АЛЕКСАНДР ВОРОНИН

Прикрыв глаза, я глубоким вздохом насыщаю воображение, вспоминая своё прошлое. Моя родина обосновалась на месте обретения иконы, ставшей ныне Одигитрией всего Русского Зарубежья.

Осенью икону уносят в кафедральный собор г. Курска, а летом возвращают в Коренную Пустынь.

Приехал И.Е.Репин. Прошёлся дорожками, по которым теперь и я имею счастье ходить и, сделав множество набросков и эскизов, написал тот самый «Крестный ход в Курской губернии».

А за пять верст отсюда, П.И.Чайковский, навещая своего брата, находил умиротворение в местной деревянной церквушке, в память о пребывании на стене которой установлена мемориальная доска. Проехав чуть в сторону, теперь он побывал на усадьбе у великого А.А.Фета, творившего здесь последние годы жизни.

А до этого у него уже чаёвничал Л.Н.Толстой.

Эти факты, конечно, не жали руку моему формированию, но, может, искоса, невзначай полоснули взглядом. В детстве я устраивал кукольный театр и домашнее шоу пародий. В школьные годы научился вязать, строгать, плести и играть на гитаре. Студентом познакомился с живописью и рисунком, окончив худграф.

И вот теперь мой навигатор привёл меня к началу…

Началу всего на земле. К слову…

Весенним днём

Оно неразлучно с ним, неотрывно, как собственная тень. Он всегда выбирает направление движения, и оно идёт с ним. И почти никогда не случалось наоборот.

Меняющееся пространство, перекатываемое каждым шагом, внутри которого Кирилл шёл по улице, оберегало его хорошее настроение и увлекало своими весенними запахами: терпкий аромат клейких тополей, цветущие вишни и другие фруктовые деревья, то тут, то там рассыпавшие торжественно-белое конфетти. Вот, вдоль дороги прокатились подряд несколько сплошь вспененных яблонь, которые ближе к вечернему освещению, чуть издалече, станут похожи на гигантские кочаны цветной капусты на грядке. За ними – куст сирени, в одну из волшебных ночей, осыпанный звездопадом. И в эту пору звёзды теперь можно видеть днём.

Пространство свернуло и наехало на пестрящие клумбы. Они оказались около ног. Захотелось к ним присесть на корточки и, склонив голову к жёлтым шестиконечным россыпям Давидовых комет и бордовым опрокинутым куполам на сочных ножках, уже одними этими движениями, невычурно выразить своё почтение оживляющей дух природе… И со всей силы втягивать в себя долгожданное, пусть у иных еле уловимое весеннее благоухание.

Сорвавшийся с тополя целый рой пуха, повинуясь прихотям развлекающегося воздуха, пощекотал нос и скулы и был им распущен на свободу. Даже там, где по близости отсутствовала жизнеутверждающая растительность, запах припылённого асфальта не портил общей картины, а вливался в единый колорит весны.

Такие тёплые, не слякотные, с освежающим ветерком весенние дни ассоциировались у него с картинкой жёлтого города, где ярко шагают девушки в легких платьях, налитые сочным солнечным светом… И непременно, сливочный пломбир – непроходящий вкус из детства…

Всё, пора выезжать! Рубероид асфальта, проблёскивающий смоляными пятнами в местах осыпавшейся крошки, сходил с невидимого конвейера бесконечной полосой и прокатывался дальше под колесами автомобиля. Отстали дома. Выскочив, ласточка показала своё брюшко и сорвалась ввысь. Слева, контрастными тенями, достающими до дороги, деревья нарисовали длинную зебру. А по другую сторону, словно чёрной тлёй, тесно пасущейся на зелёных стебельках растений, вся огромная поляна облеплена кочками. Закрытые переезды издалека приучают к терпеливости. Сзади откуда-то оказался мотоциклист. Он был красиво экипирован. Вот только вместо лица видна была, сквозь лёгкую коричневатую тонировку стекла, вдаль уходящая дорога с её чёткой свежей белой разметкой. И там, вдалеке, видна даже своя машина. Только развёрнута в обратную сторону. Художественно насвистывая, проколесила дрезина. Наконец её дождались и датчики, отпускающие в небо шлагбаум…

Под раскалённым солнцем призрачные сине-чёрные лавы плескались на асфальте, но при приближении они растворялись… Всей своей громадой накатил город.

 

Скоро она заканчивает работу, и они вместе пойдут на концерт!

Кирилл никогда не задумывался о ней, хотя Ирина всегда импонировала ему. Невысокая, подвижная, с точёной фигуркой брюнетка. Всегда с приветливым сиянием глаз, она казалась ему мягкосердечной и неглупой. У неё, почему-то, был этот парень. Толя. Голубоглазый блондин с нахальноватым оттенком. Но если бы не Толя, то, возможно, мысль сблизиться с ней пронеслась бы параллельно, как некогда «личная высадка на луне» или «обзор земли с макушки Эйфелевой башни, одной рукой обнимая шпиль, а другой наматывая облака, как на веретено сладкую вату». Случилось как-то, что Толя с Кириллом поехали вместе на заработки, откуда тот ежедневно писал Ирине смс-ки. Но скудость мыслей не могла, по сути, ярко распаковываться на её дисплее. Как он мог вообще стать её парнем?! Вслух сочиняя новый текст, творчески (хм, всё-таки!) мучаясь в перетасовке одних и тех же десяти слов, он вызывал у Кирилла дружеский смешок, и тогда просил помочь ему в этом деле. И Кирилл, входя во вкус, далее уже под видом помощи, закатывал письма, составленные, естественно, как составляются все личные письма в мире, от собственного имени. И с таким наслаждением вдруг изливал ей своё тепло, представляя, что сейчас она читает реально его письма, хотя об этом и не знает. Но это неважно. Вернувшись домой, Толя вскоре канул в воду. Думается, что он был матросиком. И Кирилл однажды при удобном случае решился просто поговорить с Ириной, ни капли не намекая о тех электронных посланиях. Тем для разговоров, правда, пока не было, так: как работается, денёк сегодня прекрасный… Потом «удобные случаи» стали возникать чаще. А вот сейчас он идёт к ней на встречу, можно сказать, плывёт под музыку весны, и через полчаса они будут наслаждаться концертом группы «Пикник».

Когда-то Кирилл услышал необычную музыку с завораживающе специфическим голосом и попросил отца купить такую кассету. Отец открыл дверцу шкафа и показал всю подборку альбомов этой группы: «Сынок, ты в детстве обожал играться, слушая эту музыку! Просто уже забыл».

 

Прежде чем попасть на тот берег улицы, Кирилл огляделся вокруг: на перекрёстке, по пути следования, светофора нет, подвешен знак «Дети». Чуть в стороне, отвернувшись, стоит какой-то ряженный Дядя Стёпа в роли скучающего зеваки и носком ботинка не то окурки переворачивает, не то пыль притрамбовывает. Русло асфальта на сей момент не распирает поток проплывающих четырёхколёсных консервных банок, заторенный где-то неподалеку. Всё в порядке, можно грести поперёк.

Причалил на противоположный берег, вымощенный брусчаткой.

Дядя Стёпа оживился и, бултыхаясь и захлебываясь в бурлящем кильватере первопроходца, добарахтался до его источника и выпрыснул сомнения:

– Вы нарушили правила дорожного движения!

– А Вы? – чуть не вырвало из глотки Кирилла бдение истины и ответной наглости. Но самому ему не хотелось прилюдного долгого уединения здесь с говорящей полицейской формой, из которой торчала голова (лица которой, так и не разглядел) и здоровенные кулачищи, и он, подобно иностранцу, подбирающему нужные слова, сказал:

– Да что Вы?!

– Здесь переходить нельзя! Вот там – Дядя Стёпа нанизал на указательный палец воображаемую небесную медузу и, обжёгшись, отдёрнул руку назад. – Вот там (во взгляде читалось «где-то вон там») пешеходный переход.

Кирилл посмотрел в сторону, рекомендованную для поиска предмета разговора, но с лёту не нашёл. Полушагом вперёд, попытался расчистить обзор от мусора, но снова напрасно. Помог ветер, на пару секунд пригнувший ветку распузатившегося тополя, и в груде его зелёных шелестящих монисто показав намёком бело-синее пятнышко.

– Это знак! – ликвидировав сомнения, исполнил чётко отрепетированный вокальный пассаж представительный рот.

