Константин Гладков

 

 

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро. Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть.

Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

Джон Ренолл. Человек-время

– Значит, это правда? Вы не герой, а что случается с вами – цепь случайных событий? – спросил ведущий Дэвид Маккарти героя программы. – А как же истории очевидцев? Ведь не бывает же так, столько невероятных случаев и произошли с одним человеком! И как вам удается? Да хотя бы взять тот случай! Справиться с тремя вооруженными людьми в салоне Йорка? Или ту страшную трагедию: пожар в административном здании? Вы были в самом пекле – спасали людей, но не получили ни единого ожога. Случай, что произошёл осенью в Кингстон-апон-Халл, в центральном парке, где располагается городской пруд: в воду упал мальчик, и вы спасли его. Мальчик оказался без присмотра и упал…

Человек, которому был адресован вопрос, приглашенный на телевизионное шоу «Люди века», сидел на мягком диване в центре просторной студии.

Напротив него ведущий с широкими бакенбардами и англосакским акцентом сидел в кресле с протянутым микрофоном и, выказывая причастный, заинтересованный вид, смотрел на гостя живым и пытливым взглядом.

– Именно так. А как же иначе? Ведь не считают пожарные, полицейские себя героями, выполняя свой долг на улицах городах. Каждый день они рискуют своими жизнями ради безопасности людей. Некоторые погибают, делая это…Звание героя нужно заслужить. Кто таков герой, если разобраться? – человек дернул бровью, как бы спрашивая ведущего и зрителей, – человек, способный на подвиг? Человек без страха в сердце? Человек, который поборол свой страх?

Маккарти улыбнулся:

– Возможно. Но я склоняюсь больше, что тот, кто завоевал симпатию и любовь народа, тот, кто выходил из схватки победителем.

Гость покачал головой и с уверенностью сказал:

– Мнение народа, симпатия, – все это больше для референдума, а для героя…люди могут оттолкнуть человека или принять, по-вашему. А я знаю героев безмолвных, о которых не знает мир. Не то, чтобы я был свидетелем их отважных поступков... где-то в глубине души я чувствую, ощущаю их. И думаю, что эти люди – люди в одну секунду переставшие существовать, стали героями. Не безрассудные люди, не потерявшие рассудок, а люди, предавшие в жертву самих себя. Ради жизни. Ради других. Во имя идеалов. И вот что важно: если они несовершенные, со своими человеческими страстями, страхами и грузом ошибок отказались от жизни ради чего-то светлого и живого, – такие люди, по моему мнению, и есть герои, – и даже если о них никто ничего не знает. Вспомните вторую мировую войну – сколько солдат погибло, сколько безымянных героев кануло в вечность? Сколько русских солдат погибло, пока они дошли до Берлина?

– Иными словами, – задумчиво сказал Маккарти, – вы не причисляете себя к людям подобного числа?

– Герой рождается в сердце, а не умах. Он рождается не в статьях, не по замыслу редакторов. Здесь скрыта великая сила мужества и любви.

– Но вы не станете отрицать того, что являетесь храбрым человеком?

– Этого я не отрицаю, – пожал плечами человек-время. – Но назвать меня храбрым – это высшая мера, которую я заслужил. И это не значит также, что я никогда не испытывал страха.

Я часто размышлял над тем, что происходит на улицах нашего города. И вот что я думаю: мир изменился. Да, он стал совсем другим. Он стал, как бы это так выразиться, более грозным. Подумать только, раньше мы боялись за себя, за наше будущее, теперь настал черед будущего наших детей. Кто возьмет ответственность за перемены в мире? Мир нельзя изменить. Его нельзя переделать. Но каждый человек, каждый способен измениться сам. И в этом простом понимании кроется замысел великого противостояния.

Ведущий выдержал паузу, затем достал конверт из кармана.

– Мария Эбинштейл написала письмо в программу. Она обращается к вам. Позволите?

– Конечно.

– «Уважаемый Джон, – пишет она, – Я, Мария Эбинштейл, глубоко признательна вам за помощь, какую вы оказали моему сыну в Девоншире…», – Хм…позвольте, я одену очки…– «когда спасли его катер от взрыва. Удивительно, я не знаю, как вам это удалось, но одной той мысли, что мой сын жив, достаточно, чтобы выразить вам глубочайшую благодарность, на какую только способно материнское сердце. Вы даже не представляете, что этот поступок, ваш мужественный поступок, предотвративший трагедию, спас не одну человеческую жизнь, – а две. Я, бедная женщина, никогда бы не смогла перенести боль, связанную с утратой своего ребенка. Вы – герой, Джон. Вы – настоящий герой. Узнав, что вы уже спасали человеческие жизни, я восхитилась вами. Но кажется ли вам, Джон, что на вас лежит печать Господа? Та, великая сила, какой вы награждены, чтобы прорываться сквозь огонь, воду и медные трубы? И как объяснить, – если не иначе, – тот факт, что множество раз, когда должно было произойти что-нибудь плохое, ваше присутствие было незаменимым в ту самую минуту, и вы оказывались рядом? Признаюсь, я не слишком набожный человек; по крайней мере, была такой до знакомства с вами: ходила в церковь лишь по праздникам, а молитве уделяла время не часто. Но теперь все иначе – я посмотрела другими глазами на небо и землю, на то, что окружает нас. Мы не одиноки, ибо нас ведет рука Господа нашего, и вы, – стрела Господа нашего, пущенная, дабы открыть людям глаза... Большое вам спасибо».

Мы получали и другие письма: с разных уголков страны, – от северных берегов до южного побережья, – сказал ведущий, убирая прочтенное письмо и доставая другое, – в них слова благодарности, восхищение и поощрение ваших действий; есть призывы о помощи. Вот, например, письмо из Лондона.

Исходя из его содержания, кому-то очень требуется ваша помощь. Письмо анонимно, однако, вполне понятно, что его автором является группа лиц.

Я его зачитаю.

«...Темная угроза нависла над нашим городом. Сила, финансовые предприятия, устраивает беспорядки и остается безнаказанной. Ни один закон не может остановить эту силу. Ни один закон. Власти не делает ничего. Никто не прислушивается, никому нет дела до мольбы и призывов. Нас немного, Джон. Они продают наркотики в школах. Моего кузена Габриэля убили на прошлой неделе. Он был журналистом. Мы знаем, кто это сделал, но ничего не можем. Может, если вы приедете, Джон, мы сможем отвоевать справедливость? Алекс говорит, вы чувствуете опасность…»

Взгляд Дэвида Маккарти был вопросительным.

Человек-время задумался. Он словно напрягся изнутри – его лицо стало серьезным, в глазах загорелся огонек воинственности.

– Отдайте мне письмо, – сказал он.

Ведущий протянул письмо, и человек-время положил его себе в пиджак.

– Вы поедете? – после небольшой паузы спросил у него ведущий.

– Вы спрашиваете, собираюсь ли я помочь этим людям? – переспросил человек-время.

– Да. А вы бы, что сделали на моем месте?

– Будь я на вашем месте.... – замялся Дэвид Маккарти. – Наверное, поехал.

– Вы бы совершили мужественный поступок.

– Да, Джон. – Маккарти задержал взгляд и, наконец, задал вопрос, который, по-видимому, приберегал для более удобного случая.

– Расскажите нам, вы провидец?

– То есть?

– Джон, вас называют человек-время неспроста: десятки предотвращенных происшествий, преступлений. Можно ли называть случайными ваши прогулки? Многие ученые следят за вами и уже выдвинули свои гипотезы. Они называют вас феноменом. Безусловно, здесь кроется нечто, о чем вы умалчиваете. Почему нельзя рассказать людям правду. Ваши речи так правдивы, но вы умалчиваете. Здесь кроется что-то еще…

Ропот пронесся по залу.

– Вы ошибаетесь, я не феномен. Я обычен. Мне и раньше задавали подобные вопросы, хотя на телевидении я впервые. Ситуации, в которых мне доводилось быть, возникали по ходу моей повседневной жизни и являются теми случайностями, какие может посылать человеку судьба. Сталкиваясь с такими случайностями, я исполнял свой гражданский долг, – пытался остановить плохое, если оно происходило или могло случиться на моих глазах. Никаких способностей, позволявших мне предвидеть ужасные события, у меня нет. То, что пишут в газетах – преувеличение.

– Но, Джон, – глубоко и разочарованно вздохнул ведущий, – вы не представляете, какое количество умов разнятся с вами. Я представляю еще одного гостя. Его зовут Даниил Мирский, профессор парапсихологии.

Из-за портьеры вышел человек среднего, даже солидного возраста, не очень высокого роста, с живыми открытыми глазами, седой.

Он прошел медленно до одного из кресел и там устроился, прямо напротив героя программы. Свою трость он прислонил на правый подлокотник для устойчивости, кивнул головой в качестве приветствия и остановил свой внимательный взгляд на человеке, что служил темой для сегодняшнего обсуждения.

– Профессор Мирский прилетел к нам из Сибири, – пояснил Дэвид Маккарти.

Профессор кивнул и продолжал смотреть перед собой.

– Чем вы конкретно занимаетесь профессор, чем вас интересует наш герой? – задал тему для дискуссии Маккарти.

- Знаете..., – начал профессор, – я думаю, что мы имеем дело с весьма редким, исключительно редким феноменом. Повторяю, это очень редкий, практически не встречающийся феномен. За свою жизнь я никогда не встречал подобного. Если этого человека перенести назад в прошлое, дикие племена поклонялись бы ему как вестнику божественного. Я встречал шаманов, умевших приподнять завесу таинственного, но я никогда не встречал человека с таким умом, с безудержной страстью использовавшего свои возможности для спасения других. Это, конечно, неправда, что вы не уязвимы. В схватке в Йорке вас ранили ножом в область крестца. В международном журнале о вас есть статья: «Человек, который знает». Глупое название для статьи… Я очень рад с вами познакомиться, Джон.

– Я тоже.

– За всю свою исследовательскую жизнь, мне однажды довелось повстречать человека, обладающего видением. Это была ведьма. Она не летала на метле и не варила зелье, – она просто говорила о таких вещах, о которых знают только ведьмы или покойники. Я не хочу на вас давить. Вам с этим жить. Вы даете миру достаточно в вашем положении. Скажите мне лишь одно, как долго вы собираетесь это делать?

– Не знаю, – сказал человек-время, – я не понимаю, о чем вы профессор.

– Вас ведь могут убить, Джон. Та женщина, о которой я говорил, была необыкновенной женщиной. Она тяжело болела в последние годы и почти никого не принимала. Лейкемия. Я был рядом однажды. Мы были вдвоем. И она мне сказала, что я встречу человека, мужчину, который знает. Потом я прочитал статью и нашел вас. Но это не все, что она мне сказала. Боль… она уйдет… – скажи ему, – пусть отпустит боль. Так она мне сказала.

У человека-героя сжалось сердце. Мучительная боль, так давно знакомая, пронзила душу раскаленной иглой. Стали проясняться образы: реальные образы прошлых дней. Пол под ногами закружился; Джон был рад, что сидит в кресле. Он опустил глаза, чтобы никто не разглядел тоску и отчаяние; боль.

К горлу подступил ком; человек заморгал, чтобы сбросить это напряжение и попытался утаить слезы.

Он крепко сжал руки и почувствовал, как в теле проснулась дрожь. Пот выступил на лбу, и тягостный стон зародился в груди. Но человек подавил стон большим усилием воли, продолжая смотреть в пол, и увидел, как тот изменил цвет, стал из бирюзового – бледным. И пол вовсе не пол, а стена. Да, бледная стена, высокая, до самого потолка, и там такой же цвет: бледный. Он уже видел эту стену и потолок в собственных снах, – он видел ее много раз; она приходит в воспоминаниях; она приходит наяву. Стена плавно перетекает вверх, где горят тусклые лампы. Маленькие светящиеся плафоны подобны непонятным маякам. Как те люди в белых халатах вокруг. Но он не обращает на них внимания. Он рядом с той, кого любит больше жизни, рядом со своей любимой.

Каталку везут по длинному коридору в свете мерцающих плафонов. Его рука держит ее руку, а взгляд неотрывно прикован к Джейн.

Она шепчет и тихо так, устало улыбается. В глубинах ее карих глаз проявляются блестящие капли, и он смахивает их.

– Все будет, хорошо, родная. Я с тобой.

Она шепчет, и вот он наклоняется, чувствует горячее дыхание.

«Боль, она уйдет, – не держи в себе,… ее нужно отпустить, родной мой»...

Боль сжимает сердце, сковывает железными тисками.

