АЛЕКСЕЙ ЖДАНОВ

Алексей Жданов
Алексей Жданов

Алексей Жданов родился в 1949 году в Архангельске в семье военного врача. Семья жила в Восточной Германии, в Ростове-на-Дону, в Ташкенте, где Алексей окончил институт физической культуры и факультет журналистики Ташкентского Госуниверситета.

Профессиональный фоторепортер. Фотографии и слайды публиковались в престижных журналах «Курьер ЮНЕСКО» (Париж), «Вокруг света», в московских газетах. Рассказы, миниатюры печатались в журнале «Мономах», в еженедельниках «Открытая газета», «Аглая», "Народная газета" «Симбирские губернские вести», в альманахе "Московский Парнас". В 2000 году вышла первая книга рассказов. В 2001 году А.Жданов стал лауреатом конкурса "Комсомольской правды" и Российского телевидения - "История любви" и был награжден десятидневной поездкой в Рио-де- Жанейро. Несколько рассказов переведены на португальский язык и напечатаны в старейшей бразильской газете "JORNAL DO KOMMERCIO". Член Союза писателей РФ.  Живёт в Ульяновске.

РАССКАЗЫ

Отпуск

В свои восемьдесят два года отец был так изношен жизнью, что мог умереть в любую минуту. Сын представлял себе хлопоты, связанные с похоронами, и у него портилось настроение. С первого июля начинался отпуск, и уже были куплены билеты на самолет.

О скорой своей смерти отец говорил уже лет десять, и встречая очередной Новый Год, каждый раз повторял: "Все, последний годочек встречаю", что вызывало привычные улыбки родственников. Выглядел он старше своих лет: сталинские лагеря, война,

контузия... Был необычайно худым, морщинистым, с крупными руками в синих ветвистых венах, и походил на иссохший каменно-твердый, узловатый саксаул, внутри которого, вопреки всему, теплилась жизнь.

Сын вспомнил, как на одном из давних семейных обедов речь зашла о возрасте стариков. Мать, которая была на два года старше отца, шутливо заговорила с шестилетним внуком.

– Старенькая я. Наверное, не доживу до твоей свадьбы.

– Нет, бабуля! Ты еще не старая, а молодая!

– Ну, сколько лет мне можно дать?

– Пятьдесят! – Выпалил внук.

– Ах ты мое золотко, – прижав его к себе и целуя в пухлые щечки, сказала бабушка.

– А мне сколько? – безразлично спросил дед.

– А тебе – сто десять, – серьезно изрек малыш.

Все рассмеялись, пораженные неожиданным юмором ребенка, а сын подумал: "А ведь он прав". Дед обреченно покачал головой и налил себе стопку. Теперь, когда отцу исполнилось восемьдесят два года, у него нашли застарелую опухоль, и все поняли – дедуля не жилец. А тут еще отпуск! Так хотелось вырваться из ташкентской жары в лес, на речку!

"Может успею, – думал сын. – Только бы не умер во время отпуска!". И он живо представлял себе телеграмму со словами о смерти, немедленное возвращение, испорченный отпуск.

Еще в самолете, сын, никогда не носивший нательного креста, решил найти в незнакомом городе церковь, чтобы поставить свечи и заказать молитвы за здоровье отца. Ему было противно за свою мелочную душонку, за слабость к вину, обильным застольям. Он чувствовал себя никчемным, подленьким человеком, думающим только о себе и своем приятстве. Родственник жены – пожилой синеглазый волгарь сразу все понял и довез его на старое кладбище, где стояла чудом сохранившаяся церковь. Потом они ехали на мотоцикле с коляской по длинному волжскому мосту, болтали, смеялись, восхищались необъятной шириной реки, перекрикивая ветер, громко говорили о предстоящей выпивке, и на душе было легко и празднично.

Полетели июльские деньки. Сын со своей женой навестил всех её родственников, которых видел впервые, и везде ломились столы, и было много водки. Погода, как по заказу, была солнечной, мягкой, без изнуряющего зноя, осточертевшего в Средней Азии. Отпускники много купались, загорали, ели уху, жарили шашлыки на лесистом берегу Волги. "И зачем люди за границу ломятся? – изрядно выпив, удивлялся сын. – И у нас в России можно нормально отдохнуть". А про себя пьяно думал: "И старик не подводит, не умирает".

С самолета сын, еще не отошедший от бурных проводов, с чемоданами и баулами, пахнущими копченой рыбой, поехал в свой спальный район. Мельком подумал: "Надо бы к бате.., ладно, завтра с утречка заеду, а сейчас душ, пивка и спать".

Поднимаясь по лестнице, сын услышал настойчивую телефонную трель. Он быстро открыл дверь и схватил трубку. Звонила мать. Сказала, что у отца начались сильные боли и едко добавила: "Что! Еще не наотдыхался?".

Сын вышел на улицу, взял такси и через пятнадцать минут был у постели отца. Нагнулся с трудом и неловко поцеловал больного в выступающую скулу. Старик улыбнулся обескровленными губами и тихо спросил: "Ну, как отдохнул, сынок?".

Уже несколько дней не шла моча. Вызвали скорую. Врач, молодая женщина, с трудом вводила катетер. Морщась от боли, отец пытался шутить, называя ее коллегой. Сын побыл немного, и когда отец уснул, уехал домой.

С каждым днем боли усиливались. Уколы помогали ненадолго. Вены на локтевых сгибах ссохлись, а годные для уколов остались только на кистях его больших рук, похожих на руки пианиста. Вскоре и эти вены были сплошь исколоты. "Сколько же людей спас за полвека отец этими руками, делая сложнейшие операции в больницах, клиниках, полевых госпиталях в годы войны! – думал сын, – А теперь сам умирает".

Перед смертью не попрощались. Сын с матерью не заметили, как умер отец. Последние дни он жил на уколах и все время спал. В душный воскресный вечер в столовой тихонько работал телевизор. Время от времени мать и сын заходили в спальню, привычно видя высохшего старика, спящего с открытым проваленным ртом. Около двенадцати ночи выключили телевизор, подошли к постели и увидели – отец мертв. Выражение лица как во сне, но он уже не дышал.

"Все, умер, – сказала мать. – А мы-то с тобой – проморгали!".

Еще теплое, податливое тело обтерли влажной губкой и надели приготовленное новое белье – трусы и майку. Трусы были веселой, яркой расцветки и чуть ли не детского размера. Казалось, старик опять стал ребенком, которого приготовили положить в вечную свою колыбель.

С шести утра начались звонки, суета, а отец уже лежал на раздвинутом обеденном столе, одетый в старый, образца шестидесятых годов китель с многорядными потускневшими орденскими планками. Пришла старшая дочь, подошла к отцу и заголосила: "Рученьки мои! Рученьки! Все исколоты!", и бросилась целовать восковые руки, покрытые зелеными точками.

И столько было боли и искренней любви в этом крике! А сын подумал: "Почему же раньше мы не проявляли хотя бы сотой части вот этой, запоздалой любви?".

Привезли гроб – сырой, грубый, тяжелый, наспех обтянутый красным сатином…

Отец лежал в гробу. То и дело заходили сослуживцы, соседи, а сын слонялся по скорбной квартире, заглядывал на кухню и норовил тайком выпить водки.

Перед выносом долго совещались. Хрущевка была такой тесной, маленькой, неприспособленной, что умирать в ней было нельзя. Гроб вы носили из столовой через пятиметровую кухонку и проходную ванную, задирая его по диагонали почти до потолка, придерживая покойника.

На кладбище уже прилично выпивший сын не до конца понимал, что находится не на чужих похоронах, ставшими обычным делом, а на похоронах своего родного отца. И когда закрыли крышку и застучали молотки, что-то незнакомое захолонуло его душу. Пелена заволокла глаза, горло сдавил спазм, и заметив близкую истерику, его

единственный друг, человек основательный и серьезный сделал так, чтобы не показать этой истерики другим. Он отвел сына к чужим свежим могилам, что-то стал говорить и не пустил его, когда опускали гроб.

 

Рассказ Кузи

Я не помню, как оказался на мусорке. Было холодно. Ужасно холодно! Кто? Кто вышвырнул меня на мороз, на свалку?! Я орал от холода и от голода. Хотел, чтобы меня услышали. Я мог умереть, но на что-то надеялся.

И вот появился человек с ведром. Он вывалил мусор в овраг и приблизился ко мне. Нагнулся и стал рассматривать меня как насекомое. Я заткнулся и поднял свою несчастную морду. Он протянул ко мне руки, и я уткнулся в его теплые ладони. Человек уверенно взял меня за шкирку, сунул за пазуху и принес в теплый деревянный дом. Только он вошел, как на меня, еще не видя, зарычала большая черная собака. Хозяин громко сказал: "Нельзя! Это котенок, он будет здесь жить". Собака фыркнула и отвернулась.

Ее звали Тила. Она была не местная, привезенная издалека, и оказалась очень умной. Когда мне было холодно я, налакавшись теплого молока, устраивался у нее под боком, или даже на животе и спал, сколько хотел. А Кузей меня назвал сын хозяина – худенький молчаливый мальчик, которому было плохо оттого, что его, как и Тилу, привезли из далекой жаркой страны в холодную Россию. Он тосковал по своим друзьям и часто, придя из школы, закрывался в своей крохотной комнатке, подолгу рассматривал фотографии, понимая, что уже никогда не вернется назад. Я видел, как он плакал тайком от папы и мамы. Я подходил к нему, осторожно садился рядышком и смотрел в его грустные глаза. Он гладил меня, и ему становилось лучше.

Нас, кошек, пардон, котов, считают глупее собак. Спорить не буду. Большинство кошек привыкает к дому, а не к хозяину, и за горсть свежемороженой кильки готовы его поменять на любого другого. Но встречаются и такие, кто по преданности своей не уступят и собаке. Я, Кузя с помойки, именно такой кот. Кормят меня хорошо, выпускают на улицу в любое время, и я гуляю, сколько мне надо. Спасибо, что не кастрировали, превратив в живую бесполую игрушку. Так что живу я полноценной жизнью взрослого кота! Говорят, что я красив и полосат как-то по-особенному, за что доктор Ефимов назвал меня Арбузом, но я же Кузя! А еще у меня большие ярко-зеленые глаза.

