ВАЛЕРИЙ ГРАЖДАН

СКРОМНО О СЕБЕ

Как помнится, родился с нормальным весом и вполне средним ростом в июне 1944 года. Вскоре поменял морозный Крайний Север на юг Западной Сибири: там, в деревне, жила моя бабушка. Она же заменила мне родителей, о чём я не сожалел. Так что вырос вполне деревенским пареньком с крепким здоровьем. Образование как-то меня не удручало, а с пяти лет особенно хорошо давались надписи на заборе председателя. Бабушка была глухой, неграмотной и, ко всему, верила в Бога. Антагонизм на этой почве и колхозные трудодни вынудили меня в шестом классе сбежать в город. Вдовствующие многодетные тётки вскоре избавились от меня через ВЛКСМ, устроив на мебельную фабрику и в вечернюю школу. Так и пошло-поехало: работа, школа, вечерний институт, служба в подплаве. Опять институт, семья, аспирантура и вновь моря-океаны. Будучи в отпусках, обзавёлся детьми. В перестройку угодил на пенсию и взялся за перо, став газетчиком на двадцать лет кряду. А войдя во вкус, дошёл до ручки: публиковал книги с рассказами и повестями. Чем остаюсь доволен по сей день. В 2014 году отметил 70-летие и полное отсутствие здоровья, что почти не влияет на мой мажор и недостаток в друзьях. Искренне ваш, Валерий Граждан.

ПРЕДТЕЧА ВЫХОДА В ЛЮДИ

В феврале волки гуляют

Эх, жизнь! Уж не знаю о судьбе моих закадычных друзей, только зимой 1956 года, в феврале, в самую пору гульбы волков я всё-таки ушёл на самодельных лыжах из Руслановки, взяв у бабушки из сундука 100 рублей из наторгованных осенью на картошке денег и лепёшку. По совести я эти деньги не украл. Садили, копали картошку и торговали ею вместе. И взял-то я лишь малую часть. А вот бабушку я больше не увидел. Она умерла с горя через год. Её последние слова были: «Где ты, краля моя!» Ей было 98 лет. Конечно, мне очень жаль мою бабушку. Но я уже ушёл в большой мир. Навсегда. Путь лежал в райцентр. Лыжи скользили по санному следу без помех. Волки если где и были, то у дальних колков, да и сытые они в этом году были: зайцев расплодилось – тьма! Дарёная финка, как и прежде в похождениях, была у меня собой. «Вот приду к дядьке. Он примет на день-два. А дальше куда?» И думы мои были далеко не весёлые. Ведь шестой класс я так и не закончил, ко всему заветную справку для паспорта не получил. Дядя Коля был крупным шишкой – заготовителем, и знал ещё до фронта моего отца. Но как быть со школой и справкой? Надо сказать, что паспорта на руках в колхозе имели 3-4 человека, среди них моя бабушка, как единоличница, председатель, да разве что почтальонша. А пресловутые справки имели хождение на уровне паспорта. Ко всему, лет мне было 13, то есть для получения паспорта маловато. Ни поехать куда, ни пойти даже в соседнее село колхозник моего возраста «де-юре» не имел права. Это угнетало по сути: вроде прорехи в законе, но с двойной запретной заплатой. Хотя дядя Коля в Азово не стал себе морщить лоб в связи с внезапным появлением деревенского племянника, а переправил меня к другой сестре – тёте Тане. Благо, она работала народным судьёй в другом районе, и выправлять бумаги ей не впервой. А родненького племянника она тут же отгородила от своих сыночков подальше. Муж Татьяны Петровны, дядя Дима, одарил мою персону некими белыми подштанниками с чудным названием – «кальсоны». А два образованных братика начали усиленно приучать меня к цивильной жизни. Пошли сплошным потоком запреты: не курить, не материться, не трогать спиртное, не сморкаться на дорогу, застёгивать ширинку, заправлять рубаху поверх кальсон, завязывать тесёмки на кальсонах и не пинать кошку. Конечно же, запретов было гораздо больше, и они росли как снежный ком с горы. Так что вскорости мой прохудившийся юридический «Сидор» был надёжно заплатан. А в школе мой «хенди Хох» (руки вверх) поменяли на французское «пардон, мадам». И даже купили портфель. Так что к весне мне светило «неполное среднее образование» и «четвёрка» по поведению, что приравнивалось по тем временам чуть ли не к судимости. Но по настоянию Татьяны Петровны мои «фортели» были как бы спущены в Лету, и преданы забвению мои драки и нецензурщина. Наряду с этим встал вопрос, куда девать новоявленного «агнца» подалее от досточтимых братиков . В связи с возникшей проблемой Валерика, то бишь меня, приняли в комсомол уже как «достойного» пионера. Тут же по инициативе тёти Тани мне спроворили комсомольскую путёвку на мебельную фабрику в город (куда подальше). Всё логично: на кой чёрт ей пятый рот в семье, да ещё отпетый хулиган и матершинник. И полетел я сизым голубем прямиком в Омск. Вначале в ОблКВЛКСМ, откуда с немалым скандалом – на мебельную фабрику. Минуя ремесленное училище, но с третьим разрядом. Это озадачило моего начальника участка Козлова: мне разрешалось работать лишь до обеда и то под наблюдением глухонемого наставника (других не было). А в вечерней школе, куда меня тут же определили, моими одноклассниками были сплошь фронтовики. В буфете, в подвале, рядом с раздевалкой торговали пивом и водкой на разлив. Были и казусы. Лёня Славский, бывший командир полковой разведки, кавалер не менее пяти орденов, инвалид войны имел обыкновение второй урок сидеть в буфете. На первом он считал выручку за штрафы по электричеству. На третьем часе он мирно посапывал на парте. И никто его не беспокоил: заслуженный человек! И случилась как-то подмена преподавателя именно на третий час. По закону подлости Славского вызвали к доске. Вышел-то он браво, но, пройдя две-три парты, опять прикорнул. Учитель в испуге вызвал скорую. Смеху было на всю школу. Но водку продавать не стали, только пиво и газировку. Я в классе был вроде сына полка. Но списывать давал всем. Почти так же ко мне относились на фабрике. Немых на фронт не брали, бендеровцев – тоже. А фронтовики, по большей части калеки, держались особняком. Некоторые немые умели говорить, хотя и коверкано. Не совсем внятно, но к их манере «говорить» привыкали. Они же читали по губам и жестикуляции. Многое из такой «речи» на пальцах помнится и поныне. Но мастера они были отменные. Халтуры в работе не терпели. Наверное поэтому ОТК в столярном цеху не было. Сейчас бы это назвали самоконтролем, а тогда попросту престиж работы: ты не столяр, коли не знаешь и не умеешь толком. И весь инструмент, включая пассатижи и зубила, свёрла-перки, стамески и долота делали сами. Я же работал купленным в магазине рубанком. Немой Парыгин долго наблюдал за моими потугами с инструментом, естественно, молча. Так же молча забрал рубанок и вышиб киянкой железку. Остриё попробовал о ноготь, произнёс гортанно: «Дерджи! Кароша джелеска! А эта калодка – гамно! Нез-зя дработат гамно». И перерубил топором для брака колодку пополам. Взял меня за руку и повёл к своим шкафам-шифоньерам с инструментом. Достал оттуда буковую заготовку для рубанка, подал. Сказал при этом: «Дерджи! Тмотры мой рубанак и дэлай таки. Мецац дэлай, два, но дэлай карашо. Гамно нэ работай!» Конечно же, пришлось купить другой рубанок: работать-то чем? Но прятал его от Парыгина, хотя тут же приступал к новой колодке. Приходил на работу часа в 4-5 утра, чтобы до обеда хоть что-то заработать. Прихватывал и обед. Постепенно САМ сделал свой инструмент. У нас даже кузница своя была. Школа художественного мастерства по дереву и шпону являла собой совершенство. Делали из столешниц целые панно. Многое из тогдашнего теперь утеряно и почти безвозвратно. Не забыть, как тот же Козлов пёкся о сохранении столярного искусства краснодеревщиков, вот только жаль, что не многими он был понят. Может и мной тоже. Видел Козлов мои старания и любовь к дереву. Уговаривал идти учиться в институт за счёт фабрики по деревообработке и мебели. Я же, окончив вечернюю школу, поступил в авиационный институт…Вряд ли тогда мыслилось, что есть СУДЬБА. Многое, конечно, вершит человек сам, но есть нечто выше его чаяний.

Хрущёв, кукуруза, ракеты и служба

Говорят, что на могиле Никиты Сергеевича Хрущёва стоит изваяние из двухцветного гранита: чёрного и белого. Пожалуй, что скульптор очень даже символично отобразил в памятнике смысл деяний тогдашнего руководителя советского государства: белые и чёрные. Несомненный позитив, тогда мало кем воспринятый, и сумбурный негатив его деяний, породивший массу негодований в народе и у его ближайших соратников. Вроде весьма благое дело – дать простому люду жильё, переселить их из бараков и хибар в цивилизованное, пусть относительно, но жильё. Оно цело и по сей день: совмещённые санузлы с ванной, низкие потолки. Анекдот: Хрущёв совместил ванную с туалетом, потолок сблизил с полом, была мысль соединить в один трубопровод водопровод и канализацию. Не успел. Сократил непомерную армию, двинул миллионы людей на целину, сделал миллиардные вложения в оборонку, непомерно поднял налоги. Опять стих на вагоне товарняка: «Дорогой товарищ Сталин, на кого ты нас оставил! У Никиты, мудреца, хрен попьёшь теперь винца!», а внизу приписка: «Везите до Москвы, не стирайте!» Хотя надо всё-таки отдать должное Н.Хрущёву как хозяйственнику государственного масштаба. И если И.Сталин решал глобальные вопросы через ГУЛАГ, то Никита Сергеевич ставил вопросы и решал их почти по демократическому принципу: накормить, дать работу и жильё. Причём, не за колючей проволокой и с тюремной баландой, как действовал Иосиф Джугашвили, а на свободе. Не хватало хлеба, мяса, молока…Белый хлеб давали по рецептам врачей. Ко всему появились совершенно необоснованные лозунги: «Догоним и перегоним США по производству мяса, молока…» Хотя откуда взяться всем этим продуктам, коли нету должного уровня сельхозпроизводства. Появилось сотни анекдотов: «По мясу и молоку хреном проволоку!»; в Москве – «Мосмясо», «Мосхлеб»; в Одессе – «Одэмясо», «Одэхлиб», а в Херсоне, говорят, и того хуже». Началась «эра кукурузы», якобы универсального продукта для населения и…скота. Но совершенствовалось и испытывалось ядерное оружие – залог государственной безопасности. Строились ракеты, танки, самолёты. До половины, если не более населения «работали на войну». СССР всё глубже втягивали в гонку вооружений. Во всемирной атмосфере уже не просто пахло, а чадило ядерной войной. Не мог СССР, имеющий почти трёхкратное экономическое отставание от США и стран НАТО, превзойти их по вооружению и армии. Да и не было устоявшейся военной доктрины. Для надёжной охраны и обороны водных границ Советского Союза требовались современные авианесущие корабли, ракетоносные субмарины, самолёты дальней авиации и многое другое. Плюс внутригосударственные проблемы. Но Н.Хрущёв отказывает командующему ВМФ СССР в выделении 150 миллиардов рублей на принципиальное обновление надводного флота. В связи с этим Хрущёв потребовал от адмирала гарантий в победе над американским флотом. Примерно аналогичные решения Генсек принял и по производству танков и самолётов. Ставка была сделана ТОЛЬКО на ракеты: на подлодках и в береговой охране. В итоге многие корабли оказались запертыми в собственных базах.