– Милая, – шепчет он, а каталку везут дальше …

Внезапно, словно сквозь белую призму образовавшегося фантома, прорывается крик. Он смешивается с плачем, и боль еще сильнее охватывает и без того изнывающее от страдания и тревоги сердце. Крик то появляется, то исчезает; иногда он растет и достигает своего апогея: мучительно! Утихает, и он молится, чтобы приступы не возвращались к ней как прежде. Руки ее почему-то холодны, и он потирает их почти инстинктивно в надежде предать тем тепло.

– Милая, любимая моя…, – только и говорит он и смотрит на двух санитаров, толкающих каталку. Ему кажется, они нерасторопны, что можно двигаться быстрее, и он мысленно ругает их, хотя люди выполняют свои обязанности с усердием.

Люди, разные люди проносятся мимо, словно призраки: как пчелы в улье. Они переполнены мыслями и проблемами; они решают возложенные на них задачи и переполнены мыслями о завтрашнем дне. Какое им дело, что сейчас происходит?

Снова раздается крик. И снова его сердце разрывается.

И он уже больше не может терпеть: с бранью спрашивает у одного из санитаров, толкающих тележку, когда же они, наконец, въедут в нужную им палату, и доктор сможет помочь его женщине избавиться от страданий?

Санитар не обижен. Он понимающе отвечает жестом, вытягивает указательный палец в сторону тянущегося вперёд коридора. Взгляд повинуется ясности этого движения: Джон видит, как к ним быстрым шагом приближается человек в синем халате. У него строгое и решительное выражение лица, такое, что внушает доверие.

Человек, который дал клятву и следует ей.

– Живо в третью операционную! – командует врач, и вот один из санитаров впереди уже открывает широкие створы дверей и втягивает каталку с головной ее части в помещение, куда не пускают посторонних.

– Муж? – резко задает вопрос врач сопровождающему.

– Да, – отвечает тот и еще добавляет в спешке, – я прошу вас помочь!

– Я сделаю все, чтобы ей помочь. Но вам придется подождать. Это небольшая цена терпения, прежде чем вы снова увидите жену и ребенка...

А потом двери закрылись. Но еще до того, как это случилось, он поймал ее взгляд, и наградил той нежностью и заботой, на какую только способен мужчина, любящий всем сердцем. А она ответила трепетно, всем своим существом, хотя боль и не утихала в ней, – любимая улыбнулась, махнула ресницами, и прошептала...

«Она уйдет, милый»...

 

 

«Разве она ушла, милая? Эта разрывающая боль, – размышлял он, – она не в моей власти. Она не принадлежит мне, но является частью моего существа. Это вечный плач, вечная панихида. Но я по-прежнему люблю тебя, люблю тебя…»…

– Вы в порядке? – донеслось до сознания, – вам нужна помощь? Обеспокоенный ведущий стоял рядом. Он положил руку на плечо Джона и пытался вывести его из забытья.

 

Прикрывший глаза и почти одурманенный видениями человек-время на время забыл, что находится на телевидении.

– Да, – он распрямил спину и откинулся на спинку кресла, обведя взглядом камеры и сидящих перед ним людей, – да, я в порядке.

– Простите меня. Мне не следовало сейчас говорить это, – начал извиняться профессор, – эта женщина, она...

– Постойте! – прервал его человек-время. – Я понял, что эта женщина не такая, как все... Мне все понятно. Но и вы должны понять: я обычен. И если я делаю что-то, что-то не весьма обыкновенное, – разве этого не достаточно? Зачем искать объяснения? Кто мы, и что делаем в этом мире? Я – не сверхчеловек. Я делаю то, что в моих силах, то, что может оградить остальных от зла.

На этом он закончил и поднялся.

– Куда вы? – взволновался Маккарти, – время окончания эфира не закончилось!

– Время рождает или муки, или подвиги.

– Нет, постойте!

– К сожалению, – сказал человек-время, – я вынужден.

Под ропот, пробежавший в рядах зрителей, человек вышел из зала...

Морозный и вечерний воздух наполнил грудь, когда он вышел на улицу. Человек пошел по протоптанной заснеженной дорожке к машине и видел, как на темных силуэтах зданий мигают разноцветные вывески и рождественские огни. Тепло стало у него на душе, когда он взглянул на них. Что-то напомнило ему прошлое рождество. А может быть, то рождество, когда он был совсем юным. Таким как Джейн. Его дочь.

Он подошел к машине и снова подумал о том, о чем уже размышлял за сегодня. Нахмурился и посмотрел на часы. Удовлетворенный, он полез правой рукой в карман своего пиджака и вытащил оттуда сложенный надвое лист бумаги. Это было не письмо, которое дал ему Маккарти в студии, а рисунок, изображенный цветным карандашом. Он смотрел на него секунд пять очень серьезно, затем снова убрал. Несколько раз он провел рукой по его вырезке, – хотел убедиться, что рисунок надежно лежит на дне и не выскользнет.

Затем достал ключи, открыл дверцу машины и сел за руль. Он пообещал себе, что будет прогревать машину недолго, а домой приедет не позже одиннадцати. Он решил, что сегодня все будет проще, потому что речь шла о единственном человеке.

Он завел двигатель, когда в его окно постучали. Он открыл запотевшее стекло и узнал профессора.

Тот стоял без пальто, в том виде, в каком появился в студии, но с тростью.

– Я прошу прощения... – извинился профессор, – я проделал большой путь… Вы необыкновенный человек.

– Вы ученый и ищете ответы. Я тоже ищу ответы, но не нахожу их.

......

Женщина стояла на остановке и ждала появление автобуса. Она была одета в вязаный свитер и только недавно окончила рабочую смену. На ее плече висела сумка, а руки были скрещены в запястьях. Иногда она доставала телефон, так она сверялась со временем.

– Где же автобус? – шептали ее губы, а руки терлись друг о друга, чтобы согреться.

Она стояла одна: других людей рядом не было.

Не так закрылся цветочник. Она увидела, как он включил сигнализацию и прикрыл ставни, сел в машину и скрылся за углом.

В ближайших домах стали загораться огни. Автобус не появлялся.

Начинало холодать. Стали зажигаться фонари на столбах.

Она дыхнула на пальцы, размяла их и все смотрела в конец длинной улицы.

Там проезжали легковые автомобили, сияли светофоры, – это все, что она могла видеть.

– Где же он? – вслух спросила она. Ей не хотелось вызвать такси, она экономила деньги.

«Хорошо, подожду еще немного, – решила она, – пять минут. Затем вызову такси».

Внезапно на другом конце улицы мигнули яркие фары, послышался звук ревущего мотора, сигналы машин и отдаленные крики людей.

В радости она выскочила на обочину и стала всматриваться. У нее было посаженное зрение, и в сумерках ей было нелегко разглядеть, что за большой транспорт движется навстречу.

У машины были большие фонари спереди, они слепили, но она решила, что запоздавший водитель, наконец, появился.

Она стояла и ждала его приближения.

Грузовик несся с бешеной скоростью. Машины, те немногочисленные, что там были, еле успевали делать резкие маневры, сворачивать на обочину и в сторону.

Женщина пошатнулась: очертания машины стали вырисовываться с ясностью, а ее тело застыло. Женщина растерялась.

Человек, сидевший за рулем, дал продолжительный гудок, но женщина не двигалась. Она уронила сумку и полными страха глазами ждала столкновения.

– Господь Всемогущий! – только и прошептала она, когда до удара оставалось несколько секунд.

Вдруг кто-то окликнул ее, обхватил, поднял, оторвал от земли и молниеносно увел в сторону.

Огромный дребезжащий грузовик пронесся мимо.

– Боже мой, Боже мой... – лихорадочно повторяла она... – что же это такое? – ее руки вцепились в пальто... – Кто вы?

– Человек... – он поставил ее на землю и посмотрел на часы. ......

 

Дверь квартиры приоткрылась, и он вошел внутрь. В прихожей на тумбочке горел светильник. Он прошел по коридору до первой комнаты: там была детская, и переступил порог.

Освещенная комната напоминала волшебный мир. Всюду лежали детские игрушки, розовые стены были обрисованы цветными мелками, на полу и подушках, брошенных там же, множество фломастеров, карандашей, цветной акварели и рисунков.

Свет, брошенный от декоративной лампы, создавал на красивых обоях тени различных мифических существ: единорогов, русалок, причудливых фей.

На кровати, завернутая в покрывало, спала маленькая девочка. Ее светлые локоны покоились на белоснежной подушке.

В кресле, рядом с кроватью, сидела девушка лет девятнадцати.

– Джон, – она подняла заспанные глаза, – Джейн уснула полчаса назад, а я не услышала, как ты вошел.

Джон Ренолл прислонился к стене. – Как она?

– Хорошая. Сегодня много рисовала и спала. Как все прошло?

– Люди хотели посмотреть на меня.

– Я не включала телевизор. Боялась разбудить девочку.

– Ясно.

– Джон, я тут думала... – она встала и приблизилась к нему, – я хотела сказать тебе, что… – она взяла его за руку, – тот раз...

– Не стоит, – сказал он, погладив ее по руке, – я прошу тебя... не стоит.

Девушка опустила ресницы и залилась краской.

– Мне пора, – сказала она.

Он отпустил ее руку, она вышла из комнаты; в коридоре снова повернулась к нему и спросила:

– Мне прийти завтра?

– Возможно, – сказал Джон, – я позвоню тебе. – Она пошла к выходу. – Спасибо тебе, Дина.

Она грустно улыбнулась и вышла.

Джон Ренолл встал на колено рядом кроватью и прислонился к светлой голове дочери.

– Милая, – прошептал он, – у меня получилось. Снова. Еще одна человеческая жизнь спасена.

– Папа... – прошептала она, проснувшись.

Он нежно поцеловал ее волосы.

– Не просыпайся... спи...

– Но я уже проснулась, – она открыла глазки, и он увидел в них отражение самого себя.

– Что сегодня делала?

– Рисовала – она улыбнулась. – А еще ко мне приходила мама.

– Да? Какая она была?

– Красивая. Она сказала, что ты герой.

– А что еще сказала?

– Она сказала, что ты совершаешь добро и очень храбрый. Сказала, что с тобой плохого не случится, потому что ангел хранитель с большими крыльями всегда позади тебя

– Правда? Она так сказала?

– Да, а потом мы с ней рисовали. Она помогала мне. То, что может случиться, будет завтра, папа. Когда я проснулась, я нарисовала так, как запомнила. – Девочка залезла рукой под подушку и вытащила рисунок. – Вот.

Он взял рисунок и посмотрел на него.

– Я знаю это место, – сказал он, – это магазин Бишопа. – А это кто?

– Дяди... они задумали сделать что-то плохое, папа, вечером, после семнадцати. Я специально поставила время в углу, потому что мама просила об этом. Ты оставишь его?

– Да, милая, – он нагнулся и поцеловал ее лоб. – Приятных снов.

– Спокойной ночи...

Джон Ренолл поднялся, потушил свет и прошел в свою спальню.

Там он остановился у окна и при лунном свете стал разглядывать рисунок.

– Магазин Бишопа, – сказал он вслух в темноте, – после семнадцати… несколько человеческих жизней...

Выбор

Всадники появились из-за горы следом за своими бегущими тенями и теперь, поравнявшись, говорили между собой.

— Варт, — окликнул один. Он был худ и в белой запыленной рубашке, — помнишь, как мы с тобой поймали дикого беглеца, когда он пытался смыться? Как его там звали…. — он на мгновение задумался и стал чесать подбородок.

— Трещотка.

— Что? — заулыбался Бинги.

— Прозвали его так. За то, что когда он разбойничал в банде Джесси, то болтал без умолку.

— Вспомнил! Его, кажется, звали Билл.

— Был им, когда жил фермером, а не бандитом.

— А мне нравится такая жизнь, — сказал Бинги, сплевывая табак, — я всегда хотел приключений и верное плечо. Такого компаньона, как ты, не сыщешь, даже объехав все штаты. Каких только головорезов мы с тобой не повидали! И все они теперь или в тюрьме, или на том свете. Кто бы справился лучше?

— Знаешь, сколько бандитов у Люка из Колорадо за плечами?

— Тыща.

— Нет четыреста пятьдесят шесть головорезов, и это притом, что он работает один.

— Ребята как-то в салуне рассказывали, что у него покойников набралось чуть ли не тыща и еще столько же, отправленных за решетку.

Варт хмыкнул и почесал щетинистый подбородок.

— Если я увижу дьявола… однажды… то я уверен, что не испугаюсь. Я всю свою жизнь представляю его с рогами до небес, страшного, как не знаю что… но в реальности он окажется другим. Так и с Люком. Люди говорят разное, но не все из того, что они болтают, правда.