– Кому? – начал в этом хороводе двоих распеваться и Кирилл.

– Всем! Вам в том числе… Вы разбираетесь в знаках?

– Иногда в тех, что свыше и только…

– Вы водитель?

– Семь лет! – Такой ответ затянул бы в трясину плавающих: в скользких вопросах одного и жидких ответах другого. «Надо отрицать. Так будет быстрее», – подумал Кирилл и его кадык исполнил свою фиоритуру, иногда давая петуха: – Разве на меня это похоже? Я пешком и то иногда не туда прихожу.

– Я сейчас Вам выпишу штраф – пятьсот рублей. – Даванул хард-роковым аккордом ряженный.

– В населённом пункте вне видимости пешеходного перехода улицу пересекают на перекрёстках, перпендикулярно проезжей части. Знак «Дети» указывает, что на проезжей части возможно появление пешеходов. – Чуть снова не вырвалось у Кирилла. Но дальше надо было доказывать, что он не видел в зарослях синего квадратного знака с белой каёмочкой и, тем более, на асфальте отсутствующей зебры, а это всё – время и нервы. И его голос вдруг зазвучал наивным ребяческим тенорком:

– Эта случайность, даже случайно, больше не повторится!

– Сейчас мы составим протокол. Вы работаете?

– Нет, – всё начал отрицать Кирилл. Раньше, без продолжения душевной беседы, его посадили бы за тунеядство.

– Для начала, удостоверим личность. У Вас есть какие-нибудь документы? – В свою руладу Дядя Стёпа начал вносить нотки импровизации, при этом противно слепя, как на допросе, своему визави в глаза нагрудным полицейским знаком.

– Нет, – почти правду ответил оправдывающийся. «Правду» – потому что с собой, действительно ничего не было. «Почти» – потому что, всё-таки, чуть выше, на стоянке перед парком, только что остывала припаркованная машина, в которой лежали водительские права. «Иванов Иван Иванович или Иван Петрович Сидоров… Как же ему себя обозвать?.. А если на этот случайный именной код морда всплывёт какая-нибудь не убедительная? Наверно, повезёт в участок разбираться…», – мысленно провел свою полифонию Кирилл.

– Были ли у Вас подобные нарушения? – скатился внезапно на мотивы Шаинского Дядя Стёпа.

– Да вы что! Я законопослушный деревенский житель!

– Может, тогда для начала предупреждением отделаемся? («отделаемся», то есть, он уже заодно.)

– Спасибо большое!

– Я выпишу?..

– Да-да, конечно… – торопился Кирилл. Жалко было смотреть на начавшийся некроз времени.

Тут внимание органа власти привлёк невзрачный автомобиль, неудачно сбавивший ход до минимума. И на ногах убегающая синяя спина, кричала Кириллу:

– А-а! Иди уже… – дальше было ничего не слышно.

 

Андрей, управившись по хозяйским делам, присел к столу и запустил компьютер. Добротный специализированный стол, помимо всей необходимой техники, нашпигован ещё полными и пустыми компакт-дисками, книгами, всегда готовым рабочим блокнотом с ручкой. По соседству с микрофоном теснится пробничек мужских духов в дизайнерском картонном развороте. Непосредственно около монитора уже долгое время растёт папоротник. И, может вы и не поверите, но он цветёт! Накрахмаленными крепдешиновыми розами!

Подключился интернет, и всплыл какой-то видеоролик. Авторская оговорка под ним немного насторожила: «Обьявление. Видио. Снимаю дешего». Пасматрел. Оно и видно! Не разочаровался…). Открыл следующий:

– Поэтому вначале, в заключении вашего брака, я, наконец, хочу вас спросить… Нет, это тоже не то… О, вот!.. Да! Классно сделан клип о художнике! – Вдохновился Андрей и начал теперь собираться на задуманную пару часов назад видеосъёмку. Это будет просто прогулка по городу – сегодня такой прекрасный весенний день! Должно получиться что-то интересное! Возможно, это будет лирическая пейзажная зарисовка, дополненная задумчивыми выражениями умудрённых старичков, а может, и задорная молодёжная экспрессия.

Кроме камеры и монопода, пожалуй, пригодятся: фотофильтр, «ширик», скейтер и рельсы, ну и на всякий случай, стедикам. Рюкзак упакован.

Дверь выпустила Андрея в бездну сюжетов и мизансцен.

На асфальте солнечный утренний дождик создал волшебную картину. Креативный подход к её форме, оправдывал интригу содержания. С подвижным, изменчивым изображением на лакированном полотне, она не имеет правильного или неправильного разворота или ракурса, и для отрезвления восприятия предстаёт перед нами вверх ногами. Но при изощренном наклоне над ней, можно достичь не только привычного, поставленного «на ноги» вида макушек деревьев и домов, но и лицезреть натурально написанный свой портрет. Никакие полосования автомобилями не могли её испортить: она чудодейственным образом срасталась так, что не видно было следов от порезов.

Недавно была Пасха. Вспомнилось, подвозил двух попутчиц средних лет до храма, куличи святить. Такого перегара давно машина не ощущала. Но это ещё что! На другой день услышал, что кто-то водку приносил святить… А бабушку, в сам праздник, снова тянуло на кладбище.

– Бабушка, сколько раз тебе объяснять: на Пасху на кладбище не ходят!

– Так, а если подружки позвонят?!

– И ты что, пойдёшь?

Для приличия слегка замялась и далее:

– Ну, если будет соответствующее настроение… посмотрим…

Через несколько минут звонок в её телефоне. Она радостная бежит к телефону, в предвкушении самогоночки, прогулки и общения (больше с живыми) …

– Ну всё, – говорю, – кладбище Вас ждёт!

– Да, да! – отвечает она уже в трубку. – Конечно! Я давно собралась.

Дай бог ей здоровья ещё долгие годы!

Прошёл парень в наушниках. Курил сигарету, разглядывая её после каждой затяжки, словно пытался узнать или запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Солдатик, расплатившись в ларьке уценённых беляшиков, обогнал подскакивающим шагом, вскинул пилотку по назначению (только что она, зажатая в кулаке, хлестала с лёгким удовольствием его по коленке) и нырнул в двери КПП. Скрип завершился коротким металлическим лязгом. Штаны у солдатика были заправлены в ботинки. Когда пойдёт в лес по грибы, ему не страшны будут клещи. В прошлом году в нашей области от них пострадало более трёх с половиной тысяч человек… Долго тянется бетонное ограждение. Солдаты наши надёжно защищены забором с натянутым ежовым нотным станом. На одной из тактовых чёрточек, сделанных из тридцать пятого уголка и успевших давно заржаветь, трепыхалась полиэтиленовая лента, такая же, какую мама цепляла на черешню для распугивания птиц. И действительно, воробьи сидели, изобразив своим размещением «Во саду ли, в огороде…», через один такт от неё.

Заурядная блондинка обула высоченные шпильки, чтобы быть выше и краше, и теперь идёт по плоскости асфальта, нащупывая баланс устойчивости. Как часто нам приходится и в жизни нащупывать баланс на ровной плоскости: спокойно сохранить месячный семейный бюджет вместо того, чтобы прокутить всё за один вечер, делая красивые жесты; отрываться на стороне с такими вот блондинками, полагаясь, что розовый шарик никогда не лопнет и не запятнает, если не растворит едким содержимым, семью; врать, надеясь «а вдруг проскочит»; раздувать из мухи слона; игнорировать начальство и рассчитывать на повышение зарплаты; не готовиться к экзаменам и при этом не вылететь из учебного заведения… Можно ли жить, балансируя на плоскости, и при этом сохранять душевное равновесие? И тут согнувшись вопросительным знаком, прошёл пожилой человек (опираясь на восклицательную трость).

 

В коралловом коротком платьице подошла Ирина. Чёрные босоножки на высоком каблуке перекликались с антрацитовым клатчем, играющим бисером, и полировали фигуру до совершенства. Яркий утончённый макияж звал. Кириллу захотелось, раскинув руки, вытянуть их вперёд, и «как бы» по дружеской простоте, обнять и поцеловать ослепительную Ирину, но он счастливо засиял сам, сказал: «Привет!» и протянул ей своё любимое мороженое. Ему хотелось хотя бы взять её за руку, но пока он созревал, они подошли к тому самому перекрёстку, где пешеходы, не задумываясь, густо штриховали его проезжую часть, но где Кирилл загадочно предложил пройти в сторону до спрятанного знака. И стал рассказывать страшную историю, но от которой им обоим было очень смешно. До начала концерта ещё было время, поэтому они шли не спеша. Тем для разговоров теперь набирается на всю жизнь.

