АЛЕКСАНДР ВОРОНИН

Прикрыв глаза, я глубоким вздохом насыщаю воображение, вспоминая своё прошлое. Моя родина обосновалась на месте обретения иконы, ставшей ныне Одигитрией всего Русского Зарубежья.

Осенью икону уносят в кафедральный собор г. Курска, а летом возвращают в Коренную Пустынь.

Приехал И.Е.Репин. Прошёлся дорожками, по которым теперь и я имею счастье ходить и, сделав множество набросков и эскизов, написал тот самый «Крестный ход в Курской губернии».

А за пять верст отсюда, П.И.Чайковский, навещая своего брата, находил умиротворение в местной деревянной церквушке, в память о пребывании на стене которой установлена мемориальная доска. Проехав чуть в сторону, теперь он побывал на усадьбе у великого А.А.Фета, творившего здесь последние годы жизни.

А до этого у него уже чаёвничал Л.Н.Толстой.

Эти факты, конечно, не жали руку моему формированию, но, может, искоса, невзначай полоснули взглядом. В детстве я устраивал кукольный театр и домашнее шоу пародий. В школьные годы научился вязать, строгать, плести и играть на гитаре. Студентом познакомился с живописью и рисунком, окончив худграф.

И вот теперь мой навигатор привёл меня к началу…

Началу всего на земле. К слову…

Брат

Каждый раз, оказываясь здесь, он улыбался. Вот и сейчас Алексей Сорокин стоял внутри оградки около могилы, и лёгкая светлая улыбка, больше даже в глазах, чем на устах, нелогично для постороннего, прорывалась наружу. Он уже давно перерос своего брата, возможно поэтому до сих пор так и остаётся ощущать себя младшим. Удивительная штука, когда, листая семейный фотоальбом, смотришь на молодые лица родителей, старших родственников и их друзей, умом понимаешь, что сейчас на этих фото они моложе тебя в два раза, но прочувствовать это не получается. На них они всегда будут старше. В жизни же, постепенно с годами и разным жизненным опытом, возраст способен измениться. А датой рождения могут интересоваться, разве что государственные инстанции.

 

Алексей снова засмотрелся на портрет, с надписью: «Вадим Коновалов», на котором, как раньше любили сравнивать, здесь он похож не меньше чем на Есенина и на Высоцкого одновременно. И по экрану памяти понеслись случайно раскрашенные эпизоды в бобине тёмно-серой киноплёнки своей жизни. Проектор слегка касался лучом лица.

Вадик, высокий шатен, с вьющимися длинными волосами, в модных брюках-клёш, под которыми туфли 44-го размера не показывали даже носу, шагнув на порог, сразу облачился скупой рамой дверного проёма, создав свою версию Да Винчевской «Фигуры мужчины, идеально вписанной…», и застыв в ней, окликнул:

– Лёська, иди смотри, что я тебе притащил!

Лёшка выскочил на улицу и ахнул! Около калитки стоял игрушечный, но большой железный автомобиль! Его красный цвет, отражая солнечные лучи, сразу заслепил глаза. Чуть восстановившись, Лёшка стал трогать и рассматривать показавшийся галлюцинацией кабриолет. Никелированные передняя решётка и ободки вокруг фар, лобовое стекло, чёрные сиденья и руль – всё было как настоящее! Оказалось, что руль ещё крутится! И при этом поворачиваются наполированные колёса. И оказалось, что в него можно сесть, и не только! Но и давя по очереди педали, обнаруженные ногами в глубине салона, ехать!

Пока Лёшка приспосабливался к педалям, щёки его уже раздувались, глаза слегка щурились, как от налетевшего внезапно ветра. Сквозь стиснутые зубы умудрялась брызгать слюна, и доносилось жужжание, наподобие звуков «Формулы-1». Несмотря на то, что кабриолет, в Лёшкином сознании превратившийся в гоночный автомобиль, пока дёргался, как заклинивший поршень, всё вокруг уже неслось со страшной скоростью: прохожие, птицы, проезжающие неподалёку машины, мысли, как он в садике расскажет об этом своим друзьям… Он и не замечал, как брату приходилось периодически помогать рукой придавать ход газующему на месте болиду.

Накатавшись до перегрева, пора было отправляться на обед и отдых.

К этому моменту пришёл как раз настоящий хозяин этой мечты, ставшей на пару часов реальностью, и, не считаясь с детской психикой, без церемоний сунул чужую мечту под мышку, что-то буркнул и ушёл. Серая поцарапанная плёнка.

 

И брат, разогнавшись с обрыва, ласточкой летит в воду. Лёшка на другом пологом берегу, восхищается длинной плавной траекторией полёта, эффектно закончившегося где-то посередине реки, которая в свою очередь, торжественным фонтаном встретила прыгуна. Через несколько секунд он вынырнет… Уже прошли несколько секунд… Что-то нет его… Бесконечные солнечные зайчики начали противно слепить. Всё остальное вокруг как-то потемнело и затихло…

«Может, – подумал Лёшка, – он под водой переплывёт всю реку и вынырнет около меня?»

Но брат не появлялся. Тревога начала одолевать. Секунды слишком затянулись. Или, наоборот, понеслись. Подбородок чуть задрожал. Что же никому до этого нет дела? Пора кричать о спасении. Лёшка нервно набрал в лёгкие воздуха, и вдруг река мощно с гулом выдавила брата на берег. Он появился с растопыренными руками. На каждом пальце, вцепившись клешнями, висели раки. Брызги аплодировали ему. Крикнув друзьям: «Народ, ловите!», он резким движением стряхнул туда, наверх обрыва, весь улов. Лёшка даже не сразу засеменил от радости на месте ногами, а вытаращил восхищённый взгляд, открыл рот и, поднеся к нему обе руки, положил пальцы на зубы. Всё это было намного эффектнее кабриолета, только вот невольно вынудил поволноваться! Затем Вадик, спиной плюхнувшись в воду, снова растворился в ней. И лишь подплывая уже к самым ногам по колено стоящего в реке Лёсика, материализовался вначале тюленем, затем Ихтиандром и, наконец, родным братом! Разные фамилии воспринимались ими обыкновенно. Мать видела Вадикова отца всего одиножды. Поэтому у него была её девичья фамилия.

 

Сорная трава растёт богатырскими темпами, будто, не нуждаясь ни в дожде, ни в каких других условиях. Алексей повесил на вензелёк оградки пакет, надел перчатки и стал сдёргивать более крупный сорняк. А затем, с дальнего противоположного угла, продолжил тяпкой рубать остальное.

 

Вернувшись из армии, обвешанный весь знаками отличия и какими-то плетёными верёвками, привёз и трофей, отвоеванный у бессонных ночей и уставных офицеров – «армейский альбом». Именно, не фотоальбом, а «армейский альбом». Такой не увидишь ни в кино, ни, тем более, в магазине. Обложка искусно обтянута шинелью. Неимоверной красоты бархатные красные и синие буквы на выдавленной толстой золотой фольге, располагались по геометрически выверенному овалу и обозначали войсковую часть и годы службы.

Брат, смакуя, берётся за твёрдый уголок шинели и, не отпуская пальцев, описывает в воздухе точный полукруг. Распахивается вход в изложенное в виде фотографий и картинок на кальках, коллективное служебное писание солдатских будней. Вот он на весь лист, принимает военную присягу. Рядом дружки, задрав ноги на стол; скинув бляхи, но сверкая фиксами, сидят, полуразвалившись, на скамье с дымящими в зубах сигаретами. По четыре на каждое рыло. Следующий полукруг в воздухе и… яркий рисованный коллаж: большой портрет золотоволосой красавицы вдалеке, вместо солнца, и бегущий по волнам её волос, навстречу этому солнцу, карликовидный солдат. За плечами у него автомат, на котором вместо ствола букет из алых роз. Калька звучно прохрустела. Ковбой оседлал хромированного коня. Форма классная: высокие ботинки на шнуровке и панама! Да-да! Не пилотка, а круглая, защитного цвета, фирменно простроченная, овальная панама. Это не Чак Норрис, это Вадик! Мотоцикл, случайно подвернулся в момент фотосессии… А вот – форма совсем другая, но она еще круче. Атлетическая. Брат стоит, по пояс раздетый, и без особого напряга держит одновременно поднятые вверх две двухпудовые гири…

Целый альбом жизненных чёрно-белых фотографий и хрустящие прослойки с цветными весёлыми комиксами, на которых все персонажи – носатые уродцы в армейской форме.

 

Сразу брат уехал в Москву устраивать там свою жизнь. Стометровки с препятствиями очередей за колбасой, он покорял за пять минут, выходя победителем, с полной сеткой наград. Было это примерно так. Пронесясь над головами толпы к самому прилавку, он спрашивал:

– Вы не подскажете, по чём у вас вот эта колбаса?

– По три пятьдесят.

– Ну взвесьте тогда мне, пожалуйста, килограммчика три…

И ему взвешивали.