— А ты веришь мне, Варт?

— Тебе? Ну не знаю… может, когда ты спишь. Тогда я знаю, что ты спишь.

— Да брось, — Бинги смахнул свою шляпу и помахал ею перед лицом, — Я ведь дважды тебе спасал жизнь. Забыл?

— Как же. А ну-ка напомни.

— Ты скот. Когда здоровенный Апачи напал на тебя на развилке у широкого ручья, я подстрелил его, а так бы он тебя достал. Руки у него были как бревна. А второй раз тебя бы сожгли в сарае, если бы я не освободил тебя вовремя.

— Как же, — Варт ухмыльнулся, — лагерь спал мертвецким сном после буйного веселья.

— И достался же мне такой ворчливый напарник,… но ничего, я тебя и в третий раз спасу. Видать, у меня такая судьба.

Они стали подниматься в гору.

— Варт? Слышал такое выражение: «судьба помогает смелым»? — Знаешь, кто сказал?

— Кто?

— Древние римляне. Вот они были мудрецы, не то что мы с тобой.

— Хм. Только они все почили эти древние, а мы с тобой живые.

— Я ведь про это и говорю. Если ты смел и хорошо управляешься с револьвером, то судьба тебе помогает.

— Смотри не сглазь.

— Не бойся, все уже давно предрешено. — И после этих слов Бинги, ударив коня по бокам, обогнал Варта, поднявшись на пригорок. Там его конь встал на дыбы, дико заржав.

— Удача сопутствует смелым! — закричал Бинги, затем, похлопав коня по гриве, снова подъехал к Варту.

— Пусть только проклятые индейцы покажутся… вот мы им устроим! — он посмотрел на палящее солнце и вытер платком каплю пота, собравшуюся на переносице. — А помнишь Джека Сэллуэя? Они его схватили сразу, честное слово. Он даже выстрелить не успел. Набросили веревку на шею, и все. Ну, а коню что оставалось делать? Только прочь… бежать прочь… Ничего… уж мы до их лагеря доберемся, — это точно! Мы разберемся… Они ведь только силу и понимают, больше ничего! — И только Бинги произнес эти слова, как на холме раздались выстрелы, возгласы и дикое ржанье мустангов.

Там, на возвышенности, была банда не четырех человек, как ожидалось, а из пятнадцати или шестнадцати…

Жар превратился в зной, песок раскалился докрасна, словно обагрился кровью, горы на западе высились громадно и шли цепью вдоль всего каньона, величественные, изменили свой цвет, приняв оттенки яркого и бурого свечения.

Быстроногая лошадь неслась вперед, в мыле, и всадник подгонял ее то и дело криками: «Охай-о! Охай-о!», — и бил шпорами по ее темным бокам. Он гнал туда, где по его видению оканчивалась территория Апачи. Позади него раздавались громкие выстрелы, гневные возгласы, напарник несся рядом, немного опережая Варта, он прижимался туловищем к седлу и искоса с напряженным лицом поглядывал иногда в его сторону. Ветер бил в лицо, а пули пролетали со свистом над головой.

Они мчались во весь опор. Однако же лошадь Варта уже уставала. Бинги знал, что мало таких найдется добрых коней, что обгонят его любимца. Но он испытывал его однажды на выносливость и понял, что тот стареет. Как говорится, время разбрасывать камни и время собирать. Не меньше получаса прошло с того времени, когда дикари сели им на хвост при въезде в каньон и преследовали, обуреваемые желанием снять человеческие скальпы.

«Охай-о! Охай-о!», — кричал Варт, пригибаясь на ухо лошади. Снова пролетела рядом ружейная пуля, — он слышал ее язык, говорящий с ветром, — Сьееууух!

«Давай, давай, ветер! Мчи! Мчи!» — кричал он, и лошадь бежала, взлетала над песком и опускалась, оставляя после сильных ударов копыт вихри красноватых крупиц.

А на расстоянии менее чем за сто шагов от всадника индеец с ритуальными рисунками на лице прокричал поравнявшемуся с ним на одной линии преследователю c похожими узорами:

— Гиниу! Гиниу! Мы не нагоним его! Пусти вперед Вабигекека! Пусть целится в быстроногую лошадь последнего!

Индеец показал знаком, что понял, и махнул бегущему за ним индейцу! —

Стреляй не в человека, а в лошадь! — крикнул он.

Вабигекек с вызовом бросился вперед, отпустил поводья, вскинул ружье, прицелился и спустил курок.

Прогремел еще один выстрел, и впереди мчавшийся на лошади всадник опрокинулся вместе с лошадью на песок. Лошадь дико заржала, прежде чем повалиться и упасть замертво.

— Нешка, нешка! — Вскричал тот индеец, что бежал впереди всех, — Вабигекек попал в лошадь белого человека! Белый ястреб — настоящий стрелок! — и шестеро индейцев ускорили бег своих коней с чувством победоносного торжества.

Когда Варт почувствовал, что прозвучавший выстрел попал в коня, он откинулся назад, высвобождая ступни из стремян, потому что падающий конь непременно завалился бы на бок и придавил ногу. Такое было не ново: он слышал, как люди попадают в капканы из-за собственных лошадей. И потому он завалился назад, не дожидаясь падения быстроного друга, и выхватывал одновременно ружье из чехла.

Конь заржал перед как тем как упасть, и Бинги понял: он не выживет… Не будет больше быстроногий друг носить на себе хозяина, не станет больше выпрашивать у него сухари.

Спина ударилась в красноватый песок, подняв пыль. Времени почти не оставалось, и потому Бинги тут же вскочил, но не встал в полный рост, а прислонился на одно колено. Под его мозолистыми пальцами щелкнул затвор, а в плечо уперся приклад.

— Иди! Иди! — злостно выругался Варт, прицеливаясь, — Я покажу тебе Нешку!….

Вартвыстрелил, и самый первый человек, мчавшийся впереди своих братьев, упал с лошади.

— Что я вам говорил! — Прокричал Варт!

Он снова прицелился и снова выстрелил.

Теперь уже другой индеец упал с лошади.

— Ха-ха! Это я стрелял, Нешка! — рассмеялся Варт, одновременно косясь через правое плечо в надежде увидеть там Бинги, который сходит с коня, чтобы отстреливаться вместе с ним.

Но Бинги не сошел с коня, а остался держаться в седле. Он остановился, готовый в любую секунду броситься дальше и крикнул:

— Их слишком много, Варт! Конь не выдержит нас двоих! Прости, дружище, прости! — И после этих слов, развернувшись, он с новой силой пришпорил коня.

Индейцы стреляли. И Ястреб, занеся снова ружье к плечу, сказал на своем родном языке:

— Этот мой.

Они были примерно в двадцати ярдах, когда Варт целился в одного из приближающихся индейцев, когда тот целился в ответ.

Они были разные, из разных племен, но в этот момент индеец и белый человек были чем-то схожи, и даже их ружья различной оснастки перестали отличаться.

Два выстрела единогласно слились. Громко и решительно. Белый Ястреб удержался в седле, раненный в плечо. Пуля прошла насквозь. Индейцы окружили кольцом мертвую лошадь и белого человека.

Где-то за холмами человек, называющий себя храбрым, гнал во весь опор, повторяя, как в бреду, одни и те же слова:

— Прости, дружище, их слишком много…прости, дружище…

Надежды

— Вся наша беда в том, что мы не живем осознанно. В мыслях мы совсем в других местах, или же мы не воспринимаем жизненное так, как должно быть, — душою, сопереживая несчастным и желая им лучшего. Разве не достаточно они страдали? — Несчастные люди, измученные правительством, — не Богом, и не по желанию Бога, — ведь и Боже понимает, что мы полны его Воли, и народ тот освящен, что говорит о всеобщем благоденствии и желает близкому благо. К царю же обращается Господь со словами: правь, но не властвуй, твори, но не уродуй, изобилуй, но не присваивай, ибо в твоих руках судьбы целых народов…

Раздался свист. Небольшого роста парнишка с конопатками на лице пролез к старику, окруженному толпой.

— Надо уходить…идут, — протараторил он.

Старец с любовью окинул взглядом собравшихся вокруг него людей.

— Помните, что с вами Боже. Во всех горестях и бедах, он в каждом из вас: все понимает, все помнит… Придет день, и злосчастные, одурманенные жадностью и властью люди уйдут. Близок тот час!

Люди зашептались, одновременно расступились, протягивая к старику руки, дотрагиваясь до его одежды.

— Будь благословлен, Михаил…

— Радость наша святая с тобой…

— И в , и в радости с тобой, Боже, благослови.

— Уходи, Святой, я их задержу, — твердо и решительно сказал молодой человек лет двадцати пяти, трепетно касаясь рукой груди старца. У него был короткий волос, глаза темные, умные, голова низко опущена.

Старик окинул взглядом на прощание слушающих его людей и стал уходить, пробираться через могильные рядки. С ним пошли четверо.

— Виктор, — обратился молодой человек с решительным лицом к своему товарищу, — пошли еще двоих с Михаилом. Вдруг быстро прорвутся.

Тот только кивнул и исчез в толпе.

— Идут! — сказал рядышком конопатый. — Человек пятнадцать. И все с дубинками.

— Слушайте! — крикнул решительно Александр, — становитесь в ряд!

И вот образовалась линия людей, все мужчины; женщины, старики и дети остались позади, они стали уходить вслед за старцем, который уже скрылся из виду.

— Растянись еще! — крикнул Александр. Это у него было самое решительное лицо.

Линия растянулась.

— Морской узел! — крикнул он, а в его руках появилась прочная веревка, которая была припрятана тут же, под деревом.

Запястья рук были обмотаны веревкой: каждая левая и правая рука встретилась с соседней, узел въелся поверх одежды, линия людей растянулась.

— Держаться!

Линия растянулась на всю возможную ширину. Теперь пройти через них было не так-то просто.

Вот раздался громкоговоритель. Зазвучали звуки сирены. Появились люди в странных защитных одеждах и направились на небольшое, но надежное сплочение людей.

— Прорыв! — крикнул старший из них, и все они, одинаково похожие друг на друга, с каким-то сумасшедшим ревом, яростью льва, ненавистью к тому, что оказалось препятствием на их пути, двинулись, навалились, и линия растянулась, но не порвалась.

— Прорыв! — крикнул снова старший изо львов, и снова, немного отойдя, они навалились с пущей силой, яростно, пытаясь разорвать линию молодых, но смелых гражданских, не понимая, что давно прорвали бы, если бы не веревка.

Вот кто-то упал, и за ним пошатнулся другой, и Александр подумал, что еще бы немножечко, хотя бы минуточку продержаться, чтобы Михаил ушел дальше, чтобы его не достали железные руки слепого и одностороннего правосудия, несправедливого, но беспощадного режима.

И даже превозмогая боль, под крики бешеного рева, натиска, ему стало смешно оттого, что эти подготовленные, сильные и храбрые люди шли за единственным опасным, как казалось им, человеком — Старцем Михаилом.

Молчаливый

Я плохо помню тот день. Было жарко, воздух плыл и создавал впечатление нереальности происходящего. На замкнутых улицах – я говорю на замкнутых, потому что вокруг высились длинные вытянутые здания со множеством окон, а в них проскальзывали усталые озабоченные лица, которые мы все так привыкли видеть в городских кварталах – потоком и с шумом проезжали автомобили.

В тот день мне только исполнилось пятнадцать, и я возвращался домой раньше обычного. Учительница по русскому языку отпустила меня раньше, потому что дома меня ожидал праздничный стол, друзья и родственники.

Я шел один. Но когда я проходил мимо ....иса, этого большого винного погреба, где продавали вино в розницу, я услышал позади себя шаги на тротуаре. Звук этих шагов я бы не спутал ни с каким другим. Этот парень плелся за мной, и я был уверен, что когда обернусь, то увижу именно молчаливого.

Я обернулся. Хорошо помню, как воздух, сотрясаясь от жары, ореолом парил вокруг худого невзрачного на вид мальчишки, а он шел, не то смотря под ноги, не то на витрины магазинов.

Я удивился еще, ведь он должен был остаться на уроке, но оказалось, что он идет следом.

Заговаривать с ним я не хотел. Он был единственным таким в классе, с кем никто не хотел общаться. Его отец был пьяницей, матери, той совсем не было: там какая-то странная история получалась, вроде она ушла давно. Так вот, я не хотел с ним общаться, но он меня догнал сам. Подошел и говорит:

– Возьми, – он протянул мне какую-то деревяшку.

– Что это? – удивился я, и скорее оттого, что он вообще решился говорить со мной.

– Талисман. У тебя ведь день рождения. А это мой подарок.