 

Андрей вошёл в парк. Клумбы своей пестротой застили глаза. Цветы соткали душевную усладу. Крупные их экземпляры вдруг стали отрываться от общего ковра и бегать по тротуару. Это детишки, нарядно разодетые резвились около под присмотром старших. Присел. Цветы на уровне глаз крупным планом с переводом фокуса на детей. А под ногами, по супесчаной прогретой почве, носились муравьи короткими перебежками, стопорясь на мгновение, не успевая задумываться. Тоже попали на матрицу. Вверху, на звонком полотне лазури, две небесные птички, играя, врезались в робкую зелень деревьев. Символика весенней романтики создающихся пар молодых девушек и парней. Уже в голове, пока ещё смутно, издалека, но улавливая характер, начинает звучать музыка, сопровождающая будущий видеоочерк весеннего дня-настроения. Прогуливаются парень с девушкой. Он ей что-то рассказывает, она улыбается. Угадывается редкое сейчас стеснительное зарождение той глыбы, которая потом будет заполнять всё их нутро, свербя и лаская его, раскаляя и леденя, но в конечном счёте, предназначенной вытеснить всё, что не делает душу человека чище. В пять секунд камера переселилась с монопода на стедикам и сделала облёт вокруг ни на кого не обращающей внимания пары.

 

В тесной толпе, сквозь воронку контроля, они просочились в фойе и затем вошли в зал. В полумраке сцены расставлена аппаратура, незримыми лучами сходящаяся на ударной установке, мерцающий холодный свет от которой притягивал взгляды всех кроликов в зале. В такие моменты Кирилл сам становился кроликом. Во всю огромную высоту висит египетских размеров задник с нарисованными пентаклями и иероглифами по бокам. За барабанами возвышается скала. Слева исполинская рука, татуированная наскальными символами, размером с двухэтажный дом. Она неподвижна, но ничто не может укрыться от её собственного всевидящего ока, выросшего на ладони. С другой – шаманский бубен, в два человеческих роста и макушка пирамиды. Около микрофона футуристического вида гитара. Слегка приглушённый свет, мягкие вежливые кресла и рядом обаятельная красавица. «Много дивного на свете, стоит дверь лишь распахнуть!» – о чём-то подумал Кирилл. Свет стал уходить. Сейчас всё начнётся. Предстартовое волнение.

 

Вернувшись с прогулки, Андрей перекинул на комп отснятый материал и занялся подбором музыки. Три-четыре композиции ему хватило в этот раз, чтобы остановиться на одной из них и приступить к монтажу.

 

Вышли пять еле различимых в темноте силуэтов, но безошибочно узнанных ещё до того, как они возьмут свои инструменты и займут место на сцене. Зал взорвал овациями темноту сцены и ослепил светом укрощенной молнии, вместе с первым аккордом, всё пространство. Ослабив силу вспышки до жёлто-красных тонов и попридержав её, вошёл в ритм и затем, неохотно затих, позволяя разглядеть музыкантов и расслышать абсолютно точный тембр с пластинок того, чьи песни можно цитировать в самом глубоком сне из сотен: с любой строчки, с любого слова, с любой ноты.

– Ты, наверно, нарочно

красишь краской порочной

лицо!

Кириллу не хотелось ни подпевать, ни орать, точнее, хотелось, но больше всё-таки слушать. Иногда он поглядывал на Ирину, ему интересна была её реакция на происходящее: музыка, рождающая образы; немыслимые образы, рождающие театр на этой сцене; сюрреализм, теряющийся в мотивах средневековья и отголоски этники, вкраплённые в мистику. Инопланетный голос Эдмунда Шклярского, необычная музыка и улыбки коварного Марата со сцены покорили и её сердце. Всё это Ирине нравилось, начиная просто с самих песен красивых, мелодичных и, конечно же, увиденным феерическим шоу.

До каждого поклонника «Пикник» пробивался разными руслами восприятия, пока достигал нутро, наполняя и будоража музыкальное сознание и оседая в нём навсегда.

 

Шёл кропотливый процесс собирания видеоряда. Один кадр не всегда удачно стыковался с предыдущим – «бил» по глазам. Заменялся другим, третьим... Стало лучше, но надо, пожалуй, подрезать кадр. Бегунок чуть назад. Просмотр. Ещё один кадрик (это одна двадцать четвёртая доля секунды) подрезать. Чуть назад, просмотр. С предыдущего чуток убрать. Теперь всё ритмически сместилось с сильной доли…

 

Эдмунд исполняет соло на экзотическом инструменте собственного изобретения. Пирамида приподнялась и стала танцевать. Вышел белый великан (артист на ходулях) с огромным клювом, играясь посредством невидимых нитей, с чёрным горбуном. Потом появилась серебристая принцесса не от мира сего, и маэстро уже извлекал звуки из живой девушки-виолончели.

 

Получался красивый романтический сюжет: бабушки присматривали за детьми, пока дедушки деловито обсуждали мировые темы. Дети играли, замечали птичек, насекомых и звонко смеялись. Проходя вдоль по кадру справа налево, парень что-то увлеченно рассказывал красивой брюнетке в коралловом коротком платье, а она слушала его и успевала любоваться подвижной малышнёй. И цветущая весна, пребывающая в душах каждого поколения, красной ленточкой через весь клип.

 

– Кончается праздник… Сыграй мне ещё!!! – Пел уже весь зал. И в этом стихийном хоре участвовал и смелеющий голос Ирины. В это время, над головами перекатывались большущие воздушные шары, наполненные эмоциональным зарядом. Великаны ходили по партеру, пуская летающий салют из мыльных пузырей, ещё больше веселя всех участников этого праздника.

 

На улице, жонглируя отражением городских огней, продолжали салютовать ивы. Делясь впечатлениями, Ирина говорила-говорила, а Кирилл с большим умилением слушал, вспоминая, как сам он каждый раз захлёбывался эмоциями от нового их альбома, нового посещения концерта. Слушал и при этом успевал, почему-то, отмечать что-то несущественное. Запозднившиеся на прогулке детки. Прямо над дорогой на проводах чёрной молнией висит большая сухая ветка. Выходя из тени, при свете фонаря, сатиновым мягким отблеском, завиднелся асфальт. Вдалеке пробежала чёрная кошка, потом ещё две чёрные кошки. Ночью издалека – они для меня все чёрные. «Чёрная кошка приносит счастье!» – вспомнил Кирилл.

– Ты видел? – Спросила Ирина, – вдалеке промелькнули три кошечки… Сначала одна чёрная с белыми пятнами и потом две рыженьких. Кошечки – это счастье! Я так их обожаю! Надеюсь, что эти пошли по домам…

 

Машина встретила, моргнув пару раз жёлтыми огоньками. Кирилл открыл дверцу и посадил Ирину. Женский голос сказал: «Пристегните, пожалуйста, ремень!» Только тут Ирина на секунду затихла и спросила:

– Кирилл, кто это тут у тебя командует?! Это что, обязательно? А можно…

– Ира, успокойся! Это же женщина! Ей тоже надо выговориться, а нам спокойно выслушать… – И они засмеялись. Автомобиль покатил их в свой родной посёлок.

– Огнями реклам

Неоновых ламп

Бьёт город мне в спину, торопит меня…

 

«День сегодня получился такой, – подумалось за рулём Кириллу, – что хоть сюжет для фильма снимай, или если кто толковый, рассказ мог бы написать!»

 

4.08.15

Пасмурной осенью

1

 

В понедельник Игорь Хладов в офисе пока не появлялся. Его коллеги по работе читали свежую городскую прессу, где говорилось, что в прошедшие выходные в их небольшом городе произошло сразу два трагических события.

 

– Чужой! – подав нижнюю челюсть вперёд и сдавив гармошку кожи на переносице, зычным выдохом, исподлобья скомандовал Семён и отпустил своего питбультерьера. И ещё не успел сделать вдох, бойцовый пёс настиг мужчину, сбил с ног и начал трепать. Вцепившись один раз в руку, челюсти уже не разжались, зигзагообразно волоча по земле пытающегося увернуться стонущего. Наконец, вырвали клок толстой фуфайки.