Год 1964 и события к нему

Н.Хрущёву преподнесли «пилюлю»: «Наши учёные создали противоракетную ракету и тем самым решили задачу уничтожения ракет противника в полёте». Это был доклад тогдашнего Министра обороны Р.Я.Малиновского. А в районе озера Балхаш наши ПРО (противоракетная оборона) успешно поразили свою же БСРД (баллистическая ракета средней дальности) СС-4. Этот ракетный триумф дал основания к уничтожению как нерациональных больших линейных кораблей. Как бы изживших себя. Авианесущие корабли, даже как основа АУГ (авианесущая ударная группа) сочли анахронизмом века. Такая вот создалась чуть ли не доктрина века. Американцы, блок НАТО довольно быстро опровергли её, заперев своими АУГ наши базы ВМФ. Дать стратегический простор ВМФ, а особенно нашим субмаринам могли лишь корабли иного класса: плавбазы автономного плавания для атомных субмарин в первую голову. В декабре 1960 года Комитет начальников штабов США утвердил первый вариант «Единого комплексного оперативного плана» в ядерной войне против СССР на 1962 год. Уничтожению подлежало 525 млн.чел. В Белом доме начались прения о целесообразности действий. Ко 2 августа 1964 года начались Тонкинские события, а иначе – Вьетнамская война. В ней в последующем «де-факто» и «де-юре» принял участие и Советский Союз. Всё более назревал военно-морской конфликт в Атлантике. Куда более опасным, а по сути, ядерноопасным грозил стать Карибский кризис. Вот в такой обстановке нас призывали на военную службу. Но никто нам особо не разъяснял «политический момент». Всё шло как бы своим чередом: повестка, призыв, учебный отряд, корабли. А Далее – по приказу. В 1963 году Хрущёв поставил цель – снять жилищный голод и перейти на строительство 9 и 14 этажных жилищных домов. Хрущёв, когда освоился с военными делами, понял, что, будучи втрое слабее США экономически, мы не можем балансировать в производстве и модернизации вооружения на равных. Выход один: делать ставку на межконтинентальные ядерные баллистические ракеты и оснащённые ими подводные лодки. Шёл год призыва 1943-1945 гг. Не хватало хронически призывников: в военные годы рождаемость была по сути эпизодической. Решено было отменить все отсрочки от призыва. Стали брать на службу и всех студентов, практически без исключения. И, что удивительно, мы, выросшие в послевоенное лихолетье, обладали достаточным для военной службы здоровьем, особенно деревенские ребята. Итак, осень 1964 года, 6 сентября вышел Приказ Министра обороны СССР Р.Я.Малиновского о призыве на действительную военную службу лиц 1944-1945 годов рождения. Нас призвали и везут на Дальний Восток. До Байкала нам как-то не особо верилось, что предстоит как минимум 3-4 года быть военными со всеми вытекающими последствиями. Стихли песни и анекдоты. Каждый пытался осмыслить ситуацию в одиночку. Так проехали Хабаровск, Уссурийск…Ночью прибыли на Вторую речку, в полуэкипаж Владивостока. И, скорее всего, к 64 году следует отнести наше воинское крещение. Нас смяли морально, скомкали духовно, обезличили, унизили в человеческом облике… Одежду без разговоров содрали. Всё свалили в кучу в неких пропарниках, где шапки, ботинки и перчатки, а заодно и кожаные куртки и полушубки из того же материала становились на 2-5 размеров меньше. Поди, попробуй одеть такое сызнова! Мало того, нас самих пропарили до умопомрачения. Представить невообразимо, как всё это «обработанное» одеяние мы смогли натянуть вновь на себя. Благо, у многих нашлись ножи, и вещи пороли нещадно под «размер». Шапки, сапоги, ботинки, куртки резались так, что владельцы их казались многолетними татями-неудачниками, не то разбойниками с большой дороги. Хохот стоял невообразимый. Ведь самая наша незаурядная фантазия не могла представить эдакое наше преображение! Разве что жалкое подобие пленных немецких войск под Сталинградом. Некоторые вообще шли босиком (попробуй напялить усохшую до 35 размера обувку 42-го растоптанного до термообработки) и без головных уборов (ведь одевали всё, что достанется из найденного в куче «обработанного» шмутья… Никого из начальников это не интересовало. А ведь утренний морозец был далеко не «лёгкий». Прибыли в полуэкипаж. Нары, то есть голые доски в два яруса и суконное одеяло одно на троих. Но вначале нас почти пару часов держали на ночном холоде после бани-санобработки: зачитывали посписочно.

Прощай, авиация!

Первыми к нам и на нас обратились с подобием внимания старшины-срочники полуэкипажа. Мы-то принюхались за ночь к запаху от нашей братии в казарме, но для вошедших утром с улицы…Квадратный старшина-годок, то есть четвёртого года службы выматерился этажей эдак на десять и заорал: «Па-адьём, долбанная публика-а!!». И тут же выскочил на улицу, распахнув двери. Невообразимый смрад из хлорки, карболки, пота и газовых продуктов жизнедеятельности вышибал слёзы. Уже не ожидая команды, мы сами распахнули окна. Лишь после этого вошёл офицер с ещё тремя старшинами. Сквозняком выдуло хотя и вонючее, но тепло. Не помогали и те пресловутые одеяла «одно на троих». Окна всё-таки закрыли. Отобрав из наших оборванцев относительно одетых, матросы увели их в какую-то «каптёрку». На гражданском языке это означало склад военной одежды. И наши знакомцы принесли то, что когда-то было формой, скорее всего со времён русско-японской войны. Такая у неё была степень изношенности. Но одели и обули всех. Теперь в строю стояли как бы матросы в шинелях, бушлатах и рваных тельняшках, а то и вовсе в исподнем с завязками. Тут же соседились те, кому достались шинели авиаторов и в танковых шлемах. Господи, были бы в те времена видеокамеры, вот где был простор для любителей поснимать юмористическую «клубничку». В принципе, брали и одевали под общий хохот всё, что удавалось подобрать из пополняемой кучи. Как бы там ни было, но мы заботу оценили: согрелись и не так воняло. Снесли мы своё рваньё на свалку, а заодно подмели двор. Завтракали и обедали по тому же принципу, как и одевались: кому чего достанется. Благо, кружки и ложки у нас были с собой. Навести среди этой разномастной толпы даже элементарный порядок было Первыми отделили тех, кому предстояло служить в морской авиации и подводном флоте. Мне изначально предписали авиацию. Появились «покупатели» – старшины и офицеры морской авиации. Они в одночасье растусовали нашу вольницу на некие отделения и без предисловий повели по кабинетам медкомиссии, хотя в сопровождавших нас карточках вся эта кухня уже значилась. Меня сержант Лёша «произвёл» в командиры отделения. Задача несложная: распинывать мне подобных по кабинетам. А потом всех скопом – на мандатную комиссию. Председательствовал капитан1 ранга, заместитель – подполковник морской авиации. Меня даже на «морзянку» проверили, а Лёша авансом записал в худсамодеятельность. Казалось, что жизнь моя налаживается как по маслу и служить всего 3 года! А тем временем подходила моя очередь среди голых задниц призывников на мандатную к подполковнику: «Фамилия? Звать-величать? Образование 3 курса политехнического…», на этой фразе капраз выхватил мою папку: «Стой-ка, подполковник! Этот гусар пойдёт ко мне на лодку!» Наступил момент для моего «последнего слова»: «Да не пойду я на лодку, я в авиацию…». И тут я услышал самый настоящий морской мат: «Да ты, твою в душу с перековыркой, да жареных… тебе…,в бога, христа и вымбовку в зад…». Стало бесповоротно ясно, что не летать мне под облаками, и ждёт меня учебка с гальюнами на сопке и перспективой на 4 года службы. Моим землякам из Омска «повезло» одинаково. Мне лишь барокамеру на давление предстояло перепройти. А поутру, задолго до рассвета, нас вели пешком через Владивосток, «город нашенский» в учебку подплава. И опять нас никто не удосужился запечатлеть, хотя зевак было полно и смеха – тоже. Ещё бы: не каждый день увидишь эдакое разношёрстное действо! По мере продвижения к месту дислокации, а именно – к «Дунькиному пупу» (наименование сопки) наша колонна всё более преображалась в нудистскую. Вырвут клок штанов на заднице и ржут синхронно с аборигенами.

В казарму шагом марш!

Построили прямо перед баней. Проверили по спискам и айда в непролазный туман раздевалки. Содрали всё, что не удалось по дороге. Далее стригли так, что летели клочья волос до потолка. Дали по дольке хозмыла и тазик на двоих. И всё! Более мы не штатские. После помывки одевали абы как: «Кому чего не подходит, поменяетесь в казарме или у баталера!» Полубрезентовые синие робы скрипели, бескозырки вращались с учётом будущей шевелюры. Густой духман от яловой кожи прогар шибал в нос. Далее шло обучение шить, подшивать и вообще держать иголку в руках. Мат стоял неимоверный – признак того, что иголка чаще попадала в палец, нежели в подшиваемую штанину. Подписали таблички для коек. Посыпались первые наряды «вне очереди» от старшин-срочников и особняком от старшины роты мичмана Баштана с 4-мя классами образования. Любимой фразой у ветерана ВОВ была: «Шо, дуже грамотные?! Вашу мать!! Я з вас выучу!» И учил. В основном пинками в область копчика. Промахивался редко. Очень злился, если визави успевал отвернуть свой зад. Более не дрался никто. Да и Баштан поутих, ограничившись писунами за казармой. А когда ветер дул в сторону Малого Улисса, то жители в изрядной округе вдыхали аромат мочи, настоянной на тройном одеколоне. Удивительно гадкий симбиоз. Уж лучше что-то одно. Но старшина был неумолим: пойманного писуна посылал в лавку за Тройным с последующим окроплением годами заливаемой мочой почвы.

ТАК ПОЛУЧАЮТСЯ ПОДВОДНИКИ

Заткнись и подчиняйся!

Как уж там согласно картографии и фортециям Владивостока, но наш учебный отряд подводного плавания находился на… Дунькином Пупу. Так местные именовали сопку, на которую мы взобрались цыганским табором сроком на 8 месяцев. Дабы спуститься с вышеуказанного «пупа» через указанный срок военморами подводного плавания. Не ведомо, почему всё-таки именно мы, а вернее наша партия поставки оказалась в по сути идиотской и умопомрачительно смешной ситуации на плацу школы подплава. Нас выстроили в той самой «форме одежды», в коей мы изумляли горожан, свершая исключительно зрелищный переход, огибая неспешно, даже бравурно побережье бухты Золотой Рог. Это даже представить невозможно, а увидев, надорвать живот от смеха. Но попробуем описать хотя бы одного-двух эдаких залётных «гвардейцев» от «кутюр». «Лот»№1. На голове – не то танковый, не то авиационный шлем. Из-под обшлагов черной шинели, украшенных голубыми авиационными петлицами, выпячивается солдатская исподняя рубаха. Галифе от батьки Махно завершались кальсонами Яшки-артиллериста. Флотские прогары с ремёнными шнурками завершали «ансамбль». «Модель» шла сгорбившись, пряча озябшие руки в явно короткие рукава шинели».Лот» №2 «сувенирный» Он выглядел так: рваненькая лыжная шапчёнка «элегантно» торчала в районе ушей пограничной фуражки. Флотский бушлат без пуговиц, подпоясанный едва ли не бандажным поясом и рваный тельник под ним, галифе кавалериста (их почему-то было очень много, для выполнения функции брюк, случались и бриджи, но без подтяжек), сапоги кирзовые на борца сумо. Ко всему, «модели» сами довершали одеяние мелкими штучками-дрючками в виде некоего жабо или кашне из кальсон. Сопровождающие старшины и офицер шли поодаль от нас, да настолько, чтобы встречные не сочли их соучастниками. Но уж насмеялись-то они вдосталь. Ведь, по сути, мы были ещё гражданскими. И никакие уставы-приказы на нас не распространялись. По ходу дела мы сами отрывали у визави ту или иную деталь одежды, например на заднице. Так вот на плацу нас распределили по школам, а в школах – по ротам. К поименованным тут же подходили отрядные старшины и выявляли таланты. Столяры, художники, чертёжники (я подался в эту когорту, хотя был столяр-краснодеревщик, но потом сгодилось и это). «Таланты» освобождались от строевых занятий и НАРЯДОВ, в том числе от внеочередных, которыми впоследствии меня щедро одаривал наш старшина роты мичман Баштан. Его очень изумляла наша разница в образовании. Ему перепало до войны завершить 4 класса. И он, смакуя слова, говорил: «Шо, дуже грамотный?! А вот тебе, грамотей, наряд на гальюн дравить!» Но, к великому сожалению (а то может и неутешному горю) Баштана, признанного лучшим строевиком Владивостока (чем ужасно кичился мичман Баштан), его подопечный чудным образом уходил от наказания. Его надёжно опекал замначшколы ПО СЕКРЕТНОЙ части, и опальный «грамотей» преспокойно чертил схемы устройства АПЛ для наглядных пособий. Там же РЕГУЛЯРНО получал поощрения. Баштан долго вынести постыдное для его престижа (Лучший строевик!!) недоразумение не мог уже чуть ли не физически. И дошло до банальной драки при закрытых (им же) дверях каптёрки. Победила молодость и здравый смысл. То есть, я с двумя утюгами в руках, один из которых пустил в неприятеля. Таковой ретировался, но отнюдь не строевым шагом. После случившегося (а об инциденте не доложили мы оба) мичман ВООБЩЕ перестал меня замечать. Как, впрочем, и Петю Сапунова – лучшего рационализатора школы (тоже «дуже грамотный», студент Новосибирского университета, физик).Жаль, но его распределили в Обнинск, и наши пути разошлись. Но «Устройство АПЛ» и «Лёгководолазное дело» мы, «таланты» и «умники», посещали и сдавали, причем, только на отлично. Конечно же, не так всё было гладко и благопристойно. Вот хотя бы один случай «самохода», то есть самоволки буквально перед распределением по кораблям и частям. И было это в разгар купального сезона в бухте Патрокл. А нам, морякам, даже искупаться не давали. Идиотизм! Тем более что экзамены выпускные сданы…Идея!! На вешалах сушились робы старшин, одна была «главного». Её и втихаря «позаимствовали» на время. Одеваю робу, строю всех желающих и нетрусливых (то есть абсолютно всех 30 человек курса «Р»). Лопаты, метлы (шансовый инструмент!) берём «на плечо!». Я командую (выучка при Омском драмтеатре и «школа» Баштана): «Становись!», «Ррясь!», «Смир-рна!!», «Шаго-ом ма-арш!!» И пошли соколики по центру плаца, прямиком к воротам: «Эй, ЧМО, хрена едло разинул (это вахте КП), салага, мать твою! Открывай! Да не мельтеши! Так-то!» и, обращаясь к строю: «За-а-певай!» «И рясь, и рясь, два, три! Запевала, твою в глотку, спишь?» И запевала горланил: «За кормой бурун вскипает, в светлом зареве восток!! Раз- два!! Не частить!» И взвод химиков спускается куда-то вниз, как видно для работ на склады: «Главный повел, вроде из пятой роты!» – определился дежурный по КП. И лишь в одном его доклад был правдивым: «Повёл (якобы) главстаршина». Всё прочее под наветом известной на службе поговорки: «Инициатива наказуема». Излишняя суетливость, любознательность ни к чему хорошему не приводит: не любит это начальство. А главстаршина для матроса о-го-го какое начальство! А по сему «тырим» шансовый в бурьян. Часа через два-три, перед ужином, накупавшись вдосталь в бухте Патрокл и разобрав в траве «шансовый инструмент», мы протопали опять-таки по плацу как на смотре перед 1 мая. Робу с погонами главстаршины повесили где и была: она теперь оказалась в одиночестве…Знал бы её хозяин, куда его форма одежды гуляла во время «сушки». И ещё более того: кто в его робе отдавал честь патрулю. Патрульные из морской авиации были восхищены бравыми подводниками, пропечатавшими при «равнении на-ле-во!) строевым шагом. Знал бы начальник патруля и его подопечные, кому фактически (самовольщикам) отдавали честь! И был вторник августовского утра, когда нас в последний раз построили на плацу «Дунькиного пупа» Сугубо по доброй воле нас, пожелавших на Камчатку (там дисциплина помягче, но без увольнений), построили для выдачи документов об окончании Школы подплава №1 и по 1руб.05 коп за сутки на питание. «Пойдёте на лайнере «Советский Союз», на Камчатке вас встретят. Дисциплину соблюдать!» Это было последнее наставление майора Костикова нам, теперь уже настоящим подводникам (как нам тогда казалось).

