КОНСТАНТИН ГЛАДКОВ

Я родился на Урале, а когда мне исполнилось четыре года, всей семьей переехали на Северный Кавказ. Здесь я пошел в школу, научился читать, писать, и первая прочитанная книга была "Бабушкины сказки" Жорж Санд.

В литературу втянулся быстро.

Поражали мысли, идеи любимых авторов. Среди них я для себя выделял Джека Лондона, Рэя Брэдбери, Максима Горького, Хемингуэя. Нравилось узнавать в людях мужество и видеть жизнь такой, какая она есть. Свои работы особо ранее не публиковал. Писал для того, чтобы отдохнуть от мирской суеты и приблизиться к чему-то необъяснимому. В моих трудах можно увидеть в основном рассказы и стихи.

Джон Ренолл. Человек-время

– Значит, это правда? Вы не герой, а что случается с вами – цепь случайных событий? – спросил ведущий Дэвид Маккарти героя программы. – А как же истории очевидцев? Ведь не бывает же так, столько невероятных случаев и произошли с одним человеком! И как вам удается? Да хотя бы взять тот случай! Справиться с тремя вооруженными людьми в салоне Йорка? Или ту страшную трагедию: пожар в административном здании? Вы были в самом пекле – спасали людей, но не получили ни единого ожога. Случай, что произошёл осенью в Кингстон-апон-Халл, в центральном парке, где располагается городской пруд: в воду упал мальчик, и вы спасли его. Мальчик оказался без присмотра и упал…

Человек, которому был адресован вопрос, приглашенный на телевизионное шоу «Люди века», сидел на мягком диване в центре просторной студии.

Напротив него ведущий с широкими бакенбардами и англосакским акцентом сидел в кресле с протянутым микрофоном и, выказывая причастный, заинтересованный вид, смотрел на гостя живым и пытливым взглядом.

– Именно так. А как же иначе? Ведь не считают пожарные, полицейские себя героями, выполняя свой долг на улицах городах. Каждый день они рискуют своими жизнями ради безопасности людей. Некоторые погибают, делая это…Звание героя нужно заслужить. Кто таков герой, если разобраться? – человек дернул бровью, как бы спрашивая ведущего и зрителей, – человек, способный на подвиг? Человек без страха в сердце? Человек, который поборол свой страх?

Маккарти улыбнулся:

– Возможно. Но я склоняюсь больше, что тот, кто завоевал симпатию и любовь народа, тот, кто выходил из схватки победителем.

Гость покачал головой и с уверенностью сказал:

– Мнение народа, симпатия, – все это больше для референдума, а для героя…люди могут оттолкнуть человека или принять, по-вашему. А я знаю героев безмолвных, о которых не знает мир. Не то, чтобы я был свидетелем их отважных поступков... где-то в глубине души я чувствую, ощущаю их. И думаю, что эти люди – люди в одну секунду переставшие существовать, стали героями. Не безрассудные люди, не потерявшие рассудок, а люди, предавшие в жертву самих себя. Ради жизни. Ради других. Во имя идеалов. И вот что важно: если они несовершенные, со своими человеческими страстями, страхами и грузом ошибок отказались от жизни ради чего-то светлого и живого, – такие люди, по моему мнению, и есть герои, – и даже если о них никто ничего не знает. Вспомните вторую мировую войну – сколько солдат погибло, сколько безымянных героев кануло в вечность? Сколько русских солдат погибло, пока они дошли до Берлина?

– Иными словами, – задумчиво сказал Маккарти, – вы не причисляете себя к людям подобного числа?

– Герой рождается в сердце, а не умах. Он рождается не в статьях, не по замыслу редакторов. Здесь скрыта великая сила мужества и любви.

– Но вы не станете отрицать того, что являетесь храбрым человеком?

– Этого я не отрицаю, – пожал плечами человек-время. – Но назвать меня храбрым – это высшая мера, которую я заслужил. И это не значит также, что я никогда не испытывал страха.