В собаках меня раздражает то, что они не любят музыки. Некоторые даже начинают мерзко выть. Вообще-то, собака собаке рознь. Тила, например, музыку просто обожает! Когда наш хозяин снимает со стены свою любимую гитару (у него их несколько штук), Тила незаметно подходит к дивану, растягивается во всю длину, как живой черный коврик, кладет свою породистую голову на передние лапы, закрывает глаза и слушает грустную гитару. Наш хозяин почему-то играет только грустные мелодии. До чего же хорошо дремать, когда он перебирает ласковые струны, особенно что-нибудь в своем любимом ми-миноре!

Коты не такие, как собаки. Мы не так преданы своим хозяевам, почти не лебезим перед ними, долго помним нанесенные нам обиды, не прощаем их, но зато создаем уют в любом человеческом жилище. Мы красивы, грациозны и независимы, порой до подлости, но люди уже несколько тысячелетий нам все прощают. Ну что тут поделаешь! Если бы мы все, вечные спутники людей: кошки, собаки, лошади, коровы, бараны, козы, свиньи были похожи друг на друга, то со скуки можно было помереть!

Кстати о свиньях. Среди множества этих хрюкающих существ, я слышал, есть экземпляры, которые ведут себя пристойнее некоторых людей. И еще. Люди не оставляют попыток приспособить свиные органы для пересадки своим смертельно больным собратьям. Чувствуете, куда я клоню (клоню, клон…). В этом что-то есть. До чего же люди похожи на свиней! Особенно, когда напьются чего-нибудь спиртосодержащего. У нас проще: лизнул чуточку валерьянки – и порядок.

Как-то хозяин рассказывал своему гостю о поездке в подсобное хозяйство, где выращивали и резали свиней. Картина была ужасной! Ряды висящих на крюках выпотрошенных туш, лужи крови, запах горелого мяса… Я бы и секунды не выдержал в этой мясорубке. Но опять-таки! И среди нас встречаются выродки! Я знаю одного такого кота. Он живет в ветеринарной лечебнице, расположенной неподалеку от моего дома. На его глазах режут кошек и собак, иногда даже умерщвляют их, а он сидит рядышком, на подоконнике, и преспокойно таращится в окно или умывает свою мерзкую харю. И это за больничное тепло и миску жратвы. Почти как у людей!

Но я отвлекся. Подсобное хозяйство, о котором рассказывал мой хозяин, находилось в далекой мусульманской стране. Рабочий-мясник был из местных, и он сварил плов из парной свинины.

"Если бы не огромное количество водки, – говорил хозяин, – то кусок не полез бы в горло после всего нанюханного и увиденного". Православные и мусульмане вместе за милу душу сожрали этот плов и выпили всю водку.

Десять лет я жил в одном доме с Тилой. Я делал вид, что эта старая сука мне безразлична, а она вообще меня не замечала (тоже, видать, с характером!). Удивительные существа эти собаки. На улице они как сумасшедшие лают на чужих котов, загоняют на деревья, а дома не обращают на них внимания. Привыкают к своим, принюхиваются, так сказать. Нет ничего лучшего, как в долгие зимние вечера и ночи притиснуться к мягкому теплому животу Тилы, многократно испытавшей радость материнства, и спать, спать, чувствуя себя маленьким под надежной защитой умной собаки.

Знаю, что жаловаться некрасиво, но не могу сдержаться. Хозяин порой очень груб со мной. Это бывает, когда он замечает на белом кухонном столе черные следы моих лап после возвращения с прогулки, или когда обнаруживает недостачу пельменей в своей тарелке (стоит ему выйти за куском хлеба на кухню…). Тогда лучше не попадаться ему на глаза! Несмотря на солидный возраст, он сохранил прекрасную спортивную форму. Увидев меня под столом за поеданием очередного пельменя, он ласково зовет меня: "Кузя, Кузя, кис-кис-кис!" Но я-то не дебил, знаю, ч т о меня ждет, и пулей вылетаю из-под стола! А он, как опытный вратарь, бросается наперерез, преграждая путь под большой старый диван, хватает своей железной ручищей меня, взрослого кота, как паршивого щенка за загривок и со страшным матом вышвыривает в холоднющие сени! Если б вы знали, как я его ненавижу! А еще аристократа из себя корчит. Посмотрели бы вы на него, как он общается со своими гостями, приятелями-собутыльниками: "Господа! Попрошу изъясняться без мата!" Подозреваю, что мой хозяин все же с о б а ч н и к, а не к о ш а т н и к. Бывают, правда, редкие моменты, когда он где-нибудь крепко выпьет, придет домой и начинает меня гладить по бугристой спине, приговаривая: "Кузя, Кузяка, хороший, хороший котяра". Тьфу! Вспоминать противно!

Два года назад наша Тила исчезла, причем, в день рождения старшего сына хозяина, который и принес ее трехнедельным щенком. Говорили, что ушла в овраг и там умерла. Где только ее не искали, кого только не спрашивали! Так и не нашли. Четырнадцать лет прожила. Хорошая была собака, умная и меня не обижала.

Но недолго я оставался один. Вскоре после смерти Тилы в доме появились мои очень дальние родственники: взрослая, дымчато-серая, неприятная, ужасно высокомерная кошка Шура и ее очаровательная дочурка Муся, Мусенька! Если бы вы знали, какое это было чудо! Я, уже немолодой кот, ни в чем не мог ей отказать. Как мы с ней играли! Как носились по всему дому! Как боролись и обнимались! Да-да, обнимались! Хозяин даже сфотографировал нас в этот момент для газеты и сделал пошлую подпись: "Здравствуй, папочка!" Ну какой я ей папочка, если они переехали к нам из дальнего района большого города! Ох уж эта неистребимая привычка журналистов все приукрасить, что-то выдумать, наврать ради красного словца!

Как же Муся ко мне привязалась! А какой массаж она делала мне своим розовым шершавым язычком! Часами вылизывала мою морду, шею, спину, мои старые бока. Я с ней помолодел на полжизни!

Но счастье мое было недолгим. Однажды Муся подавилась рыбьей костью. Почти сутки она стонала от боли и кашляла. Ее отнесли в ветлечебницу, и больше я никогда не видел моей Муси. Младший сын моего хозяина, двадцатилетний парень, похоронил ее там же, где хозяин закапывал ее утопленных котят, на краю оврага, где нашли и меня. Закапывал и плакал. Если бы вы знали, как он любил мою Мусеньку, и как она отвечала ему взаимностью!

Мне уже двенадцать лет. В пасти остался единственный нижний клык, который оттопыривает губу и придает моему лицу, пардон, моей морде, брезгливо-зловещее выражение. Зубы и клыки я потерял во время бесконечных драк с наглыми молодыми котами. Я всегда бился до победы. Дрался за своих подруг, и ничего, что все мое тело покрыто бесчисленными шрамами. Пройдите по нашему старому переулку и посчитайте, сколько котов и кошек, похожих на меня, вы здесь встретите. Это все мои дети, внуки, правнуки. Я почти не чувствую себя стариком. Мои большие глаза еще светятся сильным зеленым огнем.

 

2004 год, апрель

В окрестностях Афин

Аня была удивительным ребенком. Фантазерка и говорунья, она в четыре года читала на улицах все вывески, в пять перечитала в доме все детские книжки, а в шесть собралась в школу, выучив букварь. Когда деда положили с сердцем в больницу, она каждый раз посылала ему смешные записки с рисунками, а однажды принесла добрую, грустную сказку, которую сама сочинила, и старик так растрогался, что расплакался, и ему пришлось сделать укол.

В третьем классе дед подарил Ане детскую пишущую машинку, и она сразу же села печатать книжку, сюжет которой был навеян прочитанным недавно Майн Ридом.

Осмысленное желание писать у ней появилось в девятом классе, после того, как она прочитала дневник Бунина "Окаянные дни".

Книга потрясла своей правдой и безысходностью. Врезалось в память: Littera skripta manet, и Анна по-взрослому решила: "Буду писать!". Она остро почувствовала, что настало время перемен, время излома судьбы огромной страны и судеб миллионов несчастных людей.

Среди этих миллионов оказалась и ее семья, которой навсегда пришлось покинуть большой южный город, свой дом, своих друзей, могилы родных людей и переехать из Средней Азии в российский провинциальный город, в старый деревянный дом без удобств.

Родители Анны были хорошими специалистами и быстро нашли работу, и пока маховик гигантской разрушающейся машины под названием СССР продолжал вращаться, – платили деньги, на которые можно было жить – новоявленные россияне чувствовали себя уверенно и почти комфортно.

Школу Анна закончила с золотой медалью и легко поступила в университет на филологический. Прочитав ее сочинение, профессор Зальцберг заметил: "Такую девочку учить – только портить".

Однажды Аня принесла в университетскую газету три коротких рассказа. Творчество первокурсницы поразило журналистов. Ее проза была нежной, тонкой, светлой, как неожиданно встреченная в лесу паутина, усыпанная сверкающими бисеринками утренней росы.

Рассказы были немедленно опубликованы, но сокурсники сделали вид, что не читали их, и только одна Катя, распахнув васильковые глаза, восторженно и искренне воскликнула: "Анька, какая же умница! Твои рассказы – просто прелесть!", и чмокнула ее в щеку.

Жизнь в провинции становилась все хуже. Из рациона семьи стали исчезать фрукты, колбаса, сыр, хорошее мясо и рыба, растворимый кофе. "Щи, да каша – еда наша", – бодрился отец, но когда закрыли рекламное агентство, где он работал, стало не до шуток.