Экипаж - мой дом родной!

«Советский Союз», а в прошлом – немецкий суперлайнер «Великая Германия» доставил нас на Камчатку за трое суток. Оголодали мы безмерно: кормили раз в сутки кашей. В дивизию АПЛ (а в ней и было-то по тому времени две субмарины) нас среди лета доставили на ледоколе «Вьюга». Скорее всего, из-за режимов «режимности», коими были утыкано тогда всё и вся. Высадили на пирс, построили и тут же зачитали приказ о соблюдении военной тайны. А тайной оказалось всё: где служишь, на чём служишь, для чего служишь и вообще – кто ты такой – нельзя ни писать, ни говорить. Дозволялось лишь сообщать, что просто СЛУЖИШЬ и номер воинской части. Потом повели на камбуз плавказармы. По правде, за все трое суток перехода на «Союзе» мы оголодали более чем изрядно. Здесь же было всё, чего мы и дома-то не видели никогда, разве что в ресторане. Кижуч, икра красная, масла СКОЛЬКО ХОЧЕШЬ, сгущёнка, буженина, молоко, мёд…К вечеру половина из нас лежали в санчасти. В принципе, совершенно элементарное расстройство желудка от переедания. Было бы чему удивляться. Зато в последующие посещения камбуза мы вели себя очень даже умеренно. Не почувствовать себя в экипаже как дома было просто невозможно: койки в один ярус, никто не орёт «Па-адъём!», а дневальный, будто между прочим вещал: «Команде, вставать…» Можно было сходить в туалет, умыться, побриться и вполне успеть на физзарядку. За завтраком никто ничего не делил, все ПРОСТО ЗАВТРАКАЛИ. Кто чего и сколько хотел. И всё равно чуть ли не половина снеди оставалась нетронутой. Но…Дисциплина поддерживалась как-то само собой. Без ругани и нарядов. Проспал подъём (кроме годков – им положено), – получи кружку студёной камчатской водицы за шиворот тельняшки, а зимой так и вообще выкинут в окно в сугроб. А уж снега на Камчатке наваливает до 3-го этажа казармы. Из такого сугроба к зарядке едва выберешься. А коли с кем законфликтовал, и дело дошло до «мужского разговора», причём визави твой одногодок по службе (!!) то пожалте: замполит привозит по мешку боксёрских перчаток чуть ли не еженедельно. Хватает. Но твоя благостная жизнь иссякнет, если вовремя не сдашь на самоуправление и устройство АПЛ (атомохода) с закрытыми глазами буквально. Вплоть до списания из экипажа и отмены отпуска на родину. Так что сами пришедшие из учебки упрашивали старшин «погонять» по отсекам. А «гоняли» нас на совесть. Предметом же особого шика считалось проскочить между трубопроводами под пайолами (металлический настил в отсеке). Эдакое мастерство достигалось после полусотни, а то и больше количества тренировок. Поначалу вылазили как черти из преисподней и голышом. Одежду с сапогами приходилось оставлять в трюме между труб: они мешали проползти по трассе вообще, не говоря уж о нормативном времени. И это был цирк: испытуемые орали, матерились, просили «пристрелить, чтобы не мучаться». Но старшины были неумолимы. Даже странно, но позже мы удивлялись своей былой нерасторопности и неуклюжести. В робе и сапогах за считанные секунды ужом проникали между труб через весь отсек. И это лишь толика изо всей НБЖ (наставление по борьбе за живучесть). Прошли десятилетия (!), а тело как бы помнит каждый изгиб или колено тех труб под пайолами. Такого же автоматизма нужно было обязательно достичь в ЛВД (лёгководолазное дело), специальности и т.д. Из нас заново делали специалистов, но уже 1 класса. Ехать в отпуск со 2-ым классом считалось юродством. И вот первый выход в океан. Как бы там ни было, а устройство лодочного гальюна мы, «салаги» экипажа, знали «на ять». Чего явно не доставало старшему лейтенанту Швыдько, корреспонденту гарнизонной газеты (настоящую фамилию и наименование газеты всуе поминать не будем), уж больно случай из ряда вон вонючий, хотя и не столь редкий. Вся беда в том, что старлей не возымел ко времени флотскую подготовку подводника, а тем более для участия в походе, пусть даже кратковременном: планировался недельный выход на стрельбы и совместную отработку задач с БПК (большой противолодочный корабль) и другими кораблями. Видно сочли излишним обучать «сапогового» офицера (сухопутного) в авральном порядке хотя бы основам основ: гальюн, камбуз, ЛВД и НБЖ (лёгководолазное дело и живучесть ПЛ) ради одной статьи «о героических буднях подводников». Швыдько первые сутки «будней» описывал всё и вся взахлёб, приводя своим солдатским лексиконом команду в гомерический хохот. Жаль, но никому не пришло в голову, что по неведению старлей может «отмочить» куда более гадостный номер. Чести экипажу это не прибавило бы, узнай начальство о случившемся на берегу. На вторые сутки похода корреспондент появился в центральном отсеке с вопросом: «Не подскажете, где у вас ТУАЛЕТ? Не особо озадачиваясь, кто-то ткнул пальцем во второй (жилой офицерский) отсек правого борта: «Да вот он!». Лишь позже дошло: коли назвал гальюн «туалетом», то об устройстве его он и понятия не имел. А там был эдакий баллон, который следовало продувать от «вонького добра» воздухом приличного давления. А внешне унитаз вполне схож с аналогом в поездах: нажал на педальку, и все дела. Так наш гость и поступил. В ту же секунду за шиворот его СРБ (спецодежда на АПЛ) вкатило всё содержимое баллона унитаза. В общем, до конца похода наш корреспондент никому не надоедал. Но след за собой он оставил хуже радиоактивного. Было и посвящение в подводники: пили забортную воду, но мы пили не из плафона, как это принято ныне, а из кружки типа пивной и с якорем. При демобилизации нам эти кружки дарили. А за свинчивание плафонов боцман наказывал на «вечную приборку»: где встретится ему нарушитель запрета, там тому и «шуршать приборку», а то и «Катьку ублажать». Последнее куда хуже. «Катька» весила килограммов под 150 и была отструганным чурбаном, оббитым старыми суконными одеялами. Конструкция имела 2-х метровую ручку. «Катькой» следовало делать движения «туда-сюда» по паркету и растирать мастику. И если боцман говорил: «Что, по «Катьке» соскучился?!», то нарушитель превращался в «агнца божьего». Ибо амурные дела с «катькой» требовали энергозатрат куда больше, нежели акт с её тёзкой по жизни. Так что палуба в казарме блестела всегда. А вот кувалду при первом погружении, в отличие от нашего бывшего Президента Путина, не целовали. Не усматривали в эдаких неписанных традициях идеологическую подоплеку строителей коммунизма, коими нас видело начальство.

Неужели: "С заходом в загранпорты?"

До прихода изрядного пополнения в наше соединение АПЛ за счёт субмарин с Северного флота, в автономные плавания ходили в основном дизельные ПЛ. Наша служба начала принимать разумные каноны. Хотя, скорее нам так казалось после муштры в учебном отряде. Где-то происходили «Тонкинские события», то бишь война во Вьетнаме, где «в результате атаки патриотов», «прошедших тропой Хошимина» взрывались прибрежные базы и хранилища сайгонских «приспешников империализма». Кто были эти «патриоты», и какой такой тропой они проникали в по сути американские базы, мало известно как тогда, так и поныне. Но позже и мы пошли по «Тропе Хо-Ши-Мина». Узнали мы, что буквально у устья бухты Авача стоят американские корабли. А ещё, уже без приукрас, СТАЛИ понимать, что «холодная война» может в любой момент «погорячеть» и даже очень. А подводники всегда были «целью №1» для противника. Говорили о вредоносных действиях теперь уже бывшего Главы Правительства Никиты Хрущёва. Кольцо баз НАТО быстренько замкнулось вокруг СССР. Всё длительней становились автономные плавания, всё больше атомных субмарин пополнения приходило к нашим пирсам. Прошёл слух, что будут набирать перегонную команду на какую-то новую плавбазу. И что эта плавбаза при кругосветке будет заходить в загранпорты. Слухи множились, наезжая друг на друга, а то и вовсе опровергались. Конечно же, хотелось попасть в эту самую перегонную команду. Ведь кругосветка не каждый день случается…Сколько вечеров проводили на сопке у костра, обсуждая возможности оказаться в загранплавании. Замполита ловили для «откровенной беседы» везде и всюду. В итоге только при упоминании о злополучной плавбазе, он буквально вопил: «Не знаю и знать не хочу ни о какой плавбазе! Кого надо, вызовут в Особый отдел КГБ!» Эта фраза чуть было не стоила бедолаге его должности. Оказалось, что весь наш трёп был предметом военной тайны! А нас чёрт понёс в КГБ: «А вот нам замполит сказал, что через вас можно попасть…». Ни меня, ни Валерки Зайцева и Сани Вахнина среди «ходоков» не было, возможно, это и решило нашу участь: нас зачислили в теперь уже не виртуальный, а самый что ни на есть реальный экипаж. Так что теперь мы сами стали носителями той самой тайны, которой так и подмывало с кем-либо поделиться. У всех троих уже был первый класс овладения специальностью. Из экипажей лодок на приём и перегонку супернового корабля отбирали лучших: для себя же, в конце концов. Об остальных кандидатах из надводников вряд ли можно отозваться аналогично. Их, как показалось, спроваживали с кораблей по принципу: «На тебе, боже, что нам негоже». Так что чуть ли не треть из «варягов» отправили восвояси, а то и на гарнизонную гауптвахту – «кичу».