– Фу! Фу, сказал! Гром, ко мне! – дал новую команду Семён, и пёс неохотно отпустил жертву и вернулся. Гром уже совсем повзрослел. Блестящая шерсть крепкого здорового тела, внимательный взгляд, отражающий силу духа, и рельефная мускулатура не могли не радовать хозяина, равно как и не завораживать во время прогулок зевак. Собака из бархата и стали, как называют её поклонники во всём мире.

– Пап! Как ты там? – крикнул Семён, накинув ошейник на Грома и пытаясь извлечь из капкана челюстей хлопковый сэндвич из траурных пластов и грязно-белого ватного наполнителя.

Тяжело дыша, снимая с себя толстую, всю в заплатах одежду, подошёл отец.

– Поздоровел кобель! Страшно становится! Пора завязывать с подобными тренировками. – Николай Егорович отстегнул с руки пластиковую накладку. – Если бы не эта защита, то не нам с тобой вечером к фуфайке латку пришивать, а куском говядины на моей руке опытным хирургам пришлось бы кости оборачивать. – Он сложил дрессировочную атрибутику в большую спортивную сумку, вскинул её на плечо и со словами: «Гром молодец!», хотел по холке похлопать собаку. Гром тихо, но гневно зарычал.

– Гром! Что ты, что ты! – Семён одёрнул пса. – Кажется, дождь начинает накрапывать… Хоть бы потерпел немного. Поеду сейчас с бабушкой на рынок. Обещал ей. Хочет кур докупить. На работу мне сегодня как раз попозже – даже лучше.

– А я обещал с ней сегодня на юбилее у её подружки посидеть. Вечерком. Да, пару-тройку часиков, пусть бабульки отдохнут, пообщаются.

На выходе из парка дорожка подвела к ступенькам.

– Давай пройдём, вот там спустимся. – Семён кивком и жестом показал вправо на плавный спуск.

– Тебе там больше нравится?

– Я не люблю ходить по ступеням, они сбивают шаг.

 

2

 

Самая скучная, неинтересная и нелепая работа – это работа в офисе. Раскладывание бумажек по папкам, поклейка огромного количества конвертов, штук так под шестьсот, с запаковыванием в них журналов для большого количества потенциальных рекламодателей, подписывание разных поздравительных открыток директорам, которые их не читают, с подборкой ещё каждому директору индивидуальных стишков. Сортировка подаренных коньяков с пометками, кому какой уйдёт, и неусыпным контролем, чтобы бутылка не ушла тому, кто подарил.

Игорь Хладов, серьёзный, очень рослый жилистый парень в меховой безрукавке и эксклюзивных кожаных сапогах, третий день стоял у ксерокса – ксерил кучу документов для архива. Было много свободного времени для мыслей, но, как назло, мысль крутилась всего одна: «А нужно ли это кому-нибудь вообще?!!»

 

Семён сопровождал бабулю по рынку.

– Да, грешна, грешна, конечно… Из-за этих мудаков!.. – Услыхала Марья Ивановна неопровержимый тембр своей лучшей подружки Валентины Никитичны.

– Валечка, привет, золотая! – Марья Ивановна погладила рукав подруги.

– Ага, ага… Ну прощай, можа ещё увидимси. – Валентина Никитична распрощалась со своей случайной собеседницей и повернулась к подруге – Привет, солнышко! Встретилась вот с давнишней знакомой. Мы обнялись. Я её узнала, она меня – нет. И поцеловались… Но как её зовут, я тожа чтой-то запамятовала. Здравствуй, Сенечка! Извяни, сынок, заболталася бабка.

– Здравствуйте, тёть Валя, – не улучивший паузу первым поздороваться, отреагировал поодаль стоявший, Семён.

– Ты что тут, Маша, приглядела чего? – подолжила беседу Никитична.

– Ды только вот приехала с внуком. За курами. – Ивановна приподняла пустой картонный короб, точно на нём должна быть где-то надпись «куры».

– А я думала, ты подруге нашей надумала что купить…

– А что, правда, подарить ей? Всё-таки восьмой круглый юбилей! – серьёзно озадачилась Марья Ивановна.

– Мань! Ну что вот тебе нужно, что мне нужно? Деньги! – не рассусоливая, чётко определила выбор Валентина Никитична.

– Так-то да. Но я думала, на память…

– Ну какая уже ей память?!!

– Ну значит, деньги и подарим, – согласилась легко Марья Ивановна. – Ладно, Валечка, пойду. А то кур самых лучших разберут… Да и внука не задерживать, ему ещё на работу ехать…

– Ага, ну, давай, солнышко! – Валентина Никитична пошла дальше гулять по рядам, низко кланяясь прилавкам.

 

А Ивановна, пока добиралась до рядов птичьего рынка, подмигивала внуку: «Вот посмотришь, как я с ними торговаться буду!» Пришли.

– Я буду много покупать, – сразу громко заявила бабуля. Прозвучало так, что даже Семён подумал, что она хочет оптом полмашины скупить.

– Да пожалуйста! 220 рублей курочка. Хоть всех покупайте! – с искусственным задором ответил молодой худощавый парнишка, успешно набирающийся опыта в этом деле.

– Так! Будем торговаться! Беру… – тут она ловко изобразила хитрость на лице и интригу в паузе, – десяток… Сколько там у тебя получилось?

– Две двести, – всё-таки на калькуляторе быстро умножил кудрявый светловолосый.

– Тогда ещё две курочки и – три тысячи твои! – чётко скомандовала бабуля. Семён, молча всё это наблюдавший, не вмешивался. Дело ещё не дошло до расчёта.

– Нет, это будет всего 2640… – по «чесноку» озвучил число с табло калькулятора голубоглазый в зелёной куртке.

– А поторговаться?! – искренне изумилась бабуля. – Две курицы мне, а три тысячи тебе!

– Мне лишнего не надо! – шмыгнув носом, юный математик покосился на Семёна.

– Так мне ж надо поторговаться! – вовсю разогрелась Марья Ивановна.

– Бабушка, вот вам сдачи 360 рублей… – и в губах застрял, не вырвался, удержался следующий протяжный слог «и…»

– О! Вот спасибо, милок! Вот это прекрасно!

В машине уже обращаясь к Семёну, Марья Ивановна сияла от своей ушлости:

– Ну как мы, классно его уломали?!!

– Вообще никак.

– Как никак? Ну в три тысячи вписались же, ещё и сдачу пригорнули!

 

Шёл мелкий, типичный осенний дождь. Пасмурно было за окном и от работы. Шуршали листья и здесь, и там. Одна пачка формата «А4» таяла как пласт льда на раскаленной плите, другая, такая же, но уже обжаренная типографской краской – видоизменялась с точностью до наоборот.

 

Семён довёз бабулю с её квохтающим коробом до дома и помчал на работу. Вспомнил ещё, что они с женой сегодня обещали приехать в гости к Самойловым. Кума говорила, что купила попробовать осьминога и сегодня его приготовит. Будет ждать.

Марья Ивановна развязала платок, крест-накрест опутавший коробок и выпустила на волю в свой вольер двенадцать красивеньких молодых курочек. Повертев задом и сделав «потягушки» крылышками, молодняк пошёл обживать свою свободу. А Марья Ивановна, омолаживая кожу моросящим дождиком, смахивая его машинально, словно пот, ещё с полчасика полюбовалась прибывшим хозяйством, замечая каждое пятнышко на оперенье, примечая их повадки и даже характеры.

 

3

 

Игорь вышел из офиса, повернул налево и, вызубренным памятью маршрутом, пошёл домой. Угомонился небольшой, но заунывный дождь. Берёзы, уже настроенные на осень, разодранными маскировочными сетями покорно свесили длинные лохмотья своих ветвей, изредка вздыхая. Бесконечные небесные просторы затянуты ровным темно-серым шифоном, концы которого точно под ногами, только где-то там далеко, с той стороны земли, стягиваются в узле всё плотнее и плотнее, сжимая здесь границы видимости в тесное замкнутое пространство и гася любой мало-мальски солнечный тонус.

Не озираясь по сторонам, автоматом проскочил перекрёсток, за которым сразу же стоит продуктовый магазинчик, сросшийся, как сиамские близнецы, с автотоварами с допотопной вывеской. Словно в лунку, нырнул в магазин. Купил пару килограмм говядины, одну котлету, полбуханки хлеба и пачку «Доширак».