Я часто размышлял над тем, что происходит на улицах нашего города. И вот что я думаю: мир изменился. Да, он стал совсем другим. Он стал, как бы это так выразиться, более грозным. Подумать только, раньше мы боялись за себя, за наше будущее, теперь настал черед будущего наших детей. Кто возьмет ответственность за перемены в мире? Мир нельзя изменить. Его нельзя переделать. Но каждый человек, каждый способен измениться сам. И в этом простом понимании кроется замысел великого противостояния.

Ведущий выдержал паузу, затем достал конверт из кармана.

– Мария Эбинштейл написала письмо в программу. Она обращается к вам. Позволите?

– Конечно.

– «Уважаемый Джон, – пишет она, – Я, Мария Эбинштейл, глубоко признательна вам за помощь, какую вы оказали моему сыну в Девоншире…», – Хм…позвольте, я одену очки…– «когда спасли его катер от взрыва. Удивительно, я не знаю, как вам это удалось, но одной той мысли, что мой сын жив, достаточно, чтобы выразить вам глубочайшую благодарность, на какую только способно материнское сердце. Вы даже не представляете, что этот поступок, ваш мужественный поступок, предотвративший трагедию, спас не одну человеческую жизнь, – а две. Я, бедная женщина, никогда бы не смогла перенести боль, связанную с утратой своего ребенка. Вы – герой, Джон. Вы – настоящий герой. Узнав, что вы уже спасали человеческие жизни, я восхитилась вами. Но кажется ли вам, Джон, что на вас лежит печать Господа? Та, великая сила, какой вы награждены, чтобы прорываться сквозь огонь, воду и медные трубы? И как объяснить, – если не иначе, – тот факт, что множество раз, когда должно было произойти что-нибудь плохое, ваше присутствие было незаменимым в ту самую минуту, и вы оказывались рядом? Признаюсь, я не слишком набожный человек; по крайней мере, была такой до знакомства с вами: ходила в церковь лишь по праздникам, а молитве уделяла время не часто. Но теперь все иначе – я посмотрела другими глазами на небо и землю, на то, что окружает нас. Мы не одиноки, ибо нас ведет рука Господа нашего, и вы, – стрела Господа нашего, пущенная, дабы открыть людям глаза... Большое вам спасибо».

Мы получали и другие письма: с разных уголков страны, – от северных берегов до южного побережья, – сказал ведущий, убирая прочтенное письмо и доставая другое, – в них слова благодарности, восхищение и поощрение ваших действий; есть призывы о помощи. Вот, например, письмо из Лондона.

Исходя из его содержания, кому-то очень требуется ваша помощь. Письмо анонимно, однако, вполне понятно, что его автором является группа лиц.

Я его зачитаю.

«...Темная угроза нависла над нашим городом. Сила, финансовые предприятия, устраивает беспорядки и остается безнаказанной. Ни один закон не может остановить эту силу. Ни один закон. Власти не делает ничего. Никто не прислушивается, никому нет дела до мольбы и призывов. Нас немного, Джон. Они продают наркотики в школах. Моего кузена Габриэля убили на прошлой неделе. Он был журналистом. Мы знаем, кто это сделал, но ничего не можем. Может, если вы приедете, Джон, мы сможем отвоевать справедливость? Алекс говорит, вы чувствуете опасность…»

Взгляд Дэвида Маккарти был вопросительным.

Человек-время задумался. Он словно напрягся изнутри – его лицо стало серьезным, в глазах загорелся огонек воинственности.

– Отдайте мне письмо, – сказал он.

Ведущий протянул письмо, и человек-время положил его себе в пиджак.

– Вы поедете? – после небольшой паузы спросил у него ведущий.

– Вы спрашиваете, собираюсь ли я помочь этим людям? – переспросил человек-время.

– Да. А вы бы, что сделали на моем месте?

– Будь я на вашем месте.... – замялся Дэвид Маккарти. – Наверное, поехал.

– Вы бы совершили мужественный поступок.

– Да, Джон. – Маккарти задержал взгляд и, наконец, задал вопрос, который, по-видимому, приберегал для более удобного случая.

– Расскажите нам, вы провидец?

– То есть?