Последняя автономка

Когда начали грузить провизионки и прочие цистерны горючки и питьевой воды, нам было ясно – даже на сколько суток идём. По банке сгущёнки на сутки на брата, либо бутылка вина на бачок – вот и вся арифметика. 10-12 бутылок на сутки. 15 ящиков – месяц похода. Вот и спрашивали у вахтенного: «Сколько пузырей сегодня загрузили?» 50 ящиков – автономка по полной программе. Ракеты в шахты грузили всей командой и ночью. Торпеды – днём, без маскировки. Дифферент на корму (лодка «присядает» на корму) и получай носовой отсек в аппараты и на стеллажи! Весь БЗ (боезапас) шёл с серьёзной маркировкой, без скидок на «авось». «Неужто дерябнется наша кучерявая мечта пройтись по морям-океанам воочию?! Так и закруглится наша служба между шпангоутом № А и № С в отсеке № Е? Хотя нас никто и не спрашивал: попал служить – не скули! Добавили и регенерацию, видно часть пустили свои же матросы на стирку: очень уж хорошо отстирывает любую робу! Хотя по военному времени такие «шутки» жестоко наказуемы. Ведь регенерация – это воздух в отсеке. Вот и выбирай: стирать или дышать. И единожды в предрассветную мглу мы неслись с сопки к пирсу на нашу К- 45. Бежали без разбора, кучей. Кто-то спотыкался. Падал, матерился. Старпом подбадривал, командир к.1 ранга Вереникин бежал, посмеиваясь неуклюжести некоторых матросов. Неизменно впереди мчался со своей машинкой секретчик. Суета в раздевалке СРБ (служба радиационной безопасности), и снова бегом уже на лодку через КДП (пост дозконтроля). По трапу вниз со свистом, едва касаясь поручней. Но, чуть коснувшись подошвами палубы центрального отсека, все пулей рекошетируют вправо – в кормовые отсеки. И лишь торпедисты, аккумуляторщики скачут к люку 2-го отсека. Занимают посты в 3-ем, центральном отсеке.

Проститься с Камчаткой

Собрали нас, как бы будущий экипаж плавбазы, на борту корабля царской ещё постройки – плавбазе «Нева». Стоявшей у стенки так долго, что попытка сдёрнуть её с подводного «Арарата» консервных банок чуть было не закончилась для старика потоплением аккурат посреди бухты Крашенинникова. Сотни глаз с берега затаив дыхание следили за попыткой команды «Невы» и трёх буксиров хотя бы водрузить посудину обратно. В конце концов, это им удалось. Нашу же таборообразную братию препроводили на буксире в морпорт. Там у стенки стоял уже знакомый нам белоснежный лайнер «Советский Союз», как нам сказали в первом рейсе на нём, это бывший репатриированный у фашистской Германии грузо-пассажирский корабль «Великая Германия». Хотя сами члены команды корабля утверждали, что первое название корабля всё-таки было «Адольф Гитлер», и его водоизмещение превышало 33 тыс.тонн. Так или иначе, но корабль был поистине величавым и впечатление производил неизменно поразительное. Тем более что больше в нашей жизни его видеть не пришлось. Говорят, что в последующие годы его сняли с трассы и приспособили под гостиницу во Владивостоке. Хорошо хоть так, а то ведь вообще могли пустить «на гвозди», то есть на металлолом. Не зря моряки считают, что у кораблей есть живая душа. Приняли нас на борт по широченному трапу и тут же разместили по каютам 3 класса: по 4 человека в каждую. Офицеры, разумеется, поселились в более комфортных условиях и совершенно не интересовались нашим благоустройством: «Не маленькие, чтобы сопельки утирать». Ну мы и «утёрлись» от души в ближайшем ресторанчике. Деньги у нас, не ахти какие, но водились. Тут будет вполне кстати вспомнить анекдот про увольнение на берег. Старшина построил претендентов и командует: «У кого с собой больше трёх рублей, выйти из строя!» Вышли около трети строя. Старшина вновь командует: «У кого меньше трёшки, выйти из строя!» Вышли оставшиеся. «Вышедшим разойтись к себе по кубрикам!». Разойтись, конечно все, но спросили: «А почему?» «У кого больше трёх рублей – напьётся. (Водка стоила 3 рубля бутылка).А с мелочью на берегу делать нечего!», – пояснил старшина. В нашей же ситуации у каждого было куда больше трёх рублей. Офицеры, а прежде всего замполит капитан-лейтенант Кляцкий, убедились в этом лишь к концу первого дня плавания. Замполит же наш очень даже напоминал знаменитого артиста Ролана Быкова: небольшой ростом и с изрядной залысиной. Узнав, что во вверенной ему команде ой какое ЧП (почти все поголовно захмелились «под жвак», сиречь – под завязку), каплей ринулся (а что толку!) усмирять пьянку. И сходу влетел в нашу каюту, где уже почивал на верхней кровати Федя Смыков, двухметровый гигант из боцкоманды. Цепи коечки надёжно удерживали мощный торс пассажира от падения даже при шторме. У Феди был «дых», как от полудесятка. «Встать!!», – истошно заорал на него Кляцкий. Но матрос храпел едва не за десятерых, периодически издавая тревожные звуки: «Э- ык! Бу-ык!» Жаль, но борец с алкоголизмом сигнал тревоги не распознал, и после очередного «Бу-ык-а-а» был с головы до пят облит содержимым желудка подопечного. Рыча и матерясь, пострадавший ринулся вон из каюты за помощью. Мы же принялись спасать перепившего бедолагу. Это было очень тяжело. Даже Корней Чуковский обмолвился по этому случаю, дескать «тяжело из болота тащить бегемота!». Но «бегемота» оперативно утащили в самую глухую каюту, а на его место уложили непьющего Серёгу Сазонова «метр с кепкой» ростом. И только прибрались, как каюта наполнилась офицерами, умеренно трезвыми. Замполит, жаждая сатисфакции в полном объёме, сорвал с мальца одеяло. Но команда «Вста-а-а» застряла в его горле: предполагаемый гигант превратился едва не в лилипута. Далее последовали нервные конвульсии каплея, с надрывными вскриками: «Где?! Где он, вашу в душу!!» Но все матросы в каюте молчали. Офицеры хохотали с надрывом. С тем и ушли. А Федя благополучно дослужил до ДМБ без единой (!) гауптвахты. На следующие сутки хода всё было тихо и чинно. Разве что, как бы мимоходом, через коридор наших кают прошмыгнёт гарсон, чего-то прикрывая фартуком. Ребята похмелялись, но в меру. А Федю Кляцкий не искал. Как видно опытные офицеры присоветовали «помалкивать в тряпочку»: себе дороже будет. А ведь дельно посоветовали, потому как ещё не раз до приезда в Николаев приходилось «помалкивать в тряпочку»: почти на каждой станции благостные родственники «кое-что» приносили в довесок к варёным курам, салу и колбасе. «Ан, за всеми углядишь! Абы от поезда не отстали», – успокаивал себя квази Ролан Быков. Тут уж сами матросы стали поддерживать «норматив» во избежание «потери доверия к массам»: после проезда станции оповещали теперь уже дежурного по кораблю офицера. Служба налаживалась. Хотя в Уссурийске всё-таки был анекдотичный случай. Там в киосочках в великом множестве продавали напиток «Медок». Офицеры как видно не ведали о качествах сего «нектара». Но в команде были ребята, употреблявшие сие снадобье на гражданке. Их резюме было таким: «Да, бражка это классная, на меду! Градусов 20 будет!» Так что офицерам этого напитка попробовать так и не довелось: всё раскупили матросы. Лишь на вторые сутки, когда песни всё ещё не смолкали из экипажного вагона, стало доподлинно ясно: напиток стоящий!

Париж, Париж... Приморье!

Есть притча, смысл которой в том, что созерцавшему красоту Парижа можно и умереть. Вполне может и так, в Париже быть не довелось. Но побывавшим в столице Франции есть смысл наведаться в Приморье, дабы не умирать ранее намеченного судьбой срока и не болтать нелепицу. Камчатка и Приморье или наоборот, да ещё Аляска могут так поразить человека, что он вовеки не захочет не то что умирать, а вновь и вновь любоваться красотами этих мест на Земле. Такое впечатление, что здешние края были экспериментальной мастерской Бога – творца природы. Флора и фауна джунглей и тайги как бы воссоединились, создав великолепнейшие ансамбли. Ели и пихты, уроженки сибирской тайги нередко обвивались тропическими лианами, а рядом с кедром соседствовал виноград. Были и такие божественные измыслы как корень жизни «Жень-шень», подобного которому нет на всём земном шаре. Бенгальские тигры и фазаны уживались с бурыми медведями и орлами. Роились пчёлы, и рос лимонник. В реках водились несметное количество рыб почти всех видов земных водоёмов, а то и вовсе уникальных созданий вроде Калуги – самой крупной пресноводной рыбы на Земле: до 200 кг. весом и длиной около 3,5 метра. Леопард и гималайский медведь соседствуют с кабаном и косулей. А озеро Ханка по своей уникальности и запасу пресной воды уступает только Байкалу.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ПРИРОДЕ

ПЕРЕКУР У ЛОГОВА

Ветеран Тульговец

 

Мы, все заводчане, по праву звали его дедом. А в обиходе, полуофициально – инженер-строитель кораблей дед Тульговец. Молодые инженера и рабочие называли Зиновий Петрович. Супругу свою он схоронил на местном погосте, а единственный сын затерялся в шири Мирового океана от пароходства Клайпеды.

На северах вообще принято на уровне закона: вышел на пенсию, – езжай на материк. А по вредности, здоровью и подавно: старше пятидесяти даже в отделах мало кто задерживался. Уезжали со слезами, отдав красотам Камчатки по пятнадцать и более лет. Нашему деду было едва не за шестьдесят. Как инженер-строитель кораблей он слыл просто ходячей энциклопедией. Мог без чертежей сварганить любую яхту. Приёмку ПОУ–оболочку поста акустики любого корабля вёл без шаблонов, по памяти. Подводные лодки известных проектов знал не только поотсечно, но и сообразно шпангоутам. Хотя на нашем Судоремонтном (СРЗ «Горняк») большинство слыли спецами «на ять». А варяги-длиннорублёвщики не задерживались. Да и не приживались они. Жадность редко стимулировала любовь к своему делу. По молодости наш Зиновий выступал на любительском ринге, где соперники пометили его сломанной переносицей. И, невзирая на годы, его походка и ныне скорее напоминала прыгающие перемещения по рингу. Даже наклоняясь над чертежом, Петрович делал это по типу боксёрского «нырка», чем озадачивал визави. А его худощавая фигура уже маячила у проходной утром, едва не за полчаса до шести. Но вот однажды все его достоинства в одночасье с лихвой перекрыла слава единственного аборигена на полуострове, удостоившегося…

Зима на перевале

 

А произошло нечто невероятное. Как и многие, «кому за сорок», инженер ходил на работу за три километра пешком. Путь лежал через перевал среди зарослей каменной берёзы и ольхи. Зимой эдакий променаж становился исключительно опасным: на вершине внезапный бешеный порыв пурги мог сбросить со скал даже легковушку. А уж пешехода… Обычно торили дорогу мощнейшие снегоочистители с роторами под три метра в высоту, если не более. Да и те в сопровождении гусеничных тягачей. Вся лесная живность многометровые сугробы почитали за родной дом. Безмятежным сном в обустроенных берлогах засыпали гигантские бурые медведи, а их самки рожали малюсеньких медвежат. Они присасывались к мамаше и росли без проблем до весны. На лету оставались громадные северные вороны-вещуньи да бакланы. Где-то в чаще пробарабанит дятел, да красным шариком пропорхнёт снегирь. Белым призраком пронесётся заяц. Синички и воробьи к зиме селились в посёлке, где для них пропитаться было куда проще.

Зато весной…Её приход на Камчатку просто стремителен. В конце мая выдаётся благостный денёк с палящим солнцем, хотя уже в марте не обойтись без тёмных очков. Таяние снега неприметно из-за его непомерной толщины. Но наступает заветный день, когда оттаявшая под снегом земля просто взрывается зеленью. Нередко, ложась спать в ещё снежном царстве, утром изумлённые люди видят траву и даже листочки кустарника в обрамлении подснежников. Через день-другой весенняя феерия на юге сопок передаёт эстафету лету. На северной же стороне снег лежит весь май и более. А на вершинах вулканов белизна сверкает всё лето. Вся дремавшая зимой лесная братия просыпается на свой первый уже почти летний завтрак.

Гурманы тяжеловесы

 

Главные едоки – медведи. Они хотя и всеядные, но на травах говеют неохотно. Благо, если в реках пошла рыба. Практически с ледохода мишки ловят симу и корюшку. Но до жимолости с косолапыми лучше не якшаться. У них, хотя и мирный норов, но зверь есть зверь. Говорят, что в Африке та же картина. Порой доходит до курьёза при сборе сладкой жимолости.