Потом, через двадцать четыре шага – аптека и праздничные фейерверки. Какой-то мужик, шедший навстречу, поравнявшись с Игорем, вдруг остановился, снял шапку и стал креститься, глядя вперёд-вверх. Игорь точно знал: в округе видимых храмов нет, и всё-таки, пройдя пару шагов, он украдкой обернулся. Купола вдруг не возникли. Видений в небе не появилось. Колокола слышны не были. Мужик, напяливая шапку, пошёл дальше. Через какое-то расстояние Игорь невольно ещё пару раз оборачивался (в тайне надеясь увидеть возникший за девятиэтажками золотой купол), но город был повседневен.

Вот и последний перекрёсток, на углу которого ларёк китайской кухни, где вот уже несколько лет работает его теперешний знакомый Фухуа, что в переводе: процветающий. Наверное, псевдоним такой себе взял. Мог ведь быть просто каким-нибудь Ионгзэнгом или Джанджи. Игорь частенько после работы заглядывал к нему поболтать о том, о сём. Фухуа охоч был до разговоров, рассказывал о своей работе, о Китае и даже поведывал кое-какие секреты об особенностях национальной кухни, о которых не расскажут в наших СМИ.

Так от него Игорь узнал, что китайцы обладают своеобразными кулинарными привычками и своеобразными понятиями касательно диеты. Китайцы едят не только собак, что уже мы, вроде как, слышали, но и кошек. И не только. Но даже и с кошками, и собаками, предназначенными на съедение или с которых надо содрать шкуру для меха, обращаются немыслимо бесчеловечным образом. Кошек, перед тем как содрать с них шкуру, обычно удушают или топят с тем, чтобы не повредить мех. С некоторых собак, которые не в состоянии, подобно кошкам, когтями нанести вред своим мучителям, шкуру сдирают живьем. Среди китайских гурманов существует своеобразное мнение, что чем более мучительной смертью умирает животное, тем более сочным и нежным будет его мясо. Поэтому, чтобы сделать клиенту приятное, собаку или кошку отбирают из клетки в ресторане, приносят её на кухню и там предварительно ломают ей все кости и позвоночник, перед тем как окончательно убить животное. А клиент, сидящий за столом в ожидании своего блюда, может наслаждаться кошмарными звуками агонии, доносящимися из кухни. В некоторых закрытых ресторанах едят человеческих детей, но в основном, абортированных. Небольшие утробные плоды варятся для супа. Обычно это зародыши 3–5 месяцев. Мальчики-первенцы в большом почете у китайских «гурманов», но их очень трудно достать, да и стоимость супа будет в разы выше. Поздние утробные плоды употребляются в пищу подобно жареным молочным поросятам. Жрать детей для них является не более странным, чем, скажем, для француза кушать улитки в чесночном соусе.

Игорь и сейчас заглянул к нему. Минут десять они поговорили, и Фухуа, улыбаясь и что-то приговаривая на своём языке, похожее на набор звуков, типа «кэджан», проводил приятеля.

 

4

 

– Сеня, переодевайся скорее! – Марина подала мужу глаженые рубашку и джинсы.

– Ага. Отец уже уехал? – уточнил Семён, лобзая прибежавшего к нему Грома.

– Да. – Марина заглянула к нему в комнату. – Ты меня не любишь!

– С чего это ты взяла?

– Переодень рваные носки!

– Да они чуть-чуть на пятках внизу. Я там ноги задирать не собираюсь!

– Ты либо совсем глумной?!

– Да я серьёзно!

– Ты этими рваными носками хочешь меня унизить, что это я плохая жена.

– Ну, Птеродактиль ты мой! – Семён, было, протянул руки к Марине.

– Иди ты на хер! – беззлобно на это ответила Марина и ушла раскрашивать тенями своё лицо.

– Без тебя я никуда не пойду! Даже к твоей куме.

Семён обречённо переодел носки и, пока ожидал Марину, сел полистать газету. «Мужчина загрыз собаку. Индиец до смерти загрыз собаку за то, что она украла у него утку. Мужчина поймал пса, затеял с ним драку и укусил в глотку, прежде чем соседи забили пса до смерти. Участник схватки был отправлен в больницу столицы штата, города Тируванантапурам, для лечения от бешенства».

– Марин, ты уже собралась?

– Да, дорогой, можешь отрывать задницу от дивана…

– Я слышу ещё бряканье пузырьков и похрустывание косметички. Когда они прекратятся, вот тогда я прерву необходимость физической разгрузки биологического агрегата, в который я помещен.

– Хватит паясничать. Поехали. Гром, – обратилась она к собаке, – веди себя прилично!

 

На своём восьмидесятилетнем юбилее, когда сосед с бархатным баритоном в честь юбилярши запел «Многая лета», рюмка с кагором в руке бабы Нюры превратилась в одну из люлек воображаемого аттракциона «Колесо обозрения», утерявшего контроль скорости, потому что внизу ноги стали отплясывать твист. И это притом, что вся остальная, довольно крупная масса тела, пыталась слиться в едином шейке со студнем, трясущимся из-за утерявшей прочности стола. Все встали, чтобы чокнуться. Не встала только одна баба Лена, так как у неё болят ноги. После первой и второй продолжительность перерывчика с возрастом не меняется.

 

Игорь отомкнул дверь. Его уже встречали три дружелюбные большие пушистые собаки. Он чмокнул каждую в носик и прошёл на кухню. Себе поставил чайник и насыпал в тарелку «Доширак», а собакам порезал только что купленное сырое мясо. Варёное мясо переваривается хуже и теряет значительную часть своей питательности. Пока кормил, присел на колени, потрепал их по холке, и задумчиво разглядывая, как они сладко чавкают, сказал: «Всё, пора! Завтра…»

 

В разгар вечеринки баба Лена с больными ногами акробатировала по стульям, пыталась даже вскарабкаться на их спинки и, с трудом балансируя (практически в полётах, теряя равновесие), вилкой лопала на стенах подряд, не пропуская ни одного, воздушные шарики. Баритон пел, Николай Егорович рассказывал байки и анекдоты, бабульки пили и укатывались со смеху.

– Ой, Коль! Дай передохнуть, а то со смеху помру!

– Баба Нюра, ты ещё меня переживешь! – подзадоривал Николай Егорович.

 

5

 

Таксист вначале подъехал к дому Марии Ивановны, а затем доставил и Николая Егоровича.

Грому слегка поддатый вид Николая Егоровича не понравился. Но виду он не подал. Или его не рассмотрели.

– Гро-о-ом, – полупропел Николай Егорович, – сейчас будем с тобой играть. – Подумал и добавил, – играть и танцева-ать. Только мне надо вначале освежиться. – И пошёл в ванную.

 

Улучив момент, когда они оказались вдвоём, Семён сказал:

– Марина, поехали домой! Что-то я неважно себя чувствую. Не понравился мне и этот осьминог. Чувствую, я его вырву.

– Да, конечно, поедем. А пока, хочешь, выйди на улицу…

– Да нет, пока терпимо.

 

Первой в квартиру вошла Марина и заорала истошным криком. Из распахнутой настежь ванной комнаты выскочил разъярённый Гром. Вся морда его была в крови. На зубах болтались клоки мяса. Чуть оттолкнув её, вперёд прошёл Семён и заглянул в ванную. Его мгновенно вырвало. В ванне лежал человек. Голова была, будто её мозжили очень долго дробилкой. Из-под сплошь рваных хоботьев местами проглядывались черепные кости. С откинутой правой руки сплошь содрано мясо. Только окровавленные две белые кости с капканьими пробоинами. Остальное тело было скрыто грязно-красной водой. Марина упала в обморок. Семёна рвало и рвало. Опустошившись, он тоже стал орать, рыдать, выть. Наконец, догадался вызвать скорую и полицию. Ему хотелось убить Грома, но пёс не показывался на глаза. Сам Семён не знал, что нельзя эту породу было «натаскивать» на людей. Кровь чёрной едкой ртутью заливала пол.

Приехали «Скорая» и полиция. Кошмарная бессонная ночь замкнула на ключ пустую квартиру.