 

Женился. Лёшка стал приезжать туда к нему на каникулах. Вадик обожал братишку. Баловал его. Давал возможность посещать концерты, театры, музеи, хотя сам туда не ходил, иметь карманные деньги на мороженые-пирожные. Ну и, конечно, таскал куда-нибудь с собой. А было это не только посещение футбольного матча, но и сомнительные компании. И вот тут у Лёшки возникало амбивалентное чувство. С одной стороны, с братом всегда надёжно, а с другой стороны, эти захолустные тусни.

Кстати, о матче… Вадик был спортсмен до промозглости костей. Из музыки слушал, в основном, шансон. Среди мусора, там иногда проскакивали: Вилли Токарев, Розенбаум… Алексей не переносил тот шансон, футболом не интересовался вообще, но обожал лучший советский и зарубежный рок. Из уважения, да и любопытства ради, он тоже поехал в Лужники. Играла команда «Нефтчи» с … с кем же? Да уже неважно, с кем. До сих пор у Алексея перед глазами многие финты, которыми изобиловали бакинцы, инкрустируя бисером художественное полотно.

Лёшка знал, что Вадик был и заядлым картёжником, и доминошником. Но сегодня во дворе он стал свидетелем, как брат в шашки расписывал всех подряд, разжимая в карманах кулаки с выигрышами.

– Вадик, а в шахматы ты тоже умеешь играть?

– За деньги я любого придавлю матом! Только ты покажешь мне, как ходят фигуры? – Засмеялся.

Ночевать пошли к его знакомым. Они оказались оба под хмельком, но приняли гостеприимно. Квартира была нехолюзная, однокомнатная. Лёше постелили ночлег на полу в зале, рядом с диваном, где обычно спали хозяева. Брат ушёл, и было чуть беспокойно. Поэтому Лёшка сразу улёгся спать, с головой укрывшись одеялом. Но заснуть пока не мог. Тихо пришли хозяева. Недолгое бормотание переросло в жаркие громкие, напряжённые, неровные сопения. Старый диван мерзко кряхтел.

«Как же так? Ведь тут же дети… Наверно, алкоголь притупляет контроль», – мельтешило в голове у Лёшки. Ему хотелось незаметно сдвинуть краешек одеяла, чтобы в образовавшуюся щелку одним глазком убедиться, что он ошибается, что они просто никак не улягутся поуютнее, хмельные в жаркой комнате. Но он не решился.

Утром зашёл брат, и они пошли по его непонятным делам. По пути заскочили в пивбар. Потом во дворе какого-то дома случайно произошла встреча. Эти трое, видимо, давние Вадиковы знакомые. Среди них один был тяжёлый здоровяк. Вадик отвёл чуть в сторонку Лёшку, потому что там назревал конфликт. Но всё было видно. Больше всех напирала глыба. В который раз уже Вадик заставил поволноваться братишку, но всякий раз напрасно.

«Как же Вадик с ним справится? Кого придётся просить о помощи в этом незнакомом месте?», – пульсировало в висках. И тут он увидел буквально: брат одним ударом не в челюсть, не под дых, а точно в лоб, как кувалдой, наносит здоровяку сокрушающий удар. Однажды ему довелось видеть: так же, но настоящей кувалдой, ударом в лоб валили быка. Здоровяка незримым канатом с ускорением потянуло назад, и метров через пять он надёжно рухнул навзничь.

 

Мусор Алексей сгорнул в одну кучу и небольшими охапками стал выносить в отведённое для этого место.

 

В тёплый озеленившийся май брат приехал повидать родину. В эти дни как раз в посёлке намечался матч по футболу. Играл местный завод с… с кем же? Да, тоже, неважно. Вадик, конечно же, был в составе команды. Он не тянул на себя лямку, но явно фигурировал. Матч шёл своим чередом. «Наши», казалось, доминировали, но счёт ещё не открыт. И вот судья назначает пенальти в ворота противника. Тут, не допуская сомнений и возражений, Вадик чётко сказал: «Пробивать буду я!»

Лёшка сжался в сплошной нервный комок. Это было очень ответственно, тем более что брат уже на тот момент играл в одном из составов московского «Торпедо». И много раз Лёшка видел, как неудачно бьют пенальти. Особенно, на этом стадионе. Вдруг произойдет такая же осечка? Сердце сильно заколотилось. Только бы не слышали этого остальные. Слёзы волнения стали набухать, вторя ещё не распустившимся почкам. Мяч установлен. Всё застыло. Разгон. Удар… И очень долго летит мяч. Видно его яйцевидное вращение, сложная непонятная траектория. Замерло всё, кроме мяча. Птицы в воздухе на этот момент застыли, чтобы колыхающим крыльями потоком не навредить. Мяч летит мимо и в последний момент заворачивает точно в левый верхний угол. Все ликуют! И лишь младший братишка выдохнул сильное напряжение. Оставшиеся почки на деревьях вдруг распустились и отразились в приостановившейся посередине щеки солёной капле.

И после выигранного матча они вдвоём: счастливый Лёшка и весёлый Вадик по родному лесочку, рядом с домом, гуляли с гитарой, валялись на лужайке и пели песни. Лёшка бренчал свои любимые. А Вадик смеялся от захлёбывающегося, да с придыханием, ойканья в песнях Владимира Кузьмина, и всё пытался сам это напевать. И просил спеть ещё и ещё.

 

Хорошо, что из кучи не растаскали весь песок. Завалив набок ведро, Алексей воткнул ребро ладони в жёлтую массу и, точно лопатой игрушечного трактора, нагортал сколько возможно.

 

Хмурым настроением поползли легионы тёмных облаков на уставшее отбиваться яркими солнечными вспышками приветствие начинающегося дня. Позвонили из Москвы. Вадим Коновалов найден мёртвым. Надо приехать опознать труп. Страшно было это услышать. И потом ещё больнее было узнать, что его нашли как бомжа: в старой рваной, замызганной одежде, укрывавшегося в холодное время в люке теплотрассы. Брата, который когда-то в себе имел лошадиную силу и, в отстаивании справедливости, мог завалить нахрапистого буцефала. Это был он. Из-за сложности транспортировки в 35-градусную жару, там же, в Москве, его кремировали. И вот сейчас здесь, в этой могиле, покоится урна с его прахом.

 

Алексей снял перчатки. Положил на могилку конфеты. Перекрестился. И с шёпотом на устах и любовью в глазах вышел за оградку. Аллея, по которой он шёл к автобусной остановке, благоухала свежестью и озорничала с ним шумом листвы всю дорогу. Через несколько минут подошла маршрутка. Народу в ней было немного. Двери захлопнулись, болид громко испустил скопившийся газ и поскакал. Водила врубил магнитолу:

«Здравствуйте, товарищи,

Дамы, господа!

Это голос Токарева Вилли…»

И по щекам Алексея, заполняя попутно трещинки век, потекли слёзы…

Неподаренная подвеска

Ночь забыла завести будильник и проспала. Но большой белый автобус уже стоял на остановке. В его витринных окнах парил янтарный свет. Рихтованная (молотком, как сумел) со всех сторон железная обшивка внушала доверие, что техника не запущена, а напротив, ухожена. Пятна охристых заплаток на красных полосах, празднично оборачивающих человеческую тару, в целом придавали изрикошеченному изделию вид конченого дизайна. Пока водитель, задрав ему хвост, шарился, окунувшись с головой в тёмное пространство в поисках неизведанного, толпа подогревалась, толкая друг друга в плечо и тёплыми перебранками. Наконец, крышка заднего капота грякнула, и водитель запрыгнул в кабину. Двери ЛАЗа недовольно и громко, выдохнув через нос, сжали свои меха и, пиликнув по‑быстренькому уменьшённую терцию где-то в третьей октаве, распахнули оба лаза в свой вакуум. Антон в числе первых протиснулся в задний проём и прыгнул на сиденье, заняв места приятелям-студентам. Втянутые наконец-то законами физики Максим и Ленка плюхнулись рядом, со смехом рассказывая, что у них чуть глаза не выкатились, когда их расплющило среди двух амбалов и пенсионерки Маши с мешком наперевес.

Через пять минут автобус всосал всё до мельчайшего лукошка. Салонный свет на улицу больше не просачивался. Водитель в это время полюбовался медными монетками, одна к одной облепившими периметр лобового стекла, которые Антон воспринимал как занозы, загнанные под ноготь, и приткнул справа собственноручно подписанную табличку с названием маршрута.

— Шеф, ну скоро там поедем? — раздался бодрый голосок.

— Как только заведёмся, так сразу и поедем.

— Я уже, практически, завёлся!

— Ну значит, ты можешь ехать!

Автобус издал три жеребчиных гогота и разродился облегчённым урчанием, потушил прижатый под потолком остаток электрического света и, довольно хрюкнув, тронулся.