В ягодные места едут все на большегрузных машинах и джипах. Медведи следуют туда же, но своим ходом. Вначале соблюдается как бы горбачёвский консенсус. Люди с вёдрами обирают ягоду, не ведая о косматых соседях. А те попросту ждут своего часа и дожидаются, когда вёдра станут увесистыми. И тогда начинается камчатская фиеста по-медвежьи: косолапые обнаруживают себя могучими громадами и рявканьем. Публика, а это чаще женщины, оставляют вёдра и дают дёру к своему КамАЗу. Тем временем полутонные ягодные гурманы не спеша опорожняют оставленную жимолость. Вёдра в их лапах сплющивались, будто побывав под колёсами карьерного самосвала. Вот такое чудо природы – камчатский медведь. Не ведаю, кому доводилось убегать от него и на чём, только знающие люди говорят, что зверюга бежит в гору со скоростью до шестидесяти километров в час. Одно могу сказать: танк так не сможет. Но косолапые спринтеры не спешили выказывать свои достоинства. Они расселись полукругом «а ля цыгане» и наслаждались дарами… людей. Хозяева вёдер выглядывали из-за грузовика с душевной болью, видя исчезающую в алчных пастях ягоду. А ведь не более получаса назад собранное лакомство уже виделось ими в виде варенья в розетках к чаю…Горе-то какое! Плюс вёдра всмятку. Ух, злыдни эдакие!

Управившись со снедью, медведи, вихляя рыжими задами, подались к подножию вулкана. Там протекал как бы ручей с плескавшейся в нём несуразно крупной рыбой. В райских кущах косолапые вряд ли возымели даже подобие эдакой сплошной «халявы». Описанное «гостеприимство» хозяев тайги не редкость. Но, насытившись, новоявленные цыгане искали других «лохов» – браконьеров. У тех в ближайших кустах лежали самочки лосося с изъятой икрой. Медведи изымали всё. Лицензии на вылов рыбы даже не брались во внимание.

Утро туманное

 

Поднимаясь на перевал, Зиновий внедрялся в туман, казавшийся снизу тучкой. Сквозь него протискивались птичьи трели, невесть чей писк, истошно орала троекратно неведомая в мареве птица: «Чавычу видел?»

«Да видел я, птаха, и чавычу и кижуча, и чего только я за сорок лет в здешнем краю не повидал…», – пробурчал себе под нос дед. К вершине прояснило. Но к заветному бревну-валёжине туман опять сгустился. Здесь инда Тульговец любил делать привал. В эдакую рань природа предоставляла ему полное умиротворение. Вверху чуть проглядывала голубизна неба, хотя заветный бивуак – корявый ствол нашёл в мареве скорее по привычке. Непроглядная полутьма не смущала: эка невидаль! Зиновий вытянул ноги и поразминал их. К туману примешался некий запах псины. «Странно, пожалуй! Может, кто какую животину сбросил со скал к бухте? Да не похоже…». Валёжина под ним странно дёрнулась, будто кто об неё почесался. Без сомненья, кто-то сел по соседству и засопел. «Не иначе цигарку запалит, гад», – почти со злостью подумалось старику. Но сосед так дёрнулся, что мирно торчавший сучок располосовал Зиновию штанину. «Да ты чего, блин, совсем осатанел! Шёл бы себе восвояси, штаны, вон мне оприходовал начисто!!» Голосом Бог дедка не обидел, и его восклик рванул в тумане эхом до самой бухты. И тут бревно центнера в полтора весом буквально выпорхнуло из-под зада Тульговца. А тем злополучным сучком располовинило штаны горе путешественника. «Ну, бля, я те челюсть-то сверну!», – буквально взревел эксбоксёр. Но нечто огромное, захватив с собой клочья тумана, ломанулось в чащу. «Медведь, матушки мои!» – уже почти шёпотом изрёк путник, узрев зверя уже краем глаза. Дед бежал. Ветер гудел в его ушах, колотилось сердце…

Его едва догнал армейский «Урал», неспешно одолевающий опытную трассу. Солдатик-водитель крикнул Тульговцу: «Дед, садись, довезу! Куда спешишь, ведь рано ещё!» И Зиновий сел, отдышался: «Да там, наверху – медведь!»

«А где зад заголил?» – И тут оба засмеялись.

Ну конечно же, эти сороки-вахрушки, зашивавшие штаны инженеру, разнесли весть заводчанам. А Камчатка, как известно, полуостров и слух на нём множится эхом.

ВОРОНЬИ ХЛОПОТЫ

Вот уже четвёртые сутки Камчатку мордует снежный циклон. Какие уж тут миллиметры, счёт осадкам пошел на метры! И не даром здесь произрастают как нигде на Земле каменные берёзы! О них топор высекает искры. А по форме кроны – это больше баобабы: с такой же необъятной формой и переплетёнными сучьями. Тому причиной ураганные ветры и каменистая почва. Есть даже поговорка среди местных: кривая, как камчатская берёза. И нету у неё висящих на сучьях серёжек. Есть просто кривые донельзя сучья.

И, о боже, к воскресному утру ненастье угомонилось. Подарок изголодавшимся по солнцу аборигенам, к коим мы себя причислили уже лет 20 назад. А щедрое солнце, совершенно игнорируя шторы, высветило блаженствующего у нас в ногах кота Барсика. Нашего оповестителя катаклизмов. Известно, что овцы, куры, либо коровы, коих в нашем полувоенном посёлке сроду не наблюдалось, в преддверии землетрясения мычат, кудахчут и блеют. Собаки, особенно дворовые – лают. То наш «страж» игнорировал эту природную функцию, как минимум, до пяти баллов по шкале Рихтера.

Мы просто диву давались его осведомлённости. При первом же толчке на указанной отметке (но не ниже!) кот удивлённо осматривался: не напрасно ли встал. Уже только убедившись в наличии разгула стихии в виде ВТОРОГО, более сильного удара и с неимоверным гулом, Барсик молниеносно исчезал в районе ванной. Оттуда позже мы уже всей семьёй вызволяли семикилограммового паникёра, вцепившегося от страха в балку перекрытия.

Солнышко перешло с пушисто белого туловища ленивца к его розовому ушку. И он тут же, не открывая глаз, водрузил лапу поверх уха. Не помогло. Соскочил с дивана, дёрнул нервно хвостом и тут же вскарабкался на привинченный к стене книжный шкаф. Там было его место зрелищ на ристалище ворон с собаками. Для тех и других он был недосягаем, и это Барсика умиротворяло: враги бьют врагов!

Прямо напротив наших окон, чуть поодаль, чернел зев мусорного ящика. Ранние хозяева уже высыпали поверх белизны снега недоеденные снеди, коих давно поджидали псы и вороны. Нет, это не те тщедушные вороны с материка, грязно-серого окраса. Камчатский ворон весь иссиня-чёрный, огромных размеров и с вороненым клювом-торпедой. Собравшись в стаю до пяти-шести особей, они приводили в ужас любую дворнягу, не говоря уж о кошках. Бедолаги отсиживались в подъезде до тех пор, пока зловещее «Кар-р!» не стихнет напрочь. И лишь тогда опрометью бежали по вопросам любви или свободной охоты через дорогу, либо в соседний подъезд. Ворон не собака – от него и на дереве спасения нету.

Мы лежали в предвкушении воскресного отдыха на природе.

– Светик, рассвет уже полощет! Вставай, дочка, смотри, какой денёк выдался! Так что позавтракаем и на лыжи! – обозначился я и достал мазь по погоде.

– Галя, смотри, какой куржак на берёзах! Сказка, да и только! Тебе лыжи готовить? – спросил я жену, загодя зная ответ: не пойдёт. Как-то не тянула её камчатская природа. Зато сын с дочкой с удовольствием выходили за компанию со мной на лыжню в хорошую погоду. Но сын довольно быстро вышел из разряда «чайников» и смотреть на нашу «тягомотину» не желал. Так что ещё затемно ушёл с приятелями по секции торить лыжню. После такого снегопада в лесу не пробиться – утонешь! И без лыжни – никак. Через час и мы были во власти зимней феерии: солнце, искрящийся снег, белоснежные в куржаке каменные берёзы и…восхитительный по чистоте камчатский воздух.

Хотя толком разобраться, то куржака, как такового, на побережье Камчатки не бывает. Ведь это иней, изморозь на ветвях деревьев при резком понижении температуры. Но тут… Лес стоял увешанный целыми сугробами снега. Пушистого, мягкого, искрящегося каждой снежинкой в отдельности. Без тёмных очков об эту пору здесь просто невозможно. Одели их и мы.

Вороны расселись на берёзе неподалёку от мусорки в ожидании очередных «подношений». Собаки опасливо кружили поодаль. А мы вышли на лыжню, которая была тут же за дорогой. Катили с наслаждением. Дочка лидировала метрах в пятидесяти. Но вдруг встала и молча позвала, махая рукой. «Может, нашла чего?» – подумал я, ускорив шаг.

И точно: за сугробом впереди нас шла непонятная возня. Мой морской бинокль ничего не прояснил. Отчётливо был виден лишь периодически высовывающийся вороний зад. Ко всему недовольное карканье выдавало непростую ситуацию, но какую?

– Светик, может подкатим?

– Не надо, папа, – спугнём! Она чего-то тащит подальше от лыжни. Но чего? Дай бинокль, я гляну туда! Ой, это же банка из-под селёдки! На, посмотри!

Действительно: птица с величайшим упорством тянула за отогнутую крышку огромную банку из-под пенжинской селёдки. Вскоре банка почти наполовину высунулась из-за сугроба. И что только не делала с ней ворона, лишь бы оттащить «бесценную» добычу подальше от супостатов, за которых явно признала нас. Но на днище банки не предусмотрели полозья, и проклятущая зарывалась в рыхлый снег. Ко всему, бугор мешал обзору за нами, и добытчица, слегка подлетев, села на закраину груза. Лучше бы она наступила на грабли! Её мало того, что треснуло по макушке перевёрнутым «сокровищем», но и лишило света божьего. Импровизированная ловушка захлопнула ворону по её же инициативе.

«Кр-ра, кр-рух! Кр- рых, ка-а-а!» – орала невольная узница, пытаясь освободиться из плена. Её птичий сленг был очень даже сродни причитаниям корабельного боцмана, уронившего полную флягу на ногу. Может только не так забористо, но доходчиво. Уверен, что мы, лыжня, мусорка (откуда была принесена банка) и собаки – все вместе взятые были упомянуты всуе.

– Да ну её к чёрту, эту любительницу побрякушек! Поехали дальше, – позвала было дочка.

Только в одночасье созрела в решении и владелица банки. Взяв намертво клювом-тисками отогнутую крышку, пернатая потужилась взлететь. И взлетела…И полетела: куда «глаза глядят». А глядели они у вороны в противоположную полёту сторону. Создавалось впечатление, что аэронавтка постоянно сверяла курс по несуществующей карте. Но таковая отсутствовала. А шею упорно выворачивала изрядно парусящая рыбная тара.

Панически ретируясь, владелица горящей на солнце безусловно раритетной вещицы издавала через сомкнутый клюв нечто похожее на «кы-ы и ку-у».Что конечно же означало: «С дороги, сукины дети!» При этом сам полёт выполнялся вслепую и, конечно же, без приборов.

– Света, тебе не кажется, что эта дура летит прямиком в вон ту берёзу?

– Ой, папа, она же врежется в самый центр!

– Похоже. Ей бы чуть повыше, может и пролетит…

Но смоляная неудачница отречённо махала и махала крыльями, неотвратимо сближаясь со взвешенными пухлыми сугробами на ветвях разлапистой берёзы. И было похоже, что во взгляде её, неотрывно, хотя и принуждённо следящем за нами, говорилось: «Нате, выкусите! Теперь всё ЭТО моё! Все в стае лопнут от зависти при виде сокровища!» И тут…

По сути, ворона едва не перелетела макушку дерева. Хотя метрах в десяти далее стояла такая же. Она была обречена. Едва банка зацепила снежную лавину чуть державшегося снега, как летунья по инерции кувыркнулась. Она чёрной тенью замелькала среди сучьев, смешиваясь со снежной лавиной. Изредка вспыхивала на солнце злополучная банка. И птица вопила благим матом: «Кра- ррых! Кру-ра- рых!! Кры- рра-ар!» И так до самого основания берёзы. Я полагаю, что переведи кто мне тогда вотум негодования пострадавшей, икалось бы с неделю.

Обрушение завершилось в три-пять секунд. Банкой владелице помойного дара пришлось пожертвовать. Зато саму её попросту вышвырнуло напрочь как из хлопушки спрессованным воздухом. И она кубырялась с минуту подле опавшего с берёзы сугроба. Жизнь для неё потеряла смысл: лишиться ТАКОГО сокровища, которым она, по сути, овладела. В муках, но овладела. И вдруг… «Конечно же, это происки тех двоих на лыжне! Мать их!» – горестно рассуждала неудачница, безусловно, совершенно безосновательно.

Так ей показалось этого мало, и она долго поливала нас оскорблениями, то залетая вперёд, то кружась над нашими головами. А мы смеялись до слёз, вспоминая кульбиты и полёт скряги-неудачницы. А уже дома кот Барсик, томно прикрыв глаза, слушал, как мы рассказывали историю домашним. И сладострастно урчал: «Поделом ей, разбойнице длинноносой!»

