в носу, он наклонял голову набок, сопел и закатывал глаза от умиления. Колоннады, фасады, ровные прямоугольники окон – всё вызывало в нём восторженный трепет и желание наколупать кому-нибудь физиономию.

Алексея всё не было. Олег, решив, наконец, оторваться от созерцания, направился к центральному входу в надежде отыскать отличника.

«Вообще, есть три вида людей, – размышлял правильный Щепкин. – Я, кто- то вроде Лешего и ….. и отличники. В общем, я их понимаю. Можно сказать, знания – это правильно, а, значит, хорошо, но терпеть не могу, потому что… – мимо прошла закованная в тесные джинсы девушка, – потому что…. А чёрт! Ботаник и есть ботаник». – Пришёл к умозаключению Олег и, высморкавшись, пошёл дальше.

На глаза попался Федька – ботаник. Толпа, окружавшая отличника, почтительно расступилась, искоса посматривая на приближающегося Щепкина.

– Здорово Федот, – поприветствовал он, кладя здоровенную ручищу на хлипкие плечи Федьки.

– А? – Только и смог пролепетать парень.

– Федот, дай лабу скатать, ты ж мне друг.

С этими словами Щепкин сделал что-то вроде удушающего приёма, отчего Федька побледнел и дрожащими руками передал тетрадь.

– За это, Федот, – продолжал Олег, поводя рукой в сторону, – я возьму тебя с нами после зачёта.

Фёдор нервно сглотнул и потянулся к дверям.

– Не боись, погуляем, пивка хлопнем. Кстати, у тебя бабло есть? Вот и молодец, угостишь. Мы ж теперь друзья?

Фёдор неуверенно кивнул и поспешил в аудиторию. У самой двери он неожиданно столкнулся с Лесёнковой Машей, девушкой изумительной красоты и, густо покраснев, юркнул в проём.

– Ты что слепой?! – полетело ему в спину.

Он уткнулся в учебник и с самоистязательным упорством стал зубрить, непрерывно думая про её волосы, глаза, плечи, талию, ниже. Фёдор пытался представить образ, но вместо Маши перед глазами возникала ехидно ухмыляющаяся рожа Щепкина. Он протягивал волосатую лапу к его горлу и тягучим ломаным голосом произносил:

– … У тебя бабло есть? … Возьму… После зачёта.

В аудиторию вошла полная женщина в чёрном вязаном пончо на округлых плечах, серой юбке и удручающе массивных сапогах. Огромные алые бусы тяжело покачивались на груди и неприятно гремели. Окинув всех присутствующих холодным, неприязненным взглядом, она величественно села за кафедру.

– Елена Владимировна, Елена Владимировна! – Жарко затараторила Светочка (староста группы). – Елена Владимировна, а мы вам подарок приготовили.

С этими словами она протянула преподавателю пакет и как-то смущённо отстранилась. Глядя на всё это с высоты «камчатки», Фёдора почему-то затошнило. Он снова уткнулся в учебник.

« Частота – это число полных колебаний синусоидального тока за одну отдельно взятую секунду».

F = 1/T = 50 Гц

– Щепкин?! – Покатилось по аудитории.

– Здесь, Елена Владимировна.

– Лабораторная где?!

– Здесь, Елена Владимировна.

– Давай сюда.

– Вот возьмите, Елена Владимировна

Осторожно подойдя к кафедре, Олег отдал тетрадь и стал ждать.

– Иди, иди уже, не мешай. Так. Так, все свободны. – Она заглянула в пакет, довольно улыбнулась и добавила. – Зачётки на стол.

Студенты медленно потянулись к выходу, увлекая за собой Фёдора, словно река спокойная, бездумная. Мимо, бурно жестикулируя руками, проплыла Светочка. Она ликовала, её взгляд был наполнен счастьем.

« Да, это я и только я вытащила всю группу», – говорил весь её вид.

За ней в потоке незнакомых неузнанных лиц Маша и …. Щепкин.

Фёдор вздрогнул.

– Ф-е-дот, ну ты чё? Айда, пошли пиво стынет.

Олег по-приятельски похлопал Фёдора по спине, отчего тот чуть не свалился под ноги однокурсникам.

– А этот чего здесь? – брезгливо фыркнула Маша, когда они очутились на крыльце.

Олег подмигнул ей и с сердечным великодушием сообщил.

– Он со мной.

После этих слов Фёдор почувствовал себя уверенней.

– А вон Молчалин идёт! – Как-то угловато, неумело воскликнул он, как будто заново учился говорить. Никто не обратил на него внимания.

Маша увидела Алексея.

« Как он странно ходит, – думала она, рассматривая приближающую фигуру, – издали похож на кузнечика».

Алексей шёл к университету в распахнутом пуховике. По обыкновению он отклонял корпус назад, чуть приседая на каждом шагу и распрямляясь коленками в стороны. Фёдор тоже смотрел на него, смотрел и ненавидел. За этот пуховик, за походку, за его холёность, за то, что он с Машей. Щепкина он ненавидел просто так.

– Здорово орлы! – Густым баритоном поприветствовал Молчалин. Поднимаясь по ступенькам, он равнодушно посмотрел на Федора, но всё же поздоровался и с ним.

– Куда идём?