– Джон, вас называют человек-время неспроста: десятки предотвращенных происшествий, преступлений. Можно ли называть случайными ваши прогулки? Многие ученые следят за вами и уже выдвинули свои гипотезы. Они называют вас феноменом. Безусловно, здесь кроется нечто, о чем вы умалчиваете. Почему нельзя рассказать людям правду. Ваши речи так правдивы, но вы умалчиваете. Здесь кроется что-то еще…

Ропот пронесся по залу.

– Вы ошибаетесь, я не феномен. Я обычен. Мне и раньше задавали подобные вопросы, хотя на телевидении я впервые. Ситуации, в которых мне доводилось быть, возникали по ходу моей повседневной жизни и являются теми случайностями, какие может посылать человеку судьба. Сталкиваясь с такими случайностями, я исполнял свой гражданский долг, – пытался остановить плохое, если оно происходило или могло случиться на моих глазах. Никаких способностей, позволявших мне предвидеть ужасные события, у меня нет. То, что пишут в газетах – преувеличение.

– Но, Джон, – глубоко и разочарованно вздохнул ведущий, – вы не представляете, какое количество умов разнятся с вами. Я представляю еще одного гостя. Его зовут Даниил Мирский, профессор парапсихологии.

Из-за портьеры вышел человек среднего, даже солидного возраста, не очень высокого роста, с живыми открытыми глазами, седой.

Он прошел медленно до одного из кресел и там устроился, прямо напротив героя программы. Свою трость он прислонил на правый подлокотник для устойчивости, кивнул головой в качестве приветствия и остановил свой внимательный взгляд на человеке, что служил темой для сегодняшнего обсуждения.

– Профессор Мирский прилетел к нам из Сибири, – пояснил Дэвид Маккарти.

Профессор кивнул и продолжал смотреть перед собой.

– Чем вы конкретно занимаетесь профессор, чем вас интересует наш герой? – задал тему для дискуссии Маккарти.

- Знаете..., – начал профессор, – я думаю, что мы имеем дело с весьма редким, исключительно редким феноменом. Повторяю, это очень редкий, практически не встречающийся феномен. За свою жизнь я никогда не встречал подобного. Если этого человека перенести назад в прошлое, дикие племена поклонялись бы ему как вестнику божественного. Я встречал шаманов, умевших приподнять завесу таинственного, но я никогда не встречал человека с таким умом, с безудержной страстью использовавшего свои возможности для спасения других. Это, конечно, неправда, что вы не уязвимы. В схватке в Йорке вас ранили ножом в область крестца. В международном журнале о вас есть статья: «Человек, который знает». Глупое название для статьи… Я очень рад с вами познакомиться, Джон.

– Я тоже.

– За всю свою исследовательскую жизнь, мне однажды довелось повстречать человека, обладающего видением. Это была ведьма. Она не летала на метле и не варила зелье, – она просто говорила о таких вещах, о которых знают только ведьмы или покойники. Я не хочу на вас давить. Вам с этим жить. Вы даете миру достаточно в вашем положении. Скажите мне лишь одно, как долго вы собираетесь это делать?

– Не знаю, – сказал человек-время, – я не понимаю, о чем вы профессор.

– Вас ведь могут убить, Джон. Та женщина, о которой я говорил, была необыкновенной женщиной. Она тяжело болела в последние годы и почти никого не принимала. Лейкемия. Я был рядом однажды. Мы были вдвоем. И она мне сказала, что я встречу человека, мужчину, который знает. Потом я прочитал статью и нашел вас. Но это не все, что она мне сказала. Боль… она уйдет… – скажи ему, – пусть отпустит боль. Так она мне сказала.

У человека-героя сжалось сердце. Мучительная боль, так давно знакомая, пронзила душу раскаленной иглой. Стали проясняться образы: реальные образы прошлых дней. Пол под ногами закружился; Джон был рад, что сидит в кресле. Он опустил глаза, чтобы никто не разглядел тоску и отчаяние; боль.

К горлу подступил ком; человек заморгал, чтобы сбросить это напряжение и попытался утаить слезы.