ЗАВОДЬ ЛЕШЕГО

Сибирь полна загадок, причём таящих истинное волшебство едва не столетиями. В одном из таких чудес мы убедились, побывав по случаю на одном из многочисленных озёр Томской области. Можно бы всё нами увиденное и услышанное отнести к таёжной скептике: «Эка невидаль! А вот мы в прошлой экспедиции…» Но тут сразу же оговоримся, что в тайге не новички и повидали немало, но тут…

Приехали к брату жены в один из тогда богатых совхозов. Как водится – сибирское застолье, охотничьи байки за полночь и обещание свозить нас, если Леший пустит, на одно озерцо необычное. «А сколько твой «Леший» на лапу берёт за охоту летом?», – спросил я шурина. Но от такого вопроса за столом затихли. А шурин Коля, переглянувшись со взрослым сыном Саней и женой Евгенией, чуть ли не прошептал, поперхнувшись: «Ты, Валера, так не шуткуй! Здесь не город, тайга кругом, а Леший, он везде бывает в наших местах. Сам видел его штучки. Вблизи-то он не показывается, но и издаля шуганёт, подштанники не удержишь. Прости, Галя, перегнул малость». Моя супруга лишь пожала плечами: «А мне-то что! Хотя одним глазком посмотрела бы. А?! Мужики! Заодно и рыбки половим. Есть хоть чего ловить в твоём расчудесном озере?»

– А ты, сестрёнка, не подначивай! Рыбой нас моя Евгения накормит наивкуснейшей. А вот ловить её вы втроём будете. Ты с мужем да вот Санёк ещё. Он там с Лешим в дружбе. Старик мало кого жалует, а то и обидеть крепко может, бывало – до смерти.

– Ну уж, прямо-таки до смерти?! Давно ли заливать выучился, а? Коль, скажи честно: спьяну болтанул.

– А вот и неправда твоя, Галя. А чтобы не трёпа ради, то завтра же и поедем. Мне как раз на дальние дойки заглянуть надобно, коровок попользовать от слепней. А там и до Лешевой заводи на Чудо-озере рукой подать. Только чур, ни на дойке, ни по дороге, а тем паче на заводи Лешего не поминайте: не то быть беде. А уж страху натерпитесь вдосталь. А что до рыбы, так её там прорва. Не больно-то туда рыбачки захаживают, а уж охотников Леший и подавно не жалует: либо в болоте утопит, а то загонит так, что неделю, не-то и боле плутать будешь. Так вот…

Под впечатлением разговора молча разошлись по спальням. Благо, у главного ветврача, кем работал в совхозе Николай, хоромы были далеко не тесные. «На вырост», как шутил он сам, кивая на сына: «Вот, ужо, поженим…»

А Коля ещё долго возился в чулане с корчагами и удилищами. Договорились выехать в пять утра. Сосны в необъятном дворе Николая ещё полностью были окутаны утренним туманом, как с улицы въехал «газик»-ветеринарка. В минуту загрузились, за рулём шурин сидел сам: не любил по выходным беспокоить своего водителя. Приехали к загону, когда доярки закончили дойку. Так что пока шёл осмотр коров, мы с Саней лакомились парным молоком. Жена и дома, в городе, из молочного потребляла творог да сметану в борще. Да разве что ряженку в охотку.

– Вот и управились с бурёнками! – весело сказал Коля, садясь в кресло далеко не нового «козлика», как именовали в селе его транспорт мальчишки.

Минут через десять неожиданно выехали из лесной чащи на бережок заводи. Она ещё была покрыта лёгким испарением и исчезала в нём метрах в двадцати. Вдоль берега ощущалось неспешное течение. Создавалось впечатление речного пейзажа.

– Коля, а течение-то откуда? Озеро ведь?

– Да, честно говоря, сам удивляюсь. Причем к вечеру оно развернётся наоборот. А пополудни, часа в два-три увидишь нескучную картину: вода в заводи будто разом вскипит. Потом всё утихнет и потечёт наша аква вспять. Ты им, сынок, порассказывай маленько, а я поехал на другие дойки. Заеду завтра об это время. Ну, бывайте! Ни хвоста, ни чешуи!

С тем и уехал. А мы «рассупонили» снасти, Саша по огромному кедру-топляку отнёс обе корчаги, где внутри привязал марлевые мешочки комбикорма: «Чтобы не вымывало», – пояснил он. Верёвки от корчаг привязал к сучьям топляка.

– Дядь Валер, бери снасти и иди вон к тому пню у воды. Там увидишь дырки в нём. Туда и воткни обе удочки. А я пока наживку спроворю. А вот тут, смотри, – после обеда, как утихнет вода, и сядешь как в кресло. Тут и кукан приладишь. А я пока для ночлежки и обеда все сготовлю. Да на ушицу во-он у тех кустов рыбки надёргаю!

И пошёл в тайгу рубить сушняк да лапник. Благо, кострище, скорее всего его же, было готово и даже окопано. Массивные рогатки под котелок даже не обуглились. Дрова частью разложил меж них. Сухой лапник сложил на лысом от травы кусочке отлогого бережка. Тут же неподалёку заготовил свежие духмяные ветви сосны. Ясное дело – ночлежка почти готова. Разжёг костерок и поставил объёмистый котелок на рогатки. Мимоходом сунул мне коробок с невесть когда пойманными кузнечиками и свежими алыми червями: «Вот, бери, дядь Валер. На кузнеца с утра, прям сейчас спробуй. А потом на червя». И пошёл к тем заветным кустикам. Там уже минут через пяток на траве трепыхались штуки три увесистые рыбки. А не успела вскипеть вода в котелке, как трава рядом с ним шевелилась вся от обилия копошащейся в ней рыбы. Жена начистила взятую с собой картошку и приготовила специи, частью прямо здесь и собранные: рыбачила со мной и раньше. Вскоре над озером потянулся душистый запах ухи.

Вставало солнце, обозначая себя в таёжном мареве золотистыми лучами, заскользило по заводи, разгоняя остатки тумана. В чаще поднялся чудный птичий распев. Даже кукушка начала отсчёт неизвестно чьих лет. Застучал дятел «тр-р-ток!» и чистейшим свистом отозвалась иволга «фью-фью-фить!». У меня начался клёв и даже пара лещей и золотистый карасик. Именно золотистый, а не серебристый, как обычно в озёрах. «Тоже недурственно!», – пробормотал я себе под нос.

– Валер, иди посоли! – окликнула жена, зная мой «талант» к посолке. И дома мне доверялись все соления. И сыпал я «на глаз», не обращаясь к рецептам. При этом удавалось угодить всем. А пока готовилось варево, Галя по-хозяйски раскладывала на клеёнке домашние снеди и, конечно же, флягу со спиртом.

Подошёл Саша. Деловито отрезал сало, взял лучок, положил на краюху деревенского хлеба, что великолепно пекла Евгения. Посолил хлеб и положил его на воду. Краюха резво поплыла к средине заводи. Налил в рюмку спирта и, размахнувшись, плеснул ею во всю ширь заводи: «Угощайся, дядя Леший!». «Дурью мается или картину гонит…», – подумал я. Галя только хмыкнула: «И чего продукты переводить!» Но Галин племяш будто не заметил нашего недоумения. Только буркнул: «Ведь говорили же вам…»

Дальше наш отдых проистекал на славу. Пилось и елось с аппетитом, еле успевали таскать рыбу. Потом с ловом как обрезало – ни единого. Я было вспомнил про волейбол, но Александр упредил: «Оно бы не надо ЗДЕСЬ шуметь. Давайте лучше в подкидного». Но тут как-то разом умолкли птицы. Повис некий вакуум на всём: насекомых на пнях, листве, птичьем разноголосии, закружилась листва среди заводи. Погас костер, поникла трава. Вода в заводи замерла. Даже шум в кедраче сник. Мы насторожились: что это?

Так длилось до получаса. Затем вспыхнул костёр. Посреди заводи вздыбился фонтаном поток. Он заголосил на все лады: гейзеры на Камчатке звучат скромнее. «У-у-ых, дык-дык шва-а, фыф-фо, ух-хать!», – примерно так разражалась заводь почти на час, делая перерыв после каждой рулады. И… опять тишина. Первым послышался треск костра, и зашумела верхами тайга. По берегу прошла крупная дрожь земли. Покачнулся мой пень с удочками и слегка вздыбился топляк. «У-ух -пля-швынь», – погрузился-плюхнулся он тут же. Волна от него разошлась за пределы заводи.

Клёв возобновился. Подъели ушицы, а мы с Сашей «усугубили» под уху и сало. Вечерело. Корчаги следовало вынимать лишь утром, когда рыба в них «обживётся» в максимуме.

Обожгли «лысины» сушняком под ночёвку, дабы согреть грунт. Поужинали, опять «усугубили», попили чай. Поверх лапника постелили тулуп и уложили почивать мою супругу: «До утра можешь не тревожиться!». Так бы оно так, но…Комары не в счёт: дым от подброшенной травы разогнал их. Правда, не на время. Мази тоже не больно-то действовали. И тут, где-то уж больно совсем рядом раздался крик ребёнка, будто его резали по частям: «Ай, ай, и-и-и-а! А-пи-и-хр-р-иа-ай!» Волосы встали дыбом, жена выскочила из-под тулупа: «Что это?!» Подошёл из темноты Саша.

– Что, пужнулись? Да заяц это. Взял его сонным филин. Спите.

Но спать, как видно, в эту ночь нам не довелось. А, как видно, начало сбываться упреждение не хаять даже в помыслах и не отзываться «всуе» о Лешем. А тем более, в его пенатах… «У-У-ых! Ха-а- У- у – ыха- ха-ха!» – раздалось в уже ночной чаще. «Валер, я боюсь! Кто это?!» – прижалась ко мне Галя. «Да спите вы! Филин это! Поел видно, озорует», – отозвался от костра Саша.

Но не тут-то было. Ночные потехи были в разгаре: откуда-то из тьмы выскочили чудища. Невидимые, они с визгом и рёвом проскакали чуть ли не вдоль нашей поляны. С треском исчезли в чаще. Галя вцепилась в меня так, что я выматерился от боли. Наш визави, как видно, спал. Чего, честно говоря, не особо хотелось мне. Выпил, скорее от страха. В камчатской тайге такого не доводилось встречать. Но это как бы была прелюдия. Земля под нами стала повсеместно дрожать и точкообразно смещаться. Сверху раздался свист-грохот. Над нами что-то пролетело, обратив в пепел и искры костёр. Полушубок вырвало из наших рук и унесло в темень. Привидения с топотом проскакали обратно. В тайге послышалось душераздирающее: «Эу-х-х мять-мять-зяу ит-тя а-ай!!» «Вот уж, дурдом, – подумал я. – Даже в урмане Восточной Сибири такого не слышал!» Пошёл втемень, сыскал тулуп, подал Галине: «На, не трясись! Может глотнёшь чутка?».

– Не-а, я боюсь очень. Ты не уходи! А вообще дай капелюху!

– Капелюху, капелюху! На разведенного с брусникой! – протянул жене рюмку. Она судорожно проглотила спиртное, и дрожь её поутихла. Крики и уханья в ночной чаще не стихали. Но в небе над тайгой опять послышался гул. Забурлило озеро. По закраинам заводи полыхнуло огнями. Они остановились и словно зависли над самим озером в озёрной тьме. Огни росли и ширились, превращаясь в некие гигантские глаза. Казалось, глаза мигали. Из глубин заводи неслись глухие стоны. «Быр- быр-бдух!!» – не то вздох, не то последние звуки утопленника потрясли нас и стихли в чаще. Не выдержав колдовской феерии, я выпил чуть ли не стакан спирта. Со злостью откусил слоёного сала, достал из котла кусок холодной рыбины. Вроде стало безразлично. Да и жена перестала дрожать.

Посветил фонариком на часы: было четверть пятого. Забрезжил рассвет. Ещё раз дрогнула и как бы прогнулась хребтом земля. Затем всё стихло. Мы с женой поплотнее укрылись тулупом и в одночасье уснули.

– Эй, рыбачки, а ну, подьём! – услышали голос Коли.

Саша уже собрал снасти, выгрузил более мешка рыбы в молочные фляги и зачищал от мусора и угольев поляну. Ехали домой молча, как бы боясь осуждать Лешего.

Лишь уже дома, поедая жареных карасей в сметане, я спросил: «Коль, а что, неужто лешие бывают?

– А ты поди, да проверь как следует. Может, диссертацию напишешь! А?

Но был выходной, и думать о диссертации не хотелось. А караси у Жени удались на славу. «А ну его, этого Лешего! Прости меня, Господи! Может, ты его приструнишь?»

Но задели-таки эти чудеса расчудесные за живое. И попробовали мы с Николаем дать своё объяснение увиденному и услышанному.