– Талисман...зачем?

– Он будет оберегать от всяких напастей.

– От напастей?

– Да.

Тут я обратил внимание, что держу в руках деревянную статуэтку, по форме напоминавшую маленькую тарелку с разноцветным узором внутри.

– Сам сделал.

Я посмотрел на него.

– Ты меня удивляешь. – Я хотел отдать тарелку, но потом, замешкавшись, убрал ее в ранец.

– Спасибо.

– Хорошо. – Что это у тебя в руках?

– Книга.

– Я вижу, что книга. Ты читаешь? Умеешь читать?

– Это Джек Лондон. Зов предков.

– Зов предков? Я читал зов предков...Ты правда читаешь?

Молчаливый кивнул.

– Хорошая книга, – сказал я. – На какой странице?

– Я ее прочитал, несу в библиотеку.

– А почему не на занятиях?

– Я сбежал.

– Тебе же влетит.

– Да, но зато я подарил тебе талисман. Я давно хотел его кому-нибудь подарить. У меня дома есть еще. Это индейский талисман.

– Джека Лондона начитался?

– Нет, я изучал культуру древних индейских народов.

– Ты христианин? Почему же не изучаешь библию?

– Я читал библию. Ветхий завет.

– Да?

Тут неожиданно он процитировал одну из глав.

– Еще я читал Бхагават гиту и много чего еще.

– Я думал, что я самый читающий в классе.

– Так и есть. Об этом ведь все знают.

Теперь мы шли рядом и разговаривали. Молчаливый неожиданно перестал быть молчаливым.

– Я думал, ты неграмотный совсем, – сказал я.

– Это не зависит от количества прочитанных книг и тем более наличия отличных оценок. Важно, что человек несет в себе.

– По-твоему, если ты молчишь на уроках, и у тебя нет друзей – это хорошо? Если ты такой грамотный, то почему такой?

Он остановился и резко взглянул на меня.

– А с чего ты решил, что у меня нет друзей? У меня много друзей. Хотя я могу и не иметь друзей на свой выбор, но предпочитаю их все же иметь. Настоящих, верных друзей.

– Я ни разу не видел, чтобы ты с кем-нибудь гулял. От тебя девчонки и те шарахаются.

– А зачем мне девчонки? – улыбнулся он. – Я жду единственную.

– Чего-чего? – рассмеялся я. – А если я расскажу об этом в классе? Вот смеха-то будет.

– Ты этого не сделаешь, – сказал молчаливый, – пойдем. Несмотря на твою шероховатость в тебе нет подлости. Не задумывался – почему?

– Потому что, если бы ты сказал, что я подлый, я бы тебя стукнул.

– Нет. Ты не из тех, кто завоевывает авторитет силой. Я наблюдал.

– Что значит, наблюдал? Ты что, следил за мной, так?

– Я наблюдал, – подчеркнул он.

Некоторое время мы молчали. Я хотел избавиться от него, но нам было по пути. Я жил возле городской площади в монолитном здании на четвертом этаже, а молчаливый жил через улицу в старом доме, ветхом и полуразвалившемся.

Потом мы снова заговорили о книгах. Молчаливый спросил, нравится ли мне Джек Лондон, и я сказал, что он мой любимый писатель.

Он спросил, почему так, и я ответил, что мне нравится, как он пишет о мужчинах и тех испытаниях, что уготованы им в пути. Я сказал, что он пишет о мужестве. Он кивнул и добавил: мужество, – вот о чем он пишет; о настоящем мужестве, и неважно где проходит действие, в суровой пустоши, в горах, на золотых приисках, ледяной равнине – всегда и везде человек обязан быть стойким.

Мы пересекали проезжую часть, когда загорелся зеленый. Перед нами шли еще люди, но я не обращал внимания. Какая-то девочка с собачкой и старик. Старик шел впереди всех и шел на удивление быстро.

Молчаливый раскрыл книгу и хотел мне что-то показать, как вдруг раздался скрежещущий пронзительный звук. Я успел сообразить, что это звук тормозов ехавшей на большой скорости машины, но мое тело замерло, и лишь краем глаза я увидел, как к нам справа приближается нечто темное и массивное, приближается, неся в себе могущественную угрозу.

И в такие секунды, я думаю, время замирает с какой-то фееричностью. Я помню, что время стало медленно меняться, переходя из одного фрагмента в другой, словно кто-то прокручивал старый ленточный фильм, и я понял, что со мной, наверное, может случиться беда. Так внезапно я понял, что могу умереть.

Я помню также, что меня кто-то толкнул сбоку, навалился сверху и придавил к земле. На самом деле, это произошло почти мгновенно, и так же мгновенно я почувствовал, как меня отпускает тяжесть, и молчаливый поднимается и помогает встать на ноги.

Я громко дышу. Визг тормозов замер. На середине проезжей части, на перекрестке, в метре от нас врезался в уличный столб темный автомобиль рено. Он него идет пар, вокруг разбросаны контейнера, лежит гнутый дорожный знак, а с ближайших магазинов выбегают люди. На другой стороне улицы, на тротуаре, проходящие люди тоже замерли. Из машины выходит молодой человек лет двадцати пяти, щегольски одет и громко ругается. Я понимаю, как он пьян.

Я страшно напуган, чего уж тут, и смотрю на молчаливого. Он смотрит на дорогу перед собой, намереваясь что-то предпринять. На другой стороне улицы бледный старик пытается что-то выразить, открывает рот и закрывает рот, а девочка свернулась клубком на дороге, зажав в руках маленькую собачку. Она продолжает ее защищать, не понимая, что угроза уже миновала.

Молчаливый подбегает к девочке и тоже помогает ей подняться. Девочка плачет, но не отпускает собачку. Та притихла и смотрит испуганными глазами вокруг.

– Не плачь, – говорит молчаливый, – вот это храбрость! Он гладит собачку и успокаивает девочку словами...

...Я плохо помню тот день, но я никогда не забуду поступок, который совершил невзрачный и щуплый на вид мальчишка, мальчишка, которого все считали непонятным в школе, молчаливый и странный. Он оказался мужественным перед лицом опасности; сумел пронести в себе то самое, о чем он так упорно твердил, во что так верил. Спасибо тебе, мой молчаливый друг.

 

Темные люди

Предисловие

Никакая преступность не может быть оправдана. Люди, целью которых является нажива, обкрадывание, убийства и прочие ужасные по своей природе преступления, не могут искать себе оправдания. Принято считать, человека формирует общество, условия, окружающие его. Но разве человек не может использовать свой печальный опыт, свою боль так, чтобы никогда не повторять случившееся с ним в своей дальнейшей судьбе? Разве обязан он обозлиться, стать грубее и безжалостнее только потому, что был несчастен, беден, худ? И не потому ли так велика преступность, что человек так легко отдается злу, почти запросто, не преломляя его, оставаясь в ночи и преклоняясь перед ней как перед вечным источником его насыщения? Это темные люди, но и они понесут наказание.

 

Едкий дым разошелся по кабинету, когда трое из шести находящихся там людей достали из карманов фатоватых пиджаков скрученные дорогие сигары и, щелкнув позолоченными зажигалками, закурили. На их плотных и жестких лицах лежала печать смешения: свет и тьма царили в комнате, тусклое сияние настенных ламп создавало странные тени, и эти тени, прячущиеся в углах, растягивались и ложились на лица присутствующих, затеняли их под полами элегантных шляп.

Люди были серьезны, сосредоточены. В их облике пребывала некая властность, непокорность, и вместе с тем уживалась другая необходимая для их круга черта — верность, подчинение общему делу. Речи их велись лаконично, последовательно, неспешно. Они не перебивали друг друга. Каждый из них говорил уважительно и твердо.

Вот вырвался дымок из человеческого тела и медленно коснулся мраморной статуэтки, стоящей на столе Марка.

Роскошный изящный стол стоял в центре зала. Напротив него в креслах сидели три человека. Еще один сидел на диване возле двери, пятый стоял, прислонившись спиной к массивной двери. Тот, что сидел на стуле и говорил сейчас, — звали его «Джон Винот», но приятели обращались к нему не иначе как «Виноватый Джон». Это странное прозвище приклеилось с тех дней, когда он пребывал в тюрьме Синг-Синг.

Джон Винот сидел ближе всех к Марку Версетти и держал речь.

Он говорил ясно, старался подбирать слова.

Марк сидел в кресле, слегка раскинувшись, наклонив седую голову немного вниз, так, что глаза, смотрящие исподлобья, казались очень проникновенными.

Джон закончил излагать и потер рукой напряжённый лоб.

— Это человек из профсоюза.

— Значит, ты не знаешь его имени? — пытливо спросил Марк.

Джон сразу не ответил. Он смотрел на Версетти.

— У меня есть подозрения.

На жестком лице Марка проявилась улыбка.

— Они есть и у меня. Например, что ты не справляешься с обязанностями. Подозреваешь того, подозреваешь этого, но никакой убеждённости. А в нашем деле она важна. Хочешь поймать того, кто ворует с твоего стола — так поймай его. Но поскольку мы все люди дела, и ты назовешь имя, — этого будет достаточно, чтобы принять меры. Назови имя. Ты его называешь, и мы закрываем вопрос.

Винот ответил:

— Эдвард Гросс.

Улыбка Вертсетти сделалась шире. Глаза его блеснули.

— Верно. Эдвард Гросс. Наши партнеры в Канаде очень бы удивились, узнав, что мы не можем решить вопрос с собственным профсоюзом. Нам важна бесперебойность поставок и, тем более, признанный зарубежными партнерами авторитет. Я знаю этих канадцев, — если они увидят в нас слабость, то обнаглеют. Никто этого не хочет. Никто в таком не заинтересован. С рабочими разбирайся сам, а Гроссом займутся другие. Что касается места в офисе, — человек с Нового Орлеана приезжает на неделе. Это хороший человек. А тебе следует работать над своей агентурой. Твои люди не справляются. Даже твой Сол, что служил в военной разведке… И потом, ты мог обратиться ко мне за помощью, когда начались первые движения. Но ты этого не сделал. Я понимаю, никто не ожидал, что Гросс начнет нечестную игру. А он заплутал, заварил такую кашу. Пора затянуть петлю, Ланс, пора затянуть.

— Это слилось в газеты, — подчеркнул молодой советник Черри, что расположился возле окна и следил за происходящим. — Но мы проверили: Гросс не имеет отношения к статье. Редактор подхватил тему сам и развил ее. Вскоре он напишет опровержение.

— О чем напишет? — спросил Марк.

— О правильности принятых решений.

Взгляд Вертсетти походил на взгляд хищника: от него веяло холодом и коварством. Жесткое овальное лицо, испещренное маленькими морщинами, глаза, серые, выглядывающие из-под темных нависших бровей, и губы, тонкие, сжатые в ухмылку, могли рассказать о многом тому, кто не лишен наблюдательности и по воле судьбы столкнулся с Марком.

— Джон, Виноватый Джон… заткни рабочим их рты. Это твой шанс поправить дела. Гросса оставь другим.

После этого Вертсетти поправил серый, в тон темному пиджаку галстук и продолжил, обращаясь к полному краснолицему человеку, который словно предчувствовал, что он следующий будет отвечать, и перестал вертеть в плотных низкорослых пальцах пеструю игральную фишку, служащую вроде подобия талисмана.

— Что с казино?

Тот расплылся в улыбке, демонстрируя ряд золотых и не очень складных зубов. Зазвучал бархатный успокоительный тон:

— Мои позиции прочны: убытков нет, и с фараонами все на мази. Девиз таков: больше проигрышей — больше выигрыш. За последние две недели мы подняли больше четырехсот тысяч, — меньше, чем в прошлый раз, но из-за случая в Бридж-клубе, когда туда ворвались вооруженные корсиканцы, пришлось расстаться с некоторой долей. Мы просто не можем позволить потерю заведения, приносящего хороший доход, — из-за чего вынуждены были подстрелить троих островитян. Разумеется, не обошлось без властей.

— С корсиканцами ясно. Пришли с амбициями, горячей кровью, — рассуждал Вертсетти, — думали, что если мы не самая большая семья, нас можно раздавить как мух. Но что они нашли вместо этого? — воскликнул он, и тут же сам дал ответ, — разве что только смерть. Что до войны с корсиканцами — я предоставлю слово Лансу, я в курсе дел, но он вытащил братьев на свет белый и точнее передаст последние события жизни известных ранее лидеров, теперь дохлых псов.

Ланс кивнул. Это был высокий темноволосый человек, американец. Он производил сильное впечатление: гордо поднятая голова, холодный непроницаемый взгляд, отлично сложенная фигура, — все говорило о твердом характере и отточенных манерах бойца.