В конце октября Аня поехала с матерью на вещевой рынок. Остановились, чтобы примерить пальто и услышали за спиной громкий возглас "Ой, да здесь только ПЛАТЬЯ И ПОЛЬТЫ!". Аня обернулась и увидела молодую женщину в норковой шубе. В ушах Анна заметила золотые аляповатые серьги, а на толстых коротких пальцах кольца с крупными камнями, напоминавшими стекляшки.

"Ну почему так устроено, – думала Анна. – Чем люди тупее, необразованней, тем больше у них денег, тем лучше они живут!". И тут же с горечью подумала об отце – легком и добром человеке, который днем бегал в поисках заказов, а ночами писал осточертевшие пейзажи, за которые ему платили в два-три раза меньше, чем бездарным, нахрапистым художникам, а иногда просто обманывали. Он возмущался, спорил, но везде слышал одно: "Вся страна так живет".

Глядя на эту женщину в дорогой шубе, Анна вспомнила летнюю поездку в деревню. Ее поразили масштабы разрушений: пустые фермы без окон и дверей, почерневшие избы, запущенные сады и огороды, люди, словно сошедшие с картин Босха: древние бабки с проваленными ртами, небритые опухшие мужики, заросшие сорняками невозделанные поля. Потрясла огромная краснокирпичная церковь, которую так и не смогли до конца разрушить, с покосившимся крестом и ржавым скелетом куполов. Тогда, возле той церкви, неожиданно мелькнула мысль: "Почему самые пронзительные произведения и великие вещи создавались вдали от России?!".

Анна закрыла глаза и представила себя эмигранткой... Она в теплой Италии. Красивая одежда, хорошая еда, экзотические фрукты, легкое вино, море, ласковое солнце, оливковые рощи, стройные кипарисы... Проходит месяц, два, полгода, и вдруг наваливается тоска, – тяжелая, вязкая, неотступная. Что бы она ни делала, о чем бы ни думала, перед глазами стояла черная изба на краю села, низкое серое небо, полуразрушенная церковь, глянцевые от дождя заросли крапивы и разбухшая дорога, уходящая в даль. И эти пальмы, стройные кипарисы, тошнотворно пахнущие, неестественно-яркие цвета рождают отвращение и стыд; словно стоишь на наспех сколоченной сцене среди размалеванных картонных декораций после провала бездарного спектакля.

Ане нравилось, когда ее хвалили, но она это тщательно скрывала, надевая маску рассеянного равнодушия, как бы показывая, что эти газетные рассказики для нее пустяшная забава. На самом деле работала она по-настоящему серьезно, увлеченно, трудно, никого не пускала в свою творческую кухню. Лучше всего ей работалось, когда была дома одна – ей нужна была полная тишина. Она писала фразу. Читала ее про себя. Переделывала, читала вслух: сперва тихо, потом громче, с выражением, а все диалоги – "по ролям", словно писала не рассказ, а пьесу для любимых актеров. Потом зачеркивала написанное и начинала все сначала.

Когда Анна в очередной раз принесла в редакцию свои рассказы, завотделом информации предложил ей журналистскую работу – писать о бурной, кипучей жизни университета, но девушка отказалась, сославшись на занятость.

– Рано ты нос задираешь! Зря брезгуешь газетной работой! – Обиделся завотделом. Надел куртку и пошел за пивом.

– Ты правильно сделала, что отказалась работать в газете, – тихо и очень серьезно сказал Ане старый газетный волк. – Пиши так, как пишешь. Если не будешь слушать завистников и придурков, из тебя выйдет толк. И не замыкайся на нашей газетенке, выходи на Москву, тебя все равно заметят.

После лекции профессор Зальцберг остановил Анну и сказал:

– Читал ваши рассказы. Недурно. Лаконично, эмоционально, много наблюдений. Не хватает, правда, глубины опыта, но это дело наживное.

– Михаил Яковлевич, можно вопрос?

– Ради бога!

– Почему Вы не уехали?

– Это некорректный вопрос.

– Простите меня, но у нас дома часто говорят, что нормальным людям здесь жить невозможно. Когда мы уезжали из Средней Азии, друзья говорили отцу, что надо не из Азии уезжать, а из страны, а он все отшучивался. Почему мы так живем?

– На этот вопрос тебе никто не ответит. Об этом уже давно думают те, кому есть чем думать. Видишь ли, РУССКИЕ, как нация еще очень молодая, она, по сути, подросток по сравнению с арабами, китайцами, евреями. Отсюда все неприятности подросткового возраста: угри, прыщи, неуправляемое поведение, спонтанные вспышки любви, гнева, ненависти, чего угодно! Но это, конечно же, одна из версий. "Тайна сия велика есть".

После занятий Анна зашла в универмаг. Она неторопливо обходила стеллажи и прилавки, заваленные импортным барахлом, и ей казалось, что ярко накрашенные продавщицы с брезгливой жалостью смотрят на ее турецкие джинсы, на китайский пуховик, на позапрошлогодние сапожки.

Она отметила про себя, что стоимость лифчика или трусиков равна маминой зарплате и дома сказала об этом, но мама ответила, что такое белье носят в основном подружки бандитов, которые рано или поздно перестреляют друг друга.

Родители взяли за моду о серьезных вещах и насущных проблемах говорить по утрам на кухне. Каждый раз начинали шепотом, потом вполголоса, но отец не выдерживал и начинал басить. Мать шикала на него, но это не помогало. Несмотря на закрытую дверь, Аня просыпалась и слышала все их разговоры.

– Ты знаешь, – говорил, склонный к театральности отец, – я иногда чувствую себя Марко Поло, приехавшим ненадолго, но застрявшим в этой стране. Ты заметила, что по ящику все чаще говорят о любви к России, продолжая насиловать ее и разворовывать, кому не лень? Иногда Россия представляется мне неопрятной женщиной со множеством безобразных шрамов, но с неистребимыми следами божественной красоты и абсолютно равнодушной к судьбам своих детей. И мне становится страшно: "А что будет с нашими детьми?".

– Я просто тебе поражаюсь! – возмущалась мать. – Холодильник пустой, дети разуты-раздеты, за Димкину художественную школу не уплачено, а ты все философствуешь!

– Ну все, хватит! Не заводи меня!

– Кто тебя заводит? Ты же сам начал!

Анна закрыла ладонями уши и подумала: "Когда же все это кончится? Неужели и я обречена на нищету?". Она вспомнила недавний разговор с Катей, своей единственной подружкой. "У нас с тобой выбор не богатый, – заявляла она тоном многоопытной женщины. – Или проститутками становится, или выходить замуж за крутых.

Как говорят в Одессе, приличные люди – прилично не зарабатывают.

 

Елена Степановна подошла к окну и проводила взглядом дочь – высокую, осанистую, принаряженную, с длинными, хорошо вымытыми волосами, гордо шагающую по их жалкой, грязной улице. Мать поймала себя на мысли, что уже видела что-то похожее. Вспомнила!

Лет тридцать назад, девчонкой, она смотрела фильм "В окрестностях Афин". И вот сейчас, спустя тридцать лет, экранная ситуация повторилась один к одному в реальной жизни! Там, в кино, девушка жила в бедном квартале и изо всех сил старалась вырваться из нищеты: тщательно мылась в большом тазу, одевалась во все лучшее, что у ней было, и каждый вечер уходила с гордо поднятой головой из опостылевших трущоб на поиски своего счастья...

Дочь уже скрылась за поворотом, а мать все стояла у окна с застывшим взглядом, не замечая слез.

Более деятельная Катя, просто так, для прикола, предложила начать поиски "принцев" с городской дискотеки. Первый же вечер разочаровал. Оглушительная, ритмичная музыка, беспорядочное мелькание вспышек, метание цветных прожекторов напоминало жалкую пародию на западные дансинги. В зале стоял смрад и воняло смесью пота, пива, дешевой косметики. Во всем этом дурно пахнувшем скопище большинство составляли однообразные, тупые физиономии юнцов, без меры насосавшихся пива, беспричинно матерящихся и ярко накрашенных, молоденьких проституток.

– Ну как тебе этот праздник жизни? – сквозь грохот прокричала Катя.

– Пошли отсюда, меня сейчас стошнит! – В ответ крикнула Аня.

Они вышли на плохо освещенную улицу и долго шли молча. Было сыро, безлюдно и противно.

В культурной жизни города произошла сенсация: из Москвы приехал симфонический оркестр. Зал был полон. Девушки заняли места и огляделись. Слева от Кати сидел пожилой мужчина в старом потертом пиджаке с лицом и лысиной папы Карло. Справа от Ани – простоватый паренек со своим другом.

Зазвучала музыка. Катя заметила, как папа Карло подался вперед, близоруко прищурился, смешно вытянув морщинистую шею, стал напряженно следить то за скрипками, то за духовыми, то за ударными, словно проводил какую-то важную инспекцию.

Катя легонько толкнула Анну и показала глазами на старика.

Аня взглянула на него и беззвучно затряслась от смеха.

– Что с вами? тихо спросил сосед.

– Простите, – прошептала Аня и промокнула платком слезы.

В антракте к девушкам подошли друзья и один из них обратился к Анне.

– Извините, вы наверное очень чувствительная девушка?

– Почему вы так решили?

– Во время исполнения первой части я почувствовал какую-то вибрацию, исходящую от вас и заметил слезы.

– Вы очень наблюдательны, но как вы выразились, "вибрация" и слезы совершенно не связаны с музыкой, – улыбнулась Аня. – Это папа Карло виноват. Катя кивнула на чудаковатого старика, как раз проходившего мимо них, и ребята рассмеялись.

– Давайте знакомиться! Я Прохор, а это мой друг Арсений. Мы курсанты высшего авиационного училища, будем покорять небо.

– Я Катя, а это Аня, учимся на филфаке университета и никого не собираемся покорять. Хотя нет, Аня уже многих покорила своими рассказами, которые печатают в университетской газете.

– Не слушайте ее, она все преувеличивает, – улыбнулась Анна.

После концерта друзья вызвались проводить девушек. Более рослый и симпатичный Прохор сразу положил глаз на миниатюрную Катю. Арсений сначала не понравился Анне. Был он обыкновенным, невзрачным, с заурядной внешностью, с простоватым лицом. Глазу не за что зацепиться.