Положим, что крики – это обычные явления в смешанной тайге, где полно зайцев, сов и филинов. Бьющийся в когтях хищника заяц кричит пуще ребёнка. А уж ночные разбойники при этом хохочут и ухают на весь лес. Кабаньи бега – тоже не редкость, когда секачи гоняют волка, либо наоборот: кабаны дают дёру от нескольких волков, что летом бывает редко. А вот круговерть с течением…Тут только одно: аномалия с возможными залежами магнитных руд и идёт своеобразная зарядка-разрядка накопленной энергии в их магнитном поле. После чего полярность меняется и ток (поток воды, содержащей ионы) меняется на противоположный.

МЕДВЕДИ КАМЧАТКИ

В общей сложности отдал Камчатке четверть века. Было бы мудрёным, ежели за всё это время не встретиться с хозяином природных угодий – медведем. Местные жители скорее уважают животное, хотя и побаиваются. Случаев нападения косолапого на людей единичны, да и те более относятся к байкам охотников, либо грибников-ягодников. Редко кто из обычных горожан материка не видел в зоопарке, либо в цирке мишку. Это измученное, замызганное или вымуштрованное существо. Для сравнения посмотрите на два дерева: увядающее в придорожье и пышно растущее в чаще…

Вопреки сказкам медведь всё-таки зверь. Сильный, ловкий, умный, исключительно шустрый и … пугливый. При его полутонной ипостаси он может бежать в крутую гору со скоростью до полусотни, а то и более километров в час. Когти достигают тридцати сантиметров. Так что рыбу он добывает без остроги, но несколько безалаберно. Смешно, но голод побуждает жадность, а та каверзничает над мишкой по известной пословице: жадность наказуема. Откусит лакомый кусок у кижуча и водрузит его… под свой зад. Вроде про запас. А рыбка и тю-тю, уплыла по течению! Мы сами рыбачили по соседству с медвежьими угодьями. И, если не соваться дальше помеченной им территории, то лохматый может вообще пренебрегать вашим присутствием. А ловлей визави чаще занимается… лёжа на боку. То есть, как бы греется на пляжике и взирает хитро в стремнину хрустально чистой речушки. Просто идиллия! Но стоит блеснуть в струе воды серебристой спине кижуча, как рыже-бурый промысловик стремглав бросается к добыче. Многое сочиняют о гурманских пристрастиях мишек, но это так, «чтобы не портить отчётность». Здоровый медведь, даже лёжа у края воды, различает лосося-горбача и самку. Вначале идут в ход самки, и их медведь поедает с икрой и жирной хребтиной. Отнерестившуюся рыбу, лощавую (красношкурую) квазирыбаки не едят вовсе. Больные особи и голодные медвежата не брезгуют и квёлой, отнерестившейся рыбой, либо останками от полусъеденной взрослыми добычей. Самцов-горбылей мишки отличают без труда. Причём именно тех, что ещё не истратили молоки на оплодотворение икры. Особенно интересно наблюдать рыбалку непосредственно в речке. Наиболее сообразительные медведи, будто вилами выбрасывают улов на берег, где потом наслаждаются плодами своего труда. Как ни странно, но рыбоохрана благодарна косолапым природоохранникам. Ни один браконьер не сунется в угодья мишек! А найдут сети на своей территории, то порвут, а рыбу скушают как трофей: вот тебе и «без труда рыбка из пруда!» А добыча косолапых рыбаков если не сотни раз меньше хапужничества браконьеров. В последующих рассказах постараюсь описать повадки камчатских медведей в разных необычных ситуациях. А вот в охоте на них не участвовал, – нет греха.

НУ, ТЫ И ХАМ, СЕНЯ!

Если по-настоящему, то на всей Камчатке истинных рыбаков-любителей можно сосчитать по пальцам. Удивительно, да? Так что сразу оговоримся, что те, на траулерах, вовсе и не рыбаки. Они – моредобытчики. Попробуйте любого из них усадить на тот же мыс Лопатка с удочкой, а рядом пришпандорить корабельный трал для сбора добычи. Что выловит, то и пустит в садок-трал и сдаст в «закрома Родины». Вот и увидите, что он всего лишь ученик-первогодок в деле рыбной ловли. А вся его добыча будет состоять из проносимого течением мимо мыса мусора из китайских игрушек, сетей и пуховиков. Из съестного, может, и хватит на две ухи на берегу и жарёху дома. И это, ежели без выпивки с пресловутыми «дружбанами»-рыбаками.

Есть рыболовы-рыбосказы, как наш Фомич – «старый хрыч»… До печёнок достанет мужиков в курилке своей рыбалкой. А в его верстаке всяких грузил и блёсен более чем у швеи пуговиц. А дома и в гараже удилищ да спиннингов…что хвороста на зиму в деревенской избе. Но спроси хвост корюшки к пиву, так начнёт лепить несуразицу, вроде: «Ноне не кле-ева-ало! А вот нодысь…» И опять про своё: как, когда и чем ловить надо. А самой рыбы-то тю-тю! Всем нам усмешки, а жене – чистое горе: беспрестанный перевод денег... в экспонаты.

Но самое-то парадоксальное в камчатской рыбалке то, что рыбы этой завалом во всех магазинах.

Чавыча, кижуч, нерка, красница, голец, камбала, селёдка, навага, кета, горбуша, мойва, корюшка. Впечатляет? А ещё сколько чего и не назвал. Но зато всё перечисленное можно ловить почти безданно-беспошлинно на удочку, либо на спиннинг. Разве что кроме лососёвых…Да и то, доступно за плёвый по стоимости билет. Но это так, в обиходе. На деле же пацаны летом денно и нощно пропадают на бухте и реках, отлавливая камбалу и селёдку, а то и мешками тащат домой и соседям мойву. И гольца, хотя и считают сорным лососем, но ушица из него славная. Обидно, но в большей части плоды трудов ребячьих и азарта выбрасываются на свалку: не впрок они семейству.

Но зимой…Даже завзятые выпивохи на выходные переключаются на подлёдный лов корюшки. И совершенно не по причине недостатка рыбьего фосфора в организмах. Чихали они на фосфор и прочие железяки с минералами-витаминами. Они закусывают преимущественно слоёным салом с чесночком. Можно медвежью тушёнку кусочками. Не брезгуют печёночкой трески, а то и «скромными» бутербродами с маслом, где икра должна слегка нависать над ладонью.

Даже случайная наважка, пойманная из одной лунки с корюшкой по запаху очень напоминает рыбный деликатес – корюшку. И ещё: корюшку, выловленную зимой, надо вкушать с опаской: объешься в два счёта!! Даже селёдка, пойманная зимой на удочку – припахивает чудесным огуречным ароматом корюшки! Вот ведь чудо…А доведётся ехать в одном автобусе от «трёх берёз» (там с перевала собираются ловцы корюшки), то невольно перехватывает огурцовый дух из рюкзаков-горбовиков. А стоит направиться от остановки автобуса к дому, как вы познакомитесь с котами всей округи. Они будут реветь почище, нежели на старообрядческих похоронах с наёмными плакальщицами. И упаси вас бог кинуть им рыбку!! Испанская коррида покажется детской забавой. Со своим котом можно поладить и то на время, если скормить животине хвостов пять одновременно.

Так что зимой любой мужик-камчадал, живущий от рыбных мест не далее 200 вёрст (а более бывает разве что вдоль Камчатки) – уже рыбак. Но скорее компанейский собутыльник. И чаще – второе. Впрочем, рыбы хватает всем. 30- 40 хвостов на льду лайды уделят просто так, «за компанию». Так что рыболов-неумеха является на родной порог с уловом. Но…

Надо одеться теплее, обуться в валенки с бахилами и прихватить 2-3 бутылки водки. В рюкзаке уместится закуска и пакеты под рыбу (это от жены). Ах, да! Удочки! Ну, если домочадцы заметят их отсутствие, то можно и взять. А вообще, такую мелочь, как удочку-коротышку вам даст любой: их у каждого штук по пять.

Наш знакомец Сеня был приобщён к зимней рыбалке своими соседями по гаражу. У них были удочки, спирт и копчёное сало. Но не было транспорта. Он у них как бы был, но вечно «не на ходу». Семён же славился знатоком Запорожцев всех мастей: от «горбатого» до Таврии. Они выходили из-под его рук с тишайшим звуком Жигулей и надёжностью УАЗа.

О проходимости его «ушастого» гибрида с сорокасильным мотором ходили легенды. Были случаи, когда он преодолевал средней топкости болота. Но самое ценное у его авто была печка. В его «Запор» набивалось до десятка, а то и более любителей халявного тепла. Ни тебе дров из-под снега добывать не надо, утопая в полутораметровых сугробах, ни разжигать вечно тухнущее пламя. Но… погрелся – будь любезен выдели благодетелю десяток зубаток (крупная корюшка). И козе понятно, что без улова Сеня домой не приезжал. Ко всему – Семёна уважали и даже после рыбалки. А кто помоложе, обращались на «Вы».

От щедрот «квазирыболов» угощал вкуснятиной соседей. Особенно предпочитал одаривать одиноко живущую женщину, преподавательницу младших классов Елизавету Матвеевну. Она учила его внука Егорку. И вот, однажды…

Народ ринулся на Солёное озеро как одержимый. Уж больно погода, по мнению знатоков, была просто отменной. Сеню осадили, потом насели и уговорили. Даже дали бензин для мотора с печкой и цепи для колёс. Треск льда от буров был слышен за полверсты от озера. Лунки ладили настолько близко, что путали: где чей улов. Рыба не просто ловилась, а попросту пёрла из едва образовавшейся проруби. Расстёгивали полушубки, снимали рукавицы, поднимали уши у шапок: такая сноровистая была рыбная страда. Мужики от азарта забыли даже традицию выпивать за каждую сотню (а кто и за десяток) пойманную рыбку…

Но вот чей-то транзистор на всё озеро оповестил: «Московское время два часа. Слушайте…» В принципе, это всего лишь означало, что на Камчатке, то бишь у нас – 11 утра. Но вот беда: клевать корюшка перестала. А за ней даже навага и камбала, которые никто никогда не забирал в рюкзак-горбовик. Народ, матерясь, степенно стал подтягиваться к берегу. Сеня запалил свою «буржуйку», авансом собирая мзду. Запалили костры, тут и там скрежетали вскрываемые консервы, резали сало, хлеб.

Первый спирт пили «с таком», занюхивая корочкой ржаного, натёртого чесноком. По второй пили, заедая копчёнкой, остервенело отгрызая замёрзшие куски духмяного сала. По третьей, уже не спеша, «за тех, кто в море». Распалённые спиртным желудки принимали припасённые снеди безо всяких квот. А далее «процесс пошёл» как по накатанной колее: анекдоты, байки и хохот на всё прибрежье.

И вдруг кто-то заметил: «Глянь-ко, мужики! А чё во-он тот чокнутый маячит на льду?! Неужто клюёт? Витян, зырни-ка в свой капитанский окуляр».

– Да ни хрена у него не клюёт! Видно, выпить нечего. Вот и сидит. Впервой, видно. Сеня, ты уж распух от жары в своём Запоре, сгоняй, будь другом. Позови чудака на ушицу со стопарём. Али не русский! А будет кобениться, так вальни ему мочи в лунку!

Разомлевший Семён в развалку пошёл по утоптанному на льду снегу. С берега было лишь видно, что диалог не клеится. А горе-рыбак лишь продолжает подёргивать удочками, опустив козырек шапки. Свистнул Витя:

– Ну чё ты там телишься! Тащи его сюда. Да в лунку того… не забудь! – Но произошло и вовсе непонятное на расстоянии: Семён изготовил свой фаллос для осквернения лунки мочеиспусканием. А рыбак в это время поднял козырёк и… Сеня, развернув «оглобли», опрометью помчался назад, даже не застегнув гульфик.

Подбежав к костру, он с передыхом и жестом затребовал стопарь. И лишь опрокинув его в рот, едва отдышавшись, запросил «плеснуть ещё». А выпив вторую поданную рюмку, сказал, тыча рукой на лёд озера: «Там…эта, ну, в общем, было вынул я…чтобы это… а ОНА козырёк-то подняла и говорит: «Ну и хам ты, Сеня!» БАБА ЭТО!!! В-вот. Это училка моего внука, Матвеевна, Елизавета. Соседка! Срам-то какой…Ну вы и муда…, то есть деятели! Присоветовали! Теперь в посёлок не выйти!»

Малость посоветовавшись, делегация во главе с Витей-капитаном пошли ублажать сконфуженную рыбачку. Привели, усадили с почестями и поудобней. А уж уха, слава богу, пришлась ей по вкусу. Нашлась и поллитровка брусничной. Упросили «отведать, не погнушаться». А мужики – они и в Африке мужики. Повинились, конечно. С кем не бывает!

Вилючинск. Озеро Солёное.

