КОНСТАНТИН ЕЛАНЦЕВ

ЕЛАНЦЕВ КОНСТАНТИН ВИКТОРОВИЧ.

Родился в рабочем посёлке Базарный Сызган Ульяновской области. Много лет работал в сибирской тайге, горных районах Саян, тундре Крайнего Севера. Приходилось быть оператором на сейсмической станции, геологом, старателем, водителем…

Пишу стихи и прозу. Печатаюсь в литературных сборниках и журналах: «Атланты», «Российская литература», «Автограф», «Чувства без границ», «Симбирскъ» и др. Некоторые произведения вошли в антологию «Ульяновская словесность начала 21 века».

Дипломант конкурса «Герои Великой победы» 2016.

А я отсюда родом

Когда-то, работая на золотоносном руднике Восточного Саяна, я впервые понял, что такое ностальгия. Уходил сон, ныло сердце от навязчивых воспоминаний. Ко мне приходили образы когда-то оставленных людей, друзья из детства махали руками и звали к себе. Одиноко стоял дом, в котором я вырос. Нет, вокруг было много домов, но в моей воспалённой памяти он стоял почему-то один, грустный и заброшенный. Было стыдно, словно много лет назад я совершил предательство. Я оставил его и уехал в далёкую, тогда ещё не известную мне, но так манящую к себе Сибирь.

В моей жизни было много домов. Больших и маленьких, стареньких и не очень. Домов, в которых можно было остановиться на ночь, можно было пожить с неделю или с месяц. Только я почему-то замечал, что в них не было тепла. Для меня не было, потому что самый главный дом в моей жизни стоял очень далеко, за тысячи километров, о котором я тогда даже не вспоминал.

 

В окна смотрит запоздалый вечер,

Звёздный свет колышется во мгле,

И назло судьбе не гаснут свечи

В самом тёплом доме на земле.

Этот дом, наверно, тёплый самый,

В нём биенье дорогих сердец,

Там на кухне суетится мама,

Подшивает валенки отец.

Там в часах давно живёт кукушка,

Ароматом в печке дышат щи,

И берёзка рядом на опушке

От мороза по ночам трещит…

 

Сейчас я иногда подхожу к нему. Он стал другим, и в нём уже давно живут другие люди. Не стало крыльца, на котором мы так любили сидеть с сестрёнкой. Уже нет калитки, приоткрыв которую, отец звал нас домой, и зычный его голос гремел по всему переулку. Только я-то знаю, что это он — тот самый дом из моего детства, возле которого в начале шестидесятых росла очень высокая трава, и слышу голос деда, который, покрякивая, во дворе строгает доски для крыши.

 

… Именно тогда, после первых приступов ностальгии, я решил, что однажды непременно вернусь домой, и мне казалось, что это ведь так просто — купил билет, сел на поезд… Глупый, я совсем не знал, что впереди ждала долгая дорога, и столько сюрпризов ещё преподнесёт жизнь! Вот только чувство родины уже бушевало в груди и с каждым годом становилось всё сильнее и сильнее.

Однажды на БАМе, в Уояне, которого тогда практически не было, а стояло десятка полтора балков, мы спорили о человеческих пристрастиях, о привязанностях, которые мешают работать и творить, потому что стереотип родины якобы накладывает отпечаток на мысли, а, значит, и на последующие действия человека.

Когда спор достиг своего апогея, и от папиросного дыма начинало резать глаза, прозвучал спокойный вопрос, на который сначала никто не обратил внимания:

— А вы хоть знаете, каково жить, когда у тебя никогда не было родительского дома?

Это говорил парень в толстом вязаном свитере. Он сидел возле печурки, не спеша подбрасывая в топку дрова, и грустно улыбался:

— Спорят ещё!

Вмиг смолкли голоса, и все мы недоумённо уставились на говорившего. А он встал и подошёл к столу:

— Вот ты, например, откуда родом? — парень ткнул пальцем в грудь Толика Полушкина.

— Вятский я.

— А ты? — обратился он ко мне.

— С Волги.