В этот же вечер Анна, чтобы прекратить ненужное, казалось, знакомство, прибегла к своему излюбленному приему: разговору о литературе. Каково же было ее удивление, когда она услышала, что он очень любит читать и так же, как Аня, терпеть не может телевизор! А когда он неторопливо стал перечислять своих любимых писателей, Аня своим ушам не поверила и, хитро улыбнувшись, выложила свой последний козырь:

– Так может вы и Апулея читали?

– Читал, – спокойно ответил Арсений. – "Метаморфозы", два раза. Это же любимая книга Пушкина.

– Вы что, на филфаке учились? – удивилась Анна.

– Нет, у нас дома хорошая библиотека.

– И где же ваш дом с такой библиотекой? – съехидничала Аня.

– Далеко, в Сыктывкаре, – серьезно сказал Арсений и нахмурился.

– Извините меня, пожалуйста. Я не хотела вас обидеть.

– Да нет, ничего. Давай на ты!

– Давай. Можно я тебя буду звать Сеня?

– Можно, – засмеялся Арсений. – Меня с детства все так зовут.

Встречались они нечасто – два-три раза в месяц. Арсений заканчивал училище, и нагрузка была большой, да и Ане приходилось целыми днями заниматься – она тянула на повышенную стипендию.

Арсений все больше нравился Анне. Он не курил, в компаниях пил очень мало, отдавая предпочтением сухим винам и элитному пиву. Аню это настораживало: Сыктывкар, Север, холода, спирт...

Такое отношение к выпивкам, думала она, могло быть в двух случаях: или родители у него аскеты, или жуткие алкаши, выработавшие у мальчика стойкое отвращение к водке. "Неужели второе?", с ужасом думала Аня. Она несколько раз просила рассказать Сеню о своих родителях, но он каждый раз, отшучиваясь, уходил от ответа, а однажды жестко сказал: "Давай не будем говорить о моих предках до определенного момента".

Аню охватил ужас! "До какого момента? Что за тайны? Может его родители сектанты? Или разведчики? А может преступники? Или в семье произошло что-то страшное? Господи! Что же делать? Я ведь люблю его", – думала Аня, и сердце ее больно сжималось от мысли, что им придется расстаться. Но как только Арсений нежно обнимал ее, мягко целовал в краешки губ, в сладостно закрытые глаза, и начинал ее ласкать – нехорошие мысли улетучивались, где-то глубоко внутри рождалась теплая волна, и ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

***

Знаешь, о чем я сейчас подумала? – Слегка отстранившись от Сени, спросила Аня.

– Наверное о литературе?

– Ты почти угадал. Я представила сейчас Максима Горького на Капри... Теплый тихий вечер. Он сидит на террасе в плетеном кресле, наливает третий стакан "Кьянти" и задумчиво смотрит сквозь виноградную кровь на заходящее солнце. Ему покойно, немного грустно и хорошо, и он, глубоко вздохнув, произносит: "Человек создан для счастья, как птица для полета".

– Кьянти"? Я сейчас!

– Ты с ума сошел!

Арсений вскочил с дивана, натянул на голое тело джинсы и рубашку, быстро зашнуровал кроссовки и пулей вылетел из комнаты.

Аня стояла под теплым душем и думала: " Вот это парень! Настоящий мужик! Не надо мне никаких крутых".

Они уже полтора года встречались у Арсения на квартире, которую он снимал в центре города, но ни разу не говорили о свадьбе. Аня боялась спугнуть свое счастье, а Арсений говорил о чем угодно, словно не подозревал, что есть такая вещь, как женитьба.

И это устраивало обоих.

– Хозяюшка! Ау! Готовь закуску! – раздался

веселый голос из прихожей.

Аня выключила воду и потянулась за полотенцем. Дверь распахнулась, и в ванную комнату ворвался Арсений, сделал страшное лицо и трагическим голосом крикнул:

– Я не люблю тебя! Я тебя обожаю! И сейчас слопаю!

Он обнял ее, вытащил из ванны и стал осушать ее лицо поцелуями, слизывая крупные капли, спускаясь по шее к маленьким упругим грудям, смешно покрытыми пупырышками и понес ее, еще мокрую, на любовное ложе.

– Ах, безумец! Оставьте меня! Я вас ненавижу! – включилась в игру Анна. – Маньяко дель сексуале! Ах эти ужасные итальянцы!..

– Ну, за дружбу! – голосом актера Булдакова провозгласил Сеня, пригубил вино и со стоном набросился на жареное мясо. Боже, как же я голоден!

Аня! – негромко произнес Сеня, – мне надо с тобой серьезно поговорить. Ровно через неделю я получу диплом и уеду из этого города навсегда. Ты поедешь со мной?

– В Сыктывкар?

– Да какая разница? Я спрашиваю: "Ты поедешь со мной?".

– Конечно, поеду.

– Поехали.

– Прямо сейчас? Куда?

– Сначала к твоим родителям: пусть благословят, а потом к моим.

– В Сыктывкар?

– Да нет же, черт возьми! В Москву! Мои предки завтра прилетают из Женевы и хотят посмотреть на мою будущую жену. Я писал им о тебе, а вчера разговаривал по телефону.

– Причем тут Женева? А как же Сыктывкар, квартира, библиотека?

– Да дипломаты они! Сыктывкар – для прикола! Поехали!

 

Ящик

Между супругами назревал скандал. Виной этому стал ящик, телевизор то есть. Даже не сам телевизор, а то, что по нему показывали.

Взять новости, к примеру, они были все хуже и хуже. Но это понятно: если страна жила хуже, то уж новости никак не могли быть лучше.

А как озвучивали эти самые новости!

Иван Петрович как-то с ужасом заметил, что в двадцатиминутной программе три корреспондента не выговаривали "Р". Мало того, что президент страны вызывал у большинства граждан чувство досады, так само это слово ПРЕЗИДЕНТ раз пятнадцать было произнесено так: ПРЛЕЗИДЕНТ.

Или вот еще. Московские газеты взяли моду писать о популярных телеведущих. Ивану Петровичу как-то попалась одна такая статья. В ней сильно хвалили ведущую за красивую внешность, за умение одеваться и за профессионализм. Иван Петрович читал и мысленно представлял ее себе, и у него что-то не сходилось. Вечером он, удивив жену, переключил телевизор на популярный канал и пристально уставился в экран: действительно, одета неплохо, причесана хорошо... Но речь! Что за речь? Даже глухой не мог не слышать, как она шепелявит. А глаза! Цвет глаз – да, приятный, глаза зелёные, но правый-то косит! Нет, он ничего не имел против. Возможно, кому-то в руководстве ТВ нравится эта легкая, кокетливая косина и милое, почти детское шепелявенье. Иван Петрович где-то читал, что некоторые мужчины испытывают сильное возбуждение от общения с женщинами, имеющими какой-либо физический недостаток. "Но мы-то здесь причем?", – думал он.

Или взять телесериалы.

Иван Петрович прожил с женой тридцать лет, и теперь никак не мог понять, как эта умная, добрая женщина с высшим образованием могла смотреть все эти "Изауры", "Марии", "Тропиканки".

В последнее время Иван Петрович сделался раздражительным, если не сказать хуже, и было отчего. Жена приходила с работы, торопливо сбрасывала обувь и, если была осень или зима, не снимая шубы, вбегала в комнату и нажимала кнопку ящика. Мало того! Кто бы ни приходил в квартиру – дочь или сын, зять или внуки – каждый считал своим долгом нажать кнопку.

Иван Петрович вскакивал с дивана, брал книгу и уходил в детскую, плотно закрыв дверь в ненавистную "смотровую", ложился на кровать и пытался читать, но смысл прочитанного не доходил – в голову лезли нехорошие мысли. Через некоторое время он нервно вздрагивал. Рекламу давали в полтора-два раза громче, и она просачивалась через закрытые двери и даже через стену. Иван Петрович в бешенстве врывался в комнату с телевизором и кричал: "Да убавьте же этот чертов ящик! Совсем отупели, что ли?!".

Реклама особенно бесила Ивана Петровича. Ее губительное действие он уже видел на своих внуках, которые всю телерекламу знали наизусть и пели мерзкие куплеты дуэтом в унисон с точнейшим соблюдением ритма, размера и тональности. Поначалу это умиляло, а потом стало пугать. Когда на дом задавали учить стихи – это вызывало затруднение. Слова "УНЫЛАЯ ПОРА ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ" были для детей такой же экзотикой, как, например, слова СИНЕКУРА или ЭКСГИБИЦИОНИЗМ для сильно пьющего сантехника ЖЭУ.

«Что же получается? – на полном серьезе думал Иван Петрович. – Выходит, что умственная работа всех наших предыдущих поколений будет сведена к тому, что в начале двадцать первого века мои родные внуки (не дай Бог) превратятся в грубых, бездушных, тупых существ, не имеющих ничего общего с тем, что называют Homo sapiens?!»

Иван Петрович уже давно догадался, что телевидение существует исключительно для того, чтобы крутить рекламу и брать за нее огромные деньги, а в перерывах между рекламой, показывать старье, дешевую развлекаловку, американский мусор, сериалы, политические склоки и новости, посмотрев которые, каждый раз хотелось повеситься или напиться.

За три дня до встречи Нового Года, после очередной серии особенно злобных, истеричных выкриков мужа – жена, с трудом сдерживая закипающие слезы, оделась, побросала кое-какие вещи в сумку и со словами: "Живи один, психопат несчастный!", хлопнув дверью, ушла к дочери.

 

***

...Воздух в комнате был отвратительным, каким обычно бывает после марафонского застолья. Было первое января.

– Ваня! Если ты меня слышишь, открой левый глаз, – услышал он театральный шепот друга.

– Отстань. Который час?

– Щас узнаем.