 

Уже со стартовой площадки в утренние рейсы даже такой большой транспорт, доставляющий людей в город, заполнялся битком. Так всегда казалось. Но по пути он делал ещё шесть-семь остановок и втискивал всех, и даже бабушек с лукошками. Иногда водитель выходил из себя и из своей кабинки и пинками втрамбовывал торчащие в дверных щелях локти, спины, сумки… А когда смягчался, то двум-трём последним, не вместившимся пассажирам позволял пролезть в салон через водительское кресло. Некоторые из бабушек курсировали прилежнее прилежных студентов, и среди них были, я вам скажу, и наглые.

Многим стоя́щим до поручней было не дотянуться, но острой необходимости в этом не было, так как в такой давке упасть на пол было невозможно. Вечно недоспавшие студенты, блокированные от общения, спали стоя, добирая целый час, надёжно вверив своё тело толпе. Но в основном, студенческая молодёжь занимала места на корме. Самое заднее сиденье было сплошным на всю ширину автобуса, как диван, а следующий ряд был развёрнут к «дивану» лицом, так что было удобно общаться или дремать сообща. Жара и иногда вонючая смесь палёной резины с какими-то протухшими солёными огурцами, исходившие от двигателя, не смущали, а действовали даже как веселители.

— Я в стройотряде, — продолжал свои истории Максим, — когда сказал, что поступил в пед, Наташка обрадовано так спрашивает меня: «Фак?» (в смысле, факультет какой) «Иняз», — зачем-то решил прикольнуться. Она засияла пуще прежнего и сказала, что тоже с иняза, англичанка. Я облегчённо вздохнул, ведь я немецкий в школе учил. И тут она говорит: «А какой стих на экзамене рассказывал?» — «Гм… Хороший, про любовь!» — «Расскажи, так интересно немецкий послушать!» А я только и знал песню на немецком — нашу «Взвейтесь кострами синие ночи…», и то один куплет. Ну, я с деловым видом, лирично, со вздохами и паузами куплет и рассказал. Всё! Прокатило! Фу-х! «А песню, — говорит, — какую пел, спой!» «А что, у них на экзамене ещё и петь надо?» — засомневался, но спорить не стал. Пришлось ещё раз повторить, только теперь всё это напевая. Лохотрона не просекла и так и думала, что я коллега. Ох, лобызались мы с ней! А потом я познакомился с Ириной! Красивая такая брюнетка! Подкожный жирок женский такой мягонький, трогательный! Ей сказал, что я с худграфа. Вечером идём к ней в комнату. Комната оказалась та же, откуда и Наташка! Пипец, думаю, но иду! Наташки так и не лицезрели на месте пока я не ушёл. А ушёл я очень нескоро. В комнате другие девчонки уже спать улеглись. Было темно, лишь свет уличного фонаря, подглядывая за мной в окно, позволял и моему зрению едва различать предметы. Мне, говорю, как будущему художнику, необходимо женской красотой любоваться! Ириш, ты можешь мне свою грудь показать?! И она покорно, может даже, и с удовольствием, но очень целомудренно кивнула и стала раздеваться. Я обалдел! Для приличия на минуту отвернулся, чтоб значит не смущать и дать возможность освоиться, как мне казалось. Ведь я же джентльмен!.. Ребята, со мной такое впервые! Чтобы вот так, без жеманства и ханжества. Хотя, на самом деле, скромная, порядочная девчонка. Кроме груди, очень красивой, ничего лишнего я себе не позволял. А как она целуется! — Максим, сладостно лыбясь, прикрыл глаза.

— Ну ты и котяра! Весь стройотряд перецеловал! — засмеялась Ленка.

— Это для поддержания здоровья. Поцелуи — это я вам как будущий биолог говорю, повышают иммунитет. Обмениваясь различными бактериями, наш иммунитет становится крепче. А девчонкам надо знать, что страстный поцелуй способен сжечь до 12 калорий, что равноценно километровой пробежке.

 

Автобус уже тормознул в четвёртый раз на остановке. Как обычно, все стоящие качнулись вначале вперёд, потом обратно.

— Мужчина, вы можете аккуратнее! — взвизгнул резкий, в нос звучащий женский тембр.

— Да я с удовольствием бы! — интеллигентно ответил обидчик.

— Есть же бестолковые на свете! — уже как бы сама с собой разговаривала гнусавая, но громко.

— Уж лучше быть чуть-чуть бестолковым, чем злым, — отозвалась фраза с лёгкой ухмылкой.

Чуть впереди гудело мантрами старушечье звукоизвлечение. И снова в ответ возражал мужской, но уже другой голос, баритон. Кое-как с улицы в салон телепортировалась Ольга. Думала уже, что придётся пропустить этот автобус, а вместе с ним и первую пару. Ольга училась на втором курсе в институте. Антон тоже, только на другом краю города. Но до сегодняшнего дня он ни разу её не видел. Бойкая, широкоскулая, с большими карими глазами и густыми бровями. Её уста… Пожалуй, вот только уста эти он видел… в глянцевом журнале! И не одном… Смоляные густые волосы были распущены по плечам и блестели, улавливая любое малейшее мерцание света. Она легко со всеми поздоровалась, и Антон увидел, что кроме него все с ней были не просто знакомы, но в дружеских отношениях. Больше года ежедневных поездок и только сейчас первая встреча! Сначала ему показалось, что в этой яркой девушке всё же чего-то не хватает, чтобы он мог проникнуться ею. Или немного тяжеловатый подбородок, или вычурная подвижность…

Ребята сдвинулись и вместили Ольгу на сиденье. Издающая мантры баба Маша всё ворчала и ворчала:

— Разве я плохие нотации читаю?! Только полезные.

— Нотации плохими не бывают. Только нудными. Иногда ещё бесконечными, — отозвался баритон. — Но ещё парочка Ваших трюизмов — и меня стошнит прямо вам на подол.

Этим, кажется, он убедил бабулю поостыть.

Бывает так у некоторых людей: когда не к чему придраться, — придраться можно и к этому. Думается, легко избрать для себя тактику постоянно всем предъявлять претензии. Изо дня в день по любому поводу нахраписто делать замечания, где можно просто если и не обращать в шутку, то спокойно или снисходительно переварить эпизод и жить дальше, насыщая себя и окружающих энергетическим теплом.

Вдруг автобус как прыгнет! Антон сжурился и почесал макушку, точно ею достал до потолка. Ольга задорно посмеялась.

— Мастер, не дрова везёшь! — раздался тот же голос, что заводился вместе с автобусом на старте.

— Подвеска уже никакая.

— Придётся тебе новую подарить…

— Да не… Там рессоры крепятся к балкам через прокладки. А на балке с помощью серьги…

— О-очень женственный твой ЛАЗ: прокладки, подвеска, серьги…

— Максим, давай дальше… что ты там про поцелуи рассказывал? — любопытничала Ленка.

— Да. Так вот, девчонки, — Максим взглядом подключил и Ольгу, и рядом стоящих невольных слушателей, — это всё ещё важно для вас… Энергичный, горячий поцелуй вызывает напряжение всех мышц лица, что способствует улучшению кровообращения и даже разглаживанию поверхностных морщинок. Какие-то там учёные считают, что это своего рода тест, который подскажет даже, подходит вам партнер или нет. Ну и, поцелуи делают нас счастливее. В Германии научным путем установили, что три 20-секундных поцелуя с утра, Лена, — на этом акценте он повернулся к ней, будто только ей одной и рассказывал, — способны создать стабильное романтическое настроение на целый день.

И тут утреннее солнце, прорастая из земли, приподняло серо-синюю завесу тяжёлых туч, плотно опустившихся вокруг до самого горизонта. Стало видно, что по ту сторону занавеса, бурлила огненная лава, а через образовавшуюся прореху выскочили и сразу распластались лежащим разложенным веером ярко-оранжевые лучи.

 

Автобус всё больше накатывал километров, всё меньше устанавливая дистанцию общения между постоянными попутчиками.

— Антон, а что ты сдавал при поступлении? — спрашивала Ольга.

Как проявляется фотоснимок, когда из бледного, мутного изображения в конечном итоге получается чёткий, контрастный, с широким диапазоном нюансов портрет, так проявлялась для Антона её красота, её свежесть, весёлый нрав и обаяние.

— Профпредметы и сочинение.

— А по сочинению что-то сложное попалось? Сам писал или как?

— По сочинению у меня прикол получился. Во-первых, хотел приехать пораньше, чтобы на Камчатке засесть, но даже опоздал. И меня посадили на первом ряду. Шпаргалка, что захватил с собой, оказалась дважды не нужна: на первом ряду вряд ли бы списал, да и там ничего подходящего не было. А сам в полном провале по всем четырём темам. Знакомлюсь с соседкой по локтю, оказалась москвичка. Говорю ей: «Назови мне имена главных героев». Надо же, назвала! «А кто из них положительный, кто отрицательный? А как они встретились?» Пометил. «А ты на какую тему будешь писать? Ещё не решила? Так пиши на эту же, а я у тебя спишу! Как? Буду читать и по-своему излагать». Всё так и получилось. Потом я увидел её около стенда со списком зачисленных студентов. Она не поступила… Я её поблагодарил за помощь и очень сожалел, что так вышло. Москвичка, мне показалось, искренне порадовалась за меня, добавив, ну что ж, ей в этот раз не повезло!