Он крепко сжал руки и почувствовал, как в теле проснулась дрожь. Пот выступил на лбу, и тягостный стон зародился в груди. Но человек подавил стон большим усилием воли, продолжая смотреть в пол, и увидел, как тот изменил цвет, стал из бирюзового – бледным. И пол вовсе не пол, а стена. Да, бледная стена, высокая, до самого потолка, и там такой же цвет: бледный. Он уже видел эту стену и потолок в собственных снах, – он видел ее много раз; она приходит в воспоминаниях; она приходит наяву. Стена плавно перетекает вверх, где горят тусклые лампы. Маленькие светящиеся плафоны подобны непонятным маякам. Как те люди в белых халатах вокруг. Но он не обращает на них внимания. Он рядом с той, кого любит больше жизни, рядом со своей любимой.

Каталку везут по длинному коридору в свете мерцающих плафонов. Его рука держит ее руку, а взгляд неотрывно прикован к Джейн.

Она шепчет и тихо так, устало улыбается. В глубинах ее карих глаз проявляются блестящие капли, и он смахивает их.

– Все будет, хорошо, родная. Я с тобой.

Она шепчет, и вот он наклоняется, чувствует горячее дыхание.

«Боль, она уйдет, – не держи в себе,… ее нужно отпустить, родной мой»...

Боль сжимает сердце, сковывает железными тисками.

– Милая, – шепчет он, а каталку везут дальше …

Внезапно, словно сквозь белую призму образовавшегося фантома, прорывается крик. Он смешивается с плачем, и боль еще сильнее охватывает и без того изнывающее от страдания и тревоги сердце. Крик то появляется, то исчезает; иногда он растет и достигает своего апогея: мучительно! Утихает, и он молится, чтобы приступы не возвращались к ней как прежде. Руки ее почему-то холодны, и он потирает их почти инстинктивно в надежде предать тем тепло.

– Милая, любимая моя…, – только и говорит он и смотрит на двух санитаров, толкающих каталку. Ему кажется, они нерасторопны, что можно двигаться быстрее, и он мысленно ругает их, хотя люди выполняют свои обязанности с усердием.

Люди, разные люди проносятся мимо, словно призраки: как пчелы в улье. Они переполнены мыслями и проблемами; они решают возложенные на них задачи и переполнены мыслями о завтрашнем дне. Какое им дело, что сейчас происходит?

Снова раздается крик. И снова его сердце разрывается.

И он уже больше не может терпеть: с бранью спрашивает у одного из санитаров, толкающих тележку, когда же они, наконец, въедут в нужную им палату, и доктор сможет помочь его женщине избавиться от страданий?

Санитар не обижен. Он понимающе отвечает жестом, вытягивает указательный палец в сторону тянущегося вперёд коридора. Взгляд повинуется ясности этого движения: Джон видит, как к ним быстрым шагом приближается человек в синем халате. У него строгое и решительное выражение лица, такое, что внушает доверие.

Человек, который дал клятву и следует ей.

– Живо в третью операционную! – командует врач, и вот один из санитаров впереди уже открывает широкие створы дверей и втягивает каталку с головной ее части в помещение, куда не пускают посторонних.

– Муж? – резко задает вопрос врач сопровождающему.

– Да, – отвечает тот и еще добавляет в спешке, – я прошу вас помочь!

– Я сделаю все, чтобы ей помочь. Но вам придется подождать. Это небольшая цена терпения, прежде чем вы снова увидите жену и ребенка...

А потом двери закрылись. Но еще до того, как это случилось, он поймал ее взгляд, и наградил той нежностью и заботой, на какую только способен мужчина, любящий всем сердцем. А она ответила трепетно, всем своим существом, хотя боль и не утихала в ней, – любимая улыбнулась, махнула ресницами, и прошептала...

«Она уйдет, милый»...

 

 

«Разве она ушла, милая? Эта разрывающая боль, – размышлял он, – она не в моей власти. Она не принадлежит мне, но является частью моего существа. Это вечный плач, вечная панихида. Но я по-прежнему люблю тебя, люблю тебя…»…

– Вы в порядке? – донеслось до сознания, – вам нужна помощь? Обеспокоенный ведущий стоял рядом. Он положил руку на плечо Джона и пытался вывести его из забытья.

 

Прикрывший глаза и почти одурманенный видениями человек-время на время забыл, что находится на телевидении.