– В Красный. – Ответила Маша, поправляя кожаный берет

– Да че там делать? Грязища, гадство одно. Айда к Чеху, он, наверное, опять в биллиардной зависает. По дороге пивца зацепим, да, Федот, скажи же?

Все взгляды устремились на кисло молчавшего Федьку.

– Наверное.

Фёдор шёл по Кривой улице с пивом в руках на последний полтинник и чувствовал себя брошенным и ненужным. Мимо уже чуть подёрнутые пеленой проплывали школа, забор, остановка, забор, кусты. Он старался не смотреть на развесёлую компанию, и даже почти появились какие-то мысли об устройстве мироздания как кто-то…. закричал. Резко обернувшись, Фёдор увидел небольшую пузырящуюся лужу, Олега, кричащую Лесёнкову и …. всё. Молчалина не было.

Алексей так и не понял, что произошло. В какой-то момент земля ушла из - под ног, и он оказался под водой в тесном колодце. Его затягивало. Темнота. Тяжесть мокрой одежды. Скользкие стены и холод, нестерпимый обжигающий холод. Алексей извивался, пытался хвататься за выступы, разбивал руки в кровь, животный ужас заставлял отчаянно цепляться за жизнь. Он начал задыхаться.

« Где же они?! – Воздух рвётся из лёгких. – Я не должен умирать. Только не я! – Они почти лопаются. – Пусть они, а я должен жить!»

Кровь вскипает, бьёт в висках, стоит непрерывный грохот. Ногу свело судорогой, и его понесло куда-то вниз.

«Как же так?!» – пронеслось в угасающем сознании, и Молчалин вдохнул, потому что не мог больше не дышать.

– Я за помощью! – Крикнул Олег, скрываясь за углом.

– Лёша! – В отчаянии бестолково металась Лесёнкова. Она по-птичьи размахивала руками, бегала вокруг лужи и всё кричала и кричала, а люди шли мимо, они поворачивали головы, недоумённо пожимали плечами и шли дальше.

Фёдор пытался достать руками, палкой, погружался по пояс в талую воду, но руки загребали только мелкий мусор. Наконец, он сдался. Навалилась усталость, он поднялся с колен, посмотрел в темнеющее грозовое небо и зашагал к дому. В ушах стояли стенания Маши, крики о помощи, но он ничего не мог сделать для неё.

Сон не приходил, Фёдор сидел на кровати, укутавшись в одеяло, и думал. Почему он не смог его спасти, почему всё так нелепо и глупо. Случайность. Открытый колодец, шаг – и нет ничего: ни дня, ни ночи, ни жизни, только тишина и тёмная вода. Он представил, как водолазы вытаскивают синее разбухшее тело Молчалина, и вздрогнул. Неужели так будет и с ним, неужели он будет гнить в земле и ничего не изменится. Будет такое же солнце, такое же небо и люди, люди будут жить…. без него.

Впервые он понял, что значит ценить каждую минуту, каждую секунду, наслаждаться каждым мгновением, и ему стало горько оттого, что жизнь так коротка и прозрачна. Что в этом огромном мире стоит зайти на соседнюю улицу – никто не скажет, кто был такой Молчалин Алексей Викторович. Им будет всё равно, потому что смотреть себе под ноги и жить в своём окружении легче и спокойнее, не напрягаясь, не думая, не сожалея. И каждый верит, что с ним такого не может случиться, потому что он не такой как этот.

« Разве этот жил моей жизнью, разве у него были такие друзья, разве он так же держал за руку мать в детстве как я, чувствуя теплоту и нежность ладони».

Фёдор знал, что не пойдёт на похороны и не увидит, как плачет отец, как рыдает мать, и как будет стоять Щепкин, тяжело опустив голову, чтобы спрятать равнодушно-брезгливый взгляд. По стеклу забарабанил дождь, ветер гонял мусор во дворе, деревья тревожно шумели, качая копной голых веток, а Фёдор всё сидел и сидел, вглядываясь в печальное настоящее.

 

Олег пил пиво и мысленно прокручивал порядок своих действий:

«Колодец, Леший, помощь…. Когда я бежал за помощью и увидел человека, зачем я остановился? Я посмотрел на время. Прошло около пяти минут. Всё равно было слишком поздно, люди под водой так долго не живут. Я позвонил спасателям и …. пошёл. Не люблю смотреть на трупы. Случайность? Нет. Случайностей не бывает, а раз так, значит, так оно и есть, и никак больше. Значит, это было нужно, а раз нужно, значит правильно. Ведь так?

 

Спустя неделю Маша нашла себе нового парня и постаралась забыть то утро двадцать третьего апреля.

 

Comments: 1
  • #1

    Ирина Андреева (Ерусланова). К рассказу "Веское слово". (Tuesday, 09 October 2012 15:41)

    Вот вам и друг Шабалин! :-) Не без юмора произведение.
    Читалось легко и непринуждённо. Начало сразу заинтриговало: «Каждый человек должен сказать своё веское слово". Финал неожиданный и жутковатый. А ведь дал автор в начале зацепку, что "захочется от него (Шабалина)бежать, сломя голову, до полного изнеможения". Но подозрения почти сразу усыпляются.

    Позабавил рассказ :-)
    Доверяй, но бдительность и разум не теряй! Такой, что ли, должен быть вывод?