Так под звуки мотора и мельтешения пейзажей и проходило общение, понемногу расширялся круг знакомств. Ольга с Антоном за это время сдружились даже больше, чем с другими, словно навёрстывая эти год с небольшим. Когда их поездки не совпадали, он расстраивался, но виду не подавал. Как-то она легко предложила: «Заходи в гости в такую-то аудиторию. Я там почти всегда бываю. Там работает моя мама».

Вообще, моменты лёгкости иногда совсем глупо и неоправданно наводят на размышления, что может случиться какой-нибудь подвох или ещё что.

Антон готов был сразу приехать, но он умел ждать. И когда командированный делами оказался в той стороне города, не задумываясь, сразу же и решил навестить Ольгу в институте. Томимый предвкушающей встречей он быстро сориентировался в незнакомом здании, резво влетел на второй этаж и с распирающей лицо улыбкой (всю дорогу, пока летел), заглянул в аудиторию. Ольга как раз была там. Пока он левой рукой за спиной нащупывал дверную ручку, чтобы прикрыть дверь, она, очень стройная (это и так угадывалось, но теперь он видел её без громоздкой верхней одежды), жизнерадостная подбежала к нему и, обхватив за шею, поцеловала страстно в щёку и робко в губы. Это было ошеломляюще неожиданно, потому что как осенью можно было думать о том, что в середине зимы, в такой-то день, может случиться гроза и радуга. Антон сдержался с трудом и не проявил внешней активности, потому что всё это происходило на глазах у Алины Архиповны. Она своим математическим взглядом посмотрела на происходящее и сказала: «Ольга, веди себя прилично!» Антон поздоровался с Ольгиной мамой и подумал: «Жаль, мы не одни!» Что ещё мог подумать молодой шмель, почуяв аромат свежего цветка? Ему, конечно, захотелось испить нектар её уст и уловить резонанс гармоничного единения душ. Он будет ей назначать свидания, делать подарки и комплименты, и чем судьба не шутит, может, всё это закончится примерно так: «Бабуль, встречай! Наши внучики приехали!» Несколько минут они поворковали ни о чём — а ничего и не нужно было — и за стеной, на весь тоннель этажа эхом раздался трамвайный звонок. И только Ольга понимала, что это был звонок на урок. Она, сведя бровки, выразила сожаление, что у неё ещё одна пара. Первая прогулка по полупустому коридору в несколько метров поросячьим бегом состоялась, и со словами «Ну, пока!», они разошлись.

 

Мелированные причёски осени на деревьях зима теперь в угоду модному сезону перекрасила в «блонди». Наступили зимние каникулы.

 

Первого января уже ближе к вечеру Антон пошёл выносить пакет с мусором. Около баков он увидел: валялась метровой высоты ёлочка с кое-где вцепившимися остатками серебристого дождика и клочков ваты. «Я наверно, никогда не узнаю, что это было и почему, какие чувства были у человека в этот момент, но точно уже не забуду эту ёлочку», — подумалось ему.

В один из вечеров, полусонный от телевизора, он взбодрился идеей сделать Ольге подарок и набросал на листке на выбор три разных эскиза будущей подвески, которую сплетёт в технике макраме. Упёршись взглядом в лучший, он оттолкнулся и отправился в магазин за нитями.

Маршрут по припорошённому скользкому тротуару представлял собой зрелище увлекательнейшего праздничного состязания. Его ноги скользили, словно он периодически наступал на расставленные то тут, то там скрытые зимним пухом беговые дорожки. Скорость и направление движения этих ловушек были запущены в режиме «Хаос», поэтому ноги то расползались в разные непредсказуемые стороны, то сводились, подсекая друг друга. Не обошлось и без мистики. Какой-то человек-невидимка пару раз поддал сзади хорошего пендаля. А чуть в стороне спокойно навстречу плёлся узбек. Несмотря на мороз и снегопад, он был в трико и спортивной кофте. Облепленная белым сажа его волос трепыхалась бамбуковой шторой и немного застила ему обзор. В правой руке этот джентльмен нёс два полных пакета из супермаркета, а в другой одинокую розу на длинной ножке. К люку теплотрассы бездомная кошечка примёрзла всеми лапками. Прохожие вначале думали, что она просто так долго сидит и греется, не желая покидать это место. Но вот одна знакомая пришла и с помощью тёплой воды её освободила и забрала к себе. На центральной уличной ёлке паралитически моргала гирлянда.

Интересно, понравится ли Ольге подарок? Тут проезжающий мимо грузовик чихнул. Спасибо за поддержку! Вибрация прекрасного настроения передавалась от Антона, как от радиопередатчика вокруг. Вот прямо у входа в магазин его встретили две очень добрые женщины. Одна из них протянула ему смуглую руку (думается, помощи) и сказала: «Добрый человек, дай Бог тебе здоровья!..» И что-то ещё сказала, но ему от неё ничего не нужно было и он, нырнув в распашные двери, оставил эту внезапную удачу тем другим везунчикам, которых они ещё встретят и которым это действительно будет нужно.

 

Из сплетения нитей создавалось душевное творение. Змейки петельных узелков спускались до наклонных двойных брид, образующих ромб. Внутри ромба, на шахматке из восьмёрочных узлов красовался бирюзовый камушек. Ниже узел Жозефина, обрамлённый полотном из репсовых в форме ракушки. По краям тремя плавными зеркально отражёнными дугами примыкали цепочки из фриволите и квадратных узлов с воздушными пико. Каждая ниточка окутывалась теплом ладони, каждый узелочек делался крепким и точным и наполнялся воспоминанием каждого дня или даже минуты, когда мастер имел удовольствие общаться с Ольгой. Внизу нити все собирались вместе коронным узлом и далее спадали уже отдыхая, свободно.

 

Пролетели каникулы. За вечер и ночь метель так навьюжила, что утром первопроходцам до работы или до главной трассы пришлось не просто идти, а каждым шагом окарячивать сугробы. Примыкания статичных снежных волн к металлопрофильным заборам искусница отчеркнула для собственного удовольствия плавными зубчатыми, почти что меандровыми кантами, а сами сугробы присыпала кокосовой стружкой. Антон, не сетуя на изысканной красоты преграды, дополз до остановки. В его сумке в одном из учебников, между восемнадцатой и девятнадцатой страницей лежала подвеска. Знакомых никого не оказалось. Тем лучше… При них было бы стеснительно дарить Ольге украшение. Зажатый на краю «дивана» между боковой панелью и упитанной соседкой, он с нетерпением стал ждать четвёртой остановки, гадая, что рулетка нынешнего утра преподнесёт. Придёт ли Ольга или, как и других ребят, её сегодня не будет. Остановка… Кто-то заходил… Двери захлопнулись… Вот в оранжевой куртке и белой шапочке протиснулся едва знакомый, кажется, Андрей. Было очень тесно, и Антон мог только предложить взять его сумку к себе на колени. Перекинувшись общими фразами, наконец Антон спросил:

— Ольга сегодня на занятия не поехала или ей ко второй?

— Ты что, не знаешь?! Ольги больше нет, уже как две недели.

— В смысле?! Они что, переехали куда?

— Нет… Как начались каникулы, она внезапно заболела, и через неделю её не стало…

Вот она, предсказуемая непредсказуемость. Мир не подкосился, но Антон почувствовал какое-то резкое опустошение с замиранием, как при падении в пропасть. Словно в слове «чувство» небрежно стёрли несколько букв. И вместе с горестью и скорбью в душе беспардонно в оторопь мыслей вмешивалось эгоистическое: «Я даже её не поцеловал…» «Да что же я такое говорю себе?!» И он гнал и заглушал эту мысль, но она нет-нет, да и просачивалась, как в этот битком набитый тёмной массой автобус только что протиснулся Андрей.

 

Постепенно яркие осязания прошлого присыпаются песком времени, скрадывая очертания и делая их более плоскими. И реже предаёшься некоторым воспоминаниям. Иногда фотографии или какие-то предметы обладают магическим свойством — они могут вырвать у человека текущие секунды или даже минуты и погрузить его в канувшие мгновения, дни или года. Антон держал в руках подвеску, вспоминал всё это и пытался мысленно нарисовать чёткий Ольгин портрет, но холст то размывало водой, то искажало, то уносило во мрак. Он провёл большими пальцами по узелочкам, чуть дрожащим касанием погладил камушек. «Вот так, — мысль, мелькнувшая однажды, вернулась и осела словом, — и рука Творца плетёт каждому свою судьбу. И вроде бы, из одних и тех же узелков, но узоры выходят разные. Да ещё кому-то камушек какой вплетёт, кому-то несколько мелких бусинок, а некоторые и так красиво получаются». Он положил аккуратно подвеску в пожелтевший учебник, раскрытый на восемнадцатой странице, закрыл книгу и прибрал в нижний ящик своего рабочего стола на долгую память.