– Да, – он распрямил спину и откинулся на спинку кресла, обведя взглядом камеры и сидящих перед ним людей, – да, я в порядке.

– Простите меня. Мне не следовало сейчас говорить это, – начал извиняться профессор, – эта женщина, она...

– Постойте! – прервал его человек-время. – Я понял, что эта женщина не такая, как все... Мне все понятно. Но и вы должны понять: я обычен. И если я делаю что-то, что-то не весьма обыкновенное, – разве этого не достаточно? Зачем искать объяснения? Кто мы, и что делаем в этом мире? Я – не сверхчеловек. Я делаю то, что в моих силах, то, что может оградить остальных от зла.

На этом он закончил и поднялся.

– Куда вы? – взволновался Маккарти, – время окончания эфира не закончилось!

– Время рождает или муки, или подвиги.

– Нет, постойте!

– К сожалению, – сказал человек-время, – я вынужден.

Под ропот, пробежавший в рядах зрителей, человек вышел из зала...

Морозный и вечерний воздух наполнил грудь, когда он вышел на улицу. Человек пошел по протоптанной заснеженной дорожке к машине и видел, как на темных силуэтах зданий мигают разноцветные вывески и рождественские огни. Тепло стало у него на душе, когда он взглянул на них. Что-то напомнило ему прошлое рождество. А может быть, то рождество, когда он был совсем юным. Таким как Джейн. Его дочь.

Он подошел к машине и снова подумал о том, о чем уже размышлял за сегодня. Нахмурился и посмотрел на часы. Удовлетворенный, он полез правой рукой в карман своего пиджака и вытащил оттуда сложенный надвое лист бумаги. Это было не письмо, которое дал ему Маккарти в студии, а рисунок, изображенный цветным карандашом. Он смотрел на него секунд пять очень серьезно, затем снова убрал. Несколько раз он провел рукой по его вырезке, – хотел убедиться, что рисунок надежно лежит на дне и не выскользнет.

Затем достал ключи, открыл дверцу машины и сел за руль. Он пообещал себе, что будет прогревать машину недолго, а домой приедет не позже одиннадцати. Он решил, что сегодня все будет проще, потому что речь шла о единственном человеке.

Он завел двигатель, когда в его окно постучали. Он открыл запотевшее стекло и узнал профессора.

Тот стоял без пальто, в том виде, в каком появился в студии, но с тростью.

– Я прошу прощения... – извинился профессор, – я проделал большой путь… Вы необыкновенный человек.

– Вы ученый и ищете ответы. Я тоже ищу ответы, но не нахожу их.

......

Женщина стояла на остановке и ждала появление автобуса. Она была одета в вязаный свитер и только недавно окончила рабочую смену. На ее плече висела сумка, а руки были скрещены в запястьях. Иногда она доставала телефон, так она сверялась со временем.

– Где же автобус? – шептали ее губы, а руки терлись друг о друга, чтобы согреться.

Она стояла одна: других людей рядом не было.

Не так закрылся цветочник. Она увидела, как он включил сигнализацию и прикрыл ставни, сел в машину и скрылся за углом.

В ближайших домах стали загораться огни. Автобус не появлялся.

Начинало холодать. Стали зажигаться фонари на столбах.

Она дыхнула на пальцы, размяла их и все смотрела в конец длинной улицы.

Там проезжали легковые автомобили, сияли светофоры, – это все, что она могла видеть.

– Где же он? – вслух спросила она. Ей не хотелось вызвать такси, она экономила деньги.

«Хорошо, подожду еще немного, – решила она, – пять минут. Затем вызову такси».

Внезапно на другом конце улицы мигнули яркие фары, послышался звук ревущего мотора, сигналы машин и отдаленные крики людей.

В радости она выскочила на обочину и стала всматриваться. У нее было посаженное зрение, и в сумерках ей было нелегко разглядеть, что за большой транспорт движется навстречу.

У машины были большие фонари спереди, они слепили, но она решила, что запоздавший водитель, наконец, появился.

Она стояла и ждала его приближения.

Грузовик несся с бешеной скоростью. Машины, те немногочисленные, что там были, еле успевали делать резкие маневры, сворачивать на обочину и в сторону.