 

Игорь проснулся, чуть в комнате стали различаться предметы. Он тепло оделся и, захватив с собой одну из собак, пошёл на улицу. Подошёл к своему сарайчику, открыл его и вошёл с доверчивым псом. Ловко накинув удавку на пасть, чтобы не гавкнул, удерживая за неё левой рукой, локтем же обнял пса и резко правой рукой, снизу меж рёбер, вогнал в область сердца лежащий наготове тесак. Пёс, глядя в глаза, издал стиснутый прощальный рык и под тяжестью раны и хозяина завалился на бок. Смерть так и зафиксировала этот взгляд, в котором отражалось хладнокровное лицо щедрого кормильца. Игорь вернулся, вымыл руки и такой простой и надёжный инструмент. Всё это повторилось ещё дважды. Уморившись, он приготовил себе на завтрак овсяную кашку и кисель. А затем, передохнув, ушёл обдирать шкуры. Он давно был помешан на одежде и обуви из собак. Сам умел выделывать шкуру, знал все тонкости и особенности этой специфики. Загрузив сумки тушками, он прямиком направился к Фухуа. Пусть тот готовит свой фирменный кэджан – суп из собачатины.

Прямо на первом перекрёстке он безумно, как обычно, не озираясь по сторонам, делает свой первый шаг… в страну под псевдонимом «Ад».

 

В понедельник весь город читал в городской газете: «В прошедшие выходные в нашем городе произошло сразу два трагических события. На улице Мира питбультерьером было изуродовано тело (голова и рука) Громова Николая Егоровича. Судмедэкспертиза установила, что смерть наступила мгновенно от инфаркта сердца. Собака терзала уже остывшее тело. По согласию хозяев, Грома (кличка собаки) забрали в спецслужбу.

И второе. Некий Игорь Хладов, убивавший собак, был сбит грузовым автомобилем. Предварительно, благодаря данным видеорегистратора, установлено, что водитель не виноват. Виновник сам в последний момент кинулся под колёса».

 

До новоселья

1

 

– Ещё с детства учил меня отец – за «бабками» надо ехать в деревню! – настаивал бригадир.

– Не за «бабками», а за бабами. Возможно, раньше это было актуально. А бабулосы все в городе крутятся, – упирался Лёха. Ему не хотелось целый месяц торчать в деревне. Ведь в городе после работы, вечером, смыв усталость и наполировав носки туфель-скороходов, можно, когда захочется, истоптать кафель ни одной молодёжной кафешки или ночного клуба, а тут…

– И всё же, хорошо в деревне. Особенно летом!

– Ага. После дождя – по уши в грязи, после засухи – по уши в засухе!

– Зато, как бабочки порхают! – Продолжал нащупывать эстетический подход бригадир.

– Дневные, они же и ночные, от козы к корове порхают: молока подоить, корма дать. Потом свиней с курами покормить. Потом навоз почистить. Потом утке голову отрубить…

– Зато какая в деревне трава, какая зелень!

– Откуда в деревне «трава», откуда «зелень»?! Или ты про лопухи меж тропинок, на которых гусеничный трактор и тот буксует?

– Ты работать едешь или ночных бабочек ловить, энтомолог хренов?

– Одно другому не помеха…

– Откуда ты так хорошо всё о деревне знаешь?

– Так я родом из Зачухаровки…

– Ладно! Всё! Разговор окончен! – Надоело бригадиру сюсюкаться. – Я уже договорился. Нормально платят. Завтра приступаем копать фундамент. Ты говорил, у тебя там есть копальщики… Нормальные ребята?

– Да нормальные.

– Опыт?

– Могилы.

– Лучше не придумаешь!

 

Краски этой деревни оказались не такие уж густые, какими вчера полосовал холст воображения Лёха. Почти в каждый дом подведён газ, следовательно, по центральной улице проложен асфальт, по которому они с момента как въехали в деревню, по-прогулочному не спеша, и катились. Сельский клуб в зарослях бурьяна издали подавал себя руинами Акрополя, не меньше. Только вот до сих пор нет экскурсионных троп к этим архитектурным развалинам. Около бывшего медпункта на земле куча шприцев валяется без признаков стерильных спиртовых тампонов, но вперемешку с другими использованными средствами предохранения. На выцветшей вывеске «медпункт» когда-то местный пасечник две веские точки над «е» поставил и устроил свой медовый бизнес. Хотя теперь и это в прошлом, но мёдом тут, видимо, хорошо намазано…

О! Здесь есть даже цветочный магазин! Молодящаяся, очень зрелого возраста блондинка, с классической мочалкой на голове, курила на крыльце. Между коротеньким до нельзя платьем и новым бзиком моды – летними сапогами до колен, с обрубленными, как у босоножек носками, хлюпали белые целлюлитные ляжки. Она успела одобрительно разглядеть ускользающего Лёху, но не видела уже, как он, отвернувшись от неё, сморщился. «Слава богу, – подумал Лёха, – цветы мне здесь не покупать, это не хлеб».

– Что-то не видно продуктового магазина…

Автомобиль приостановился около бабульки, созерцающей все проезжающие по деревне незнакомые легковушки. Мутная физиономия, по мере открывания окна, становилась четкой, и Лёха, наконец, протиснул свою чёткую голову на улицу.

– Бабуль, а где здесь магазин?

С крашенным чубчиком, коротко стриженный, но с оставленным, наподобие крысиного, хвостиком по шее, с серьгой в правом ухе и одним чёрным ногтем на левом мизинце, он не смутил бабульку, напротив:

– Ой, какой красавчик! Прямо дальше будет и магазин, – лыбилась она. – А вы не строители?

– Да. А как Вы догадались?!

– Да у тебя ж вон, чуб в побелке, да по пальцу куёлдой, видать, херакнул. Ну, да это не главный палец! Но аккуратность важна изначально. А то дети – неграми получатся... Хи-х… Да в багажнике «конверты» строительные торчат, вот и догадалася!

– Ай, да бабуля! Да, коттедж будем тут строить.

– Остолбняк у Семёновых?

– Да, вроде, так их зовут. Только тс-с! Никому об этом!

Тут мимо проскочил «Свежий хлеб». Метров через пятнадцать, в разрыве полосы, вдруг развернулся и поехал обратно.

– Да-да-да, да-да-да… – пропела бабулька.

Беседу с бабулькой прикончила подъехавшая вторая машина с копальщиками. Оба седана свернули с асфальтовой дороги к месту назначения и гуськом удалились за декорированный цветущими лопухами и пыльной кроной американского клёна поворот.

 

Наскоро бросив вещи в специально сохранённой для рабочих времянке, бригадир, не переодеваясь, кинулся делать разметку фундамента, так как у могильщиков чесались руки. Они в непринуждённой беседе обронили, что без работы могут кого угодно даже бесплатно закопать. Бригадир поприкинул: Лёху тоже было жалко. Не очень точно, но очень быстро в этот раз шнурки пересеклись, и над образовавшимися крестами возникли с лопатами двое в чёрном. Они перекрестились и понеслись создавать рай для будущего фундамента.

Жарко было даже смотреть. И Лёха ушёл. Сделал кофейку и занялся обустройством жилища. Подмёл пол, стол застелил газетами, шрифтом строго в одну сторону, и на краю поставил бутылку, в которую напихал сухой сорняк. Это икебана. Наконец, на стенке над кроватью прилепил картинки из журналов. В порядке: Моника Беллуччи, Анджелина Джоли, Николь Кидман и «Бугатти». Потом поверх «Бугатти» налепил всё-таки «Феррари».

Некрофоры скинули свои чёрные футболки и стали будто в фиолетовых. Кожа из-под наколок практически не проглядывалась. Бригадир вдруг вспомнил аватаров и теперь поверил в их реальность. Толстые серебряные цепи кандалами гремели во время работы. И вот парадокс: висели они на них, а сковывали бригадира.

– Лёха, ну у тебя и знакомства!

(Откуда-то из-под земли стало доноситься внутриутробное «Ой, мороз, моро-оз…»)

– Да это мне порекомендовали. Сам не ожидал. Ладно, зато дело к финишу.

По темноте уже, заканчивая работу, старатели царства Аида по привычке кинули на дно траншеи по горстке земли, получили расчётные и, напевая «Ты меня никогда не забудешь…», под непросчитываемые синкопы икоты, ввалились в свой катафалк и укатили.

 

Пора было ложиться спать, но не спалось. Залетела игриво настроенная муха. Но Лёха на лету поймал её и с такой силой бросил на пол, что это лёгкое насекомое (рука с трудом о мухе пишет это слово: «насекомое») булыжником грохнулось о скалу досок и рассыпалось в щебень. Затем позаимствовал у бригадира подушку и, вежливо пожелав «Споки ноки!», начал гнездиться под одеялом. Долго ворочались на новом месте Лёха и бригадир, пока уснули.