Ланс Миллер, как и многие из его окружения, являлся человеком решительным. Приказы, отданные ему, исполнялись в срок и без вопросов. Выдержка, опыт, полученный им во время первой мировой, пригодились в последующем в городских трущобах Нью-Йорка, в безжалостных и кровопролитных войнах между кланами, враждующими за территории. Тактический ход мыслей Ланса, его прозорливость, хитрость часто позволяли отбивать удары противника, обманывать, успешно проводить операции по уничтожению вражьих козырей, контратаковать, лишали врага возможности совершить неожиданный и свирепый выпад в сторону клана Вертсетти.

Еще в далеком детстве, когда он бегал по улицам Манхэттена, он заслужил репутацию буйного и злостного хулигана. А годы спустя, став тем, кого называли убийцей или «Лансом шкуродером» особенно, он оборачивался и смотрел на события прошлого не без изумления. Многое выпало на долю темного человека — жестокое детство, смерть родителей, голод, уличная банда, война, и впоследствии, работа гангстером, приносившая огромный заработок. Иногда во время утренних процедур, в своем особняке на окраине города, он проводил тонкую еле заметную линию на отражении в зеркале, там, где отражался шрам, полученный во время боев в окопах. И когда он делал это, чувствуя холодную стеклянную гладь, то шептал: «Война не изменила меня, — она сделала меня еще беспощаднее».

И вот этот человек, определённо знающий обязанности подручного, воителя с тенью на лице заговорил ровным суровым голосом:

— Мы нашли их. Они не ждали нас, не были готовы к визиту. Кроме братьев, там были еще четверо. Они встретили нас яростно, но все обошлось без потерь. Перед смертью один из братьев, Энзо, пообещал, что за их смертью последует кровная месть. Нам не следует закрывать глаза на сказанное. Вполне ясна цель этих людей, но на родине у них остались родственники и друзья. Я уже убеждался в верности слов корсиканцев, а также в том, как они относятся к предательству. До раннего утра я выбивал признания из людей Энзо и понял, как их тяжело расколоть. План корсиканцев был весьма непростым, но весьма распространенным. Начать войну предполагалось с захвата важных подконтрольных точек, запугивания важных подставных лиц и подкупом полицейских, уже состоящих на нашей службе. Очевидно, они располагали неважными сведениями, так как не учли, насколько крепок наш перевес в последнем.

После такого заявления кто-то из присутствующих кашлянул, а лицо Марка по-прежнему оставалось непроницаемым и спокойным.

Неловкую паузу разорвал следующий вопрос.

— Так принято думать, война окончена?

Такой вопрос, подводивший итоги объяснениям Ланса, задал Эдди Браун, ответственный за продажу бутлегерской продукции. В его ведении находились десятки незаконных предприятий, главное предназначение которых состояло в продаже спиртных напитков.

— Мои люди какой день не видели сна. Все караулят, кого-то выслеживают. С момента появления этих отморозков я потерял аппетит, мой личный сон стал таким беспокойным, — не могу глаз сомкнуть, свет не выключаю. Моя жена на взводе, она психует. Если так, как говорит Ланс, если война закончилась, я буду только рад, ведь при всем уважении, — я ваш верный союзник мистер Вертсетти, — я не Ланс, делец по большей части и отвечаю только за деловую сторону. Мне гораздо спокойнее, и дела мои идут лучше, когда я чувствую, что в спину никто не целится.

— Закончено точно. По крайней мере, эти ребята нас больше не побеспокоят, — подтвердил Ланс все тем же суровым тоном, с хрустом потягивая мускулистую шею. — Надо отдать должное ребятам из отряда Бэнни — Джерри и Хью, погибшим в карточном клубе «Адель», Гуаита, застигнутого врасплох во время перевозки виски на склад в Бостоне, старику Отто, что верно служил у меня в отряде, — этих людей больше нет. Мы отдали им все почести, но наша задача держать под опекой их семьи, хотя они были и не у всех.

Затем воцарилась минута молчания. Такая минута — дань людям, которые поплатились своими жизнями во имя общей цели. Молодое светлое лицо Дэвида Черри, грубоватое, но не лишенное признаков живости лицо Ланса и незатейливые черты Эдди Брауна выражали явную скорбь; Джон Винот, казалось, о чем-то напряженно думал, резкие морщины на лбу и смотрящие в пол без признаков движения глаза мешали дать точную оценку его внутреннего настроения; Бэнни Гаррис был ничуть не взволнован, у этого человека было всегда смеющееся лицо, налитое кровью, отчего цвет его кожи был ало-пурпурного цвета, — в руках он снова крутил фишку, с которой никогда не расставался.

Марк Вертсетти отнесся к этой части совещания, когда приходилось мысленно провожать тех, кто раньше состоял на службе в семье, как к части ведения дел. Его лицо, как собственно и у Бэнни, не выражало ни горя, ни сожаления. Конечно, оно не было прямо-таки смешным, напротив, каменно-жестким.

— Мы позаботимся об их семьях, — заявил Марк. — В окончание вечера, должен сказать вот что: наш бизнес предполагает риск, но никого из здесь присутствующих не вынуждали идти по этой тропе. Все что у нас есть — заработано усилиями. Иногда приходится выбирать, иногда, кто-то иной делает за нас выбор. Но мы никогда не шли на поводу у политики и выскочек, возомнивших о себе, бог знает что. Власть и деньги достаются сильным, и только властью и деньгами можно пробить себе дорогу в этой проклятой стране. Помните об этом и продолжайте работать. Дэвид, задержись.

 

Когда захлопнулась дверь за Лансом Миллером, последним выходившим из кабинета, внимание советника обратилось к Вертсетти.

— Когда я был молодым, то был преисполнен амбициями, — заговорил Вертсетти, закуривая сигару, — можно сказать, я был еще дерзким. Но, не смотря на пыл, я стремился постигнуть законы этого мира. А моим примером для подражания явился Тодд Фейтрил. Мы жили с ним в одном квартале долгое время. О, ты, конечно, слышал о нем! Все о нем слышали. Ему тогда было не больше двадцати, одевался он вычурно, с блеском, а жил с размахом: покупал фирменные костюмы, сорил деньгами направо и налево, гулял с легковерными девицами; улыбался, производил вид интеллигентного человека. А между тем, все местные и даже полиция знали, что он взломщик и вор, обыкновенный вор, понимаешь? А никто ничего поделать не мог: он не оставлял зацепок. Такой ловкий малый. Тогда-то к нему и прицепилось прозвище «Неуловимый Тодд». Помню, мы с мальчишками караулили его у подъезда, а когда он выходил, его лакированные туфли привлекали внимание всего двора, а дорогой костюм сидел на нем, как влитой. Мы бросались навстречу, звонко смеясь, а он даже и не думал прогонять нас, давал каждому по мелочи и так, по-отцовски, трепал по голове. Я не припомню случая, чтобы он нас прогнал или обругал. Он всегда был какой-то легкий на подъем, от него так и веяло оптимизмом.

— Это была известная личность, — сказал Дэвид Черри, — вероятно, он оказал на вас влияние?

— Одним сентябрьским утром стояла скверная погода, — всю неделю до этого шли дожди, а на улицах была такая грязь, что только счастливец не замарался бы. Но мы, сорванцы, дома не сидели, — да и некогда нам было, мы же  не дети избалованных родителей! — повсюду находили себе развлечения, бегали под ливнем, совсем не боясь простудиться. И вот в такой день, в то утро, нам посчастливилось встретить нашего любимого Тодда Фейтрила. Олдон, паренек, старший из нас, только завидев его, тут же вперед ринулся. Надеялся, наверное, что получит больше остальных, хитрец. Но Тодд дал каждому по шестьдесят центов, всем по шестьдесят, а мне доллар. Но не обычный — серебряный. Где уж он его взял? Я первый раз держал такой доллар в руках и просто вообрази, как был счастлив! Настоящее серебро, отчеканенная монета. На лицах друзей застыло удивление, а в душу закралась зависть. Они застыли, как вкопанные, и не могли никак разобраться, почему им по шестьдесят центов, а мне, дьявол, серебряный доллар! Да я и сам не мог, поначалу! Потом, позже сообразил, в чем дело. Рыжий Олдон летел при виде Тодда на семи парусах, чтобы выклянчить очередной раз деньги, а все остальные по старой привычке последовали его примеру. А я остался на месте. Наверное, и я бы рванул, если бы не шляпа: такая фетровая первоклассная шляпа, какую в то время носили звезды и богачи. Я и раньше представлял, кто носит такую шляпу — владеет миром. Она как ореол возвеличивала, подводила грань между ее хозяином и той нищенской жизнью, какой по-прежнему живут многие люди. Естественно, я не видел ее раньше, потому и застыл. А он подарил и говорит: «На удачу тебе, парень!»

Советник внимательно слушал. Ему приходилось и раньше слушать Вертсетти. В этом заключался один из этапов его работы. Дэвид был молод, но для своих лет, а ему было тридцать два, достаточно мудр, чтобы понимать, как редко Марк делится событиями из личного прошлого. Также он понимал: скоро старик Марк перейдет к главному, к той теме, которая служит причиной его задержки.

— Что же вы сделали с той монетой?

Марк с грустью улыбнулся. Впервые с момента начала совета, его жесткий стянутый рот изобразил далекую, не лишенную безутешности линию.

— Начинается другая часть моего рассказа, — предупредил он. — Тогда было несколько иное время, несколько иное, чем сейчас, непримиримое, безжалостное. Многие хотели урвать кусок, но не всем удавалось. Те, кто был по-настоящему умен, остался на плаву; а те, остальные, — он махнул рукой — сгнили в тюрьме или вообще стали жертвами бандитских разборок. Объединялось в банды разное отрепье: ирландцы, черные, англичане. Они сбивались в шайки и пытались контролировать районы. Настоящую силу представлял сицилийский синдикат, но о них редко услышишь, потому что они никогда не вели дела на виду у всех и не вели войны беспорядочно. Если кого-то требовалось убрать, эти люди выставляли гибель случайностью, несчастным случаем, а если шли на открытое убийство, то осознанно, по веским причинам. Другое дело, шайки, дикари! — те могли ворваться в полицейское управление или в дом кому-нибудь из сыска, когда там, за столом, собралась вся семья несчастного. Расстреливали всех, кто мешал и кто оказывался свидетелем их грязных дел. Криминальная хроника на страницах газет так и пестрела громкими заголовками: чудовищное убийство там, кровавый разбой тут. Так вот, Дэвид, такие банды, сборища были обречены. Я всегда поражался вероломности и беспринципности их лидеров.

— Просто удивительно, почему полиция была так пассивна, что не могла пресечь их действия, доводя до кровавых жертв, ведь эти группы были несносны и неорганизованны, тем более, они выступали открыто.

— Полиция была организована не лучше. Фараоны… их были, как мух. А ведь Дэвид, если бы им платили как следует, если бы все эти стороны нашли эту точку компромисса, наверняка удалось бы избежать многих жертв.

— Выходит, — размышлял Дэвид, — и впрямь говорят, что их главари не отличались умом.

— Кровавый Фоунтэйн пользовался большой популярностью: на счету его банды висело с десяток заказных убийств, а то и больше. Беспощадный, свирепый, он никому не оставлял шансов. Основной промысел его банды заключался в грабежах и похищениях людей с целью выкупа. Никого они не боялись. Могли набросить темный мешок на голову кому-нибудь из департамента полиции или выкрасть ребенка у состоятельного чиновника. Их не останавливали даже жертвы среди своих: не могли устоять перед наживой. Деньги и кровь, деньги и власть.

Один раз я бродил в одиночестве на оживленной улице Куинса недалеко от отеля «Большой дом» в надежде хоть немного заработать, опередив швейцара, торчавшего день и ночь возле стеклянных дверей. Я частенько там околачивался и даже защищал место от других желающих зашибить монету наглецов. Завсегдатаи того отеля уже знали меня в лицо, часто подтрунивали, дескать: «Снова этот малый, не всыпать ли ему!» А я был упрям. И все равно добивался своего.

— И что случилось?

— Из дверей отеля вышло двое сомнительных парней. Оба зрелого возраста, в длинном пальто, только не были они похожи на обычных горожан, что-то в их манерах выдавало причастность к темным делам. Некоторые из наших парней, возможно, также ведут себя, когда за делом стоит ответственное поручение, а риск неизбежен. Но на своем веку я пересмотрел разные физиономии, а таких отвратительных лиц не видел. Словно сама природа наделила их звериными бездушными чертами. Один отличался ростом, наверное, футов шесть в длину, а другой, низкий и сгорбленный, что-то жевал во рту, играя скулами на пожелтевшем отталкивающем лице.