Раздался характерный щелчок, и в Ивана Петровича впился омерзительно-бодрый, картавый голос:

– В Италии есть забавный обычай: в Новый Год входить без старых вещей. В этот день можно видеть, как из окон домов выбрасывают старые стулья, кресла, тумбочки, шкафы и даже телевизоры...

– И даже телевизоры, и даже телевизоры, – словно во сне повторил несколько раз Иван Петрович.

Он с трудом оторвал от подушки голову, налитую свинцом, волевым усилием разлепил набрякшие веки, со стоном поднялся с дивана и тяжело шагнул к окну. Затрещала рвущаяся бумага, посыпалась краска, и в комнату ворвался девственный морозный воздух. Иван Петрович резко выдернул шнур, схватил в охапку телевизор и с протяжным криком "Па-а-шо-о-о-л!" вышвырнул его в окно.

Полёт

Соседкой слева оказалась молодая женщина с самой заурядной внешностью – глазу не за что зацепиться. "Серая мышь" – мелькнула мысль. Мы поздоровались и заняли боинговские кресла. На меня навалилась усталость. Я закрыл глаза. Ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни говорить. Дали взлет и самолет, задрав нос, привычно полез ввысь.

Проснулся я немного освеженным. Спутница моя, кажется, спала и я, от нечего делать, стал рассматривать ее лицо, освещенное утренними облаками. Светло-русые волосы как у балерины собраны в пучок, лоб средний, чистый, скулы немного широковаты, нос аккуратный, чуточку вздернут, рот небольшой, но губы чувственные, с едва заметными скобочками-морщинками. Лицо почти без макияжа, ухоженное. Кожа нежная, белая, какая бывает у светловолосых русских женщин. Небольшая грудь по-домашнему накрыта пледом.

Я поймал себя на мысли, что мне приятно смотреть на простое лицо этой незнакомой женщины. Должно быть, она замужем, наверно, есть ребенок. Вероятно, она счастлива, а может и не очень…

– Спасибо, – открыв глаза, произнесла соседка.

– За что? – искренне удивился я.

– За то, что дали мне поспать, – она взглянула на элегантную "Омегу"– почти целый час.

– А что? Обычно ваши соседи бьют в тамтамы или горланят песни?

– Не всегда, – улыбнулась женщина. – Но вы не поверите! Мне действительно в последнее время не везет с соседями. Они или жутко храпят, или сходу начинают знакомиться. И я не знаю, что хуже. Порой так хочется тишины, хочется побыть одной, просто помолчать.

– Хорошо вас понимаю, – кивнул я и приготовился к продолжению.

– Простите, я не представилась, – Диана.

– Алексей.

– Обычно мое имя начинают непомерно хвалить или комментировать, припоминая знаменитую охотницу, но вы избежали пошлого ритуала.

– Благодарю вас.

Мы немного помолчали, и я почувствовал, что между нами возникла тонкая нить взаимной симпатии и того ощущения, которое трудно объяснить.

– Вы надолго в Дубай? – спросила Диана.

– На пять дней.

– Как часто нам кажется, что сменив обстановку, или, как вот сейчас, перелетев из зимы в лето, проблемы, оставленные в Москве, исчезнут или хотя бы на время перестанут саднить душу. Знаем, что это иллюзия, и все равно куда-то едем, летим…

– Я только что об этом же подумал. Такие поездки похожи на таблетку: принял, и боль стихает, но потом возобновляется с новой силой.

Диана с признательностью посмотрела мне в глаза и легко, естественно пожала руку. Я не удержался и поцеловал маленькую прохладную ладонь.

Принесли завтрак, и я спросил шампанского.

Мы болтали, смеялись над московскими сплетнями и она, неожиданно придвинувшись ко мне, прошептала на ухо:

– Давно мне не было так хорошо, – и поцеловала в щеку.

– И мне, – ответил я и нежно поцеловал ее в сладкий краешек губ.

– Неплохое начало отпуска, – рассмеялась Диана. – А меня уже ждет муж.

– Где? – глупо спросил я.

– В аэропорту Дубая.

– Слушай, а нельзя отложить вашу встречу?

– Мы уже на «ты»?

– Придумай же, что-нибудь!

…Задернуты плотные шторы. Комната погружена в таинственный красно-малиновый свет. Голубая скатерть, белый потолок, два хрустальных бокала с вином, потерявшим свой цвет, – все заполнено этим дивным, загадочным светом. Приглушенно-бархатно звучит гитара Халькида Родригеса. Диана в восторге от нашего безумия! Я поражен ее изумительной наготой и готовностью бесконечно продолжать сладостный любовный спектакль, который, казалось…

 

– Алеша, вставай! На работу опоздаешь!..

Был последний понедельник февраля.

 

В спортроте

После окончания института я год «служил» в спортроте. Находилась она рядом с кольцевой ташкентской дорогой. Каждый раз (уже много лет спустя), подлетая к Ташкенту, я с птичьего полёта видел крыши казармы, спортзала, футбольное поле, бассейн с вышкой, и вспоминал своё короткое пребывание в спортроте.

Попал я туда в период, когда не было напряженного тренировочного процесса. Контингент был малочисленным, разношерстным и неинтересным для общения. Сразу же я подружился с Володей Березовским, писарем спортроты, никакого отношения не имевшего к спорту, и, тем более, к армии. Это был худощавый, сутулый еврейский юноша с характерным профилем, с большими грустными глазами. Лицо его странным образом совмещало едва уловимые черты Чарли Чаплина и Веры Холодной. Он был умницей, хорошо воспитанным человеком, прекрасным собеседником, обладающим незаурядными актёрскими способностями и неистощимым юмором. Девяносто девять процентов так называемых солдат его ненавидели.

До чего же хорошо было с ним дружить!

В выходные дни, когда начальства в роте не было, мы устраивали себе маленький праздник. Чего стоила одна только подготовка!

Лето. Жара. Больше половины спортсменов на выезде. Надоевший солдатский завтрак не тронут. Клумбы политы, дорожки подметены. В спортзале прохладно, тихо, пусто. В кабинете майора Малеева я и Березовский.

– Мне кажется, можно уже выпить по стаканчику сухого, говорит Володя. – Что у нас с финансами?

– У меня есть какая-то мелочь, – отвечаю я.

– Так! Надо сделать грамотную калькуляцию!

Вова уверенно берёт чистый лист бумаги, авторучку, и, устремив вдаль печальный взор, на мгновение цепенеет. Я, затаив дыхание, слежу за развитием мизансцены.

Володя нарочито-медленно выводит каллиграфическим почерком первую строку:

Вино сух. бел. «Ркацители» – 1 бут. = 1р.65коп.

Поднимает на меня глаза потомственного пророка и очень серьёзно говорит:

– Мы же не будем без закуски.

На второй строчке выводит:

– Колб. «Любит.» – 300 гр. 21 коп. х 3 = 63 коп.

Вдруг неожиданно вскидывается и спрашивает:

– Как ты думаешь? Киссинджер – наш человек?

– А чей же ещё? – без паузы отвечаю я. – Не отвлекайся.

– Сыр «Голланд.» – 100 гр. = 35 коп. – выводит рядовой Березовский.

– Хлеб пшен. в/с 1 бух. = 26 коп.

– Итого…

Неожиданно он швыряет шариковую ручку на майорский стол и возмущённо восклицает:

– Нет! Это же безумная цифра!! (Лицо его выражает крайнее возмущение.)

Немного успокоившись, Вова исправляет 1 буханку на полбуханки, 300 граммов колбасы на 150 и спрашивает меня:

– А без сыра нельзя обойтись? Мы что, «Божоле» будем пить? И тут же энергично зачёркивает тщательно выписанную сырную строку.

– Кстати, ты уверен, что нам хватит одной бутылки? – с сомнением добавляет Березовский и, походя, задаёт каверзный музыкальный вопрос:

– Знаешь эту свадебную мелодию? Пам! Тала – ла-ла-ла-ла- ла...

– Нет. А почему такая грустная тема? На еврейских свадьбах же фрейлехсы играют!

– Фрейлехсы, что б ты знал, играют уже после тостов, а эта тема звучит, когда невесту ведут к праздничному столу, и в это время она просто обязана быть грустной, – поучительно говорит Вова. И сходу:

– Чья очередь идти за продуктами?

– Твоя!

– Я так и знал. Давай тугрики. Сиди тихо и никому не открывай.

___

 

Это – эпизод из 1971 года. Самое смешное, что мой друг, уехавший в Штаты, познакомился на какой-то заправке в Калифорнии с человеком, родом из Белой Церкви, и оказалось, что Володя Березовский был его одноклассником.

 

Конфуз

Отношения с женой были закончены. Мы развелись. Я оставил ей отремонтированную квартиру, мебель, ковры-мовры и переехал в другой район города. Теперь мое холостяцкое жилье располагалось на втором этаже нового дома. А на первом круглосуточно работало кафе «Узбекская кухня», что было как нельзя кстати. Ко мне часто приходили друзья-подружки, и мы в любое время подкреплялись свежим шашлыком, самсой, пловом, запивая калорийную пищу любимыми напитками. Очень скоро я подружился с директором кафе, и мне был открыт бессрочный кредит.

Жизнь наладилась, и я думал: «До чего же прекрасна свобода! У меня есть все: здоровье, друзья, девушки, еда, вино! Иногда, правда, не хватает деньжат, но это дело наживное – сегодня нет, а завтра есть. Кстати, насчет женщин. Не хвалясь, скажу, что в них я знаю толк, и к тридцати пяти годам, по мнению друзей, стал очень разборчивым и даже привередливым, на что я им всегда отвечал: «Имею право».

Как-то раз, в теплый весенний вечер сидели мы с другом на балконе, пили «Хванчкару», общались, и он ненароком похвалился, что познакомился недавно с изумительной девушкой, юной, нежной (просто – пэрсик).

– А подруга у нее есть?» – стандартно спросил я. Через пару дней Толян пришел с «пэрсиком» и ее подругой, которая сразу же мне понравилась. Таких юных красавиц поэты Древнего Востока сравнивали со свежей, только что распустившейся розой.