Женщина пошатнулась: очертания машины стали вырисовываться с ясностью, а ее тело застыло. Женщина растерялась.

Человек, сидевший за рулем, дал продолжительный гудок, но женщина не двигалась. Она уронила сумку и полными страха глазами ждала столкновения.

– Господь Всемогущий! – только и прошептала она, когда до удара оставалось несколько секунд.

Вдруг кто-то окликнул ее, обхватил, поднял, оторвал от земли и молниеносно увел в сторону.

Огромный дребезжащий грузовик пронесся мимо.

– Боже мой, Боже мой... – лихорадочно повторяла она... – что же это такое? – ее руки вцепились в пальто... – Кто вы?

– Человек... – он поставил ее на землю и посмотрел на часы. ......

 

Дверь квартиры приоткрылась, и он вошел внутрь. В прихожей на тумбочке горел светильник. Он прошел по коридору до первой комнаты: там была детская, и переступил порог.

Освещенная комната напоминала волшебный мир. Всюду лежали детские игрушки, розовые стены были обрисованы цветными мелками, на полу и подушках, брошенных там же, множество фломастеров, карандашей, цветной акварели и рисунков.

Свет, брошенный от декоративной лампы, создавал на красивых обоях тени различных мифических существ: единорогов, русалок, причудливых фей.

На кровати, завернутая в покрывало, спала маленькая девочка. Ее светлые локоны покоились на белоснежной подушке.

В кресле, рядом с кроватью, сидела девушка лет девятнадцати.

– Джон, – она подняла заспанные глаза, – Джейн уснула полчаса назад, а я не услышала, как ты вошел.

Джон Ренолл прислонился к стене. – Как она?

– Хорошая. Сегодня много рисовала и спала. Как все прошло?

– Люди хотели посмотреть на меня.

– Я не включала телевизор. Боялась разбудить девочку.

– Ясно.

– Джон, я тут думала... – она встала и приблизилась к нему, – я хотела сказать тебе, что… – она взяла его за руку, – тот раз...

– Не стоит, – сказал он, погладив ее по руке, – я прошу тебя... не стоит.

Девушка опустила ресницы и залилась краской.

– Мне пора, – сказала она.

Он отпустил ее руку, она вышла из комнаты; в коридоре снова повернулась к нему и спросила:

– Мне прийти завтра?

– Возможно, – сказал Джон, – я позвоню тебе. – Она пошла к выходу. – Спасибо тебе, Дина.

Она грустно улыбнулась и вышла.

Джон Ренолл встал на колено рядом кроватью и прислонился к светлой голове дочери.

– Милая, – прошептал он, – у меня получилось. Снова. Еще одна человеческая жизнь спасена.

– Папа... – прошептала она, проснувшись.

Он нежно поцеловал ее волосы.

– Не просыпайся... спи...

– Но я уже проснулась, – она открыла глазки, и он увидел в них отражение самого себя.

– Что сегодня делала?

– Рисовала – она улыбнулась. – А еще ко мне приходила мама.

– Да? Какая она была?

– Красивая. Она сказала, что ты герой.

– А что еще сказала?

– Она сказала, что ты совершаешь добро и очень храбрый. Сказала, что с тобой плохого не случится, потому что ангел хранитель с большими крыльями всегда позади тебя

– Правда? Она так сказала?

– Да, а потом мы с ней рисовали. Она помогала мне. То, что может случиться, будет завтра, папа. Когда я проснулась, я нарисовала так, как запомнила. – Девочка залезла рукой под подушку и вытащила рисунок. – Вот.

Он взял рисунок и посмотрел на него.

– Я знаю это место, – сказал он, – это магазин Бишопа. – А это кто?

– Дяди... они задумали сделать что-то плохое, папа, вечером, после семнадцати. Я специально поставила время в углу, потому что мама просила об этом. Ты оставишь его?

– Да, милая, – он нагнулся и поцеловал ее лоб. – Приятных снов.

– Спокойной ночи...

Джон Ренолл поднялся, потушил свет и прошел в свою спальню.

Там он остановился у окна и при лунном свете стал разглядывать рисунок.