Они явно кого-то ждали, а я находился прямо за их спинами и мог слышать, о чем они толкуют. Я видел, что они рассержены на того, кто опаздывал. До моих ушей постоянно долетала фраза низкорослого: «Где эта крыса, черт его побрал, где он?» Он ее постоянно повторял. А другой, молча возвышаясь скалой на фоне не менее нелепого напарника, чем он сам, держал руки в карманах громадных брюк и все смотрел куда-то в гущу толпы. Можешь представить, как его чудовищное лицо кипело от негодования.

Наконец, спустя пять минут, на другой стороне дороги появился человек. Он шел быстрой легкой походкой в нашу сторону, едва касаясь тонким изящным покроем рукава проходивших мимо горожан.

Я узнал бы его, даже если бы он шел за много миль от меня. Ведь сколько раз я представлял, что когда-нибудь я буду идти по городским трущобам необъятного города Нью-Йорка походкой, усвоенной мной в образе того самого Тодда Фейтрила, «Неуловимого Тодда», походкой — ветреной и живой, в солидном костюме и шляпе, какую носили тогда звезды и богачи.

Это был он. Он с той же неизменной сияющей улыбкой.

А эти оба, сразу завидев его, оживились; низкорослый сразу поддался вперед, намереваясь, по-видимому, сократить тому путь, но большой прервал его намерение взмахом руки. Мне стало ясно тогда — ждали они Тодда, и это он та самая «крыса», которого неоднократно поминал низкорослый.

Когда он приблизился к ним и был, примерно, в шаге от большого урода, я услышал звонкое: «Привет, ребята! А погодка сегодня вроде ничего, жить можно! А я опоздал, кажется, да?»

Большой громом ответил: «Да, опоздал, — и протянул Тодду белый конверт, что вытащил из кармана пальто. — Как обычно. По адресату. И не вздумай опаздывать к следующей встрече, а не то, видит бог, я вытрясу из тебя всю душу!».

А пока он говорил это, низкорослый еле сдерживал себя, — желваки так и играли на его лице, а глаза ненавистно горели. Мне тогда в голову закралась мысль, что он питает ненависть к Тодду Фейтрилу не потому, что тот прибыл позже, чем нужно, — нет, настоящая причина крылась в другом. Разница между двумя этими людьми, — между бойким юным вором и отвратительным сгорбленным гангстером, по истине, была огромна. Это все равно что старый шакал, искалеченный жизнью или традициями своего порядка, не без зависти и злобы смотрит на молодого, еще не побитого судьбой зверя. Так это выглядело, и выглядело бы сейчас, и было тяжело смотреть, как старый ублюдок сдерживает себя, чтобы не броситься на Тодда.

А потом произошло то, что навсегда врезалось в память и заставило посмотреть на мир без прикрас. Именно после того, что случилось, я понял, что слабый мира сего, по законам, данным природой, подчиняется сильному, более хищному, возможно, более мерзкому созданию. Таков закон, Дэвид. И он ослепил меня, как удар молнии в ночном небе. Я понял, что блистать и окружать себя ореолом известности — еще не право для привилегии господства. Я понял, как изменчив внешний вид и как глубоко, на самом дне океана жизни заложена суть основ борьбы и выживания. С той самой минуты, когда все произошло на моих глазах, я поклялся, я поклялся себе, что урок, преподнесенный совершенно случайным образом, не пройдет бесследно. И впредь, я усваивал все уроки, данные жизнью подростку, а затем и мужчине. Как школьник, который заучивает теоремы на уроке математики, потирая напряженные заспанные глаза, я заучивал главное, — те каноны, что ведут человека на пути жизни и смерти.

Я не хотел, чтобы со мной обошлись в будущем как с Тоддом Фейтрилом. И это подталкивало меня на пути к власти, оно сначала сжимало меня изнутри, вызывая страх, неизвестный мучительный рефлекс перед суровым взором некоего, кому плевать на этот мир, — а потом погнало вперед с неимоверной силой, пробивая уже, будучи мной, во мне, льды и камни, переворачивая жизни людей, уничтожая сильных и беспощадных врагов, не жалея слабых и мягких — все в лице моего присутствия.

Но я не был подвержен одному только гневу, мной не руководили жажда богатства и крови. Я понял, на примере многих людей того времени и на примере Кровавого Фоунтэйна, в том числе, чей конец был далеко печален, но не вызвал во мне жалости, что кроме удара молота, важен еще расчёт. И тогда я начал вить сеть из тысячи хитросплетений, чтобы управлять, а не быть тупой марионеткой в руках чужих.

А то, что случилось с Тоддом, с ним обошлись скверно. Я не могу подобрать другого выражения. После того как он получил конверт от рук громилы, — а ведь ты понял, он им прислуживал — развернулся и, не пройдя двух шагов, бросил на лету шуточку в его адрес, да еще и назвал имя, которое дало мне, позже, более детальную характеристику принадлежности этих людей.

«Райян, чертов сукин сын, когда же ты, наконец, побреешься?»

И в этот момент, ни секундой позже, после шутки последовал удар. Удар такой силы, что Фейтрил не удержался и свалился с ног. Его красивая шляпа упала и вывалилась в грязи, а он сам долго приходил в себя, стоя на коленях. Его туловище покачивалось взад и вперед, а глаза были затянуты белой пеленой; его нижняя часть лица превратилась в кровавое месиво, потому что при падении его встретила еще каменная кладка, выложенная на Парижский манер вдоль отеля. Кровь, хлынувшая волной с его губ, текла по его одежде, превращаясь на камне в горячую темную лужу, и не могла ему сказать: «Тодд, Тодд Фейтрил, посмотри, что с они тобой сделали! Посмотри! Я текла у тебя в жилах, а сейчас, здесь, на самом низу. Встань и заставь его ответить за это, Тодд! Пусти ему кровь!».

Вероятно, его ослепила боль, и он не мог, не мог встать на свои две ноги и призвать к ответу того человека.

Мое сердце с годами сделалось ожесточенным. Но тогда оно обливалось кровью от злости и сожаления. Я стиснул кулаки так сильно, что ногти оставили рубцы на белой поверхности ладони. Я почувствовал, как мое сердце бешено забилось под еще не окрепшей грудью, как вспыхнуло мое лицо при виде всего этого; я был готов ринуться в бой за Тодда, и в то же самое время я был раздавлен, как и он сам после удара Райянна — правой руки кровавого босса.

С моих глаз хлынули слезы, Дэвид. Я плакал как девчонка.

Я стоял в ожидании чуда, я молил бога, хотя не верил в него, чтобы Тодд поднялся.

«Поднимись, поднимись, поднимись», — звучало у меня в голове, словно уже не я, а кто-то иной просил за меня.

И он поднялся.

Подобрал упавшую шляпу, встряхнул ее и ловким трюком фокусника запрокинул себе на светлую голову.

Громила стоял в ожидании ответа, его могучее тело излучало угрозу и было готово к действию. Его приспешник-горбун ухмылялся.

Оба они чувствовали свою безнаказанность, свою власть над юным Тоддом Фейтрилом. Грабители, убийцы, уничтожители — вот все, что они собой представляли.

Неуловимый Тодд, который никогда не привлекался к уголовной ответственности, которого не могла уличить ни одна ищейка большого города в посрамлении закона, из-за которого были организованы засады и за которым следили констебли, дежуря по многу часов возле его дома, — стоял на обеих ногах, отошедший от шока, вполне способный за себя постоять, но ничего не сделавший, сплюнул кровавый сгусток и улыбнулся, обнажая багряные десны, улыбнулся той самой обезоруживавшей улыбкой, о которой я столько твержу.

Улыбнулся и растворился в толпе.

 

И вот мой ответ на твой вопрос, Дэвид, что я сделал с серебряным долларом.

Я не мог простить Тодда за его бессилие, не мог, как впрочем, и того, кто с ним так обращался.

Боги милосердны: Райянна нет в живых, и он не застал расцвет моего могущества, моей силы, потому что я не стал бы искать повода, чтобы расправиться с ним.

Вижу, моя история тебя вдохновила, Дэвид, и ты хотел бы меня о чем-то спросить; так спрашивай, пока не мы не перешли преимущественно к тому вопросу, который придется решать.

Голубые глаза Дэвида смотрели предельно ясно, но Вертсетти, обладая особой проницательностью, хорошо рассмотрел в собеседнике порывы, неуловимые и безмятежные, такие, что не мог и не должен был испытывать советник, а скорее, молодой человек, вставший на жизненный путь.

Дэвид вертел шляпу в руках.

— Я слышал о Фейтриле, а также о тех, кто фигурировал в рассказе. Я слышал о Фоунтэйне, о его жертвах, о его кровавых деяниях; о Райянне, что верно ему служил. Но я никогда не слышал, чтобы Тодд работал на них. Время было жесткое, — вы сами сказали. Каждый выживал, как получалось. Нет ничего удивительного в том, что Тодд стал вором, причем небезуспешным, ведь он с раннего детства общался с дядюшкой Рональдом, давно вертевшимся в  криминале и обучившим племянника знанию дела. Нет ничего удивительного и в том, что Тодд работал на Фоунтэйна, тот мог предложить мальчишке немалую сумму за посредничество, — таскать записки, не дав протащить за собой хвост, великое дело, — или запугать: он пригрозил, например, что расправится с ним, с близкими ему людьми, если он откажется им помогать. Широко ценя ваши принципы, в моей голове не укладывается следующее: почему вы не простили Тодда Фейтрила и разменяли эту монету удачи? Я слышал, что он не был трусом, не из слабохарактерных, а тот поступок, когда его ударил Райянн, и он вышел сухим из воды, в действительности, можно трактовать по-разному. Во-первых, те двое были убийцами и наверняка имели при себе оружие, Тодд — нет, насколько мне известно, так что Тодд еще хорошо отделался, не получив пулю, когда на многолюдной улице пронеслось имя — Райян. Во-вторых, даже если представить, что Тодд решил бы ответить Громиле, чтобы тот сразу свалился с ног, оставался еще второй, и также с оружием. Он, безусловно, стал бы стрелять, радуясь в глубине души появившемуся поводу. И единственным выходом для Тодда в такой ситуации было бы уложить обоих. Наспех. Чтобы каждый из них уже не поднялся. А сделать такое на многолюдной улице, да еще и не имея оружия — дело чрезвычайно не простое и рискованное; потребовалась бы не отвага, а излишняя импульсивность наряду с навыками. А любая непроизвольность не идет об руку с профессиональным вором или даже убийцей, рискуя загубить любое начинание. В-третьих, предположим, ему бы удалось сломить их обоих, предположим, его действия были быстры и точны. И вот результатом послужило два распростёртых тела и толпа зевак, через которую, наверняка, пробиваются полицейские, чтящие на своей смене «Закон и порядок». Улизнуть в данном случае стало бы наилучшим решением. И вот Тодд ускользает: теряется в толпе, пользуется моментом. Но что потом? Ложится на дно. Он уже не может спокойно разгуливать на улицах города: у полиции есть повод, а Фоунтэйн со своими ребятами непременно преследует его. Кто же простит такую наглость? Конечно, не Фоунтэйн, потерявший рассудок от жестокости…

И Тодд Фейтрил все понимал. Его, конечно, душила обида, и пока он приходил в себя, стоя на коленях на этом асфальте, быть может, в его душе огонь боролся со льдом, и лед победил. Холодная голова одержала вверх. Так что вопрос мой вполне уместен: обесчещен ли был Неуловимый Тодд, и почему вы его не смогли простить?

Дымящаяся сигара уперлась в дно мраморной пепельницы настойчивой рукой Марка и под властным давлением угасала, превращаясь в сморщенный обрубок, некогда будучи элегантной. Проделав это, Марк Вертсети улыбнулся и медленно произнес:

— Ты рассуждаешь как и подобает советнику. В твоих словах есть изрядная доля правды. Но я рассказал тебе эту историю, чтобы ты понял, в чем ее резон, та самая суть, что запечатлена в кодексе сдержанности и неистовости мужчины. В некоторых моментах необходимо уступить, да? В некоторых — как велят правила, а не холодный разум: будь то омерта или другой свод, сдерживающий порывы. Никто не посмеет ткнуть в тебя пальцем и сказать: «Ты поступил плохо тогда-то, о чем ты думал». Есть такие минуты, когда мужчина не должен думать о логике, не должен думать о том, как выйти сухим из воды. В этом есть преимущество корсиканцев, они бросаются в бой, как львы, дай лишь предлог. Это их преимущество и слабость одновременно. Это сильнее их и подчиняет себе. Тот, кто знаком с их побуждениями, при умелом подходе использует в свою пользу. Возьмем Ланса для примера.