 

 

2

 

 С утра небольшой дождь прибил ещё не успевшую оживиться пыль, освежил флору, раскидал кое-где зеркальными осколками лужицы и сам же с ними позабавился, коверкая отражения. Сейчас тихо.

Медленно раскрывая слипшиеся за ночь глаза, Лёха вначале через узенькие щелки запустил в себя утро нового дня. И лишь затем, осознанно вдохнул его посветлевший воздух. Бригадир уже был на ногах. Он протянул руку и сказал:

– На яблоко с ветки.

– Какой Светки? – сразу оживился Лёха.

 

Зарубив пару «козлов» на чистой газете, удалось за утренним кофе ещё сварганить и пару «рыб», и «яйца», и даже один раз «протухшие яйца».

– Да, Лёх! Научили тебя играть, но не научили выигрывать…– Бригадир замуровал офсетного Обаму под холмиком домино.

– Я на гитаре получше играю…

– Там, что ли, выигрываешь?

– Ага. «В траве сидел кузнечик» чётко выигрываю… каждую нотку!

 

Довольный бригадир спокойно теперь перепроверил разметку и облегчённо вздохнул: сильных отклонений нет. Так – метров пять в сторону ещё прокопать, плёвое дело.

Он спрыгнул в траншею, которая вчера возникла из ничего и начал копать. Лёха, удостоверившись, что в яме не заночевало никаких гостинцев, приступил на другом краю. Чем глубже, тем труднее начинать от края. Приходится малыми дозами завоёвывать там пространство, вначале вминая лопату на одну треть, затем, обчесав вертикали, ещё на треть. И когда, опуская качелью древко, стальное полотно с отрезанным ломтем земли может провернуться, не упираясь в переднюю стенку, тут уже становится легче.

 

Бригадир присел на штабелёк иссушенных ожиданием дубочков отдохнуть. Не то в ушах, не то в висках зазвенели вчерашние кандалы. Ему подумалось: «Они б уже, наверное, докопали…» Сбоку, около колена, соседом оказался чистотел. Этот тоже был весь обвешанный. Только не серебром, а золотом. Один его крестик точно развёрнут для обзора. Его лепестки хаотично украшены ровными прозрачными мелкими каплями. Такими каплями из эпоксидной смолы сейчас часто украшают одежду.

Подлетел шмель. На ходу ткнулся о пестик и улетел, понимая, что тут его уже проигнорировали. Золотого соседа слегка покачивает. Его листья дрожат неровно, с разной силой. Так же невнятно пытаются уловить музыку ветра и другие растения вокруг. Но в этом отсутствии ритма и темпа и есть гармония всей природы.

 

Лёха поднатужился, и у него лопнула резинка.

– Бригадир, я вот думаю: резко – да, рвётся резинка, но если медленно-медленно её растягивать, то расстояние между молекулами будет постепенно увеличиваться, увеличиваться. В конце концов, молекулы будут так далеко друг от друга, что уже каждая сама по себе зависнет в воздухе, как например, от испарившейся ртути. Выходит, если медленно-медленно растягивать резинку, то она растворится в воздухе!

– Тут, надо полагать, ключевое слово «медленно-медленно»? Это надо долго тренироваться. Не один год. И как шаолиньские монахи, медитировать и медитировать.

– Не, я этим не занимаюсь. Мне девок хватает.

 

Каждое усилие на лопату отмечалось украшением чела новой прозрачной бусинкой, наподобие той, на которую только что смотрел. День разогревался. Бригадир, поймав себя в области холки за футболку, стянул её и широким театральным жестом небрежно кинул на брёвна.

– Бригадир, солнышко припекать начинает. Ты бы панамку надел, – позаботился Лёха.

– Уже белые волосы не позволяют солнцу перегревать макушку… – отмахнулся бригадир, действительно начавший слегка седеть.

 

Закончив копать, бригадир снова подсел к чистотелу. Он был уже полностью сухой. «Видимо, я вобрал в себя всю окружающую влагу».

– Конечно, конечно! – кивнул чистотел.

 

3

 

Обломав полдник, приехали Серёга с Генкой. Они закончили доделки на прошлом объекте, и теперь вся бригада была в сборе.

Вместо спагетти и вилок бригадир незаметно подсунул им арматуру и «болгарку». А сам, вместо развлечения, занялся изготовлением подушки. Песчаной. И Лёха ему помогал. Нашинковав пачку металла, ребята присоединились растаскивать песок и мельче делать траншею. Пролив всё это дело водой, отправились на ужин.

Не из-за одного «козла» быстро потемнело в глазах: солнце беспощадно прощалось. Вся арматура была довязана только на следующий день и спрятана в окопах.

К назначенному времени приехали три бетономешалки и хладнокровно замуровали траншеи вместе с армокаркасом. Серёге не понравилось, как сбилась при этом в одном месте завязочка на нижнем пруте, и он, опустившись на колени, окунул руки в бетон по самые плечи, нащупал там и поправил вязальную проволочку. Никто его не отговаривал при этом. Все знали, что иначе Серёга не заснёт и не даст спать никому. Да, не видит, но знает, что там она сбилась! Всё должно быть эстетично! Он поднялся уже в образе фантомаса и счастливо сплюнул. Что-то глухо шмякнулось под ногами, наполовину утонув в пыли. Нет, не зуб – это оказался, к счастью, кусок щебёнки. Серёга подобрал его, обтёр о футболку и аккуратно указательным пальцем впихнул в бетон. Нельзя ослаблять фундамент.

– Я думал, камни из организма по-другому выходят, – сказал бригадир, и все засмеялись, а Серёга пошёл отмываться.

 

– Сегодня я поварю! – вызвался Генка. Он накипятил полный чайник воды и распределил в четыре тарелки с «Роллтоном» и четыре чашки с растворимым кофе. Ужин готов.

Накидавшись кипяточком, Лёха сгорнул со стола в посудомойку мешавшую посуду с целью поиска свежих новостей в прошлогодних газетах. Но глаз не цеплялся. Что-то не давало сосредоточиться, то ли протухшие статьи, то ли болтливые соседи. Печатные слова на странице сливались в темно-серую массу, а пробелы между ними образовывали то каскад ручейков, то сплетение ветвей, а то иногда тропы в джунглях.

– Хорошо на небольшом объекте – быстро отделались. – Серёга вдруг засмеялся. – Лёх, а ты помнишь, как-то мы перекрытие заливали огромное ночью, до четырёх утра. И Косяк предложил подвезти нас на своём свежеслепленном детище.

– Кто это? Я его знаю? – спросил Генка.

– Да, это Андрюха. Ты на том объекте к нам попозже присоединился.

– О, знал только как Андрюха. А чего Косяк?

– Фиг его знает. Сам так представился. Так вот, его машина – это его гордость и случай особый! – стал уже как бы Генке рассказывать. – Более двух деталей одного производителя в этой тачке, кажется, нет. Двери, крылья, крышки капота и багажника все имели свой цвет, а точнее, как это ни парадоксально звучит, имели отсутствие своего цвета. Вместо номеров наклейка «КОСЯК».

– Ага! Это я ему сам печатал – подключился Лёха.

– Любимый в детстве конструктор «Лего», видимо, своими шипами глубоко проскрёб тогда его неокрепшую душу, – продолжал Серёга. – Я потом днём увидел этот самоход. И, если бы точно не знал, то подумал, что это в кустах безжалостно выброшенная скульптором-конструктивистом его же арт-черепаха. Но в полной темноте, очень уставшим, на ощупь она показалась нам царской каретой.

– Далее, как в классике: прежде чем сами поехали на ней, мы вначале то толкали, то толкали её.

– Ехали, как какая-то шантрапа. Вместо фар включены аварийки, так как фары не работают, а эти, типа, что-то освещают!

– А освещали только столбы, и то, в полуметре от них. Все мы сидели, вдавленные в кресла, сжав кулаки и стиснув зубы. Зато Косяк был дово-о-лен!!! Потом он к своей радости ещё вспомнил: «О! У меня же поворотники работают! Надо включать! На поворотах хоть посветлее будет!» А поворотник оказался рабочим только правый…

– Да… Если бы Косяк был до тошноты прилежным водителем, к моему дому мы бы так и не повернули – потому что там есть пару поворотов налево! По закоулкам пёр, скорость не сбрасывал. Мотивировал: «Умные полпятого утра не шляются, а других, если что – не жалко!»