4. 02. 2016

Не столь отдалённые гастроли

— Сволочи! Понаставили люков! Это сто тридцать шестой!

Мужичок, шедший навстречу, жестами привлёк к своему риторическому возмущению и без задержки пошёл дальше.

Никита мысленно озвучил ему вопрос: «Это откуда же Вы идёте?» и свернул налево в пункт своего назначения.

— Никита, привет! Что-то ты постарел!

— Нина, привет!

Не блещущая тактом тогда пампушка Нинка училась в школе на год старше. Но это было больше десяти лет тому назад. Сейчас она командует пациентам раздеться по пояс и использует их для своих флюорографических фотосессий. Он очень давно её не видел — она здорово похудела! Даже не понятно, как это расценить — плохо ли ей живётся или, наоборот, хорошо…

Глядя на негатив, она всё же отметила позитивно:

— А тут не всякий студент может так похвастать!

— А я всем говорю, что я в душе десятиклассник…

— Правильно, что пришёл провериться. Песни-то свои продолжаешь петь? Ты в школе классно пел!

— Спасибо! Помнишь ещё?!. Да вот сегодня как раз приглашён на одном, если можно так выразиться, корпоративчике спеть…

Он хотел ещё сказать, что недавно (недели три назад) в составе творческого коллектива побывал на необычной концертной площадке…

— Молодец, — уже как-то равнодушно сказала она и затем добавила профессионально, — сходи ещё кровь обязательно сдай.

— Ой, Нин, если б ты знала, сколько её у меня уже попили! — пошутил Никита. Но зашнуровав ботинки коричневой ёлочкой и плотно укутывая шею шарфом, поплёлся на кровопускание, которое в период предновогодних дней вышло, как и сама зима, не совсем тип-топ, оставив на локтевом сгибе хороший синячок. Другой рукой, прижимая спасительную ватку, он обхватил жертвенную руку посередине ладонью и так, демонстрируя абсолютно всем неприлично выставленный вперёд молот полруки, дошёл до раздевалки.

 

Солнце переместилось, взволновав на фасадной стене здания штукатурную гладь, но у могущественного светила получилась дешёвенькая копия рельефных изысков муссона на тему морских волн.

Расставаясь с поликлиникой, предстоял обратный путь. «Вот он, этот сто тридцать шестой люк! Хм! А через десять шагов разлёгся сто тридцать седьмой. Далее два вместе: сто тридцать восемь, сто тридцать девять… Зачем же он мне сказал! Так, отвлечься на вывески! Вот булочная, аптека… Когда же доберусь до остановки?.. сто сорок семь… Сейчас будет длинный переход, на нём, думаю… сто пятьдесят четыре… передохну. Красный свет. Всё чисто. Действительно, ни одного… — Пока ждал, начал глазами рыскать по сторонам. — Ага! Вон он, сто пятьдесят пятый! Добрался до остановки. Отдых».

Автобус ожидался нескоро, и Никита выдвинулся на пару шагов вперёд ловить попутку. Первая же попавшая под его обаяние и тормознула. Двое ребят ехали с невнятного дежурства. Устали очень. Голодные. Спрашивают:

— Машину водить умеешь?

— Я только права получил. Выходит, умею…

— Садись за руль. Мы пока хоть перекусим да чуток передохнём. Во, парень, ты тормознул машину — сам себя подвозишь!..

Счастье порулить оказалось недолгим.

— Пересаживайся назад. Ну тебя! Лучше б мы эти пятнадцать минут постояли. Еда теперь не в пользу, — не вытерпел хозяин «пятнашки» и, запихивая в рот последний кусок пиццы, протёр руки салфеткой и сел за руль.

— Тебя как зовут? — его неугомонный язык швыдко прыгал то по нижней, то по верхней челюстям, по-обезьяньи оттопыривая губы, тщательно обследуя все закоулки в поисках застрявших крошек.

— Никита.

— Меня Димон, а его Жека, — поведал свои имена рулевой. — Ладно, Никит, не расстраивайся. Как появится своя машина, научишься быстрее этому делу.

 

То, что Никита хотел буквально одним предложением поведать Нинке, было детально свежо в его памяти. Свои впечатления даже выразились впервые в его блокноте небольшим очерком:

 

«Я ждал этой поездки всю неделю. Там надо было ещё усилить ансамбль из баяна и домры шестистрункой, и «до кучи», я вызвался спеть пару песен, хотя вполне могли обойтись и без меня. Купил новый комплект звучащего серебра, отскрёб дочиста гриф гитары, прошедшей десятки походов и сотню рук, и наконец, впервые познавшей чистку скребком для ногтей. Подобрал и разучил жалостливую песенку. Пока учил, гитара попробовала вкус моей слезы (раньше за мной такого не наблюдалось, женщины сразу сказали бы, мол, надо проверить щитовидку).

 

Робко начавшаяся зима в очередной раз предложила свои реденькие ажурные покрывала, и пока только в нехоженых местах. Баланс чёрного и белого был уравновешен, как мужское и женское начало в древнекитайской философии. Температура воздуха подобно яхте в море, то оказываясь на гребне волны, окрашивалась красным, то прячась в одном из многочисленных водных кратеров, синела. И от этого было зябко.

С королевской точностью была подана белая высокая даже какая-то немного пафосная «Газель» с призматоидной (как слиток золота) крышей. Уложив весь скарб, мы заняли места в креслах для двухчасового сеанса однообразного, почти немого видеоряда под сопровождение шума мотора, его запустившего, и собственные беседы, редко цепляющиеся за сюжет. В окно, задизайнеренное где-то на уровне пояса, я мог рассматривать только, что асфальт, к счастью, сухой. Но от такого мельтешения возникало неприятное подташнивание и ощущение глазного давления. Поэтому взор я расслаблял, вглядываясь в затылки впереди сидящим. Прозрачный люк на крыше служил плафоном дневного света. Иногда я пригибался, пока подбородком упирался в колени, чтобы видеть через лобовое стекло то рассечение бесконечного поля нашей дорогой, то вдруг сумбур обступившего тесного пространства. Инь-Ян снежного покрова стартующей зимы с каждым километром превращался в сплошной Инь, словно мы ехали на южный курорт. С безупречным чувством такта гарна дивчина из навигатора балакала, куды нам дальше ихати и шо робить, колы не туды занесло. Через пару часов пасмурного фильма, мы, наконец, подъехали——

 

— Никит, ты там не заснул?! Всё, твоя остановка!

— Спасибо большое, ребят! Вот возьмите!

— Спрячь! Это мы ещё тебе должны, ты же нас подвозил!

— Спасибо большое!

 

До корпоратива было ещё время. Никита умолотил полсковородки грибов, насытился ароматным кофе с бутербродом и открыл свой блокнот.

 

——Женская колония рецидивистов. Одна такая на пятнадцать областей... Почётная площадка для выступления, надо полагать!

Нас запустили в административное здание погреться, так как минут за сорок-пятьдесят, пока нам будут оформлять пропуски, с прокурорской надёжностью удостоверяя по паспортам личности, можно замёрзнуть. А гражданских музыкантов переохлаждать неприлично. Обрубленной на две трети театральной сороконожкой мы за подполковником заползли на второй этаж в комнату, где проходят рядовые заседания офицеров. Через окна наши взгляды падали прямо на серпантины колючей проволоки у подножия этого здания. Эстетично изготовленная и смонтированная, проволока всё-таки царапала нетренированные души, которые продирались сквозь неё вниз и обмякали на вспушённой рябой полосе земли. Священник, встретивший нас, в это время рассказывал, что здесь есть женщины, которые сидят одна за воровство торта пять лет, другая за курицу (кажется, три года). Конечно, я ему верю. Он может только быть неполноценно информирован, а может и правда, только за торт и курицу. Здесь в зоне имеется своё подсобное хозяйство: куры, бараны, коровы. Выращивают овощи. Помидоры, например, консервируют и продают, поставляя в магазины области. Прямо на территории построен другими заключёнными (мужчинами) храм.

 

Но вот дошёл слух, что пропуски готовы, и мы вернулись к своей «Газельке» за инструментами. В дымчатом промозглом окружении около зелёного (вечнозелёного) деревца, точно привязанная к нему вожжами, она стояла уже какая-то понурая. Светловолосая девушка в форме, младше меня, но старше по званию даже лейтенанта, продрогшим почерком в записной книжечке тщательно выводила перепись всего, с чем мы хотели оказаться, когда будем щупать шагами запретную территорию. Было действительно холодно, поэтому решили обойтись половиной инструментов. Гармонист Коля, чтобы ускорить протоколизацию, колонки, пульт и усилитель собрал в единый «Кубик Рубика» и назвал всё это «торпедой». Объясняя, что это не военная, он вынудил нас ещё минут десять согреваться в табачном дыму. Когда «торпеда» наконец «прокатила», он договорился брошенную половину инструментов записать: «И пр. муз. принадлежности», и нам пришлось с полными охапками идти на КПП.