Важно разобраться, когда нужно включать мозги, а когда действовать решительно, имея в подчинении только тело и дух. Даже если это последняя схватка, а на кону стоит честь — нужно действовать, а не обтираться. Кровь можно смыть только кровью.

Дэвид хотел возразить, сказать о некоторых противоречиях в концепции размышлений, но тут же поймал себя на мысли, что он как-никак советник, а не диспутант, и потому смолчал.

 

А Марк свято верил в то, о чем говорил. В своей философии он не находил слабых мест. Его ладони величественно лежали на темной лакированной поверхности стола, освещенного светильником, а серые глаза изображали далекие времена, события и поступки, оставившие на его личности неизгладимый след. Каждое его движение, каждый вдох и манера бросать прямой испытующе-острый взгляд на своих собеседников являлись результатом закрепившегося фундамента истин. То далекое время взросления, поиска лучшего места под солнцем пришлись в нищете и неопределенности; в кварталах спертого воздуха, где жили только обездоленные и отчаявшиеся, ему приходилось туго. Постоянная борьба за выживание, за кусок хлеба, за горсть монет, на которые можно было купить разве что щепотку соли, драки и междоусобицы между уличными подростками, а также преткновения с законом, не разбирающимся в истинной справедливости, сделали из него рано повзрослевшего юношу. Подобно Ахиллу, что не боялся бросать вызовы и не испытывал страха, он научился верить в мужественность и силу настоящих мужчин. В нем укрепилась вера в возможность существования сильной развитой личности, весь потенциал которой не сломило бы даже государство. Жить по правилам общества для него означало жить в бедности и влачить никчемное существование, тогда как остальные, те, кто хитрее и алчнее наживались за счет нужды его же сограждан, обворовывали и придумывали тысячи оправданий в виде нелепых условностей и законов.

Он стал играть вне правил и, следуя лишь своим собственным принципам и идеалам, день ото дня выходил за рамки общепринятого устоя, упорно продвигаясь по пути преступления. Он ненавидел откровенную жестокость, но и не прощал обид и унижений, считая, что всегда необходимо воздавать по заслугам.

И когда сколотил банду в девять мальчишеских голов, он сказал им, что он — Сорвиголова, а они — его войско, и что он поведет их к освобождению, к заслуженному праву быть сильными и становиться еще сильнее. Он внушил им надежды и пообещал золотые горы, если только они не сойдут с пути. И для пущей убедительности его намерений он ввел особый ритуал — клятву, принявший которую уже не мог отречься от банды, не мог бросить на произвол судьбы товарища, попавшего в беду, отказаться от всех и пойти на предательство. Клятва, произнесенная вслух в особом месте, в старом заброшенном подвале, обязывала не выдавать тайн, не доверять фараонам и действовать сообща наперекор системе.

Однажды случилось так, что они пытались обворовать зажиточного хозяина большой бакалейной лавки. Их план сорвался. Пока одни отвлекали, Питти сносный должен был прокрасться незаметно к кассе и выкрасть оттуда всю выручку. На беду появился полисмен, вылезший словно из ниоткуда, и Питти поздно предупредили: одной рукой он уже залез в аппарат, а другой расширял единственно целый карман потертых штанов, чтобы кинуть туда наличности. «Пит! Бежим!», — закричали ему с улицы, а он тревожно озираясь кругом, вместо того, чтоб все бросить, продолжил, только в два раза быстрее, забивать пространство бумажками и монетами. «Пит!», — раздалось снова, но уже дальше, потому что все, кто был на стреме, бросились врассыпную, а хозяин, мужчина в летах, хитростью выманенный на улицу, бросился обратно в помещение, с дикой яростью на ходу подзывая полисмена.

Увидев вбежавшего хозяина, а за ним блюстителя порядка, Питти, уже с изрядно набитым карманом, хотел выбежать через задний ход, но не успел опомниться, как тяжелая полицейская дубинка, пролетев хорошие семь футов, врезалась ему в затылок, и Сносный Пит, став уже несносным, повалился на стоявший возле стены мучной мешок.

Две сильные руки подняли его обессиленное тело в воздух. Бессвязный поток всевозможных ругательств хлынул ему в уши. Хозяин орал почти нечеловечьим криком, пытаясь вывернуть карманы воришки, а серое назидательное лицо квартального возвышалось над ним, не предвещая ничего хорошего.

«Ну, все, конец», — тихо вымолвил Питти и уже внутренне смирился с последствиями, которые его ожидали.

Но тут и произошло то, чему слепо следовал Марк: он заставил вернуться всех, бросившихся наутек, и пойти на выручку пойманному вору.

Дверь с шумом ударилась о стену, когда внутрь ворвались восемь бунтовщиков. Преклонное лицо хозяина перекосилось от ужаса, а молодой констебль, удивленный внезапным натиском, схватил свисток и попытался дунуть в него, в надежде подозвать помощь, но Олдон опередил полисмена сильным толчком в грудь, и сжатый воздух, вырвавшийся из груди, ушел в пустоту.

— Проверь-ка дядю: успел ли он забрать у Питти наше добро, — бросил молодой Марк, имея в виду перепуганного хозяина лавки, когда четверо из его банды начали награждать тумаками некогда преисполненного злостью мужчину. — А к вам, офицер, — обратился он к стражу порядка, — у меня отдельный разговор. Вы ведь офицер, да? Или нет? Впрочем, это без разницы. Не советую делать глупостей и хвататься за дубинки. Нас больше, к тому же в моем кармане нож.

Молодой констебль, кажется, не мог поверить в происходящее: такая наглость ворваться толпой среди бела дня в магазин, да еще и в присутствии хозяина и представителя закона. Что это за мальчишка, и что он из себя возомнил, когда обращается к нему так, с угрозами, и явно показывая, что преимущество сейчас не на стороне правопорядка!

Он широко, изумленно выпучил глаза на семнадцатилетнего Марка, не произнося ни слова.

— У нас мало времени. Поэтому слушайте: когда мы уйдем отсюда, вы не станете нас преследовать. Сами выйдите и отправитесь дальше нести службу, спокойненько. О том, что произошло в этих стенах, ни с кем не обмолвитесь, — ни с коллегами, ни дома. Забудете. Ради вашего блага. Да, я молод, но мое слово — закон. Не такой продажный, как ваш, а настоящий и неподкупный закон. Поэтому даю слово, я, Марк: Я убью вас, если вы будете нас искать, если вы пойдете по нашему следу; даже если мне придется гнить в тюрьме всю оставшуюся жизнь, я никогда не пожалею о том, что не нарушил своего обещания. Мужчина, что бросает слова на ветер, ничто!

Полицейский ничего не ответил. Он лишь молчал. Расширенными от удивления глазами он продолжал смотреть на наглого откровенно-смелого мальчишку.

— То же касается и вас, мистер, — заявил Марк, обращаясь к побитому хозяину. — Не советую обращаться в полицию. Она не поможет. Жизнь ведь для вас важнее возмездия, а?…

 

Марк предложил Дэвиду выпить.

— Хорошее виски делают в Англии. Британцы знают в нем толк. Но торговать таким, как в этой бутылке, в дешевых питейных не разумно, — сказал Марк, наполняя советнику стакан со льдом. — А теперь перейдем к делу. Вчера я вернулся из Чикаго. Главы всех семей настояли на устранении конгрессмена из палаты представителей. Я сказал им, что поднимется большая волна, будет расследование, но они не слишком озабочены настроением общественности. Этот конгрессмен, Томас Бернс, чистейшей воды американец. Молодой Патриот. Он отлично умеет говорить и влиять на публику. Многие прислушиваются к тому, о чем он говорит. А говорит он, точнее, ведет борьбу, пытаясь настроить членов палаты принять закон, отменяющий восемнадцатую поправку. Волнения, вызванные митингами в штатах Канзас и Огайо с его руки. У него много связей, и он будет использовать их до тех пор, пока не убедит всех политиков, что сухой закон — плохой закон, что он противоречит интересам страны. На совете я сказал, что рано или поздно это случится — изготовление и распространение алкоголя снова станет легальным, что нужно расширять сферу игорного бизнеса, а также вкладывать капиталы в легализованные предприятия. Тогда удар будет не таким сильным. Мы сможем держать в узде чиновников, судебные органы и полицию. Со мной согласились. Но за решение убрать конгрессмена проголосовало большинство. И это большинство как раз верит, что перемены можно отсрочить. Они очень хотят, чтобы еще долгое время все оставалось по-прежнему.

Советник поднёс прозрачный холодный стакан к губам.

— Почему сразу убирать? Можно и предупредить.

— Предупреждение было, а на следующее утро он заявил прессе, что на него давит мафия. Такие люди, как Томас Бернс, неотступны; такие люди могут сделать много хорошего для страны, но не для нас и бизнеса. Он опасен политически. И его необходимо устранить. И это должны сделать мы.

— Почему мы?

— Потому что он родом из нашего штата. Потому что у него здесь отец, мать, друзья, сторонники, — с ледяным спокойствием ответил Марк, — потому что он скоро приезжает к своему отцу на юбилей, тому исполняется семьдесят, как стало известно, и будет находиться в городе.

Дэвид нахмурено качнул головой.

— Я тоже против этого, но остальные семьи хотят, чтобы все-таки это произошло. Такое своеобразное предупреждение другим деятелям — нельзя переходить дорогу «организации».

— Кому поручить дело? Может, кому-нибудь не из семьи? Я слышал, Коди в городе.

— Нет, — возразил Марк, — Коди, хотя и профессионал, но слишком непредсказуем, он часто импровизирует. Здесь нужно работать по чистой отработанной схеме. Переговори с Лансом, пусть все продумает и подыщет кого-нибудь проверенного из своей команды. Надеюсь, ты понимаешь, что дело настолько серьезно, что о нем должен знать ограниченный круг людей?

— Я переговорю с Лансом утром в конторе.

— Мне все равно, кто это сделает. Главное, чтобы он сработал чисто и умел держать язык за зубами.

— Хорошо, — сказал советник, поднимаясь с кресла и поправляя костюм.

Когда он коснулся двери, чтобы выйти из кабинета, то повернулся навстречу провожающему взгляду:

— Я слышал, он хороший человек. Когда все будет закончено, на руках жены останутся две маленькие дочери.

— Вышлем деньги конвертом, — ответил Марк, поняв, что имеет в виду Дэвид. — Но умная женщина никогда не примет такой подачки.

Дэвид кивнул и накинул фетровую шляпу на голову — Да, если поймет, что она от убийц, — и, сказав это, вышел.

Угасающее солнце

Не уходи,

сияние меркнет.

И постепенно свет

приобретает бледный цвет планеты,

а лунный лик один.

Тебя же,

пламенное солнце,

не вправе покидать огни,

не вправе оставлять со смертью…

 

(Ода угасающему солнцу)

 

Автобус трясло. Влада крепко держалась за поручни. Бледность ее лица не выдавала болезнь, — никто из людей не уступил место. Голова кружилась, но она не признавала, как ей тяжело. Сказать, что у нее голова кружится и одолевает слабость, значило бы согласиться, что болезнь одолевает вверх, несмотря на лечение. Она плотнее натянула шапку на голову и успокоила себя тем, что все же дядя Вадим обычно отвозит ее в клинику и забирает обратно. Сегодня же он не смог приехать вовремя, и Влада решила отправиться домой на городском автобусе. Ее предупреждали, что после облучения она будет испытывать огромную слабость и тошноту. Два месяца непрерывного лечения, постоянные обследования, назначение препаратов не давали положительных результатов. Но Влада все равно не сдавалась. Однажды она решила, что не станет отчаиваться, даже если смерть очень близка, и найдет силы радоваться каждому дню, дарованному ей. За время болезни она поняла многие вещи, осознала, как любит жизнь и что нужно быть благодарной за все, что происходит. Автобус тряхнуло на кочке, водитель вел транспорт быстро, и Влада еле удержалась на ногах. Она прислонилась головой к поручню, по бокам ее стесняли люди, было душно. Она ослабила шарф и расстегнула две верхние пуговки на куртке.

Перед ней сидел парень в наушниках лет двадцати. Из его динамиков доносилась громкая музыка. Он сидел отрешённо, не моргая, смотря прямо перед собой. Влада провела ладонью по лбу, не снимая шапки. На лбу выступил холодный пот.

Влада вдруг почувствовала посторонний взгляд. Она посмотрела направо и увидела высокого молодого человека, очень симпатичного, с карими глазами, который неотрывно смотрел на нее. Они столкнулись взглядами, и она поняла, что его взгляд выражает глубокую нежность и теплоту. Он смотрел на Владу спокойно и заботливо. Он тихонько коснулся ее руки и сказал:

— Сейчас.