– Во Андрюха даёт! – хохотал Генка.

– Минут через пятнадцать я был дома. Для меня закончилось реалити-шоу «Тоннель страха» … А пацанам еще дальше надо было ехать… Кстати, как вы добрались тогда? – обратился Серёга к Лёхе.

– Ды как… Эмоционально! А Косяк до финиша так и не доехал – бензин закончился. Сидел, говорит, думал. Потом, говорит, забил косячишку, вынюхал до дна и без того пустой бензобак и… улетел! Проснулся уже дома…

– Я недавно с Косяком, кстати, виделся, – подытожил красочный рассказ бригадир, эксгумируя Обаму и начав тасовать карты домино. – Он сейчас автослесарем работает… Ходите. Кто?

– Вон у Генки…

– Ген, не тормози.

И понеслось время: дни в работе, вечера в турнирах.

 

4

 

Коттедж рос в норме, соответственно возрасту. Среди шумового фона обычной стройки: выскабливания мастерком ведра, откалывания киркой кирпичиков, лёгкой болтовни и доброго смеха, отдельными звуковыми пиками доносились фразы «А-а, сойдёт и так!», «Штукатуры подправят» и самая веская «Не Байконур строим!»

 

Иногда Лёха в свободные моменты мурлыкал с кем-нибудь по телефону в духе «Да?!! Угу… Ты моя киска, я твой пупсик… Ну и как? А что же ты не зовёшь меня на дегустацию твоего загара?!!» А иногда за ним наблюдалось, что он что-то пописывает. И вот торжественный, должно быть, момент:

– Пацаны, слушайте!

 

Ты знаешь… тебя я не знаю,

Но понял, что дюжа страдаю.

Намедни не сплю, а мечтаю,

Как в сенцах тебя поджидаю.

 

А ты идешь – словно летаешь.

И фиг тебя нафиг, поймаешь.

Ты даже и не понимаешь,

Что вилами в сердце тыкаешь.

 

Глаз правый сверкает алмазом.

А левый… он, всё-таки, левый.

В губах твоих тонет мой разум

И я не такой уже смелый.

 

Мене ты дороже мопеда,

Пирожного и мармелада.

Ты вся у меня непоседа,

Но табе я люблю, и ладно!

 

– Лёха, твой разум, видно, действительно тонет?! Что за хренатень? – не поскупился обгадить Серёга.

– Прежде чем скептически относиться к чувственному, надо бы знать предысторию! Как-то мне пришлось съездить на пару дней в Холобудино. Там, где я жил, была… то есть, и сейчас есть, соседка Манюня. Глаза такие!.. Замутило меня к вечеру…

– От океана её глаз морская болезнь открылась?

– Не… Замутило меня с ней по знаку, видимо, невидимому… А она вся деревенская такая! И я решил по приколу стихи ей почитать. Самого на смех пробирает от этого факта. Точно, думаю, будет потом что вспоминать! Но, чтобы она не заметила, обниму её крепко, вдаль тайком высмеюсь, и читаю. Чуть вслух не гыгыкнул, еле удержался.

– Либо, я помню чудное мгновенье? – зря добавил Генка.

– Это ты дальше этих четырёх слов больше-то и не знаешь, а я ей Бунина прочёл.

 

 

Мы встретились случайно, на углу.

Я быстро шел — и вдруг как свет зарницы

Вечернюю прорезал полумглу

Сквозь черные лучистые ресницы.

 

На ней был креп, – прозрачный легкий газ

Весенний ветер взвеял на мгновенье,

Но на лице и в ярком свете глаз

Я уловил былое оживленье…

 

 

– Ни чо себе ты замочил!

– Так же, как и ты, она не дала мне дочитать последнее четверостишие и сказала: «Мене тэто не понятное стихотворенье. Это ты сам сочинял, да?» Пришлось сказать «да». «Ну, это не очень удачное. Это ты там своим городским, нябось, такое выдумываешь. А ты можешь для мене понятными словами, по-нашему, по-деревенски, поэму свою составить? – Потом призадумалась и добавила. – Давай я табе поцалую?!» – «Это ещё зачем?» – «Я знаю, так надо, чтобы легче табе писалось – я буду табе Музой!» Короче, на этом разъяснительном вопросе я сказал, что мне пора! Стих табе сочинять! А ведь до сегодняшнего дня я этого не сделал! Выходит, я тряпка?..

– Ты теперь молоток! Такую поэму вколотить! – оценил теперь по достоинству эстет и переколол над Лёхиной кроватью в ровную линеечку его картинки. – У тебя тут Джоли в соплях, что ли? Надо бы тряпочкой попробовать оттереть.

– Лёха, теперь без предисловий можешь брать её в охапку! – веско заключил бригадир. Развернулся, плюнул на Джоли и стёр пальцем. – Видишь, я и так вытер! У меня руки, как тряпки!

– Ей не такой орёл, как я, нужен, а попроще. – И искренне с сожалением добавил, - а могла бы быть такой красавицей!..

– Лёх, а что это ты тут засиделся, даже в магазин не ходишь? Тебя там в цветочном, пожалуй, давно заждались.

– Да вот, думаю, отдыхать, так отдыхать в деревне.

И Лёха мечтательно улегся на кровать. И вспомнилось ему, как ходил в магазин за куриными потрошками на супчик, но ребятам тот случай так и не рассказал. Денег было уже не густо, а захотелось сильно свежего, типа домашнего, супчика. В магазине у девушки-продавца в зале хотел уточнить, где найти куриные потроха. Подошёл… Она настолько оказалась симпатичная, что он постеснялся такое спрашивать (такой мачо, как Лёха, должен был спросить, как минимум, «Хеннесси» и горький шоколад) и прошёл мимо. Дальше ещё одна девушка. Думает: «У этой точно спрошу». Зря она раньше времени повернулась в его сторону! Она оказалась настолько страшная, что Лёхе перехотелось даже про потроха спрашивать. Пошёл сам искать.

 

5

 

Давно эта бригада каменщиков закончила свою работу и трудилась на других объектах. Кровельщики поставили крышу. И вот стою я в этом пока ещё пустом коттедже, готовом к любым идеям и даже жаждущим как можно скорее преобразить формами, напитать цветом и залить светом свои интерьеры, и в выплеснувшейся из котла трудовых часов лёгкой порции болтовни с узбеком Ильхамом, вспомнилось мне: лет семь назад, когда я активно работал на стройках, было много разных знакомств и, соответственно, разговоров по делу и без дела. Новый тогда знакомый Николай делился своими трудовыми наработками: «Я набираю узбеков, и они пашут». И вот, только что узбекский бригадир Ильхам поведал мне, что у него на данный момент здесь, в Курской области, несколько объектов. Работа разная, но в основном, отделка. Говорю ему:

– Вы молодцы! Наверное, штукатурно-шпаклёвочные работы у ваших ребят уже в крови?!

– Да нет, – отвечает с их фирменным акцентом. – Просто жизнь некоторых заставляет. Но я русских набираю, и они пашут. А узбеков не беру, – ну их!

Но на этом объекте мне довелось познакомиться ещё с Азотом, Наби, Сардором, далее, чтоб без обид, по алфавиту: Абдуллой, Азизом, Ахмадом, Ахмедом, Гайратом, Омадом.

 

Сменились и эти, потому что сменились виды работ. В очередной раз прихожу полюбоваться изменениями внутреннего убранства, слышу:

– Ребят, валик никто не видел?

– Работай вот так! Я ему двух лучших Валек дал, Нафигевну и Побарабанову, а он их профуфукал!

– Да нет… эти сидят, пиво угрюмо цедят. Я про тот, что катают.

– Знавал я одного Валика. Катала ещё тот был! Его теперь на нарах катают…

– Главное, когда клеишь обои, чтобы пузырей не было. А то взяли мы как-то два пузыря…

 

Затихли теперь технические шумы, услышанные этими стенами разные истории и безликие диалоги, творческие согласия и разногласия. Вывезен строительный мусор, выметена пыль, вытянуло сквозняком специфические запахи шпаклёвок, лаков, клеев. Собрана и расставлена мебель. Семёновы готовятся к новоселью!

 

 

25.09.2015

Комментарии: 0