В тамбуре в тёпло-бежевых тонах при отсутствии внешних окон, под жёлтыми изгнателями мрака, мы стояли, прижавшись к глухой отвесной плоскости, но не в обиде. Но что чувствуешь, распластавшись на леденящей не от холода стене, а рядом при этом одиночными выстрелами лязгают мощные защёлки толстых стальных воротин шлюзов свободы?! Над головами подвешена табличка «Проходить не более трёх человек». Решётка дзынкнула и, повинуясь замполиту, распахнула свои объятия. Все ринулись, но голос за окошком чётко продублировал единственную дарующую здесь надежду на движение надпись. Первые поглощенные, было понятно, что сдавали паспорта и назывались как записаны в нём. Когда и я оказался на их месте, то чётко назвал свои фамилию, имя и отчество. Не могу утверждать за других, но у меня от рождения этот пункт не менялся. Услышав голоса каждого из троих, открылась вторая решётка в отстойник. Наша тройка прошла туда и снова, лишь после чёткого защёлкнутого одним сильным ударом замка, могла отвориться следующая за ней, теперь финишная. Мы снова вышли в пасмурный, но всё ещё светлый день.——

 

Зазвонил телефон. Приехала машина.

— Никита, привет! В боевой готовности? — улыбнулся знакомый, когда тот садился в машину.

— Привет, Виктор! Да, вроде.

— Что сегодня в репертуаре?

— Да под «минусовки» «известняк» попою. Танцевальный вариант.

В магнитоле звучала какая-то халабуда, но Никита всегда сдержан на этот счёт. Тут Витя сам предложил:

— Поройся в бардачке, выбери что-нибудь. Мне самому всё это уже надоело.

В бардачке лежало золотое кольцо с руки Вити (он же тоже ехал на корпоратив!), «Золотое кольцо» из уст Кадышевой, песни золотого Стаса Михайлова и серенький альбом «Первая любовь» какой-то группы «Fantasy».

Посмотрел названия песен и перетасовал по-своему их порядок. Кое-где добавил знаки препинания. И сразу красной ниточкой чётко проплелась фабула всего альбома.

1. Милая подружка,

2. Я много поняла:

3. Первая любовь —

4. Пополам.

5. Люди не птицы—

6. Я буду ждать тебя

7. Пару дней на десерт…

8. Ты вошёл в меня совсем случайно…

9. — Больно мне, больно!

10. — Что-то не так?

11. — Прости меня, пацан,

12. Я не девочка!!!

13. — Лолита,

14. Ты беременна?

15. — Ребёнок от тебя,

16. Когда умирает любовь!

17. — Прощаю, забуду!

 

Этого Никите хватило, чтобы не вынимать диск из конверта. Затылком воткнувшись в подголовник, он продолжил вспоминать ту поездку, и ему было уже всё равно, что там звучит.

 

——Вот она нехоженая пахота и забор, венчаный стальным терновником, которые мы недавно наблюдали сверху в окно. Сразу от крылечка отбитая аккуратным белоснежным бордюром асфальтная незатейливо извилистая дорожка через несколько шагов подвела нас к красочному плакату. На всё полотно изображено пастбище с отсутствующими коровами, справа, очень крупным планом, вместо доярки модель (как бы привлекающая сюда всех желающих) в зэковской спецовке, по небу кровавым цветом крупный текст: «Свобода — это когда никто и ничто не мешает тебе жить честно!»

— Жить, конечно, надо честно, но, думаю, это совсем не свобода, а даже большая обуза. — Сарказм не только забрезжил в тайнах моих мыслей, но он уже, посмеиваясь, наблюдал за всеми проходящими с самого́ плаката, так как афоризм этот принадлежит некоему Стасу Янковскому, российскому информатику и юмористу. (Буквально, пару ещё его афоризмов для ознакомления: «Народный юмор — это пошлость, доведённая до искусства... а эстрадный юмор — это искусство, доведённое до пошлости», «Те, кто считает на ночь рубли, засыпают в 70 раз дольше тех, кто считает ту же сумму в долларах». (такой курс на сегодня — прим. автора))

Идём дальше. Облагороженная красивыми клумбами территория, построенный храм, предавали забвению сознание и чувства. Но вот я делаю следующий шаг, и угол впереди стоящего здания как однобокий занавес отъезжает в сторону, представляя взору виртуальными мазками намалёванный на плацу тёмный квадрат людей в колонне. Устроенная судьбой этакая инсталляция, основанная на игре с зеркальными призмами. Женщина, двести раз отражённая, в серо-зелёном одеянии: штаны, пуховик и шаль. Маленький прямоугольный клочок бумаги, прилипший на стекло, пришёлся на уровне её груди справа и столько же раз повторился видеоэхом. И в этот момент что-то затвором щелкнуло у меня слева под рёбрами. Чётких овалов лиц, окантованных шалями, нет, всё слилось в одном тоне. И на фоне этой мрачной массы меркнет всё виденное ещё шаг назад. Несколько секунд, и мы заходим в клуб.——

 

Банкетный зал был недалеко, и они с Витей быстро оказались на месте. Публика собиралась. Пришли солидного вида управленцы, была здесь и странноватого вида молодёжь. Беседуя с двумя полными дамами, размахивала руками землячка, которая топила своих взрослых кошек и удавливала собак за мелкие их оплошности, но когда покупала настенные календари, то просила с животными, приговаривая: «Я так люблю животных!». В глубине зала суетилась тётя Света. Вошла Ольга. Раньше она всегда приветливо улыбалась. В этот раз она поздоровалась, сухо улыбнувшись, и прошла к подругам. Буквально через минуту появился и общий знакомый, а ныне её парень. Теперь стала понятна эта сдержанность. Парень поздоровался со всеми и, ссылаясь на занятость, откланялся, покинув зал. Глядя на Ольгу, Никите становилось уютнее в этом новом чужеватом для него месте.

Вечер начался и пошёл своим чередом. Вначале были тосты, потом они переросли в рассказы прямо-таки анекдотичных историй.

Дело было поздней осенью. Посылает рассказчицу-провинциалку начальница в командировку в Москву. Мама, напяливая совдеповскую шапку-ушанку дочке на брови и прикрывая всё это дело сверху капюшоном, наказывает: «Смотри, чтобы не своровали!» Приехала в Москву. Спускается в метро. Ожидая электричку, в тепле и уюте, смахивает с головы капюшон и чувствует, что нет шапки. Огляделась вокруг и под ногами — нет нигде. Вдруг видит, в толпе на мужике её шапка. Подкралась, схватила и бежать, как раз в прибывшую свою электричку. Глядя через стекло, пристыдила ещё ошарашенного мужичка. По выходе из-под земли, надела шапку и попыталась накинуть капюшон, как мама рекомендовала. Что-то мешает: в нём и оказалась её первая шапка. Легче, говорит, дома было бы без неё появиться, чем теперь с двумя.

Из всеобщего хохота произрастает следующая история.

Поехала другая дама презент отвезти, отблагодарить дружески за помощь. Подобные благодарности, говорит, заканчиваются обычно тяжеловесным поздним сабантуем. Знакомые предложили заночевать у них. Она попросила, чтобы они дверь в квартиру (а живут они на пятом этаже) пока не закрывали. Хотела прогуляться, подышать перед сном свежим воздухом. Возвращаясь с прогулки, с трудом добралась до третьего этажа, со счёту сбилась, да и дверь как раз была приоткрыта. Зашла, разделась, улеглась в кровать. Из кухни заходят муж с женой, думали, сын с дискотеки пришёл. Смотрят, а тут в их постели привлекательное недоразумение лежит. Муж отнекивается, мол, понятия не имею. Не аргумент. Отманикюренные ногти щёку ему пробороздили.

А то, девочки, вот ещё.

Мужчина с педобразованием пришёл льготу получить. Под столом руки держит, говорит: «Даю наводочку…» Она отвечает: «Я водочку не люблю!» Он опять: «Даю наводочку». — «Мужчина, я же Вам сказала, я водочку не люблю, я люблю коньячок!» Посмотрела его документы и говорит: «Хо! Вы же «педик» — Вам льготы не положено!» — «Да Вы что! Боже, избавь! Я не педик! У меня есть жена, двое детей. Честное слово!» — оправдывается. «Медики могут эту льготу иметь, а педики — нет. Есть исключительные случаи, правда, но нужна будет справка». — «Так я же Вам и пытался её показать». — «Когда говорили про водочку?!» — «Ну да, про наводочку».