 

ТРОПА

Ягод и грибов буквально рядом с посёлком когда-то было полным-полно. Но с годами и с цивилизованным заселением дары природы отодвигались куда-то в неведомое и дорожали. Если по деньгам, – то на базаре просили за ведро и лишь «по рубчик» едва не четверть зарплаты. А уж коли желаешь витамины и снедь как бы задарма, то доставай «натовские» обутки без срока износа по горам или Запорожец после капремонта и с новой резиной. Плюс снасти и билет – это если на лосося. Сам испробовал все варианты: разница если и есть, то далеко не в пользу «натовок». А всё-таки умять дороги-тропы к вулканам и посмотреть с их высот окрест иногда очень даже хочется. Это если по ягоду. Об одном из таких походов, упрощённо, но правдиво поведаю вам.

По посёлку давно ходили преданья, что где-то за сопкой Колдуном разрослась нетронутая годами жимолость. Это была высоченная гора, как бы потухший вулкан неподалёку от нашего цивильного жилья. Зимой как-то туда восходила по хребту команда из секции лыжников. С ней даже бывал и мой сынишка. Почти до трети вершины взлезал и сам. Теперь же бают, что на спуске по ту сторону ягода разрослась, но летом надо одолевать хребет. Горы, сплошь занесённые снегом, теперь густо покрывались ольшаником. Сквозь него у основания проторёны медведями лазы-тропы. Ягодник слыл непочатым гомом с сапиенсом и даже медведем. А уж ягода на нём была едва не крупнее крыжовника, а то и винограда. Такая вот была молва. Да и сам Колдун казался маняще близким на глазомер обывателя и как бы нависал над городком. А население почти поголовно составляли моряки, коим иногда «море по колено». А прочее и вообще по … (как бы по барабану).

И надо же было тому случиться, что уговорили-таки меня соседские молодящиеся жёны офицеров из нашего мультисемейного чудильника «сбегать» с ними за пресловутую сопку за сладкой ягодой. На кон было поставлено крепчайшее и духмяное вино из (будущей) жимолости. Таковое они закупали у коряков на том же базаре. Вернее, чаще меняли на спирт. Спирт втихаря отливали у захмелевших мужей и прятали в их же парадных мундирах. Впрочем, и сам уговор позже едва кем вспоминался сразу после застолья по случаю нашего прихода из океана. И уж было как бы всё призабылось. Ан нет!

Но на беду, вскорости на базаре появилась первая жимолость. Женщины как по команде: «к бою, походу товсь!» скопом остригли наманикюренные ногти и укоротили причёски. Не иначе как сговорились скакануть через «чёртов мост» – сопку. И дали мне понять, что поведу-таки их я, аки Суворов через Альпы. Проклиная застольный трёп, я отважился сделать пробные восхождения на «чёртов» Колдун. Конечно же, негласно и в одиночку, встав пораньше. Но, ко всему прослышал от знающих ягодников на том же базаре, что не я один такой «догадливый». Медведи испокон веков ходили этим путём по ягоду, насытившись нерестовой рыбкой из речушки Вилюй, что у подножия одноимённого вулкана. «А можа и ноне ходють. Кижуч-то (крупный лосось) однако пошёл».

После двух, не то трёх вылазок я уже с дрожью в телесах ожидал востребования обещанного рандеву с тётеньками-молодушками. А мысли о попятной крепли в голове всё более. Синхронно с ягодником из буйной камчатской травы шеломайника, что растёт выше «конника в шеломе» густо пошли влёт комары, а вослед – мошка. Мысли одна дурней другой теснились в голове: от госпитализации по случаю несварения, до…подагры. Но где взять симптомы здоровому моряку? Дошло до того, что мне явился сон, будто выпросил кредит у корабельного финансиста и накупил проклятущей ягоды всем страждущим офицершам по целому пищевому ведру (по рубчик), дабы выпутаться из незавидной истории. Дело ещё в том, что я узнал ряд неведомых мне ранее нюансов.

Оказалось, что до пресловутой сопки хода по тягуну, то есть беспрерывно в гору, версты три, если не более, а одна таковая ещё длиннее километра. Пораспрашивая старожилов, усвоил, что на ту сторону Колдуна ни один дурак летом не ходит: обойти гору сквозь чащу по отрогам тоже невозможно. Заросли кустистой ольхи будут почище непролазной тайги – урмана, где тропы есть, но…как бы именные, то бишь медвежьи. И являли собой скорее тоннели, где габариты протаранены камчатским буром в виде крупнейшего в мире полутонного медведя «со товарищи». В холке «бур» хоть ненамного, но ниже роста человека. Так что чёрта лысого возможно делать по его «инженерным» лазам променаж человеку, кроме как на корячках. Местами лапотворное жерло напоминало валенок караульного солдата изнутри: всё в шерсти и жутко воняло. При вдохе в рот лезли комары, а мошка вообще сводила с ума и жалила тучами повсеместно. Утешало лишь то, что «лепёшки» испражнений устроителя тропы – лаза были иссохшие, а сие значило, что хозяев здесь не было давно. Ну а если… А уж «если» – то здесь вариант исключался напрочь. Разминуться с мишкой удастся только в случае его «настойчивого» желания ретироваться, то есть бежать. Что осуществимо лишь в нашей фантазии. Да и то при заднем ходе «потапыча» до ближайшей прогалины в кустарнике. Но он нами именно там скорее всего… и пообедает. Лоси здесь не наблюдались, а посему троп более подходящих для человеческого роста не оставили.

И вот настал «День Ч». Фанатки халявной жимолости идти на попятную наотрез отказались. Даже после моего красочного описания хруста их рёбер на клыках кровавой пасти хищника. «Заливай кому другому, мой ещё лейтенантом был, когда здесь обосновались! С тех пор ни единого человечка мишка не задрал! Скажи лучше, что сдрейфил!», – этой фразой жена капдва (капитана 2 ранга) напрочь отрезала мне отступление. К тому же, ногти обстригла она первой, хотя жила в отдельной двушке. Всему виной подлое ОБС (одна баба сказала), что по известным причинам было куда авторитетнее тогдашнего ТАСС.

Настало раннее летнее утро выходного дня. Я, окружённый плотным кольцом дородных женщин, понуро шёл в гору. Явного желания петь не было. Женщины же, весело помахивая вёдрами, щебетали без умолку:

– И чего мы, на самом деле! Ягода почти под носом, а мы как клуши дома сидим. На природе живём, а природы не видим! Скажи, Нинк!

– Да и то правда. А денёк как по заказу! Я даже шильца на лимоне прихватила, выпьем с устатку! И отдохнём от кухни в кои веки…

Мне даже не улыбалась перспектива «выпить с устатку». Да и прихваченное с кухни ведёрко из пластмассы габаритами не внушало. Весь предстоящий «отдых» мне более представлялся как «Квадрат Малевича» без ретуши. Я рискованно полагал, что роль руководителя не оставит времени вообще на сам сбор сладкой ягоды (пусть ею тешатся мохнатые косолапые аборигены). Мои моложавые товарки вскорости сомлели и почти скисли ещё на подходе к именитой горе. Здесь Колдун заслонил всю панораму, оставив краешек Вилючинскому вулкану.

Бойкие разговоры о ягоде и эксклюзивном вине поутихли. Пели птички, стрекотали кузнечики, зловеще каркали вороны. Кое-где попискивали комарики, оповещая самок (они сосут кровь) о нашем визите. Шеломайник подобно крапиве обжигал неприкрытые одеждой конечности. Вскорости отыскался вход «на Голгофу». Я сделал краткую речь – предостережение. Из неё следовало, что нас ожидает на подъёме всё, кроме вбивания гвоздей в запястья. Но дамы плотной массой угрюмо протиснули меня в безвестный лаз. Со стороны могло показаться, что они ведут меня к насту с гильотиной. Через четверть часа лаз сузился, и все заняли позу «зю». Это даже не из индийской йоги. Поза куда сложнее. Если по-русски, то как бы нараскоряку, но с подбородком, почти вжатым в живот. Далее, когда своды сомкнулись, остались лишь редкие лучики света. Мои ведомые визави, всё чаще соскальзывали по редкой, но сочной траве. При этом они потешно бодали затылками обширные зады передних. Прогалы в зарослях почти не радовали: подъёму конца не виделось. Участились охи с визгами. Камни нещадно драли джинсы на коленях и далее. Хныкали вперемежку с краткой руганью: «Ну, ты достала меня своей жо..й!». А затем, выплёвывая тучи летучих вампиров, и вовсе матерились. С крутизной и остротой камней тропы мат удлинялся. Я стойко молчал, держа дужку ведра в зубах и ритмично полз.

Скажу честно: лаз мной был опробован разве что до чуть более половины подъёма. При этом направления менял чисто интуитивно: где поудобней. Теперь же уверенности не было. Что будет далее, даже предполагать боялся. Изрядно облохматив одеяния, женщины выползли на залитую солнцем куртину. Сразу захотелось жить, попить и справить нужду. Пот и мошка обезобразили лица. Почти у всех заманчиво зияли свежие прорехи на штанах. Ссадин и ушибов было не счесть. Губам стало роскошней, и они вспухли совсем без силикона втрое. У многих сузились веки до грани соития. Небо виднелось изредка, как той свинье в пословице. Птицы тревожно умолкли. Зато ныли комары, бессовестно влезая в образовавшиеся женские «декольте» на коленях и упомянутой «пятой точке» сзади. Тучи мошки жалили нещадно и повсеместно. Зинка плакала: «Я сползу вниз сама-а…Отпустите меня пожа-алуйста! Не нужна мне такая ягода!» Но все смотрели даже не на меня, а на жену капдва, предводительницу ОБС и женсовета. И та изрекла: «Если после следующего перехода не откроется вершина, пропади она пропадом эта жимолость! Пусть ею коряки давятся!» Но перспектива ползти с ободранными коленями назад тоже не улыбалась. Уж лучше умереть здесь, на этой залитой солнцем микрополяне. Ломило спину, горели колени и подошвы, шея безвольно роняла голову на грудь. Пот застил глаза и ручьём стекал между ягодицами. Голова гудела. Почти не стесняясь меня, визави справили нестерпимую нужду, едва вонзив зады в заросли. Комары и мошка впились в благодатно представленные телеса. Запах пополз по сопке. Переждав, просительно изрёк:

– Девчата, вроде чутка осталось. Пошли, родные!

«Родные» со стоном и слезами кое-как, шатаясь, внедрились вослед за мной в ненавистное лоно чащобы. Я полз подобно зомби в обетованную могилу. Пот застил глаза. Вампиров его запах только привлекал. Всё было против нас. Но роковым оказался именно тот самый запах с полянки, привлёкший…

Как ЭТО случилось, я даже не успел осознать. Просто в полутьме лаза что-то дохнуло на меня горячим, утробным, похожим на варево. Будто из чугунка с картошкой. Я ведром, что держал в зубах, уткнулся в огромную морду с глазами. «Нечто» хрюкнуло и было подняло в защите лапу. Я оцепенело молчал, зато дева сзади заорала, да так, что резанный поросёнок спасует с первых децибел. Чуть не в унисон выдали нечто невообразимое ползущие следом. Они орали вдвойне, втройне: от испуга неведомого и ужаса безысходности. От визга я ко всему ещё и оглох: едва не лопнули перепонки в ушах. Даже в барокамере такого не случалось. Последнее, что дошло до сознания – это рёв, куда резче паровоза и треск ольшаника. Кисло ударило в нос фекалиями медведя. Они сыграли роль нашатыря, и я как бы очнулся. Треск и рёв удалялись.

Первой подала голос Глафира Деменьтьевна (ОБС): «На сегодня жимолостью пресытились! Эй, провожатый, стаскивай нас взад! До заимки без нашего испражнения, да выпьем. У меня бутылка чистого!»

Заимка оказалась почти рядом. Предо мной высветились в лучах уже пополуденного солнца обезображенные, некогда человеческие лица. Пили все и ели, будто после голодовки. Благо, припасы оказались у всех, даже у Зойки холостячки. После трапезы воспряли и даже смеялись над дырами в штанах от колен до ягодиц. Ещё более над распухшими лицами, аки у чукчей в зимней тундре.

Начало смеркаться. Все впопыхах сгребли остатки еды и пропихнули поводыря, то есть меня, в тоннель. Шли, уповая на влекущие силы тяжести. Никто не хныкал: все хотели домой и вниз. Падали, матерились, плакали, смеялись…Сползали, кувыркаясь, снова матерились площадно и громко. Но все уже радостно заорали, когда сквозь кустарник увидели свет городских фонарей. К своим домам почти бежали. Казалось, что мы вырвались из ада, и наше жилище нечто спасительное.

Я спал весь следующий день. Женщины не могли пить даже компот из жимолости с месяц. Мужья грозились намылить мне шею, но на деле смеялись взахлёб, смакуя нашу историю.

Комментарии: 0