Быстренько был накрыт стол, на котором появилось все лучшее из меню низлежащего кафе, и началось активное обольщение молодых козочек, глядя на которых, просто слюнки текли. Толик был в ударе. Анекдоты сыпались как из рога изобилия. Девичий звонкий хохот был слышен за версту, и даже галдеж в кафе приутих. Я представил себе, с каким заинтересованным напряжением присматриваются и прислушиваются посетители кафе к нашим распахнутым окнам.

– Все! Есть контакт! – улучив момент, шепнул мне Толик.

Он мог этого не говорить, и так все было ясно. И я, чтобы закрепить успех, решил рассказать про своего школьного друга Сашу, приколиста, каких свет не видал!

– Пять лет до окончания школы я с Сашей учился в одном классе. Он был талантливым и артистичным парнем! Казалось, он умел все! Пародировал учителей, знаменитых артистов, мог говорить голосами политиков, копировал повадки и телодвижения животных. Ни у кого не было сомнений, что он станет знаменитым комиком. Но особенно хорошо ему удавалась роль дебила, в которой количество импровизаций было неисчерпаемым. Излюбленным местом представлений молодого дарования был городской общественный транспорт. Замечу, что уже тогда, на заре своей карьеры, Саша работал не бескорыстно. С небольшой группой старшеклассников он отправлялся на остановку, четко договорившись, что во время его «работы» никто из нас не посмеет не то, что заржать, а даже улыбнуться. Нарушивший договор немедленно платит штраф – 1 рубль (пять кружек пива, или бутылка «сухача»).

Итак, артист заходит в трамвай. Лицо его искажается ужасной гримасой тупоумия; глаза страдальчески-безумно выпучены, один глаз больше другого, нижняя губа безобразно отклячена, и с нее тянется на рубашку слюна.

– Ваш билет! – Неожиданно, со спины, чтобы застать врасплох, обращается к Саньку хитроумный контролер.

«Дебил» громко пукает и неловко, как зомби, поворачивается к контролеру лицом. Женщина брезгливо шарахается от больного юноши и пятится к выходу. Какая-то сердобольная бабуся протягивает Саше десять копеек. Он трясущейся рукой берет монетку, дергает левым плечом, залихватски отбрасывает чубатую голову назад, затем делает подбородком дугообразное движение вправо-вверх, как Джигарханян в «Неуловимых мстителях» и мучительно моргает обоими глазами.

Кто-то из нашей компании не выдерживает и ржет. Мы быстро выметаемся из трамвая, штрафник отдает артисту рубль, и талант со своими поклонниками направляется к пивному ларьку.

Все это я рассказал и в меру своих скромных способностей (кроме пука) попытался изобразить. Успех был – колоссальный! Девчонки катались от хохота! Мы с Толяном думали, что не уймем их. И вдруг сквозь смех (как обухом по голове!) моя девушка воскликнула:

– Так это ж мой папочка!

– Какой папочка? – спросил я.

– Да отец! Отец мой! Александр Николаевич!

 

Золотой каньон

На фестивале классической музыки в Москве мой приятель Алишер познакомился с эквадорцем по имени Монрике. Алишер заканчивал Ташкентскую консерваторию, а Монрике Парижскую. Монрике оказался не только серьезным, интересным музыкантом, но и веселым компанейским парнем, свободно владеющим всеми европейскими языками, и уже прилично говорящим по-русски.

Соблюдая восточный этикет, Алишер пригласил эквадорца к себе в гости. Через пару недель Монрике прилетел в Ташкент и с первых минут очаровал всю студенческую братию, особенно женскую ее часть. Для гостя была организована обширная программа: посещение музеев, театров, поездка в Самарканд, Бухару, катание на лыжах в горах Чимгана.

Перед возвращением Монрике в Париж я пригласил его с Алишером к себе домой. Зная, что гостя не удивишь гастрономическими изысками, мы решили с женой накрыть простецкий стол. Я купил десять бутылок своего любимого вина «Хинагул», жена приготовила пару салатов и по-азиатски нажарила в казане свежей баранины.

Звонок в дверь. Открываю и, с ходу стараясь создать веселое настроение, встречаю гостей припевом песни из репертуара знаменитого ансамбля «Лос Парагвайос»:

...Аргентина, Бразил э Боливиа,

Колумбия, Чили, Экуадор.

Уругвай, Венесуэла...

– Здрав-ствуй-те! – громко и старательно произносит удивленный музыкальным экспромтом Монрике и простирает ко мне руки.

– Буэнос Диас! – не менее старательно отвечаю я, и мы, как старые друзья, обнимаемся, похлопывая друг друга по плечам.

– Давайте, давайте к столу! – приглашаю я, и гости проходят в комнату, с интересом поглядывая на мой старинный «Блютнер», на классическую гитару, дремлющую в глубоком кожаном кресле.

Жена вносит фудзияму аппетитно дымящейся баранины, ставит в центр стола. Монрике возмущенно-наигранно таращит глаза:

– Вы неправильно питаетесь, – говорит он тоном врача. – Вы очень много едите мяса. Это вредно. Надо есть овощи и фрукты. Это полезно.

– Мы не каждый день едим много мяса, – серьезно отвечаю я.

– Мы едим много мяса, когда к нам гости приезжают. А если его запивать вином, то никакого вреда не будет!

Монрике примирительно кивает головой и осторожно пробует вино...

– О! Хорошее вино!

– Из узбекского винограда невозможно сделать плохое вино! – Безапелляционно заявляю я, и мы принимаемся за еду.

После третьей бутылки «Хинагула» Монрике просит гитару. Прикрывает глаза и самозабвенно наигрывает изумительные латиноамериканские мелодии.

– Спой что-нибудь свое, любимое, – прошу я гостя.

Грустно звучит гитара в фа-диез миноре, и смуглый эквадорец, выпускник Парижской консерватории, поет сипловатым голосом чудесную, никогда не слышанную нами песню…

Перед моими глазами рождается зыбкая картина далекой страны: бескрайняя пустыня, едва различимые на горизонте горы, багровый закат, согбенные фигуры худощавых людей в измятых фетровых шляпах…

Я смотрю на Монрике и думаю: «Вот этот парень, в сущности, и есть Гражданин Мира. Эквадор, Париж, Москва, Ташкент… Фестивали, конкурсы, бесчисленные перелеты через океан, неожиданные знакомства, застолья…

Он кончил петь и извлек последний протяженно-дивный аккорд…

– Монрике, а ты ел маисовые лепешки? – не зная для чего, спрашиваю я.

– О! Это наш хлеб! Это самый вкусный хлеб!

Агатовые глаза эквадорца наполняются слезами, и он с признательностью протягивает мне руку за то, что я напомнил ему о Родине, о доме, о своем иссушенном беспощадным солнцем народе.

Прочь печаль! Бокалы вновь наполняются виноградной кровью! Я сажусь за пианино и играю знаменитую русскую песню. Друзья подпевают, смешивая испанские и русские слова. Вино расковывает, и я, чтобы еще больше понравиться гостю, громко и отчетливо выкрикиваю:

– КОНЬОН ДЕЛЬ ОРО!

Лицо Монрике на мгновение каменеет, глаза вылезают из орбит, он проливает вино, запрокидывает голову и хохочет как безумный. Мы с Алишером недоуменно переглядываемся, не в силах понять происходящее.

– Ты знаешь, ч т о ты сказал?! – борясь со смехом, выдавливает из себя музыкант.

– Конечно, знаю. – Золотой Каньон! Помнишь фильм «Золото Маккенны»?

– Закрой! Быстро закрой дверь!.. Ты произнес испанское ругательство – «Золотое влагалище»!

– Серьезно? А как же тогда произносить?

– К-А-А-НЬОН ДЕЛЬ ОРО! К-А-А-НЬОН! Через «А»! Понимаешь?!

– Тьфу ты, черт! Конечно, понимаю!

Через секунду жена приносит еще один ляган с мясом, подозрительно поглядывая на притихшую компанию, а мы, изобразив на лицах благопристойность, разливаем по бокалам очередную бутылку вина. 

 

Тандыр-гушт

Из 27 лет, прожитых в Ташкенте, я 12 лет ездил по заданию редакций по всему Узбекистану. Было много интересных командировок, но особенно запомнилась в Кызылсуйский государственный заповедник в горном районе Кашкадарьинской области в 1979 году.

Тогда я впервые сел на лошадь и провел в седле, поднимаясь в горы, пять часов. Увидел то, что не многим удалось – древние стоянки Тамерлана, красивейшие водопады, изумительные горные пейзажи и... попробовал редчайшее для европейцев блюдо горцев-азиатов "тандыр-гушт" (мясо в тандыре). Тандыр – это глиняная печь сферической формы с круглым отверстием вверху. Обычно в тандыре пекут лепешки.

Прошло тридцать лет, но скажу честно, вкуснее этого в своей жизни я ничего не ел! Мне, как уважаемому гостю, было любезно разрешено посмотреть весь процесс приготовления.

...Молодая баранина, вобравшая в себя соки высокогорных чистейших пастбищ, была нарублена длинными, узкими кусками, включающими косточки, ребрышки, позвонки. Неподалеку разжигали огонь в тандыре.

Но не в таком, какой можно увидеть в любом среднеазиатском кишлаке или городе. Этот – почти в человеческий рост, был сложен на глине из тщательно подогнанных камней. Несколько человек все подкладывали и подкладывали сухие арчёвые дрова (арча – среднеазиатский вид можжевельника). Жар усиливался. И, наконец, когда дрова прогорели, стенки тандыра засветились изнутри сказочным оранжево-красным светом.

Наступил ответственный момент. В огнедышащее жерло забросили охапки молодых побегов арчи, и сразу же повалил зеленовато-молочный, подсвеченный изнутри малиновым светом, дым невообразимой хвойной концентрации. В ту же минуту внутрь тандыра поместили подвешенные на крепкие корявые палки приготовленные куски мяса. Не теряя ни секунды, четверо сухопарых горцев плотно закрыли плоским тяжелым камнем отверстие тандыра, и закипела работа! Человек пять-шесть стали ловко и слаженно забрасывать, замазывать все щели и щелочки, добиваясь полной герметичности!