— А я вот детдомовский, и дома у меня никогда не было, и родители мне никогда подарков не дарили! Мечтал домой прибежать со школы, уроки за собственным столом делать, и обязательно плохо делать, потому что хотел, чтобы меня обязательно поругали родители! Глупо, да? А я вот мечтал об этом. Мама и папа… Что б уезжал я часто, потом бы обязательно возвращался, потому что было куда возвращаться! Вот и на БАМ приехал из-за этого. Женюсь, дом построю, детишки пойдут! И будет у моих детей собственный дом, будут мама и папа. Здесь будет их родина. А вы…

Парень махнул рукой и вышел на улицу.

Сейчас прошло уже много лет. Построил тот парень дом, нет ли — не знаю. Только мне кажется, что всё-таки да. Потому что стоит только захотеть…

 

… Над моей малой родиной опускается ночь. Декабрьский снежок прилипает к окнам, а ветерок позёмкой гуляет по пустым переулкам. Посёлок готовится ко сну, и одна за другой гаснут лампочки в запорошенных домах. В наших домах. Потому что очень нужно, чтобы у каждого из нас был свой дом, в котором тебе обязательно зажгут свет и накормят наваристыми щами.

И неважно, откуда ты пришёл и надолго ли…

Сосед

Мужик зубами пытался сорвать пробку. Пробка не поддавалась, и он с яростью стал рвать её дёснами, потому что оставшиеся зубы шатались и кровоточили. Наконец, с кровью выплюнул пробку и с жадностью приложился к горлышку. Пил с упоением, да так, что на ресницах закрытых глаз выступили слёзы. Потом, почувствовав, видимо, облегчение, оторвался от бутылки и уже мутнеющими глазами осмотрелся вокруг. Заметив стоящего неподалёку Димку, невесело улыбнулся:

— Что, любуешься?

— Нужен ты мне!

Димка махнул рукой, поправив на плече сползающую вниз сумку и, не оглядываясь, зашагал прочь от стоящего возле магазина алкаша к автобусной остановке.

Дмитрий Суворов возвращался домой. До автобуса оставалось ещё целых три часа, поэтому удобно расположившись на лавочке, разложил на постеленную газетку нарезанные кусочки колбасы, ломтики сыра и с удовольствием уплетал за обе щёки бутерброды, запивая «Фантой».

Мимо пробежала собака. Димка бросил ей кусок надкусанной колбасы. Та ловко поймала его на лету и, остановившись, посмотрела жалостливыми глазами.

 

Вадим Широков слыл первым красавцем. «Первый парень на деревне!», — ехидно шептались старики, а пацаны с завистью поглядывали на очередную Вадькину пассию. Оно и понятно — человек в городе учился, да не где-нибудь, а в институте! Хоть и не закончил, вернулся домой после третьего курса, а всё ж был образованнее других. И одевался в соответствии с городской модой!

Никому не узнать, сколько горьких слёз выплакали девичьи глаза, глядя, как идёт по улице очередная счастливица, крепко прижимаясь к Вадькиному плечу, как смотрит она с гордостью на своих неудачливых подруг. И твёрдо зная, что через день-два на её месте окажется одна из этих встреченных неудачниц, всё равно наслаждается своим неожиданным и таким коротким счастьем!

А Димка Суворов побаивался местных девчат. Ещё в школе, в классе седьмом или восьмом, попытался пригласить на свидание свою же одноклассницу Ленку Куприянову, но та повертела пальцем у виска:

— Ты чего это, с ума спятил?

— Почему? — удивился тогда Димка.

Та не стала ничего отвечать, просто усмехнулась и, взмахнув распущенными косичками, прыснула в кулачок.

Димка потом долго рассматривал себя дома в зеркало. Это и понятно: худой, с длиннющими руками, какой-то кособокий и совсем не мужественный. Такого не полюбят, где уж тут!

А потом в посёлок Вадька Широков вернулся из города. Вот и закрутился девичий хоровод возле этого красавца! Парни, вроде, хотели проучить его как следует, чтобы девчонок не отбивал, да пронёсся слух, что занимался Вадька в институте боксом, что имел чуть ли не международный разряд, и как-то незаметно ушло желание связываться с Широковым.