– Магазин Бишопа, – сказал он вслух в темноте, – после семнадцати… несколько человеческих жизней...

Молчаливый

Я плохо помню тот день. Было жарко, воздух плыл и создавал впечатление нереальности происходящего. На замкнутых улицах – я говорю на замкнутых, потому что вокруг высились длинные вытянутые здания со множеством окон, а в них проскальзывали усталые озабоченные лица, которые мы все так привыкли видеть в городских кварталах – потоком и с шумом проезжали автомобили.

В тот день мне только исполнилось пятнадцать, и я возвращался домой раньше обычного. Учительница по русскому языку отпустила меня раньше, потому что дома меня ожидал праздничный стол, друзья и родственники.

Я шел один. Но когда я проходил мимо ....иса, этого большого винного погреба, где продавали вино в розницу, я услышал позади себя шаги на тротуаре. Звук этих шагов я бы не спутал ни с каким другим. Этот парень плелся за мной, и я был уверен, что когда обернусь, то увижу именно молчаливого.

Я обернулся. Хорошо помню, как воздух, сотрясаясь от жары, ореолом парил вокруг худого невзрачного на вид мальчишки, а он шел, не то смотря под ноги, не то на витрины магазинов.

Я удивился еще, ведь он должен был остаться на уроке, но оказалось, что он идет следом.

Заговаривать с ним я не хотел. Он был единственным таким в классе, с кем никто не хотел общаться. Его отец был пьяницей, матери, той совсем не было: там какая-то странная история получалась, вроде она ушла давно. Так вот, я не хотел с ним общаться, но он меня догнал сам. Подошел и говорит:

– Возьми, – он протянул мне какую-то деревяшку.

– Что это? – удивился я, и скорее оттого, что он вообще решился говорить со мной.

– Талисман. У тебя ведь день рождения. А это мой подарок.

– Талисман...зачем?

– Он будет оберегать от всяких напастей.

– От напастей?

– Да.

Тут я обратил внимание, что держу в руках деревянную статуэтку, по форме напоминавшую маленькую тарелку с разноцветным узором внутри.

– Сам сделал.

Я посмотрел на него.

– Ты меня удивляешь. – Я хотел отдать тарелку, но потом, замешкавшись, убрал ее в ранец.

– Спасибо.

– Хорошо. – Что это у тебя в руках?

– Книга.

– Я вижу, что книга. Ты читаешь? Умеешь читать?

– Это Джек Лондон. Зов предков.

– Зов предков? Я читал зов предков...Ты правда читаешь?

Молчаливый кивнул.

– Хорошая книга, – сказал я. – На какой странице?

– Я ее прочитал, несу в библиотеку.

– А почему не на занятиях?

– Я сбежал.

– Тебе же влетит.

– Да, но зато я подарил тебе талисман. Я давно хотел его кому-нибудь подарить. У меня дома есть еще. Это индейский талисман.

– Джека Лондона начитался?

– Нет, я изучал культуру древних индейских народов.

– Ты христианин? Почему же не изучаешь библию?

– Я читал библию. Ветхий завет.

– Да?

Тут неожиданно он процитировал одну из глав.

– Еще я читал Бхагават гиту и много чего еще.

– Я думал, что я самый читающий в классе.

– Так и есть. Об этом ведь все знают.

Теперь мы шли рядом и разговаривали. Молчаливый неожиданно перестал быть молчаливым.

– Я думал, ты неграмотный совсем, – сказал я.

– Это не зависит от количества прочитанных книг и тем более наличия отличных оценок. Важно, что человек несет в себе.

– По-твоему, если ты молчишь на уроках, и у тебя нет друзей – это хорошо? Если ты такой грамотный, то почему такой?

Он остановился и резко взглянул на меня.

– А с чего ты решил, что у меня нет друзей? У меня много друзей. Хотя я могу и не иметь друзей на свой выбор, но предпочитаю их все же иметь. Настоящих, верных друзей.

– Я ни разу не видел, чтобы ты с кем-нибудь гулял. От тебя девчонки и те шарахаются.

– А зачем мне девчонки? – улыбнулся он. – Я жду единственную.