– Теперь часика полтора подождем, и будет готово, – сказал директор заповедника. – А пока чай попьем.

За чаем не заметили, как прошло время. И... О – чудо! В комнату внесли огромное глиняное блюдо (ляган) с горой томленого мяса, источавшим запахи, неподдающиеся описанию (можно ли описать словами звук виолончели Гварнери?).

– Вот, "Тандыр-гушт" готов, – улыбнулся Салим Садыкович. – Давайте попробуем.

К мясу подали салат из помидоров, много разной зелени и большие плоские лепешки. Был произнесен первый тост, и все принялись за еду.

Ели руками. Нежнейшее мясо, пропитанное запахом горной хвои, слегка прокопчённое, таяло во рту. Все кости и косточки гнулись в руках, словно пластилиновые и подумалось: "ТАКОЕ ни в каком самом дорогом ресторане мира приготовить НЕВОЗМОЖНО!"

Ужинали долго. Было много тостов, но никто не повысил голоса и не захмелел. Говорили и на узбекском, и на русском. Было по-человечески хорошо в этом домике, затерявшемся в горах Тянь-Шаня.

После ужина мы с Садыковым вышли из дома и медленно пошли по каменистой дорожке. Над нами чернело бездонное, усыпанное крупными звездами, небо. Где-то внизу ровно шумела горная речка, в зарослях крикнула птица. В прохладной ночи свежо пахло хвоей и снегом. Словно по неведомой команде мы остановились, молча протянули друг другу руки и крепко обнялись.

Через несколько лет Салим Садыкович приезжал ко мне домой в Ташкент. Приглашал всей семьей приехать в отпуск. Но, к сожалению, не довелось. И вряд ли теперь удастся.

 

Чайник

Однажды мне в голову пришла мысль: «Символом Узбекистана вместе с хлопковой коробочкой может стать чайник». Я не шучу. Обычный чайник для заварки чая. Здесь в любое время года часто и помногу пьют чай. Традиция такая. На любом предприятии, в фирме, в колхозе, совхозе, на полевом стане, в кабинете любого начальника, в каждом узбекском доме вам, первым делом, предложат пиалу ароматного свежезаваренного чая. Это уж потом, чуть позже, когда вы расслабитесь, на столе появятся закуски, салаты и кое-что покрепче чая в сопровождении замечательного узбекского плова.

Но я отвлекся.

Что вы делаете, если у заварочного чайника откололся носик? Правильно. Выбрасываете. А вот узбеки народ бережливый. В любом городе, поселке, где есть базар, а базары есть везде, имеются люди, которые ремонтируют чайники с отбитыми носиками. Мастер ловко оборачивает изуродованный носик жестью, аккуратно пропаивает по шву изящную трубочку, и – пожалуйста! Чайником можно пользоваться хоть еще сто лет!

Вот и у моего любимого чайника наконец-то откололся носик. Я со старшим сыном поехал на знаменитый Алайский базар, чтобы продукты купить, а заодно и чайник отремонтировать.

Пожилой узбек в чалме и халате, похожий на звездочета из восточной сказки, взял из моих рук испорченное изделие, неторопливо осмотрел, определяя «фронт работ», потом, не поднимая головы, протянул в мою сторону чайник и негромко спросил:

– Как звать?

Признаюсь, вопрос застал меня врасплох, но я не подал виду, привычным жестом поправил очки и уверенно сказал:

– Чайник.

Мастер поднял голову и посмотрел на меня глазами библейского пророка. Молча поставил чайник на ящик из-под эквадорских бананов, взял клочок бумаги и что-то там написал. По-моему, это было тюркское слово «касал» – больной.

Отойдя на приличное расстояние, мы с сыном так расхохотались, что нас стали обходить, принимая, вероятно, за сумасшедших.

 

Плов

Двадцать пять лет назад я приехал с женой в замечательный город Ужгород, чтобы познакомиться с молодой супругой моего шурина. Небольшой, уютный город встретил нас мягким теплом, чистыми брусчатыми улочками, старинными домами, увитыми плющом, ухоженными палисадниками и скверами; многоликим, разноязычным населением и ощущением спокойствия, комфорта, свойственным маленьким европейским городкам.

Ольга понравилась нам с первой же минуты знакомства. Она была беременна вторым ребенком и привлекательна особой женской красотой, которую воспевали художники во все времена; была не только красива, но и умна, образована, хорошо воспитана, проста и естественна в общении. Ее мама, чистокровная венгерка – элегантная, ухоженная женщина с чудесными темными глазами, давала уроки по классу фортепьяно, а отец – русский, Народный артист СССР, тенор – служил в Большом театре.

Оля владела четырьмя языками. Школу закончила с золотой медалью на украинском языке, медицинский институт с красным дипломом, тоже на украинском. С венграми общалась по-венгерски, с разными иностранцами на хорошем английском, по-русски писала без единой ошибки и говорила, как на родном.

Я как-то спросил Ольгу: «Какой язык ты считаешь своим родным?» Она задумалась на минуту и сказала искренне: «Даже не знаю… Венгерский – родной мамин язык. Он такой близкий, понятный. Украинский – чудесный, певучий, красивый. Русский – потрясающий, богатый, универсальный. Ну, посуди сам! Разве можно читать Пушкина, Шевченко, Пётёфи, Шекспира в переводе! Нет-нет, разумеется, можно! Весь мир читает гениев в переводе! Но ведь ты понимаешь, чтобы по-настоящему насладиться текстом, чтобы почувствовать душу народа надо непременно знать его язык.

Через какое-то время я спросил Вадима, Олиного мужа:

– Ну, ты как? Научился по-венгерски гутарить?

– А как же! – засмеялся Вадим.

И выдал такое!.. Что в принципе воспроизвести невозможно! К

примеру, на тот момент я знал одно венгерское слово – «НЭБСАБАДШАГ» – название Будапештской газеты. Так вот фраза, которую произнес мой родственник, состояла примерно из таких же слов, только раз в десять заковырестей!

– Переведи! – попросил я.

– Дядя! Налей-ка вина, что-то в горле пересохло!

– Класс! – восхищенно произнес я.

Вадим откупорил вторую бутылку «Кечкемета» (дело было в его гараже) и наполнил приснопамятные граненые стаканы. Выпили. Закурили. Немного помолчали.

– Давай-ка, изобрази еще чего-нибудь! – оживился я в предвкушении очередного прикольного каскада.

– Все! – сказал Вадим.

– Чего все? – не понял я.

– Больше ничего не знаю.

– Ты что, серьезно?

– Трудный язык, – нахмурился шурин и наполнил стаканы.

На следующий день после нашего приезда Вадим обратился к моей жене:

– Сестричка, а я ведь уже десять лет не ел настоящего узбекского плова! Иногда так хочется! Просто жуть! Здесь его совершенно не умеют готовить.

– Не волнуйся, завтра же сделаю.

Насчет плова необходимо пояснение.

Узбекский плов – это не просто национальное блюдо, не только замечательная, вкусная и сытная еда. Это – целая философия, невольно ассоциирующаяся с Эпикурейством. Плов – гордость узбекского народа, составная часть его щедрой и гостеприимной души. Узбекский плов – это визитная карточка солнечной республики. Им угощают гостей, приезжающих в страну со всего света. Мало того! В любой узбекской делегации, отбывающей за рубеж (знаю точно, так было в советские времена) обязательно кто-нибудь берет с собой набор специй, чтобы приготовить плов в любой точке мира.

Настоящий узбекский плов варят только в чугунном казане на два – пять – двадцать килограммов риса, а есть и такие, в который рис идет мешками. На такой казан и тысячи едоков мало! Плов готовят из свежайшей баранины, говядины, только с желтой морковью, с ароматными специями, и варят его мужчины. Существует определенный ритуал, начиная с закупки отборных продуктов; соблюдается строгая последовательность всех стадий приготовления (перед каждой стадией близкие друзья произносят добрые слова, по чуть-чуть выпивают с поваром) и, кончая последней горсткой риса с кусочком мяса в виде небольшого конуса, который аккуратно запихивают самому дорогому гостю в рот. Как говаривал мой приятель, знаток Восточной кухни Володя ТЕН: «Тому, кто довольствуется гамбургером и кока-колой, не понять всей языческой прелести плова. Его не смакуют. Его едят от пуза до блестящего от масла донышка обширного плоского блюда – лягана».

Кстати, в Узбекистане существует более ста рецептов приготовления плова.

Лучший плов в своей жизни я ел в Коканде у местного поэта. Он сразу же предупредил, что настоящий узбекский плов готовят только в Ферганской долине, на курдючном сале и из особого красноватого риса ДЕВЗИРА, стоимость которого (я узнал позже) в пять раз больше обычного риса. Именно такой рис я и привез из далекого Ташкента в Ужгород.

Итак, в предвкушении праздника живота я с утра пораньше направился на местный базар за продуктами для плова. Главное у меня было – полный набор специй и прекрасный рис. Остались пустяки: мясо, морковь, лук и какое-нибудь масло. Каково же было мое удивление, когда я, зайдя в полупустые мясные ряды, увидел лишь несколько розовощеких хохлушек, торгующих жирной свининой!

«Хорош же узбекский плов из хрюши!» – с ужасом подумал я. С трудом выбрав кусок постной свинины, пошел за морковью. Моркови не было. Я купил лук и собрался уйти, как неожиданно увидел старенькую бабусю, которая, вероятно, живьем видела Франца Иосифа. Перед ней на фанерке лежали пять маленьких кучек морковок величиной с детский мизинец.

– Сколько стоит ваша морковь?

– Что?

– Сколько стоит морковь? – громче повторил я. Бабушка была глуховата или очень редко говорила по-русски.

– Пятьдесъят копиек, – выдавила из себя бабуля.

– Давайте всё! – громко сказал я.