Белоснежной зимой и широким весенним половодьем отгремел в Димкиной жизни десятый класс. Повзрослел Суворов, раздался в плечах. Даже сквозь рубашку уже проглядывались небольшие тугие бицепсы. И уже не одна девчонка поглядывала в сторону набирающего силу юноши. А Димка упорно тренировал своё тело во дворе дома, скрываясь от посторонних глаз. Вечерами, выходя на улицу, всё искал глазами Ленку Куприянову. Но та, успешно сдав экзамены, не стала поступать в вуз, а окончив краткосрочные бухгалтерские курсы, устроилась на работу в правление. Однажды, увидев её идущую под руку с Широковым, Димка понял — не судьба!

Отслужив положенное в рядах Советской армии, махнул рукой, успокаивая свою молодецкую страсть, и отправился в поисках лучшей доли на великую стройку века — БАМ! Там и курсы горные закончил, и техникум. Сколько лет уже дома не был! Всё откладывал поездку, как только подходил очередной отпуск, всё находил какие-то причины. Уезжал к друзьям, а то и просто охотился в тайге. Часто перебирал в своей памяти не такую уж и большую, но достаточно интересную жизнь.

Знал, что вышла замуж Ленка за Вадьку Широкова, что жили они в родном посёлке. Знал и то, что совсем не складывалась их совместная жизнь. Привыкший к своему положению, гулял налево-направо «первый парень на деревне», только уже не как раньше, а тихонько, ночами. Потом совсем стыд потерял. Смертным боем бил Широков Ленку! Выбрасывал из дома, и слышали иногда гнавшие утром стадо пастухи, как выла за Вадькиным забором собачка. И узнавали в этом вое Ленкин голос, только поделать ничего не могли: муж и жена — одна сатана….

 

По имени «жизнь»...

Почему люди в поездах становятся откровенными? Где-то прочитал, что так происходит потому, что собеседники знают: они никогда больше не встретятся. Поэтому вряд ли кто будет проверять истории, рассказанные под стук колёс, под храп какого-нибудь пассажира с соседней полки или хныканье ребёнка из соседнего купе. И совсем уж завораживают ночью огни проносящихся мимо станций и посёлков!

Напротив меня мужчина лет пятидесяти. На нижней полке, отвернувшись к стене, спит женщина. Мужчина, бережно поправив на ней покрывало, сидит рядом, приютившись на самом краю. Я кивком показываю ему: садись, мол, возле меня, рядом, но он отрицательно машет головой и, положив руки на столик, внимательно смотрит в окно.

Спать пока не хочется. Вчера отоспался у друга, бездельничая весь день. Поэтому я внимательно присматриваюсь к своему безмолвному собеседнику, который за два часа нашего вынужденного соседства не произнёс ещё ни одного слова.

Я вздыхаю и отправляюсь в тамбур покурить. (Тогда ещё в поездах курить разрешалось.) Знаю, чувствую, что сосед обязательно выйдет следом, потому что почувствовал я в его сердце какую-то тяжесть, разглядел в тёмном вагоне потаённую тоску в глазах, печаль…

Протянув ему зажигалку, отворачиваюсь к окну.

— Тебя как зовут? — мужчина глубоко затягивается и медленно выпускает из ноздрей дым.

— Георгий.

— А я Фёдор. Такое вот имя дурацкое родители дали!

— Ну почему же дурацкое? — я удивлённо смотрю ему в глаза, — Имя как имя!

Фёдор усмехается и снова глубоко затягивается сигаретой. Немного колеблется.

— Ты писатель? Я, кажется, знаю тебя. Волжский? Георгий Волжский.

— Ну да.

— Читал Ваши книги. Очень они мне нравятся! Извините! — Фёдор переходит на «вы». — Всё гадал, а теперь вижу.

— Ладно тебе, давай на «ты»! Мы примерно ровесники, да и знакомимся в интересной обстановке!

— Да уж…

Мы закуриваем ещё по одной. Дымим нещадно, наполняя тамбур сизой едкой завесой. Благо, все спят, и ворчать на нас некому!