– Чего-чего? – рассмеялся я. – А если я расскажу об этом в классе? Вот смеха-то будет.

– Ты этого не сделаешь, – сказал молчаливый, – пойдем. Несмотря на твою шероховатость в тебе нет подлости. Не задумывался – почему?

– Потому что, если бы ты сказал, что я подлый, я бы тебя стукнул.

– Нет. Ты не из тех, кто завоевывает авторитет силой. Я наблюдал.

– Что значит, наблюдал? Ты что, следил за мной, так?

– Я наблюдал, – подчеркнул он.

Некоторое время мы молчали. Я хотел избавиться от него, но нам было по пути. Я жил возле городской площади в монолитном здании на четвертом этаже, а молчаливый жил через улицу в старом доме, ветхом и полуразвалившемся.

Потом мы снова заговорили о книгах. Молчаливый спросил, нравится ли мне Джек Лондон, и я сказал, что он мой любимый писатель.

Он спросил, почему так, и я ответил, что мне нравится, как он пишет о мужчинах и тех испытаниях, что уготованы им в пути. Я сказал, что он пишет о мужестве. Он кивнул и добавил: мужество, – вот о чем он пишет; о настоящем мужестве, и неважно где проходит действие, в суровой пустоши, в горах, на золотых приисках, ледяной равнине – всегда и везде человек обязан быть стойким.

Мы пересекали проезжую часть, когда загорелся зеленый. Перед нами шли еще люди, но я не обращал внимания. Какая-то девочка с собачкой и старик. Старик шел впереди всех и шел на удивление быстро.

Молчаливый раскрыл книгу и хотел мне что-то показать, как вдруг раздался скрежещущий пронзительный звук. Я успел сообразить, что это звук тормозов ехавшей на большой скорости машины, но мое тело замерло, и лишь краем глаза я увидел, как к нам справа приближается нечто темное и массивное, приближается, неся в себе могущественную угрозу.

И в такие секунды, я думаю, время замирает с какой-то фееричностью. Я помню, что время стало медленно меняться, переходя из одного фрагмента в другой, словно кто-то прокручивал старый ленточный фильм, и я понял, что со мной, наверное, может случиться беда. Так внезапно я понял, что могу умереть.

Я помню также, что меня кто-то толкнул сбоку, навалился сверху и придавил к земле. На самом деле, это произошло почти мгновенно, и так же мгновенно я почувствовал, как меня отпускает тяжесть, и молчаливый поднимается и помогает встать на ноги.

Я громко дышу. Визг тормозов замер. На середине проезжей части, на перекрестке, в метре от нас врезался в уличный столб темный автомобиль рено. Он него идет пар, вокруг разбросаны контейнера, лежит гнутый дорожный знак, а с ближайших магазинов выбегают люди. На другой стороне улицы, на тротуаре, проходящие люди тоже замерли. Из машины выходит молодой человек лет двадцати пяти, щегольски одет и громко ругается. Я понимаю, как он пьян.

Я страшно напуган, чего уж тут, и смотрю на молчаливого. Он смотрит на дорогу перед собой, намереваясь что-то предпринять. На другой стороне улицы бледный старик пытается что-то выразить, открывает рот и закрывает рот, а девочка свернулась клубком на дороге, зажав в руках маленькую собачку. Она продолжает ее защищать, не понимая, что угроза уже миновала.

Молчаливый подбегает к девочке и тоже помогает ей подняться. Девочка плачет, но не отпускает собачку. Та притихла и смотрит испуганными глазами вокруг.

– Не плачь, – говорит молчаливый, – вот это храбрость! Он гладит собачку и успокаивает девочку словами...

...Я плохо помню тот день, но я никогда не забуду поступок, который совершил невзрачный и щуплый на вид мальчишка, мальчишка, которого все считали непонятным в школе, молчаливый и странный. Он оказался мужественным перед лицом опасности; сумел пронести в себе то самое, о чем он так упорно твердил, во что так верил. Спасибо тебе, мой молчаливый друг.

 

Комментарии: 1
  • #1

    Ильшат (Вторник, 28 Апрель 2015 18:26)

    Говорить не буду много, скажу лишь то что понравилось.