 

Никита запустил свою шарманку, которую нынче называют ноутбуком, сорвав народ с мест, и протопил под топот каблуков и выпариваемую энергию блок танцевальных хитов. Кроме Ольги никто особо не примечался. Она была недалеко, полубоком развёрнута к нему. Он чётко видел её аппетитный стан, на скуластом лице пухленькие губки, тёмные глаза в обрамлении подкрашенных тушью ресниц. Изящно танцующая, она ни разу не обернулась в его сторону. Становилось жарко. Сняв джемпер, он остался в футболке с коротким рукавом.

В перерыве Никита запустил традиционную дискотеку. Подошла тётя Света, пригласившая его сюда, поблагодарить-поцеловать, и под убедительным предлогом жирно накрашенных губ она подсунула ему свою панированную в косметической муке щёку. Благодарила она, а вышло, будто он. Закончив торжественную сторону индивидуальной церемонии награждения, вышел освежиться в холл. Испуская дым, там уже галдела молодёжь. Каждый хвастался кто чем мог:

— Если бы «Камасутру» писали с меня, она была бы объёмнее и изощрённее.

— У меня есть дома глянцевые журналы — качество отличное! Бесспорно!

— А у меня с порно!

— Гы-гы-гы!

Потом Рыжий с мохнатым хвостом заговорил о том, что предпочитает только «Мальборо», Толстушка расписывала свои балдёжные ощущения от кальяна, всасывая через раскалённую тонкую коричневую сигаретку свежий воздух, но выпуская через нос всё-таки сизый дым костра. Тот просто жевал насвай, отказываясь от других табачных угощений. Этот бормотал про косячок, тут же наглядно ваяя минималистическое оригами. Когда все, вроде, уже высказались, они обратились к Никите:

— А ты?

— А я обожаю грибы! — просто сказал он первое, что пришло на ум, но привлёк мгновенное пристальное внимание всех. Кто смотрел на него с восхищением, кто с удивлением, мол, думали, что ты совсем не куришь, а ты эка вон какой! И не оставляя без внимания характерный синяк на вене, переглядывались: «Понятно, мол, откуда творчество черпается». Безразличных не было. Никита понял, что скорее надо разрядить неправильную обстановку:

— Обожаю жареные грибы! Вот, буквально перед приездом сюда влупил полсковородки!

И тут все отвернулись и снова, особо не замечая его, продолжили своё бормочущее курево. Прошёл мимо Витя с какой-то фифой:

— Я всё сказала!

— Факты?

— Фак — это ты!

 

Кто-то говорил, что во всём этом здании при ремонте установили болгарскую сантехнику «Vidima». Никита нашёл повод покинуть холл и познакомиться с этой достопримечательностью. Из туалета выходили два пятидесятилетних очкарика: «О какой эстетике может идти речь, когда он карандаш чинит тупым ножом?» Но проникнув в керамическую комнату, он увидел пока только одну раковину с этим логотипом, остальное, похоже, было куплено в какой-нибудь арендованной железной будке с заурядной вывеской типа «Аква» или «Гидро». Видимо, «Vidima» — невидима. Умывшись холодной водой, почувствовал, наконец лёгкую свежесть. Выходя, дверью нечаянно подтолкнул (ничего-ничего!) одного из только что вышедших. Они продолжали беседу:

— Чтобы сказать, что такое жизнь, скажи, как называют того, кто даровал эту самую жизнь на планете.

— Творец.

— Так вот, жизнь в моём убеждении, это и есть творчество в любом её проявлении. Не каждый создан для великих творений, но прежде чем вбить даже обыкновенный гвоздь, я прежде подумаю, как будет эстетичнее, композиционно лучше, не забывая, естественно, главного — практичности. Возможно, он в конечном итоге окажется там, где кто-нибудь влупил бы его, не задумываясь, но для меня важна смазка мыслями творческих шестерёнок. И если кто-то, не узрев во мне этой части моего «я», скажет: «Он тянет на себя одеяло», отвечу, что я никогда не выпячивался ради пустоцветия, а лишь делился выплеском своих, пусть крохотных, идей и предложений с другими с тем, чтобы побудить и их к этой радости «творить». Вот, например, молодой человек (он указал на Никиту) радует своим творчеством, и в душах жаждущих сеются ростки добра. Конечно, многое зависит от подготовленной почвы, но это уже другой…

 

Возвращаясь в зал, по пути ухо выхватывало обычную к этому часу болтовню:

— Крашу. Уморился. Думаю: «Хоть бы одна б…дь вышла помочь!» И сам же отвечаю: «Нет, у нас же в семье все порядочные!»

— Булайзер…

— Не булайзер, а небулайзер!

— Тебе не в чем оправдываться. Ты же поступила так в согласии со своей совестью!

Усевшись за пульт, всё же в поле внимания попали ещё две девушки на ближнем краю стола. Одна уговаривала другую худющую съесть шоколад:

— Шоколад добывают из какао бобов. Бобы — это овощи. Сахар тоже сделан из сахарной свеклы. А свекла — это что? Это овощ. Итого, шоколадка — тоже овощ, а овощи полезны для здоровья!

 

Зазвучала медленная музыка. Неожиданно подошла Ольга и сама пригласила Никиту на танец. В излишне публичной обстановке ему это было особенно приятно. Он шёл вслед за ней словно не по паркету, а по мелкому валежнику, стыдливо опасаясь невзначай споткнуться. Но вот уже под ногами ось, вокруг которой сейчас начнут вращаться стены, мебель и все здесь присутствующие. В полусогнутую левую руку он нежно вложил её ладошку, а правой прошёлся по спине. Так захотелось прижаться! Только это невозможно, слишком много ненужных глаз, но её налитая грудь не могла не прикасаться, мягко усиливая волнительно-приятное состояние. Надо о чём-то заговорить ради приличия, точнее, для симуляции нейтральности или даже какого-то безразличия, но не хочется… Хотя нет, это повод невзначай скользнуть по тёплому замшу ланит и пощекотать непокорной прядью и ароматом её волос себе нос. Попавшая в настроение музыка, от которой начинаешь слышать своё сердце, набирала мощь. Красивые, тревожно-щемящие ноты вязли в каких-то неизвестных сплетениях струн, обнаружившихся в глубине грудной клетки, и вынуждали клокотать бордовую жижу, ускорившую свой поток в замкнутости круга. Густо заселившиеся они, готовые сами с назревающим взрывом разлететься, подстрекали, но удерживали на поводке волкодава, кидающегося на дичь. Это напряжение размывало всё остальное вокруг в беспорядочные полосы за матовой пеленой. Музыкальный мазохизм не раз окунал его головой в озеро эйфории. И следуя заданному темпу, теперь им приходилось уже как бы его догонять. Но так от танца могут остаться лишь впечатления загнанности. И вдруг Никита твёрдо решил, что вопреки своему чувству ритма, ему хочется просто спокойно с ней танцевать. Наслаждаться её прикосновением, запахом, молодостью, каждым ощущаемым движением. Его рука, смакующая теперь её талию, превратилась в шлагбаум и на пару секунд жёстко остановила движение обоих. Ольга глянула на него и улыбнулась. Думается, она всё поняла. И под продолжавшую свою высокую магию музыку заново началось новое блаженное головокружение. Не мешающее взору и темпу остальных, но уже явно оставляющее в будущих воспоминаниях его создавших, тёплое волнующее покалывание чего-то под рёбрами.

Музыка закончилась, и наплыл туман.

 

Никита вышел на своей остановке, что возле магазина. Подвозил обратно его уже не Витя. Возле припаркованной машины он увидел друга:

— Игорь, привет! Рад тебя увидеть! Что это ты так поздно надумал сюда приехать? Или у вас там хлеб не такой вкусный?

— Привет, Никит! Да вот привёз бомжа одного сюда за сигаретами. Он мне помог и попросил до магазина подкинуть, сигарет купить. А там у нас ему не нравятся, пришлось сюда (за 10 км) ехать.

— Хм, бомжу сигареты там не нравятся!!!

— Не, серьёзно бомж. Он вышел…Ну всё, Никит, нам пора! Рад взаимно был тебя увидеть!

Никита развернулся и, пройдя ряд автомобилей, увидел на углу магазина сидели двое продрогших: тоже бомж, опиравшийся спиной на стену и пёс, положивший подбородок на колено своего соседа, и мирно делили крошившийся кусок батона. Вернулся в магазин и купил им пакет молока, свежий батон и куриных лапок. Игорь не мог их видеть за машинами, он бы несомненно купил им еды, Никита не раз был этому свидетелем.

Свет исчез за углом здания.