Он тронул парня за плечо так, что тот с какой-то непонятной нервной дрожью, с обидчивостью снял наушники и спросил:

— Что?

— Уступи девушке место, пожалуйста.

Сидящий перевел взгляд на Владу, при этом умудрившись нахмуриться, затем встал с показным вздохом, и Влада села на его место. Ей стало не по себе, оттого что парень, просивший за нее, мог догадаться, как ей нездоровится.

Окошко покрылось инеем. Зима в этом году была чудесной, выпало много снега. Детвора лепила снеговиков, студенты, шедшие после пар, обкидывались снежками. Когда автобус проехал городской музей, Влада встала и стала тесниться к выходу. Она успела повернуться и еще раз встретиться взглядом с молодым человеком. Она благодарно ему улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Выйдя на свежий воздух, она почувствовала, что стало легче. Влада надела перчатки и вышла на тротуар. До ее дома оставалось пройти несколько улиц, и она решила идти неспешным размеренным шагом, все примечая на своем пути. Прогулки приносили ей радость.

— Подождите, пожалуйста, — вдруг послышалось позади.

Влада развернулась и с удивлением увидела молодого человека, которого поблагодарила.

Он подошел к ней с каким-то смущением и тут же уверенностью и сказал:

— Мы незнакомы. Но я очень хочу вас проводить. Разрешите, пожалуйста.

Влада улыбнулась.

— Я домой иду.

— Как хорошо. Я не помешаю, просто… сам не знаю, как сказать…когда вы выходили, я решил, что мне обязательно нужно пойти за вами. Внутренний голос. Я обычно я его редко слушаю, но сейчас… он мне прямо-таки приказал.

— Меня зовут Владислава. Для друзей – Влада, — она протянула ему свою руку.

Он легонько ее коснулся.

— А меня Сергей. Можно просто Сережа.

Они внезапно рассмеялись.

— Пойдемте тогда.

Они неспешно пошли по тротуару.

— Сережа, и часто вам внутренний голос что подсказывает? — Она посмотрела на него с хитрецой.

— Нет, не часто, — улыбнулся он, — но бывает. Это мой товарищ.

Влада плотнее натянула шапочку.

— Надеюсь, он подсказывает вам хорошее?

— Только хорошее. Он никогда меня не подводил, но иногда я робею. А потом мне неловко, что я его не слушал.

Влада улыбнулась.

— Надо слушать голос, если он желает хорошее.

— Вы учитесь?

Она покачала головой.

— Нет пока. У меня академический отпуск.

— А я учусь на инженера, если вам интересно. Хочу в будущем проектировать здания.

— И на каком курсе?

— На третьем.

— А я на первом только. А учусь в университете культуры и искусства. Специализация — вокальное искусство.

— Это очень здорово. Искусство — это замечательно.

— Оно вам нравится.

— Очень. Живопись и литература, музыка. Мне это очень интересно.

— А театры?

— Просто восхищаюсь ими.

Влада рассмеялась.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто о чем не спросишь, — все нравится.

— Да, — сказал он тепло. — Мне многое нравится, что делает человека человеком, но не все. Я не хочу говорить о плохом, так что…

— А вы где живете?

— В соседнем районе. Не так далеко. Осторожней!

Влада оступилась, и Сергей успел ее поддержать за локоть.

— Вы не жалеете, что пошли меня провожать?

— Нет. А почему должен?

— А вдруг у вас были важные планы? А я помешала…

Сергей покачала головой.

— Сегодня кое-что произошло. Что-то очень важное.

— Что же? — с любопытством спросила Влада.

— Я вдруг понял, что рядом со мной, в одном городе, живут замечательные люди.

— Вы про меня?

— Именно. Словно озарение какое-то. Вы любите животных?

— Да.

— А книги? Любите книги?

— Очень.

— А поэзию, цветы?

— Люблю.

— И я люблю.

— Сергей.

Влада вдруг остановилась и серьезно на него посмотрела.

На него смотрела хрупкая девушка с большими голубыми глазами на бледном лице.

— Только не влюбляйтесь, пожалуйста.

Сергей опешил. И сразу со смущением посмотрел себе под ноги.

— Почему?

— Просто… не стоит…

— Не могу этого обещать. — Сергей коснулся ее руки и уверенно посмотрел на нее. — Я когда тебя увидел там, в автобусе, меня словно жаром обдало. Словно сердце приказало пойти за тобой.

Она вздохнула и потянула его идти дальше.

— Вы хороший человек. Но многого не знаете. А я не знаю, как сказать.

— Ты солнышко.

— Ты солнышко, что светит во мраке. Ты просто есть…

Когда они подошли к дому, Сергей поцеловал ее в щеку.

— Я вернусь еще.

— Когда?

— Завтра.

— Я завтра не могу. У меня весь день занят.

— А вечером?

— Только если на немножко.

— Я приду в шесть. Сможешь выйти?

— Да.

— Тогда до свидания.

Влада поднялась по ступеням на третий этаж и вошла в квартиру.

На кухне сидела мама и, тревожно взглянув на нее, спросила.

— Владочка, ты почему не дождалась дяди Вадима?

Влада пожала плечами.

— Не хотела ждать. Там такая обстановка… Я плохо поступила, да?

— Нет. Но в следующий раз позвони. Дядя Вадим приезжал, а тебя уже не было.

Мать подошла к дочери и обняла ее. Сняла с нее шапочку и поцеловала.

— Родная моя.

— Мам, я сегодня познакомилась с одним юношей. Он такой воспитанный.

— Да? И как же это произошло?

— Он увидел меня в автобусе, а потом вызвался проводить. Он красивый.

Мама с глубокой нежность и грустью посмотрела на нее.

— Ты ведь знаешь, что сейчас все время и силы…

— Да, мама. Но мы с ним во многом схожи. От него так и веет теплом.

— Вы договорились встретиться?

— Завтра после процедур, — я спущусь к нему во двор на немножко.

— Пусть приходит в гости, если он такой хороший, — сказала мама.

Влада крепко ее обняла.

— Не хочу шапку снимать.

— Ты всегда будешь оставаться красивой, — сказала мама, и Влада почувствовала, как по лбу прокатилась слеза.

Ночью боли не так волновали. Влада уснула крепко, и ей приснилось чудесное видение.

Словно она оказалась в прекрасной пещере, в центре которой светилось голубое озеро. Он подошла к нему и увидела, как вокруг него летают бабочки и стрекозы. Она села у края и стала всматриваться в его глубины. Вдруг ее плеча коснулась чья-то рука. Она подняла глаза и встретила Сергея. Он сел рядом, снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

— Места красивее и не придумаешь, — сказал он с улыбкой.

— Да. Я первый раз вижу такое.

— Я тоже.

Сергей обнял ее.

— В мире много прекрасного.

— Да. Ты прав.

— Я все ждал, когда увижу тебя снова.

— Знаешь, я тоже. — Она посмотрела на него.

— Я должен тебе кое-что сказать.

— Правда?

— Я люблю тебя. — Сергей сказал это очень нежно.

— Я должна тебе кое-что сказать…

Сергей прислонил палец к ее губам.

— Я знаю… — по его щеке вдруг побежала слеза, в которой Влада разглядела свое отражение. — Но я все равно буду рядом. Буду…

День проходил долго. Рутинные процедуры совсем ее измотали, но Влада думала о Сергее, и от этого ей становилось легче.

Дядя Вадим отвез ее домой в полпятого, так что у нее было время немножко отдохнуть.

Ровно в шесть часов Влада выглянула в окно,  Сергей стоял во дворе у качелей.

— Мама, Сергей пришел!

— Не стойте там долго, уже холодно. Веди его в гости.

Влада спустилась, и Сергей, заметив ее, поспешил навстречу.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись, — это тебе.

В одной руке он держал цветы, в другой плюшевого мишку.

— Просто не знал, какие цветы любишь. Выбрал хризантемы.

Она приняла подарок.

— Спасибо. Ты можешь подняться к нам. Я приглашаю тебя.

Сергей засмущался.

— Даже не знаю, неудобно.

— Ничего страшного. Мама сама позвала.

— Хорошо, — Сергей улыбнулся.

Когда они вошли в квартиру, мама стояла на пороге.

— Здравствуй, Сергей. Меня зовут Зинаида Эдуардовна. Влада о тебе рассказывала. Чай уже на столе.

— Очень приятно познакомиться с вами, Зинаида Эдуардовна. Вы меня извините, с пустыми руками. Не думал, что пойду в гости. Мы ведь только с Владой вчера познакомились.

— С какими же это пустыми руками! — сказала Зинаида Эдуардовна, беря цветы из рук дочери, чтобы поставить их в вазу. — Очень мило с твоей стороны. Я вам мешать не буду, пойду в свою комнату.

Зинаида Эдуардовна ушла в зал.

— У тебя чудесная мама, — сказал Сергей.

— Да, — с грустью сказала Влада.

— А ты чего не раздеваешься?

— Можно, я не буду снимать шапку?

Внезапно Сергей стал очень серьезным.

— Она тебе, конечно, очень идет. И ты можешь поступать как хочешь. Но лучше… — он осторожно снял шапку с головы и убрал в шкаф… — Но так лучше. Так…ты выглядишь чудеснее.

— Правда?

— Да.

Они отправились пить чай.

За столом они разговаривали о музыке и искусстве, о том, что будет делать Сергей после учебы, о мечтах, о поэзии.

Влада неожиданно призналась, когда они прошли к ней в комнату, чтобы Сергей мог познакомиться с книгами:

— Мне очень нравится Марина Цветаева. Я ее очень люблю.

— Она потрясающая.

— Она удивительная и необыкновенная. И лирика ее тоже необыкновенная.

Сергей повернулся к Владе.

— Необыкновенная…ты можешь прочесть одно из любимых своих стихотворений? Если хочешь, конечно…

— Да. А на память, можно?

— Конечно.

Сергей сел на краешек кровати.

 

 Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли. — (Она посмотрела на Сергея с нежностью).

 

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

 

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все — как будто бы под небом

И не было меня! — (на этой строке, по лицу побежала слеза).

 

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой.

 

Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

— Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?!-

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

 

И день, и ночь, и письменно, и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто — слишком грустно

И только двадцать лет,

 

За то, что мне прямая неизбежность —

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

 

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

— Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

 

Влада смотрела на Сергея, а по ее лицу бежали слезы.

Сергей подсел к ней ближе. Он еле сдерживался, чтобы не заплакать.

— Еще никогда…я не слышал, чтобы так читали стихотворение… с такой душой.

— Правда?

Неожиданно Сергей наклонился и поцеловал ее.

— Да. — Он снова прикоснулся к ее губам. — Я люблю тебя. И всегда буду рядом.

— Даже если случится самое худшее?

Он смотрел на нее со слезами. Затем улыбнулся.

— Даже если…

Влада обняла Сергея, и он обнял ее так крепко, с такой теплотой, что Владе полегчало на душе.

— А хочешь знать, какое мое любимое стихотворение?

— У Цветаевой?

— Нет. У Гумилева.

— Какое?

— Я тебе прочту. Только на память не помню. – Он встал и подошел к книжному шкафу. Взял оттуда сборник стихотворений, полистал и нашел то, что искал.

Сергей стал читать выразительно.

 

Пять коней подарил мне мой друг Люцифер

И одно золотое с рубином кольцо,

Чтобы мог я спускаться в глубины пещер

И увидел небес молодое лицо.

 

Кони фыркали, били копытом, маня

Понестись на широком пространстве земном,

И я верил, что солнце зажглось для меня,

Просияв, как рубин на кольце золотом.

 

Много звездных ночей, много огненных дней

Я скитался, не зная скитанью конца,

Я смеялся порывам могучих коней

И игре моего золотого кольца.

 

Там, на высях сознанья — безумье и снег,

Но коней я ударил свистящим бичом,

Я на выси сознанья направил их бег

И увидел там деву с печальным лицом.

 

В тихом голосе слышались звоны струны,

В странном взоре сливался с ответом вопрос,

И я отдал кольцо этой деве луны

За неверный оттенок разбросанных кос.

 

И, смеясь надо мной, презирая меня,

Люцифер распахнул мне ворота во тьму,

Люцифер подарил мне шестого коня —

И Отчаянье было названье ему.

 

После, прочтя, Сергей глянул на Владу. Она с печалью смотрела на него.

Comments: 1
  • #1

    Ильшат (Tuesday, 28 April 2015 18:26)

    Говорить не буду много, скажу лишь то что понравилось.