– Что?

– Давайте всю вашу морковь!

– Что?

– Alles! Zusammen! – заорал я.

– Ja-ja, gut! Bitte! – оживилась старая венгерка, и смела все кучки в пакет.

«Да что ж такое творится! – возмущенно думал я. – Неужели долбанная перестройка докатилась и до этого благодатного края?!»

Плов получился превосходный! Жена приготовила его на топленом сливочном масле. Есть и такой запасный вариант, кстати, очень интересный. Бедный Вадим истомился, жадно вдыхая почти позабытую симфонию неподражаемых, восточных ароматов. С трудом дождался он вожделенного блюда и набросился на плов как голодный зверь! Он поглощал его с мычащим стоном. Лицо покрылось испариной. Шурин бегло наполнял рюмки, пил без тоста, ел и стонал. Наливал, выпивал – и мычал!

– Доктор, – обратился я к Ольге. – Вам знаком диагноз «Пищевой оргазм»? Обратите внимание, типичный случай.

Ольга посмотрела профессиональным взглядом на «больного» и деловито ответила:

– Нет, не знаком, но теперь буду знать, – и добавила. – Какая прелесть!

Вадим чуть не поперхнулся. Остановился, приоткрыв набитый пловом рот, обвел всех влажным взглядом, и мы все рухнули от смеха.

Дело не в этом

У меня был пьющий сосед, но ему запрещали пить дома. Пил он в гараже, а захмелев, любил ввернуть какую-нибудь пошлость. Как-то раз, сбросив с себя нечаянную дрёму, изрёк:

– «Запорожец» – не машина, а татарка – нежна! – и снова уронил голову на грудь.

– Витьку хватит! – сказал я виночерпию, а про себя подумал: «Надо же! А татарка – нежна…»

Вообще-то поэтично. И я представил себе молоденькую, чуточку скуластую, белотелую девушку с узкой талией, с точёными ножками, с маленькими изящными кистями рук, с глазами серны, с шелковистыми длинными волосами и очаровательным, гладко выбритым треугольничком.

– Тьфу ты, чёрт! – прервал я полёт фантазии, навеянный алкоголем. Скорее всего, Витёк хотел сказать – НЕ ЖЕНА! А мне послышалось: НЕЖНА. Цицерон хренов. Выговорить толком не может, а всё равно получился каламбур. До чего же талантливы наши алкоголики!

Но дело не в этом.

Самое смешное, что буквально через полгода Витин сын женился на невероятно красивой, изящной девушке по имени Наиля. Этот вариант, как вы понимаете, папаше не очень понравился, так как он продолжал верить в мудрость пошловатой пословицы.

А Борис (жених) был парнем что надо! Высокий, статный голубоглазый красавец с университетским гуманитарным образованием да ещё, как выяснилось, с незаурядным предпринимательским талантом. Мечта любой девушки!

Через пару лет молодые переехали из провинции в столицу, да так там развернулись, что сумели купить отличную трёхкомнатную квартиру в хорошем районе, загородный дом, дорогой внедорожник. Казалось бы: вот оно, счастье! Живи да радуйся! Но не тут-то было!

Неожиданно Бориса потянуло к рюмке. То ли папашины гены проснулись, то ли предпринимательская деятельность подорвала психическое здоровье, то ли что-то нехорошее просочилось про его жену, но пить он стал по-настоящему, запоями. Однако запои были весьма специфичными: без шума, ругани и даже без неприятных физиологических эксцессов. Оформлены они были, как говорится, по всем правилам сценического искусства.

Когда суммарная масса принятого алкоголя достигала необходимого уровня, Борис облачался в белую тогу, сооружённую из простыни, надевал на ноги пляжные сандалии и отправлялся по всем этажам своего элитного дома. Поначалу некоторых жильцов забавляло перевоплощение соседа в римского патриция. Причём, некоторые из них попутно узнавали много интересного из Платона, Сократа и Эпикура. Большинство соседей, например, впервые услышало про то, что древние греки разбавляли вино, смешивая одну часть вина с четырьмя частями воды, и что пить вино неразбавленным считалось дурным тоном и распущенностью. Когда же новоявленный Ментор слишком досаждал своими поучениями и историческими справками, кто-нибудь из жильцов вызывал «скорую».

После одного из памятных длительных лечений в знаменитой клинике посвежевший, поправившийся Борис с чувством скромной гордости рассказал мне, что в палате напротив лечился популярнейший киноактёр, на прогулке в больничном саду он встречал известных художников, литераторов, тележурналистов и даже одного депутата Государственной Думы!

– Ну, правильно, – не выдержал я. – Если в Голливуде лечатся от алкоголизма и наркомании, то наши – чем хуже?!

Но дело не в этом.

Не зря же говорится: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Короче, Борис узнал, что в разные периоды его недееспособности красавица Наиля жила у своего бой-френда. Этого он ей простить не мог. А вы бы смогли? Они развелись. Львиная доля семейного бизнеса и элитарная квартира отошли жене с двумя детьми. Загородный дом долго делили, и чем это закончилось – не знаю.

Борис исчез.

Встретились мы с ним, быстренько подсчитав, через семь лет. И где бы вы думали? В парижском аэропорту имени Шарля де Голля! Борис отлично выглядел и находился в прекрасном расположении духа. По-дружески похлопал меня по животу («Ты же спортсмен!») и, опередив мои расспросы, доверительно сказал:

– Да-да... С тех пор... Ни капли!.. Я в полном порядке. Лечу в Латинскую Америку по делам своей фирмы. Но дело не в этом. Если б ты знал, какую я встретил женщину!

 

Эльза

Памяти Владимира Павлыгина

 

Вы видели когда-нибудь кошку, выполняющую команду «апорт»? Могу поспорить, что нет, и вряд ли увидите! А такая кошка жила в моём подъезде.

Сейчас уже и не вспомнить, как появился у соседа невзрачный живой комочек, незаметно превратившийся в грациозную пантерочку изумительного чёрно-бархатного окраса с изумрудно-зелеными глазами. Хозяин назвал её Эльзой.

Малышка оказалась замечательной игруньей: то пулей носится с бумажкой, то терзает шнурки от ботинок, то ловит солнечный зайчик, то играет с собственным хвостом. Да так иной раз набегается, что – бряк! на бочок, и тут же заснёт. «Умаялась, бедолага!» – улыбался довольный хозяин.

Эльза оказалась необычной кошкой. Она росла, взрослела, а желание играть не пропадало. Володя был человеком наблюдательным и душевным. Он с детства любил братьев наших меньших, и они отвечали ему взаимностью. Зная, что кошки дрессировке не поддаются, он всё же рискнул и стал ежедневно заниматься с Эльзой, умело используя её желание играть. Через пару недель я стал свидетелем поразительных результатов!

Хозяин бросал свёрнутую жгутом бумажку, командовал: «апорт!», Эльза бросалась за ней, аккуратно брала зубами и неторопливо, с каким-то чувством собственного достоинства приносила к его ногам. Потом он научил свою умницу выполнять команду «барьер». Ставил между двух стульев рейку, давал команду «барьер!», и Эльза ловко перепрыгивала препятствие. Домашний цирк, да и только!

Постепенно кошка становилась местной знаменитостью, и посмотреть на её «художества» приходили даже из соседних дворов. Кто-то даже советовал пригласить местное телевидение.

Однажды, когда сосед уехал в командировку, Эльза сильно заболела и, промучившись несколько дней, погибла. Скорее всего, её отравил какой-то негодяй. Гостившая в эти дни пожилая тёща соседа аккуратно завернула в тряпицу бездыханное тельце кошки и… выбросила в мусорную машину.

Хозяин страшно переживал смерть Эльзы.

Прошло больше полугода. В один из ненастных осенних вечеров Володя услышал из прихожей подозрительные звуки, – вроде как кто-то скребется. Он открыл дверь и увидел у порога жуткое существо, похожее на мумию неизвестного происхождения. «Мумия» раскрыла безобразную пасть и издала низкий протяжный звук, в котором хозяин мгновенно узнал голос Эльзы.

Владимир взял на работе отпуск и принялся выхаживать свою любимицу. Вскоре Эльза приобрела свой прежний вид, но после возвращения «с того света» характер кошки сильно изменился. Теперь она признавала только своего хозяина, ни к кому не подходила, никого не подпускала и напрочь отказалась от цирковых номеров.

Однако жизнь брала своё, и вскоре Эльза принесла четырёх котят.

Как-то раз пятилетний сынишка, на какое-то мгновение оставленный без присмотра, решил поиграть с котятами, и был исцарапан до крови. Детский врач немедленно заставил отнести кошку в ветлечебницу, чтобы сделать анализ на бешенство.

Вечером сосед пришёл с работы и, узнав о случившемся, побежал в лечебницу. Он точно знал, что кошка совершенно здорова, что она просто защищала своих котят!

Обшарпанный барак, пропахший дезинфекцией и животным страхом, был закрыт. Только старый сторож на лавочке курил вонючую «Приму». Хозяин стал упрашивать деда отдать ему кошку, хотя бы до утра, но нет начальников главнее сторожей. Спасибо, разрешил подойти к клетке и удостовериться, что несчастное животное в надёжном месте. Володя стал говорить ласковые слова, чтобы успокоить Эльзу, а напоследок уверенно сказал: «Потерпи, завтра я тебя обязательно заберу».

Утром, ни свет, ни заря, он помчался в ветлечебницу. Клетка была пуста. Хозяин и сторож глазам своим не поверили! Стальные прутья решётки были немного раздвинуты. Какая немыслимая сила могла это сделать?!

Эльза исчезла навсегда.

 

Комментарии: 1
  • #1

    Саввельева Галина (Четверг, 18 Июль 2013 21:22)

    Анатолий привет! Прочитала. всё понравилось! СПАСИБО! ДА ВСЁ ПОЛУЧИЛОСЬ ХОРОШО! Особенно про чайник, правда про Березовского, тоже интересно, да и всё прошло хорошо! СПАСИБО!!!