На улице лёгкий приятный морозец. В ночном небе луна явилась во всей своей полноте. Большая, с чётко выраженными пигментными пятнами, она притягивала не только где-то далеко синеву океана, но и здесь взор Никиты. Глядя на неё, он начал представлять, как она из-за кулис неспешно вышла на авансцену, освещённая точечно-направленным лучом прожектора солнца. И чем больше он думал о том, что откуда-то из-под земли на неё бьют эти лучи, тем яснее ему виделось обратное: будто она — круглый дизайнерский ночник, который светится изнутри. Изнутри! Вот над ней, дополнив композицию стоковой картинки, пару лёгких акварельных полос провели самолёты. Теперь и луна спряталась за высоким домом, но выскочила круглым фонарём за оградой, который сквозь частую решётку проплывал, как проплывало бы отражение планетного ночника в ряби воды.

Споткнулся. Это оказался очередной не посчитанный люк.

 

До́ма, расположившись за своим большим столом, Никита взял ручку. Ему уже хотелось записать и этот день. Но неудержимая сила на кончиках пальцев заставила пролистнуть блокнот до того места, на котором он остановился, чтобы теперь прочесть до конца. Свет настольной лампы сосредоточился на светлых страницах, отсекая тёмное окружение.

 

——Очень большой добротный светлый зал. Довольно просторная, нарядно одетая сцена в три яруса (вместе с авансценой). Чтобы потоки музыки и стихов, спадая вниз по полукруглым её порогам, бурля и набирая скорость, могли донести свою энергию до самых дальних рядов, не успев увязнуть и ослабеть раньше.

Нам на помощь (таскать колонки или, например, принести стулья для артистов) были приставлены две женщины из здешних. На вид обыкновенные пенсионерки, коих можно увидеть в сельском клубе или библиотеке. Приветливые. Одна круглолицая, но подсушенная, другая, напротив, с вытянутым лицом. Сети случая, в которые они попались, оставили на их лицах многочисленные глубокие и мелкие рубцы. Сказали, что все здесь нас ждут уже с самого утра, хотя точно знают, что начало концерта в 16.30. Теперь я разглядел их бейджики. На них указаны ФИО, статья Уголовного кодекса, по которой человек осуждён, и сроки пребывания в колонии. У одной было десять лет, у другой три. Рассказывали, что здесь у них хорошее питание, приезжают квалифицированные врачи, уютно отремонтированные комнаты, есть даже на два-три человека, кто удостаивается такой привилегии. Пока они были с нами, я уже к ним попривык и бессознательно воспринимал их как находящихся в пансионате.

— Стоя-ять! — взорвал шуршание подготовительного процесса к выступлению мужской командирский голос, появившийся в открытую в уличный сумрак боковую дверь.

— Спокойно проходим! Спокойно, говорю, проходим, — не падали децибелы.

Охранник, как в прокрученном обратно кино, пятками на пару шагов вошёл в помещение и посторонился в сторону. Как семечки из кулька на газету, тихо, но густо начал наполняться зал. Мрачные графические лица всё-таки рисуются здесь сепией и углём рукой приговоров и новой теперь жизнью.

 

Стало тихо. Настя, хозяйка сегодняшнего концерта, с первого романса заворожила необычную аудиторию. У меня была возможность на хорошо выученных произведениях отрываться от нотного листа и смотреть в зал. С некоторого времени (но такое бывает очень редко) я начал позволять себе такую смелость, отчасти даже наглость, откровенно смотреть на людей. Я вглядывался в толпу и уже не только различал, но и запоминал некоторые лица. Здесь оказалось очень много цыганок. Как объяснили потом, они берут весь грех на себя, чтобы их безоговорочные мачо не зачахли на казённых регулярных харчах в тоске по бескрайней цыганской воле-волюшке. Вот на первом ряду выделяются три соседки кряду. Всем за пятьдесят. Их лица не столько суровы, сколько точь-в-точь напоминают обременённых на воле алкоголем, нищетой и своей никчемностью. Но с каждой песней и их взгляды стали умягчаться. Слева, стоя около стены среди других, очень смуглая цыганка с большой родинкой на щеке и бледная рыженькая женщина с заметно выступающими скулами и слегка накрапанными веснушками жадно глотали концерт, как родниковую воду вольного чистого ручья. Несколько девушек поснимали свои шали. И оказались среди них блондинка со стильной стрижкой в четвёртом ряду, чуть дальше, около центрального прохода, мальчукового вида брюнетка (она сидела, почти весь концерт развернувшись полубоком к проходу, по‑пацански опираясь локтями на расставленные колени и опустив голову вниз), были и с сединой, разлагающей до конца остатки краски. У некоторых под шалями видны белые платки, плотно обтягивающие лоб. Каждый номер, а кроме песен были и стихи, и инструментальные пьесы, отчёркивался душевными аплодисментами. Пасмурные лица, напитываясь светом музыки и красивого тёплого интерьера, стали понемногу светлеть. И уже периодически то тут, то там поблёскивающие слезинки собирались в ладошки и, не омрачая теперь первоначальных впечатлений, воспринимались как приготовленные нам на память, в знак благодарности, маленькие жемчужинки. Но только на сцену вышел Николай со своими гармошками, как все разом забыли про жемчужины и растёрли их между ладоней, задорно поддерживая ритмичными хлопками всё его выступление. Зал засиял ещё ярче. В конце нашего концерта у микрофона оказалась скромная местная поэтесса и прочла пять своих трогательных стихов. И для каждой здесь сидящей (два зайца, одним словом), даже совсем далёкой от поэзии, была такая мозаика-строчка, которая находила свою ячейку душевных переживаний. Не знаю, был ли это дебют публичного выступления или подтверждение творческого авторитета, но, по-моему, никто не пожалел для неё не только похвалы, но и уже приготовленной в столовой к ужину какой-нибудь, если можно так выразиться, вкусняшки.

Концерт окончен. При выходе наш отец Пётр дарил всем иконочки. Некоторые брали ещё и для своих подружек. Мне хотелось хоть на пару минут подойти поближе, но теперь я не решился и остался на сцене демонтировать концертную обстановку.

Вещи собраны, мы одеты. На улице уже кромешная ночь. За пределами зоны освещения еле различимы силуэты. С неба прямо на нас сыпались, видимо, те самые маленькие жемчужины, а все дороги были покрыты ребристым хрусталём, словно силою неба благодарные зрители одаривали нас и не хотели, чтобы мы быстро от них уезжали. И мы перед отъездом посетили их обитель.

Коридорную лестницу в казарме ограждают кованые перила. На этаже есть небольшой зальчик с тренажёрами, прачечная с очень большим количеством стиральных машин. Непосредственно в спальных комнатах чисто, красиво. Есть телевизоры, ну и камеры наблюдения. Зоны туалетной и душевой кабинок отделаны современным кафелем. Даже дома захотелось сделать ремонт. На столе лежит практически готовая праздничная стенгазета, наполненная большим количеством каллиграфически выведенного текста и добротными иллюстрациями, исполненными гуашью. Рядом учебник анатомии восьмого класса. К спинкам кроватей прикреплены такие же (разве что чуть покрупнее) пластиковые бирки, что и на одежде. О, фото знакомой уже «пенсионерки-библиотекарши» с десятилетним сроком! Здесь указан и год рождения… Она старше меня всего на четыре года! Да ну! Рядом следующий неудачный портрет. Думаю, раз выглядит на сорок пять, значит, по факту тридцать пять. Читаю, девушке двадцать пять лет!.. Вверху на тумбочке стоит миниатюрная скульптурная композиция: учительница с указкой и рядом без парт, просто на стульчиках, сидят, слушают её два школьника — мальчик и девочка. Признаться, неожиданная тема… Цветные фигурки, оказалось, сделаны из обычного мыла.

Пора трогаться в путь. Кто-то, невзирая на погоду, перед нами копошился в темноте. Это заключённая-трудоголик. Она всегда трудится по собственному желанию, до самого допоздна. Сейчас она стелила специально для нас песочную ковровую дорожку.

 

Все три с половиной часа (столько времени понадобилось на обратный путь) шёл леденящий дождь. Нашему водителю позвонил коллега и сказал, что уже целый час тщетно пытается взъехать на гору, фуры у подножия скопились, застывая в ледовые скульптуры, кого-то скинуло на обочину. Но я почему-то был уверен, что всё будет хорошо. И действительно, потихоньку, «в натяжечку», без запинок мы миновали и этот скользкий путь.

Мы у себя дома.

Слава тебе, Господи!»

 

Последние три слова Никита повторил ещё раз, но уже вслух и перекрестился. Неизвестно, на сколько минут он замер, погрузившись то ли в раздумья, то ли в воспоминания и затем решительно перевернул лист на чистую страницу.

 

31.12.2015

 

Комментарии: 2
  • #2

    Александр (Пятница, 16 Октябрь 2015 18:34)

    Светлана, спасибо большое!

  • #1

    Светлана (Четверг, 15 Октябрь 2015 19:11)

    Это удивительный рассказ. Автор немногословен, но смог какими-то незаметными штрихами раскрыть характер Вадима, поведать о его судьбе, и тем самым заставить меня сопереживать, до слёз.