— Ты веришь в любовь? — приблизив ко мне своё лицо, внезапно спрашивает Фёдор.

— Конечно.

— А если это чужая жена?

— Как это? — мне становится интересно.

— Хочешь, историю расскажу? Может, напишешь чего-нибудь… Только имя моё не вспоминай, не надо! — он внимательно смотрит на меня и ждёт ответа.

Я утвердительно киваю.

— Представь: жил себе человек. Город большой, квартира красивая. На работе ценили так, что начальство чуть ли в рот не заглядывало. Специалист, одним словом! И семья у него, вроде бы, положительная. По выходным за город выезжали на своей машине. От друзей отбоя не было! Словом, замечательная жизнь! В достатке! Живи и радуйся!

— Ну и…

— Однажды вот так же в поезде встретил этот человек ЕЁ!

Фёдор вдруг опускает глаза, но продолжает рассказ:

— Просто сел рядом и… замер. Слова сказать не может, а смотрит и всё! Как земля перевернулась с ног на голову!

— Это она, там, в вагоне?

Фёдор не отвечает на мой вопрос.

— Знаешь, сколько она со мной вынесла? То ли вину за собой чувствую, то ли грех… Она ведь не привыкла к такой жизни. У неё и муж из небедных, и дети с положением! А я что?

В общем, считай, в том вагоне новая семья сложилась! Хотя…

— Что?

— Она до сих пор чужой женой числится, так вот!

— Но ведь развестись можно!

— Это тебе кажется, что всё так просто… Я-то развёлся, ни разу не пожалев об этом! С ней другая ситуация… Понимаешь, муж у неё за границей, ему никак разводиться нельзя. Вот она и жалеет его, наверно. Написала ему, рассказала всё. Не знаю уж, как он там перенёс всё это, а только дети от неё отвернулись. Не звонят, не пишут…. А мне главное — чтобы рядом была! Чтоб видеть мог её каждый день, за руку держать…

Я ошарашено вынимаю очередную сигарету. Фёдору протягиваю тоже.

— Знаешь, — вагон сильно качает, и огонёк пляшет прямо перед моими глазами, — всё время мечтаю, что когда-нибудь закончатся наши мытарства, и мы вернёмся в свой дом, который построю своими руками. Красивый, уютный! Мы ведь с ней и от бандитов бегали, и чуть не замёрзли на Севере! Может, и жив потому, что Надюшка всё время рядом. И нельзя мне расслабляться, чтоб ненароком не осталась она в одиночестве, без защиты!

И ещё…знаешь, Волжский, трудно начинать, когда тебе за пятьдесят!

— А сейчас куда?

— На Дальний Восток… Может, там найдётся нам место под солнцем. Руки специалиста везде ведь нужны, правда?

— Конечно…

— Ладно, спать пора… Вторые сутки не сплю, всё думаю.

— Давно вы?

— Давно… Пятый год пошёл, а всё как первые дни вместе! Только вот до сих пор ни кола, ни двора. За что ни возьмусь — всё из рук валится! Может, во мне дело, Волжский? Только одно знаю: Надюшка и жизнь — это для меня одно и то же…. Так вот!

Фёдор ушёл в вагон, а я, смяв выкуренную пачку, всё пытаюсь разобраться в поступках и зигзагах судьбы этих людей. Где правда, где вымысел — вряд ли когда придётся мне разгадать. Но вот очередную человеческую трагедию я уже знаю. Хотя, трагедию ли?

Вернувшись в вагон, долго смотрю на Фёдора, который, положив голову на сплетённые на столе руки, крепко спит. Мне становится даже завидно, потому что даже здесь он остаётся верным стражником своего так поздно встреченного счастья, своей Надюшки….

И в этих скупых его фразах, отрывочных и порой недосказанных, я вижу всю их жизнь, странную и непонятную, но в которой присутствует самое главное — любовь…. Я так и не увидел лица этой женщины. Наверное, красивое.

На горе или на радость, но ведь для чего-то встретились эти два человека?!

Через полчаса я выхожу в небольшом уральском городке, и мы никогда больше не встретимся.

Комментарии: 0